Александр Дмитриевич Прозоров 
Легион

Легион – 

Аннотация

Два армейских друга — Фёдор Чайка и Лёха Ларин, попав в жестокий шторм, оказываются выброшенными не только в другое место, но и в другое время. На дворе 219-й год до рождения Христа и остаётся год до начала одной из самых эпохальных войн античности, второй Пунической, в ходе которой сойдутся в смертельном противостоянии две самых сильных державы того времени — Рим и Карфаген. Наши современники, попав в прошлое, тоже не останутся простыми наблюдателями. Фёдор Чайка пройдёт путь от простого воина до одного из лучших полководцев Ганнибала, а Алексей Ларин станет побратимом царя Скифии и создателем её флота. Судьба не раз будет испытывать наших героев на прочность, посылая им смертельно опасные приключения, но где наша не пропадала?

Содержание:
1. Рим должен пасть 
2. Карфаген атакует 
3. Ганнибал великий 
4. Прыжок льва 
5. Испанский поход 
6. Смертельный удар 
7. Возмездие 
8. Освобождение 
9. Земля предков 

Рим должен пасть
(Легион — 1) 

Пролог

Лучи предзакатного солнца освещали каменную площадку, в центре которой возвышался жертвенный алтарь. Жар понемногу спадал, но камни алтаря еще хранили накопленное за день тепло. Никого из жрецов не было у святилища Баал-Хамона, воздвигнутого на самом высоком холме острова, похожего на вытянутую чашу. Лишь высокий черноволосый мужчина в богато изукрашенных доспехах, со шрамом на щеке, наблюдал, сложив на груди руки, как военный флот огибает «края чаши», заходя между островом и побережьем материка в хорошо защищенную гавань. Попутный ветер раздувал паруса грозных квинкерем, вытянутые обводы которых венчали загнутые вверх хвосты мифических животных, а высокие мачты — штандарты с изображениями диска и полумесяца. Хищные носы кораблей вспарывали морские волны, скрывая под белыми бурунами жала своих смертоносных таранов.
Во взгляде военачальника сквозила гордость за собственный флот. Но к ней примешивалась и тихая скорбь, незаметная, впрочем, со стороны, хотя мужчина и не пытался скрыть своих чувств. Ведь рядом с ним сейчас никого не было, кроме очень похожего на него, черноволосого же, девятилетнего мальчика, одетого в белую тунику. Телохранители остались за пределами святилища, не смея нарушать уединение Гамилькара и его сына. Ведь они беседовали с богами.
Мальчик молчал, взирая вместе с отцом на приближавшийся к берегу флот, потрясавший своей мощью. Гамилькар Барка, между тем, перевел взгляд с бухты на море, простиравшееся вокруг острова на сколько хватало глаз. Там, в направлении к Мелькартовым столбам,[1] за которые уже не раз проникали смелые финикийцы, виднелись десятки высоких мачт и яркие пятна парусов. Из Африки продолжали прибывать все новые корабли, перевозившие солдат и осадную технику. На подходе был второй флот — тридцать квинкерем и два десятка трирем, а кроме них около дюжины больших торговых судов, переправлявших из Карфагена в Гадес, где Гамилькар собирал сейчас свои силы, необходимые припасы для армии вторжения. Завтра придет и третий флот под началом Гасдрубала. С ним прибудут боевые слоны из самого сердца Африки — наступательная мощь Карфагена, перед которой не устоять никому. Когда все эти силы окажутся здесь, можно будет начинать наступление вглубь испанских земель.
Гамилькар довольно улыбнулся, предвкушая грядущие битвы, но его мысли вновь омрачились воспоминаниями. Богатства глубинных земель Испании, на чьем побережье уже расположилось несколько торговых факторий Карфагена, должны были возместить его стране недавнюю потерю Сицилии, за которую он воевал с вероломными римлянами пять лет, добился больших побед и пролил немало крови. Он почти победил. И если бы не затяжные дебаты этих умников в сенате во главе с Ганноном (именно из-за них помощь пришла так поздно), то не случилось бы и позорной капитуляции. А за это время римляне успели построить новый флот и отрезать его армию от близкой Африки. И, несмотря на терпимые условия сдачи, с немалым трудом выторгованные им, поражение бросило тень не только на самого Гамилькара, но и на всю его семью, покрывшую себя славой многих побед.
Правда, ему не в чем себя упрекнуть — он воевал честно. Не без его стараний война, длившаяся двадцать четыре года, принесла громадный урон Риму — лишила его нескольких сухопутных армий и сотен боевых кораблей. Однако, и для Карфагена она не прошла даром. Погибли тысячи опытных воинов, а лучший из флотов обитаемого моря оказался почти уничтожен. Грозная держава финикийцев ослабла. И самое ужасное — в этой войне карфагеняне окончательно потеряли Сицилию, за которую три века ожесточенно бились с греками, постоянно расширяя свои владения на этом благодатном острове. А вскоре лишились и Сардинии с Корсикой.
Это был жестокий удар. Но Гамилькар Барка не привык полагаться только на милость судьбы, в этот раз отвернувшейся от Карфагена. Он всегда шел до конца. И всегда искал способ ответить своим врагам. И вот теперь, спустя всего четыре года после позорной капитуляции, он здесь, на берегу Испании, призванной возместить все потери. Флот возродится — финикийцы лучшие корабелы, а денег у Карфагена достаточно. Пусть город и обязан выплатить Риму контрибуцию в три тысячи двести золотых талантов[2] за десять лет. Карфаген все равно наберет новую армию и сполна вернет Риму долги. Все долги!
Гамилькар снова повернулся в сторону гористого полуострова, быстро накрываемого сумерками. Испания богата. Купцы всегда возвращались отсюда домой с трюмами, заполненными иберийским серебром и золотом. Но куда важнее была железная руда, а также бесчисленные стада быков и табуны коней. Плодородные равнины, дающие обильные всходы.
И, конечно, сами жители этой страны — кельты, как называли их греки. Они воинственны и горды. Это настоящие бойцы, мало ценящие жизнь и живущие лишь ради войны. Кельты никого не боятся и всегда готовы сложить свои головы в бою. Они умеют уважать достойных врагов. Если их покорить, а затем дать проявить свою доблесть на поле брани, то не будет лучших воинов в новой армии Карфагена.
Конечно, есть и другие богатые земли. Смелые купцы, рискнувшие заплывать за Мелькартовы столбы, несколько раз уходили за край Африки и отыскивали там несметные сокровища. Об этих походах на родине слагались легенды. Тех, кому бессмертные боги Карфагена позволяли возвратиться живыми, народ считал героями. Увы, рассказы моряков слишком походили на выдумки. Легенды могут оказаться всего лишь легендами. А Гамилькар привык твердо стоять на ногах. По эту сторону пролива бывал не раз и знал, что нет лучшего способа возродить ослабленный Карфаген, чем покорить здешние плодородные земли.
Гамилькар обернулся к сыну и положил ему руку на плечо. Мальчик вопросительно посмотрел в глаза отцу. В его взгляде читалось восхищение и безграничная преданность. Гамилькар давно заметил, что из трех его сыновей этот — самый резвый. Смышлен не по годам и постоянно рвется в бой вместе с ним. И если бы не молодость, давно управлялся бы с мечом не хуже его самого. Лучшего сына полководцу нельзя было и желать.
— Через несколько дней, Ганнибал, я двинусь с армией вглубь полуострова и завоюю для нашей родины всю Испанию. И тогда никто больше не сможет упрекнуть меня в том, что я не помог Карфагену в трудный час. Я обещаю тебе это.
Ганнибал кивнул. Он знал, отец выполнит задуманное.
— Но это может занять много лет. Кто знает, что за такое время случиться со мною, — Гамилькар замолчал, обдумывая следующие слова. Но его молчание длилось недолго.
— И потому я хочу, чтобы ты, мой сын, — он заговорил снова, пристально глядя прямо в глаза мальчику, — поклялся перед алтарем нашего бога в том, что, если я не успею вернуть долг ненавистному Риму, растоптавшему мою честь, вместо меня это сделаешь ты.
Гамилькар с силой сжал плечо мальчика.
— Поклянись, что ты пронесешь ненависть к Риму через всю свою жизнь и восстановишь величие Карфагена, славной державы наших предков!
Мальчик бросил взгляд на священный алтарь Баал-Хамона, венчавший гору, и произнес твердым голосом.
— Я клянусь, отец.

Часть первая
Северные варвары

Altera pars[3]

Глава первая
Где мы — там победа!

Бесцеремонно открыв дверь в купе левой рукой, поскольку в правой он держал бутылку пива, Леха увидел за столиком двух девушек субтильного возраста, методично потреблявших йогурты большими ложками. Две верхние полки были завалены сумками, людей там не наблюдалось.
— Привет, девчонки, — обратился он сразу к обеим, хотя и без особой надежды, — открывашки не найдется?
Девушки, заметив в дверном проеме здоровенного парня в черной военной форме, открывавшей на груди тельняшку, и лихо заломленным назад вороным беретом с красным треугольным флажком, насторожились.
— А что, — робко осведомилась первая, блондинка в джинсах и розовой кофточке, покосившись на бутылку пива и убирая сумку подальше, — сегодня день десантника?
В ее глазах появился легкий испуг.
— Деревня, — обиделся Леха, — морпеха от десантника отличить не можешь. Да и праздник у нас в ноябре.
— Но вы же солдат? — с умным видом вступила в разговор вторая, с длинными каштановыми волосами и в узких «учительских» очках. На ней было летнее красное платье, вполне подстать стоявшей на улице жаре. Август в этом году выдался на редкость душным.
Леха на секунду задумался, стоит ли объяснять этим пэтэушницам солдат он или матрос, ведь открывашки все равно вряд ли дождется. Решил не объяснять, тем более, что, в сущности, он уже не был ни тем, ни другим. Скоро минет день, как Леха чувствовал себя счастливым дембелем, перемещавшимся по железной дороге от Севастополя к совсем близкому дому в городке Туапсе, вальяжно раскинувшемся на берегу Черного моря. Ехать оставалось всего часа три, но духотища в вагоне царила страшная, хотелось освежиться. И на только что оставшейся позади станции, где он выходил звякнуть из автомата родителям, предупредить счастливых, чтоб стол готовили, морпех заодно прикупил бутылочку «Балтики» в довольно холодной консистенции.
Окинув любительниц йогуртов снисходительным взглядом, Леха Ларин уже собрался покинуть купе, как вдруг блондинка в джинсах, видимо, решив, что Лехе можно доверять, извлекла из своей сумочки миниатюрную открывашку.
— Вот, возьмите, — протянула она ему заветный предмет, — только не забудьте вернуть.
— Матрос ребенка не обидит, — радостно откликнулся Леха, окончательно запутав представительниц прекрасного пола в собственной военной принадлежности, и тут же откупорил бутылку.
Пробка с легким пшиком отделилась от горлышка. В ноздри ударил приятный аромат солода. Леха вернул открывашку, и вышел из купе, подмигнув на прощанье покрасневшим девчонкам, и подумав «Эх, жаль молодые еще, а то я бы за ними приударил».
По дороге в свое купе, расположенное в другом конце вагона, прикладываясь на ходу к горлышку, он все высматривал за кем бы приударить, но так и не найдя подходящей кандидатуры, направился к себе, решив, что еще успеет. Вся жизнь впереди.
Домой он возвращался не один, а с однокашником из Питера, таким же дембелем, которого уговорил заехать к себе в гости на пару дней. Все равно служба закончилась, торопиться больше некуда. А тут лето катится к закату, бархатный сезон на носу. Дом почти рядом, а там — обрадованные до чертиков родители и лодка с парусом. Можно и на морскую рыбалку сходить.
На это Федор и купился. Он любил рыбачить, но все больше баловался блесной на речках и озерах недосягаемого для Лехи Карельского перешейка. В Черное море удочку не закидывал ни разу, несмотря на то, что последнюю пару лет здесь и провел. В составе отдельного полка морской пехоты черноморского флота России. Полк все еще базировался в Севастополе, окруженном со всех сторон самостийным населением, мечтавшим приватизировать его корабли и маяки под собственные нужды.
Однако, Севастополь не сдавался. А на полигоне в районе Казачьей бухты даже (и довольно регулярно) проводились учения российской армии с применением бронетехники, вызывавшие глухое недовольство у окопавшихся неподалеку миротворцев из НАТО. Миротворцы с удивлением отмечали, что лишенная всякой поддержки и окруженная иностранным легионом российская часть почему-то еще барахтается. И более того, вполне боеспособна. Им никак не приходило в голову, что самое секретное оружие этой армии — русский солдат, который может воевать, даже если месяц почти не ест. Ну, а уж если что съел, то его вообще никто не победит.
Леха поесть любил. И выпить тоже. Собственно, открывашка ему была и не нужна. Пробку Леха мог спокойно открыть об ремень, об стол или просто зубами. Не раз поделывал такой трюк — зубы у него, слава богу и родителям, были что надо. Проволоку мог перегрызть на зависть обладателям многочисленных кариесов. Но Федор — интеллигент, елы-палы, питерский, нормально вскрыть «Балтику» не дал. Он утверждал, что пиво тоже надо пить культурно, а не стучать бутылкой об стену купе или оставлять зазубрины на краю стола, как все нормальные граждане. А потому — иди, ищи открывашку.
Ну, Леха и пошел по доброте душевной. Хотя ведь уже с утра мог по закону послать сержанта подальше, не указ он ему больше. Но…пошел. Кореш ведь, как никак, хотя и сильно культурный для армии. Мать Лехина, бывшая учительница русского языка из Воронежа, которой он в письмах рассказывал про своего больного на голову друга, все время того нахваливала и ставила в пример. А сына родительские предпочтения не вдохновляли. Он совершенно искренне не понимал, как это можно в свободное от службы время вместо того, чтобы естество ублажать, погружаться в медицинский справочник, где, прости господи, и по-русски то ничего нет, сплошная латынь. Но мать почему-то полагала иначе и устремления друга только приветствовала, хотя ни разу в жизни его не видела. Может, надеялась, что и сын ее за наукой потянется. Леха поначалу даже обижался — он-то вообще читать не любил, это занятие было для него пустой тратой времени — но мать уважал, а потому как-то привык считать, что сержант умнее. Тем более, что по армейским законам так оно и выходило.
В целом же Леха любое начальство не одобрял и руководствовался исключительно порывами взлелеянного с младенчества гонора, а потому хоть книжками и не баловался, но все равно ощущал себя не глупее остальных. Именно из-за такого вот паскудного свойства своего характера он немало суток сиживал на губе вместо того, чтобы доблестно служить Родине. И на базе, и на корабле. Слишком уж часто хамил офицерам, а они, понятное дело, такого анархизма не одобряли. Один раз капитан чуть даже не сорвался на рукоприкладство — не понравилось ему, что Леха не по уставу ответил. Но обошлось.
Успокоился Леха только к середине службы, да и то после того, как попал под начало Федора. Поразил тот его странными словами и не менее странными ругательствами. Однажды, когда сержант обозвал его «верным опционом», Леха даже не понял: отстегали его или похвалили. И от подобных командирских выражений, совершенно несовместимых с лехиными представлениями о загибах и приколах, он часто стал впадать в задумчивость и даже перестал хамить офицерам. Что сразу же сказалось на общих показателях взвода по боевой подготовке и особенно дисциплине. Взвод и так был не из отстающих, а тут вообще вперед вышел. Леха ведь стрелял и бился в рукопашную лучше всех остальных бойцов. Оттого и ходил гоголем.
Собственно, Федор Чайка по всем армейским понятиям был немного странным сержантом. Сразу же после учебки его невообразимым приказом свыше (в армии еще и не такое бывает!) временно откомандировали медбратом в санчасть. Место, безусловно, хлебное. Если служить неохота и пораскинуть мозгами, как следует, то можно там и до конца службы зависнуть. Федор же, наоборот, приложив массу усилий, добился-таки перевода в боевое подразделение, а приобретенный санитарный опыт при случае всегда с удовольствием использовал. Например, когда Петруха Черный при десантировании с корабля сломал себе ногу, он весьма сноровисто помогал капитану Пантелееву обрабатывать рану и накладывать шины. Видимо, полученные в медбратстве навыки неплохо закрепились.
Сам Леха до армии болел редко — природа наградила его отменным здоровьем — а потому того, что имелось из средств спасения страждущих в армейской санчасти, в упор не видел. Да и к слову сказать, там от всех напастей применяли в основном бинты и зеленку. Где-то нагноилось — зеленка. Руку вывихнул на тренировке — бинты. Физиономию перекосило — зеленка. Горло застудил — бинты. Иногда медикаменты сочетались — бинты плюс зеленка, но общий список никогда не менялся. Леху это не напрягало. Солдат должен быть здоровым, болеть ему просто некогда. Надо Родину защищать.
По прошествии времени Леха узнал, кто у сержанта родители, и все стало ясно. Папа Федора — не последний хирург в Питере — ежедневно оперировал людей в каком-то медицинском институте. Лехе такое умение казалось чем-то запредельным. Он больше был специалистом по другому профилю — челюсть кому-нибудь сломать или ребро, например. А вот чтобы потом все это выправить и на место пришить, что отвалилось — тут мозг должен иначе соображать. Сержант же в этом шарил, отчего среди бойцов заработал законную кличку «доктор», хотя сам еще почти никого и не пользовал. Но по большому-то счету он питал несомненное пристрастие к истории, а отнюдь не медицине, о чем недвусмысленное свидетельствовали книги, прочитываемые им от корки до корки.
Мать у Федора работала терапевтом в поликлинике. Ясное дело, что при таком семейном воспитании Федор в детстве только и знал, что по больницам ошиваться, рассматривая градусники да мензурки со скальпелями. Оттого, видать, и к латыни попривык, поскольку под боком у родителей часто ее слышал.
Вообще, Леха понял из рассказов своего кореша, что родители у него были интеллигентные и хотели, чтобы их сын, до армии склонный к чтению в положении лежа, тоже стал доктором. Сам Федор еще не определился, кем будет, но поневоле опыта набирался. Ну, а как в армию попал — пришлось и про лень забыть, и физподготовкой заняться. Подкачался, драться научился. Потом скоренько свернул свое медбратство и даже был направлен в школу младших командиров. И получился из него неплохой сержант морской пехоты. Тем более, что Федор отлично плавал. Почти так же хорошо, как Леха стрелял и метелил условного противника. А может, и лучше.
В общем, попав под начало к Федору Чайке, бузотер Леха Ларин как-то незаметно для себя проникся к нему уважением. Со временем они даже подружились, несмотря на полную противоположность характеров. А под конец службы Федор вообще умудрился Лехе жизнь спасти.
Дело было на командно-штабных учениях, когда нужно было продемонстрировать проверяющим из штаба, что отдельный полк морской пехоты черноморского флота не зря ест тушенку. По легенде предстояло высадиться на БТРах с корабля, достичь берега, подавить огневые точки и обезвредить живую силу условного противника. Все казалось яснее ясного. Леха не сомневался, что операция пройдет гладко и даже весело. Он любил маневры. Но в этот раз все случилось как-то не так.
Едва начались учения, море стало штормить. Их БТР замыкал группу и, едва выйдя на плав из твиндека большого десантного корабля, как и остальные, столкнулся с лобовой волной. Не прошло и минуты, как у родного бронетранспортера сорвало крышки в силовом отделении. И боевая машина мгновенно заглохла. Стала погружаться кормой вниз, задрав свой прямоугольный заостренный нос над водой, словно большой бронированный гроб. А до берега оставалось еще прилично. И тогда Федор рявкнул во весь голос, чтобы личный состав немедленно покинул машину через люк механика. А сам помогал растерявшимся, сопротивляясь быстро прибывающей воде, пока все не выбрались. Да еще и, под занавес, вытащил Леху, умудрившегося, головой долбануться о край люка пока выкарабкивался и сознание потерять. Правда, ненадолго. Но, не окажись рядом сержанта, ему бы хватило.
Однако, морской дьявол решил, что еще рано их отпускать. Не наигрался. Едва выбрались с матюгами наружу, их чуть в открытое море не унесло. Волна хорошая разгулялась. Старались за руки держаться, вместе — бесполезно. Расшвыряло как котят. А Федор плавал вокруг и одного за другим на поверхность вытаскивал, до тех пор, пока помощь не подоспела и до берега не доволокла. И там уже Леха, очухавшись, ухитрился даже отличиться в бою с условным противником. Так старался, что первым взял огневую точку. И еще успел вытащить капитана, едва не угодившего под гусеницы самоходной гаубицы с романтическим названием «Гвоздика».
В общем, испытание на прочность прошли. БТР утопили, нахлебались воды, конечно, но еще и пострелять успели. Так что начальство осталось довольно героизмом морпехов, и всем объявили благодарность в приказе. А сержанту-герою за спасение утопающих даже расщедрились на досрочный дембель. И Леху не забыли, тоже отметили в первых строках, не смотря на все его прежние прегрешения. Капитан нормальный мужик оказался. Добро не забыл.

* * *

Войдя в купе, Леха плюхнулся на нижнюю полку, оттягивая пальцем край тельняшки.
— Ну и жара, — процедил он, глядя в приоткрытое окно, за которым мелькали родные пейзажи: горы, покрытые чахлой растительностью.
Сделав пару глотков, он протянул бутылку с пивом сидевшему напротив Федору, одетому также по форме и по обыкновению что-то читавшему. Леха присмотрелся. «Записки о галльской войне» (?) . Автор какой-то Цезарь.
— На, сержант, освежись пока этим, — сказал Леха, — брось глаза напрягать.
Он вздохнул и добавил, предвкушая грядущие удовольствия:
— Скоро дома будем. Там и оттянемся по полной.
Федор отложил книжку в сторону, взял протянутую бутылку и с недоверием принюхался.
— Не боись, не из-за борта, — хохотнул Леха, вспомнив как однажды «добрые» товарищи втихаря налили ему во флягу соленой морской воды. Сказали: чтобы и в праздники не расслаблялся. — Пить можно, я проверил.
— Спасибо, — кивнул сержант.
Леха скользнул взглядом по верхним полкам с дремавшими на них мирными тетушками и скорчил гримасу. Тетки были моложавые, лет под сорок пять, но, обнаружив в соседях двух вояк, наотрез отказались спускаться вниз. Тоже, видать, за десантников приняли. И чего все так остерегаются десантников? Как Леха ни предлагал им поменяться местами, женщины не соглашались, хотя ехали до Сочи.
Глядя на попутчиц, Леха вспомнил, что путешествовать в купе с таким шиком тоже было идеей Федора. «Дембель, — сказал, — не надо на впечатлениях экономить». А Леха бы сэкономил. Ехать-то всего ничего, да и привык он больше в плацкартном. Там весело, людей больше. Девчонок. Впрочем, что ни говори, а здесь все же приятнее. Никто мимо не снует, глаза не мозолит.
Едва он так подумал, как в приоткрытую дверь протиснулся помятый мужичок в сером замусоленном пиджаке с рваными карманами. Мужичок был невысокого роста, с опухшим лицом, на котором за версту читались криминальные наклонности. Он протянул Федору видавшую виды электробритву, бросил полный муки взгляд на бутылку пива и попросил:
— Братан, купи бритву. Мне на обед не хватает.
— Не свисти про обед, — не дал Леха ответить сержанту, — на пузырь сшибаешь. Вали отсюда, алкаш. Ты эту бритву, небось, в соседнем вагоне спер, а здесь втюхать решил.
Мужик перевел взгляд на Леху и сразу взъерепенился, словно тот задел его воровскую гордость.
— Не по понятиям живете, служивые.
Но тут в разговор все же вклинился Федор, не переставая удивлять Леху своим ученым красноречием. Ему, похоже, появление криминального элемента тоже удовольствия не доставило.
— Мы, мужик, последние годы жили по уставу, — медленно, с расстановкой, словно выступал перед отделением, и даже с некоторой душевностью в голосе произнес Федор Чайка. — А теперь, на гражданке, будем жить по закону. И если ты, мужик, будешь меня жизни учить, то я сейчас завяжу тебе уши на затылке и сдам наряду милиции вместе с твоей краденой бритвой. А они отправят тебя туда, где ты снова сможешь долго жить по понятиям. Уловил?
Мужик, словно зачарованный, не двигался с места, зажав в руке бритву. На него речь Федора тоже произвела неизгладимое впечатление. Леха не поручился бы, понял ли тот что-нибудь, а только подумал о том, что сам в подобной ситуации выразился бы гораздо короче.
Женщины на верхних полках, разбуженные громкими разговорами, проснулись, но не вмешивались, предоставив солдатам самим разобраться с непрошенным гостем.
— Чего, — нашелся, наконец, мужик, — значит, не купите? Тогда хоть десятку дайте.
— Сержант, — заметил вслух Леха, — а он нас не боится. У него, наверное, в соседнем вагоне банда.
— Чего вас бояться? — нагло заявил мужик, оглядывая сидевших на нижних полках морпехов. — Зря вы без стволов понтуетесь.
— Я тебя и без автомата уделаю, хроник, — успокоил его Леха, — пошел вон отсюда. Дай дембелям отдохнуть.
— Не по понятиям, живете, служивые, — повторил напоследок мятый мужик, но все же испарился из купе.
— Ходят тут всякие, — заявила, осмелев, женщина с верхней полки, когда незваный гость исчез из поля зрения, — а потом деньги пропадают.
В Туапсе приехали к вечеру. В начале шестого. Захватив с полок по вещмешку с нехитрыми пожитками, морпехи покинули душный вагон, сойдя на раскаленный асфальт привокзальной площади. Несмотря на вечерний час, казалось, что солнце продолжало нагревать прибрежный городок на радость оккупировавшим его туристам. Был самый разгар сезона. А из поезда, на котором приехали друзья, высаживалась новая туристическая армия, уверенная, что всем найдется место в этом резиновом городе. На перроне мгновенно стало не протолкнуться.
— Ну, что, брат Леха, — поинтересовался Федор, щурясь на солнце сквозь листья акации, когда они шагов на пятьдесят удалились от здания вокзала, кипевшего словно разворошенный медведем улей, — куда дальше двинем? Где живешь-то?
— Отсюда далековато, — ответил Леха, — нет, конечно, если вспомнить марш-броски со снарягой, то в двух шагах. Да только тут все в гору надо забираться. Если не бегом, то минут за сорок дойдем. А мне сейчас как-то лень.
— Ну, тогда пошли на автобус, — кивнул сержант.
Приблизившись к остановке, рядом с которой выстроилось друг за другом с десяток разнокалиберных автобусов, Леха тормознул первого встречного мужика с котомкой.
— Слушай, мужик, какой тут теперь до улицы Войкова идет? — поинтересовался Леха и вдруг смутился, глядя на вытянутые корпуса маршрутных «Мерседесов» и «Фольксвагенов», разбавленных «Газелями» и «ПАЗиками». — А то изменилось тут как-то все, пока меня не было.
Мужик понимающе подмигнул и молча указал на табличку с номером, висевшую в десятке метров. Друзья быстро отыскали нужный автобус и, устроившись на задней площадке забитого народом «ПАЗика», поехали вверх. Дорога огибала горные выступы, поросшие акациями и кое-где облепленные домами. Петляла серпантином. Минут через пятнадцать «ПАЗик» высадил их, скрипнув несмазанными дверцами, на берегу какой-то речки с бетонными берегами и укатил дальше.
Оказавшись на набережной, Леха, вечно куда-то торопившийся, на этот раз спешить не стал. Подхватив мешок, он подошел к железному парапету и остановился, глядя вниз. Федор потянулся, разминая косточки, осмотрелся по сторонам. Автобусная остановка находилась на открытом пятачке. На этой стороне дороги стоял небольшой стеклянный магазинчик с гордой вывеской «Маркет». Рядом с ним притулился ларек, где торговали всевозможным алкоголем, и несколько столиков, слегка накренившихся, поскольку набережная шла вниз с большим уклоном. Горы как-никак. В двадцати метрах от ларька продавали всевозможные фрукты, по большей части арбузы, два деятеля с ярко выраженной восточной наружностью. Федор в национальностях не очень то разбирался, все горцы для него были похожи друг на друга, как, положим, китайцы. Хотя русские для китайцев тоже наверняка были на одно лицо.
Ближайший дом у набережной находился в сотне метров вниз по течению. Сверху виднелся рынок, а рядом с ним целый квартал девятиэтажек, слепленных, как еще недавно было принято, по одному проекту во всех городах необъятной Родины. Прямо через дорогу стояла пятиэтажная хрущевка, окруженная зелеными насаждениями. Глянув туда, где стоял его друг, Федор рассмотрел за рекой массивные четырехэтажные сталинские «особняки». Тоже целый квартал с ведущим к нему нешироким мостом.
Вечерело. По обеим сторонам реки в сторону моря тек живой поток отдыхающих с надувными матрасами, желавших насладиться «полезным» солнцем. Федор провел рукой по своему обмундированию, и ему вдруг дико захотелось сбросить его и немедленно искупаться. Ведь он уже был одним из них, гражданским, только еще в форме. И мог делать все, что хочет.
— Ты чего здесь застрял, Леха? — поинтересовался Федор, приблизившись к другу, который изучал протекавшую внизу мелководную речку, более похожую ручеек, по сравнению с которой высота и ширина бетонной набережной казалась просто безумной. — Дорогу домой забыл?
— Да нет, — вяло отмахнулся Леха. — Не забыл. Приехали уже. Вон он, мой дом.
Федор проследил за вытянутой рукой. Она указывала на квартал девятиэтажек за рынком, прямо напротив моста.
— А чего стоим? — удивился сержант. — Думал, ты ближе к дому бегом побежишь. Родителей обрадуешь. Ты им хоть позвонил?
— Позвонил, еще с дороги, — кивнул Леха. — Батя на работе. Придет через час. Мать дома.
— Ну и чего ты тут торчишь? — удивился Федор. — Иди, обрадуй родителей. Они, небось, заждались.
— Прочувствовать хочу, что вернулся, — вдруг произнес Леха. — Вроде так давно дома не был. А вот постоять еще чуток хочется. Ведь как порог преступлю — все, другая жизнь начнется.
— Это верно, — согласился Федор, уловив настроение друга. — Тогда по пиву?
— Давай, — обрадовался Леха, словно только и ждал этого предложения.
Они взяли по бутылке пива. «Балтика» оказалась местного, «донского» разлива. Купили также вяленой рыбки и сухариков. Встали за столик, ближний к набережной. Выпили по глотку, помолчали.
Мимо сновали отдыхающие, но уже не раздражали своим довольным видом. Леха, которого обычно было не заткнуть, сейчас молчал, потягивая пиво. Федор хрустел вяленой рыбкой, рассматривая набережную и девушек, дефилировавших по ней в ярких купальниках. И в нем просыпалась жажда жизни. Ему вдруг захотелось быстрее вернуться в Питер, повидать родителей и Маринку, если еще не вышла замуж — в последние месяцы службы он ей писал редко.
Хотя с Маринкой можно и не торопиться, подумал сержант, разглядывая яркие купальники. Жениться ведь он не обещал. Да и Маринка не собиралась «вешать такой хомут себе на шею» в двадцать с небольшим лет. Еще рано. Так ей говорили все подруги, проводившие вечера напролет на дискотеках. Не по годам рассудительный Федор с ними соглашался. Времена наступили вполне фривольные, живи, с кем хочешь, если есть возможность. Для любителей развлечений — просто рай. Где бы только денег набрать на эти развлечения? Но это был уже другой вопрос, из взрослой жизни, краешек которой только-только обозначился. И Федор, подобно Лехе, тоже не торопился переступать через порог. Рано еще загружаться на эту тему. Гуляй пока молодой. Взрослая жизнь все равно догонит.
Взвизгнув покрышками по разогретому асфальту, рядом с лотком «арбузников» остановился в усмерть затонированный «Мерседес». Тонировка, впрочем, не скрывала его почтенный возраст. Из машины вылезло пятеро небритых восточных ребят в черных очках, расстегнутых на волосатых грудях цветастых рубашках с короткими рукавами и шортах. У всех, словно знак принадлежности к общему братству, с шей свисали одинаковые золотые цепи. А ноги при этом украшали рваные шлепанцы.
Неторопливо прошаркав по асфальту к продавцам арбузов, они обменялись короткими фразами на незнакомом друзьям наречии. Сразу стало ясно, что это не покупатели, а «проверяющие». И проверяющих что-то не устроило. Один из них, ни с того ни с сего, вдруг въехал кулаком в ухо продавцу. Тот рухнул на свои арбузы, поколов с десяток полосатых шариков. Не обращая внимания на испуганных прохожих и бросив на прощанье продавцам короткую фразу, местные хозяева жизни направились к ларьку, где перепуганная девушка тут же выдала им пачку денег и бутылку вина. Один из парней махнул продавцам, и те быстро доставили к столику спелую дыню.
Леха, сначала молча наблюдавший за экзекуцией, вдруг отодвинул бутылку пива в сторону и, выйдя из задумчивости, громко произнес, обращаясь к тому, который дал в ухо продавцу.
— Эй, ты, урод, а ну-ка извинись перед мужиком.
Расположившиеся за соседним столиком восточные ребята разом обернулись. А тот, к которому обращался Леха, в недоумении переспросил.
— Это ты мне сказал, солдат?
— Тебе, — подтвердил Леха. — А если ты плохо слышал, могу повторить.
Горец оценивающе смерил Леху взглядом и снисходительно попытался дать ему шанс.
— Это мои бараны, солдат, — пояснил он, с трудом выговаривая слова на неродном языке. — А это, — он взмахнул рукой, — мой район. Так что не лезь, русский. Пей свое пиво и уходи. А то хуже будет.
— Ошибаешься, — назидательно произнес Леха, — баран — это ты. А район мой. И ни одна черножопая тварь теперь тут распоряжаться не будет.
После этого вступления в голову главного горца полетела бутылка. Тот едва успел увернуться. Бутылка со звоном разбилась об асфальт. Федор обернулся к другу, хотел успокоить, но Лехи уже рядом не было. Мгновенно перейдя из состояния романтической задумчивости в состояние атакующего морпеха, тот одним прыжком оказался рядом с соседним столиком и вмазал ногой по мужскому достоинству недавнего собеседника. Тот взвыл и согнулся пополам.
Но остальные черные ребята оказались проворнее. И подготовка у них, похоже, имелась. Да только расслабились они от жизни на южном солнце, жирком обросли. А Леха с Федором еще не успели.
Боец, стоявший рядом с главарем, скинул шлепанцы и начал скакать вокруг Лехи, делая призывные движения руками.
— Давай, русский, давай! — выкрикивал он, — посмотрим, кто сильнее. Я тебе все кости переломаю, а потом ты будешь у меня просить пощады.
Развязки Федор не увидел. Не до того было. Двое оставшихся боевиков бросились на него. И Федор с каким-то удовольствием выждал, пока первая накачанная и загорелая фигура окажется рядом, размахивая руками и ногами. А затем, немного отступив, обратил энергию наступавшего против него самого. Короткий захват руки, поворот корпуса, бросок, и горец, перелетев через парапет набережной, мешком рухнул вниз. Айкидо — великая вещь. Раздался глухой удар и отчетливый хруст. Федор даже решил, что перестарался. Горячий парень мог и насмерть разбиться, летел ведь с высоты не менее трех метров. Но раздавшиеся снизу вопли его успокоили. Значит, жив. Остальное залечит.
Федор бросил короткий взгляд на Леху. Тот, сбив первого противника, загнал второго в клетку с арбузами и просто месил ногами на глазах у перепуганных продавцов. Горец стонал, закрывая голову руками и орал «Не надо, русский, не надо!».
А последний, увидев столь неожиданный поворот, выхватил пистолет. И навел его на Федора.
— Не подходи! — заорал он. — Застрелю как собаку!
Сержант не поверил. Метнулся в сторону и вниз. Грохнул выстрел, вышибая кусок из бетонного парапета. Перекатившись через плечо, Федор «подрубил» стрелявшего под колени двумя ногами. Дуло вздернулось. Второй выстрел ушел вверх. Боец рухнул, выронив пистолет на асфальт и крепко ударившись затылком. Обезоружив противника, сержант оказался над ним и — уж очень обидно было здесь под пули подставляться — пару раз вмазал по морде и по ребрам для того, чтобы обезопасить себя от новых вариантов.
Встал, огляделся, решив, что дело сделано. Поле битвы осталось за ними. Трое лежали без движений. Один голосил снизу из полусухого русла реки, но его видно не было. Лишь главный «хозяин жизни» сидел, согнувшись под пивным столиком, обхватив свое поврежденное хозяйство, и скулил. Федор решил, что с него хватит. Но тут появился Леха и стал пинать его до тех пор, пока тот не затих. Затем поднял за рубашку и шорты, дотащил до «Мерседеса» и разбил его головой боковое стекло. Потом открыл дверь и «забил» туда тело горца так, что только ноги его теперь безвольно свисали из машины.
Озверевший Леха являл собой устрашающее зрелище. Давно его Федор таким не видел.
— Да ты, я смотрю, уже прочувствовал возвращение, — заметил он, оглядываясь по сторонам, где из всех щелей на них глазели испуганные прохожие. — Пора сматываться, дружище. А то сейчас наверняка менты пожалуют. Не хотелось бы в первый день свободы оказаться в кутузке. Да еще неизвестно кого мы с тобой только что отделали.
— Ты прав, — кинул Леха, подхватывая вещмешок, и устремился через дорогу в заросший деревьями двор. — Беги за мной.
Быстро прошмыгнув дворами, через минуту они уже оказались в квартале девятиэтажек и стояли у дверей Лехиной квартиры на пятом этаже.

Глава вторая
Морская рыбалка

Дверь открыла невысокая седовласая женщина с добрыми глазами. Обняв сына, она расплакалась.
— Ну, заходи, сынок, — сказала она, с трудом оторвавшись от него, — а то, что это мы в дверях стоим. И друга приглашай. Давно вас ждем. Поезд-то уже час как пришел.
— Да мы задержались немного, — оглянулся на друга Леха, подмигнув, — пива попили. Жарко очень на улице.
— Здравствуйте, — поздоровался Федор, опуская мешок на пол.
Леха не стал с порога потрясать мать происшедшим у «Маркета». После обеда дворы в городе напоминали пустыню. Пока бежали да по лестнице поднимались, им никто не попался. Как домой вошли, тоже кроме матери никто не видел. Может, и пронесет.
Потом они ели борщ, пили чай. А когда пришел отец Лехи Владимир Валентинович, невысокий крепкий мужичок, много лет проработавший слесарем на судоремонтном заводе. Подобных ему людей, заслуживших всеобщее уважение (а это сержант доподлинно знал из многочисленных рассказов своего приятеля), на производстве во все времена звали исключительно по отчеству. В данном конкретном случае Ларин-старший, естественно, именовался Валентинычем. Он обстоятельно пригладил макушку, почесал кончик носа, крякнул, и на столе появилась беленькая. Сын-то уже большой. Солдат.
Валентиныч Федору понравился — простой рабочий мужик, привыкший честно пахать всю свою сознательную жизнь. Причем работать Валентиныч предпочитал больше руками и трудностей никогда не боялся.
Сержант хозяину тоже пришелся по сердцу, как и Лехиной матери, Антонине Алексеевне.
— Мы ведь, Ларины, сюда из-под Воронежа переехали, — неторопливо рассказывал Валентиныч, наливая сержанту очередную рюмку. — Давно. Лет пятнадцать будет. Друг все зазывал, он тут большим начальником состоит. Цехом управляет на судоремонтном заводе.
Федор кивнул.
— Ну, а у меня в Воронеже дела как-то не складывались — не ладил с начальством.
Сержант бросил короткий взгляд на рядового Ларина и снова кивнул.
— Друг мне тут предложил приличную работу по специальности. Да и море рядом. А я же без рыбалки не человек. Вот и переехали. Мать сначала переживала, огород ведь оставить пришлось, а потом привыкла. Устроилась работать в местную школу, ну, и по хозяйству само-собой…
Так они просидели не меньше часа, пока разговор не перетек на отвлеченные темы.
— Ты, сержант, говорят, по истории спец, — стал задирать Федора слегка разомлевший Валентиныч, подмигивая расположившему рядом сыну, — полководцев древних изучаешь?
— Есть немного, — скромно согласился Федор, закусывая грибочками, заботливо выставленными на стол прямо перед ним Антониной Алексеевной. — Римской тактикой интересуюсь. По тем временам самая передовая армия была.
— А зачем? — продолжал Валентиныч. — Ну, на кой хрен тебе это знать? Да еще каких-то римлян. Они же автоматов не имели. Шашками дрались. Окажись сейчас они здесь, супротив вас вон с Лехой, да вы же их покрошили бы в мелкий винегрет из своих стволов и бронетехники, верно? Какой ныне смысл от их тактики?
— Верно, — кивнул Федор, пропустив «шашки» мимо ушей. — Только вот если бы мы случайно оказались без «стволов» — пришлось бы повозиться. И, скорее всего, порубили бы нас в мелкий винегрет.
— Да брось ты, — хлопнул его Валентиныч по плечу, а сына приобнял. — Таких орлов? Не верю.
Федор с Лехой дипломатично промолчали.
— Вон у меня сосед по площадке, — продолжал развивать тему Лехин отец, — археолог. Тоже все копает какие-то курганы. Ямы роет с утра до ночи. Делать ему не хрен. Говорит, скифов каких-то ищет, тоже хочет историю двигать. А я думаю, золото откопать придумал. У нас ведь тут этих могильников с кладами — тыщи.
Валентиныч наклонился к Федору и прошептал заговорщицки:
— А в прошлом месяце он в Крым поехал свои курганы копать. Так его там местные татары чуть самого не закопали. Говорил, что влез в могильник какого-то царька, так они возмутились. Живой вернулся, и то ладно.
За окном уже стемнело, когда Леха, наконец, рассказал сильно захмелевшему отцу об инциденте с горцами. Тот даже крякнул от такого поворота событий. На кухне, пропитанной водочными парами и ароматом разносолов, повисла тревожная тишина.
— Хорошо, что мать уже спать пошла, — высказался отец, — я же там был часом позже. Видел, что случилось.
— И что? — не выдержал Леха, подавшись вперед.
Валентиныч помолчал, потом налил себе еще водки.
— Грохнули вы одного, вот что, — процедил он сквозь зубы.
— Которого? — не унимался Леха.
Валентиныч выпил, закусил огурчиком.
— Труп из машины вытаскивали.
Леха с Федором переглянулись. Но сержанту показалось, что на лице бывшего рядового не было и тени раскаяния.
— Я когда из автобуса вышел, — продолжал Валентиныч, — там уже толпа собралась. Скорая, менты. До сих пор поди копошатся. Одного из этих айзеров подняли аж из сухого русла. Вы ему все ребра переломали и ногу. Еще двое еле двигались. За что же вы их?
Оба морпеха, давно сидевшие за столом в тельняшках, скинув кителя, еще не успели ничего сказать, как он сам заговорил дальше.
— Хотя, давно пора было их приструнить. Этот Вагит совсем оборзел. Уже среди бела дня прохода не давал добрым людям.
— А кто это, Вагит? — спросил Федор.
— Да местный бандит, — ответил Валентиныч, — а папаша его — местный депутат. Такие дела, говорят, проворачивает за казенный счет. И когда только на таких управу найдут. Разворовали страну, сволочи. В общем, у них здесь все схвачено. Так что, ребята, наломали вы дров. Нечего сказать.
Леха встал, достал из кителя пачку сигарет и, сделав несколько шагов из тесной кухни, оказался на балконе. Зажег сигарету, затянулся. Провел рукой по волосам. Федор тоже вышел, но больше для того, чтобы свежим воздухом подышать и осмотреться. С балкона пятого этажа выходившей на набережную квартиры была отлично видна площадь перед мостом, рынок и чуть в стороне тот самый «Маркет», где все и произошло. Сейчас место было огорожено красной ленточкой. «Мерседес» остался на месте. Рядом пристроился милицейский «УАЗик» с мигалкой, неподалеку копошились криминалисты.
— Как ты думаешь, — произнес Федор, — сколько времени пройдет прежде, чем за нами менты придут? Выспаться хоть успеем?
Леха молчал, только сильнее стал затягиваться.
— Я с этой сволочью все равно мириться не буду, — процедил он, наконец. — Чтобы они у меня в районе свои порядки наводили? Ни хрена.
— И что? — уточнил Федор. — Пойдешь в робингуды, пока всех не перебьешь? Или в милицию?
— Ты умный, — огрызнулся Леха, — ты и придумай. А я когда вижу эти наглые рожи, сразу в драку тянет.
— Это я давно заметил, — проговорил Федор, разглядывая копошение на месте недавней битвы. — Вот что, солдат, я думаю. Может, кто из прохожих нас и заметил, но ведь надо еще доказать, что это были именно мы. А если доведется опять с айзерами пересечься — уйдем в отказ. Первый раз видим, что бы ни говорили. Мало ли в городе морпехов шляется. Других идей у меня пока нет. Вычислят нас все равно, но если мы себе обеспечим, так сказать, алиби, то шанс у нас есть. Где, ты говоришь, стоит твоя лодка?
От удивления Леха даже выкинул недокуренную сигарету вниз. Окурок прочертил ночной воздух маленьким метеором и разбился об асфальт, распавшись на искорки.
— Батя, — обернулся он к отцу, — наша посудина в порядке?
— А то как же! — вскинулся Валентиныч. — В гараже стоит. Только позавчера в море ходил, да мотор хотел потом перебрать, но не успел. Барахлит немного. Зачем тебе?
— Да дело в том, что мы с вашим сыном, Владимир Валентинович, — ответил за друга Федор, — собирались на морскую рыбалку сходить. Так давно мечтали, что как с поезда сошли, так сразу на берег и отправились. У вас ведь гараж где-то на берегу?
— Ну да, — не понял намека захмелевший Валентиныч. — Аккурат слева от порта. Не доходя до городского пляжа — причал. Там у нас рыбаки с яхтами да катерами кучкуются. Правда, отец Вагита давно хочет его прихватизировать, но пока руки еще не дошли.
— Так у вас яхта? — переспросил Федор.
— Да какая это яхта? — услышал он в ответ, сквозь звуки льющейся в стакан водки. — Так, одни слезы. Шаланда, но парус и мотор имеются. В море на катрана сходить можно. Слыхал про такого?
— Слыхал, — кивнул Федор.
— Правда, недалеко, — добавил Валентиныч, опрокидывая в себя водку привычным движением. — Все ж таки не крейсер.
— Да нам далеко и не надо, — кивнул Федор, возвращаясь с балкона обратно за стол. — Денек в море проболтаться, а вечером назад.
Сержант резко нагнулся вперед и произнес, отчетливо выговаривая слова.
— А нас вы, Владимир Валентинович, еще в глаза не видели. Ясно? А если соседи нас заприметили — примерещилось.
— А-а-а-а… — наконец сообразил хозяин. — Молодец парень.
Валентиныч налил сержанту стопку, а себе привычную дозу, стакан.
— Так оно лучше. Может и вывернешься. А заодно и моего охламона вытянешь из этого дерьма. А иначе… не знаю, чего с ним будет… если найдут.
— Ключи где? — перешел к делу Федор.
— В шкафчике, — махнул рукой захмелевший Валентиныч. — Леха знает…
И помолчав, добавил, глядя на сидевшего напротив сына.
— Эх, сынок, мать бы пожалел… Да чего уж теперь. Прячьтесь пока… с глаз долой. А ей я объясню… как-нибудь.
Морпехи быстро переоделись, чтобы идти по улице, не привлекая внимания. Леха разыскал свою старую одежду. Он сам был не маленький, а потому из нее кое-что пришлось в пору и более крупному Федору. Обмундирование отец обещал спрятать так, что никто не найдет. Друзья собрали со стола в мешок еды и выскользнули на улицу глубокой ночью. Само собой, машину ловить не стали — не хотели лишний раз светиться. Леха, выросший на этих улицах, дорогу знал и сначала, чтобы обойти место драки с горцами, где все еще работала милиция, повел друга наверх. Затем они пересекли русло пересохшей реки и оказались на другом берегу, в квартале сталинских «особняков». Там было много зеленых насаждений, которые вкупе с темнотой полностью скрыли беглецов. Здесь друзья повернули обратно и, прячась, словно тати, торопливо зашагали в сторону порта. Мимоходом Леха объяснил, что этот жалкий ручеек превращается во время паводков в такую бурную реку, что и этих высоких ограждений иногда не хватает.
Район Туапсе, притулившийся между отрогом горы и рекой, был немноголюдным и тихим, почти окраиной. По нему друзья дошли без приключений почти до самого моря и достигли порта, над которым, освещая какие-то огромные сооружения, горели прожектора. Лишь здесь они перешли реку по узкому навесному мосту, взяли левее и углубились в городские кварталы. Чтобы достичь гаражей, предстояло обогнуть весь порт, раскинувшийся на большой территории.
— Батя говорил, — сообщил Леха на ходу, продвигаясь вдоль бетонной стены, — что здесь даже яхта Путина иногда базируется. На пирсе.
Он остановился, осмотрелся по сторонам. Центр города, где было много света и шума от туристов, прожигавших деньги в местных ресторанах, а также главная дорога на пляж благополучно остались слева. Путь морпехов лежал правее, через промышленные кварталы и примыкавшие к ним невысокие частные домишки. Люди попадались и здесь, несмотря на ночное время, но было их гораздо меньше, а по мере удаления от центра прохожие и вовсе пропали. Оставалось опасаться только любителей ночной рыбалки.
— Яхта Путина, говоришь? — заинтересовался Федор.
— Ну да, — подтвердил Леха, бодро вышагивая на полшага впереди, — само собой, не официальная. Какой-то арабский шейх ему подарил, говорят, в обмен за тайные дипломатические услуги. А внутри — сплошная роскошь.
— Ты там был? — удивился Федор.
— Не, — махнул рукой Леха. — Говорят…
Скоро показались и гаражи. Они смутно темнели на небольшом участке берега между высоченной стеной порта и прижимавшими с суши мрачными домами. Здесь местные рыболовы хранили свои шаланды и катера. Пирс тянулся метров на тридцать, к нему было привязано множество лодок.
Федор поднял голову и взглянул на небо. Светало. Он даже смог различить несколько лодок, болтавшихся в акватории на небольших волнах. Дул легкий ветерок, но в целом ночь над морем была спокойной и действовала на него умиротворяюще. В голове шумело. Хотелось прилечь и отдохнуть. Но вместо этого следовало действовать быстро и создавать себе алиби.
— Давай скорее, — проговорил Федор, — а то не ровен час, еще кого-нибудь принесет.
Гараж оказался электрифицирован. При свете тусклой лампочки сержант рассмотрел имевшееся в их распоряжении плавсредство — большую деревянную лодку коричневого цвета, метров четырех в длину и приблизительно полутора в ширину. Лодка напомнила Федору угловато сработанный швертбот типа «ОК», на котором он пару месяцев ходил в детстве шкотовым, когда отец пытался заставить сына заниматься спортом. Но интерес к яхтам быстро пропал, зато возник интерес к плаванию. В одном из выходов мальчишка упал за борт и чуть не утонул.
Продолжая рассматривать лодку, сержант заметил в центре настила на днище отверстие под небольшую мачту, которую Леха уже разыскал в глубинах лодочного гаража и подтаскивал поближе. На корме, кроме всего прочего, имелись крепления под навесной мотор.
— Навигация есть? — уточнил Федор, хотя ответ напрашивался сам собой.
— Нету ни черта, — прямо ответил Леха, доставая видавший виды парус. — Только карманный компас и тридцатикратный бинокль.
Федор взял компас и бинокль себе. К счастью, в хозяйстве Валентиныча имелись пробковые спасательные жилеты привычного ярко-рыжего цвета, и это его немного успокоило. Все же в море выходят, а оно любит пошутить, особенно над тем, кто не подготовился к встрече.
Закрепив мотор, друзья вытащили лодку из гаража и спустили на воду. Леха установил мачту на место, приладил руль и парус. Покидав на дно мешок с едой, в котором что-то звякнуло, всю рыбацкую одежду и удочки (даже кое-какая наживка нашлась) они на веслах отошли от берега.
Отгребли метров двести, и уже там Леха завел мотор. К тому моменту небо просветлело еще сильнее.
— Далеко плыть-то собрался? — удивился Федор, оглядывая акваторию, в которой болталось штук пять лодок, и светящийся огнями город, — удочки-то можно и здесь покидать.
— Не боись, сержант, — оказавшись в море, Леха снова обрел былую говорливость, — тут места знать надо. Я же тебе обещал морскую рыбалку, будет тебе рыбалка. А здесь кроме бычков в машинном масле ничего не поймаешь. Тут одни лохи рыбу ловят. Надо дальше идти.
— Ну, давай, — согласился Федор. — Только для начал вдоль берега пройдемся. Вдруг клевать начнет?
Старый советский моторчик призывно заурчал, и лодка, развернувшись носом в сторону Крыма, ходко пошла вдоль берега, оставляя за собой пенную волну. Леха сидел на руле, а сержант устроился на скамейке под мачтой, накинув на плечи джинсовую куртку. В столь раннее утро на воде было довольно свежо.
Пока они огибали порт, Федор Чайка разглядывал все, что попадалось на глаза. Сначала город, огни которого становились все более тусклыми, растворяясь в лучах рассвета. Затем огни маяка и четыре колоссальных сухогруза, стоявших в море на якорях в ожидании разрешения войти в порт. Два судна были под турецким, один под греческим флагом. А четвертый Федор не распознал. Наверное, какая-нибудь Малайзия или Папуа Новая Гвинея, которая, в конечном итоге, могла оказаться зафрахтованной обычными русскими контрабандистами.
Оставив порт за кормой, шаланда Валентиныча прошла примерно пару миль вдоль берега, который представлял собой скалы с тонкой прибрежной полосой, усеянной отдельными крупными обломками. Днем здесь загорали нудисты и гуляли многочисленные дикие туристы, не желавшие ограничиваться суетливыми городскими пляжами Туапсе. Сейчас на берегу было пустынно. Лодка плыла всего в сотне метров от берега, и Федор даже без бинокля рассмотрел несколько палаток.
— Дикари, — пояснил Леха, проследив за взглядом товарища. — Встанем пока здесь. Проверим место.
Они кинул в воду якорь на длинной веревке, ушедшей в воду метров на десять. Федору приятель определил спиннинг, а сам, достав удочку, стал прилаживать снасти. Покончив с первым занятием, переключился на изготовление странной наживки из какой-то смеси, прихваченной в гараже. Пока он этим занимался, Федор уже несколько раз закинул блесну, но безрезультатно.
— Сержант, — предложил Леха, погладив мешок с едой, в котором что-то призывно булькнуло, — может, махнем за удачу по стопарику?
Федор посмотрел на поднимавшееся солнце, предвещавшее жару, и отказался. Тогда Леха, не задумываясь, махнул в одно лицо: сделал пару глотков из бутылки водки, которая обнаружилась в мешке вместе с железной банкой тушенки, завернутой в бумагу колбасой, хлебом и огурчиками.
— Ты воды захватил? — уточнил Федор, прикидывая, какой сушняк у них обоих скоро начнется.
— Обижаешь, командир, — Леха предъявил две пластиковые бутыли минеральной воды «Нарзан».
— И то дело, — кивнул Федор, сматывая леску и снова закидывая спиннинг.
Леха тем временем капнул в свою хитрую смесь масла из специального пузырька. Накатал липких шариков, наживил один на крючок и тоже закинул удочку. Ярко-красный поплавок поплясал среди зеленых волн минут пять и вдруг неожиданно ушел на глубину. Довольный морпех подсек, вытащив добычу — небольшого скользкого «бычка». Глядя на его страшную морду, Федор решил, что такую рыбу надо снимать в фильмах ужасов.
— Неплохо для начала, — объявил Леха и насадил новый шарик.
За полчаса Леха натаскал пяток «бычков» и несколько плоских серебристых рыбок, походивших на плотву. Затем клев прекратился. Федор же так ничего и не вытащил.
— Надо место менять, — назидательно сказал Леха и завел мотор.
Они прошли вдоль берега в сторону Крыма еще несколько миль, проверив не один десяток мест. Но рыбы было очень мало, да и попадалась все больше мелочь.
— Не клюет ни черта, — пожаловался Леха, когда они перекусывали прихваченной снедью, — надо дальше в море идти. Вся крупная рыба там.
В очередной раз, отстояв часок на новом месте, друзья поймали всего одного бычка.
— И твой катран там ловится? — уточнил сержант, с безнадегой глядя на неуловистый спиннинг.
— Там и акулы ловятся, — пошутил Леха.
— А бензина на обратную дорогу хватит? — спросил Федор.
— Хватит, — успокоил Леха, привычным движением запуская движок, — и туда, и обратно. Я запасную канистрочку захватил на всякий случай. А, если что, на парусе дойдем. Ветер с моря дует.
— Ладно, — махнул рукой Федр, глянув на часы, которые показывали уже второй час дня, — поплыли.
И хотя их главной целью было просто провести этот жаркий день в море, его уже против воли захватил рыбацкий азарт. А какой рыбак стерпит, что у него не клюет, и друг его давно обошел в добыче?
За пару часов приятели отошли от берега на приличное расстояние, так, что тот стал едва заметной полоской, и дрейфовали теперь по ветру. Пару раз Федору даже улыбнулась удача, он поймал-таки катрана, которого местные величали не иначе как черноморской акулой. Но и здесь, посреди открытого всем ветрам пространства, клевало как-то не слишком удачно. К тому же после выпитого вчерашней ночью больше хотелось прилечь, нежели размахивать спиннингом. За день болтанки жесткая скамейка натерла на мягком месте вполне приличную мозоль.
— Ладно, Леха, — предложил Федор, посмотрев на часы, которые показывали начало шестого, — пора к берегу двигать. На алиби мы уже наплавали. Скоро смеркаться начнет, а наша посудина не предназначена для кругосветных круизов.
— Уговорил, сержант, — Леха быстро смотал удочки, — мне и самому надоело. Не клюет, хоть ты тресни. Но зато будет что вспомнить, это ж твоя первая морская рыбалка получается, как ни крути.
— Получается, — согласился Федор.
— До дому дойдем — отметим, — добавил неугомонный Леха.
С ловкостью обезьяны он пробрался с носа на корму и дернул трос. Никаких звуков Федор не услышал, привычного утробного тарахтения не раздалось. Только ветер посвистывал в ушах. Леха удивился и дернул еще раз. Тот же результат.
— Что с мотором? — напрягся сержант, вспомнив вчерашний рассказ Валентиныча.
— Черт его знает, — ответил Леха. — Сейчас гляну.
Он подхватил валявшуюся на дне холщовую сумку с ремкомплектом и достал оттуда отвертку. Быстро снял крышку мотора и долго возился в нем, несмотря на то, что волны раскачивали рыбацкое суденышко довольно прилично. Ветер начал свежеть. Через полчаса вынужденного наблюдения за волнами сержант перестал ждать радостных реляций. Кроме того, он заметил на горизонте, затуманившемся и почти уже не разделяющем небо и море, одну очень неприятную тучу, быстро приближавшуюся к ним.
— Эй, моторист, — крикнул он, — кончай возню. Давай, парус ставь. Что-то мне эта рыбалка перестает нравиться.
Леха не спорил. По его перемазанному маслом лицу было видно, что он сделал все, что мог. И даже больше. Для человека, который в моторах почти не разбирался. Он привязал потрепанный временем парус к веревке и парой ловких движений поднял его вверх. Ветер мгновенно надул парусину. Лодка ожила, и ее бессмысленный дрейф сменился направленным движением к берегу, сейчас едва различаемому по правому борту. И, несмотря на ясный вечер, уже начавшему скрываться в легкой дымке.
Леха устроился у руля и, поглядывая на подозрительные тучи, выраставшие над морем, выдерживал нужный курс. Что, впрочем, не составляло труда — все вооружение лодки ограничивалось одним парусом, управлять которым при необходимости мог и сам кормчий. Федор собрался было как-то поучаствовать, помочь Лехе, но тот и сам неплохо обходился.
Минуть двадцать они шли ровно, и сержант уже стал успокаиваться, радуясь в душе медленному приближению берега, но ветер все свежел. Волнение усиливалось. И, наконец, неожиданно налетевший шквал перебросил парус со всей оснасткой на другую сторону, чуть не сметя Чайку за борт. Тот едва успел пригнуться. Лодка резко накренилась, уйдя с курса, и рулевой долго не мог вернуть ее в нужное положение.
— Едрена мать, сержант! — крикнул Леха. — Нас сносит в сторону.
Ветер, так долго и плавно дувший в сторону берега, стал вдруг резким и порывистым. Он несколько раз менял направление, а потом, словно определившись, почти изменил его на противоположное. Теперь их гнало вдоль берега и даже, скорее, от него, в открытое море. Погода портилась на глазах. Еще через полчаса, пока приятели упорно боролись с ветром, воздух вокруг потемнел — их догнали низкие облака с дождем.
— Леха, — попытался пошутить сержант, — ты прогноз вчера случайно не смотрел?
Но Леха шутки не оценил. Да и Федору скоро стало как-то не по себе. Видимость резко снизилась, берег пропал во влажных сумерках. Дождь уже не накрапывал, а сек косыми струями. С бортов захлестывали разъярившиеся волны. Чтобы не перевернуться и сохранить хотя бы слабую надежду на спасение, они убрали парус и даже сняли мачту, бросив все это на дно лодки, рядом с валявшимся там мотком веревки. Затем надели спас-жилеты.
Вцепившись в обшарпанный край борта и глядя в низкое серое небо, которое уже почти смыкалось с волнами, Федор припомнил невеселую шутку из арсенала северных рыбаков. «Мы надеваем спас-жилет, — говорил ему как-то один из них, — только для того, чтобы потом нашли наши трупы. Вода-то все равно холодная. Двадцать минут и готово». Оставалось надеяться на то, что в Черном море вода намного теплее.
Теперь их швыряло по волнам как оторвавшийся поплавок. Морпехи безрадостно прикидывали, что налететь на камни было бы не самым плохим вариантом. Это могло означать, что берег все-таки близко, выберутся. Но лодку продолжало нести неизвестно куда. Скоро совсем стемнело, и начался настоящий кошмар. Ветер, по ощущениям, был узлов сорок, а то и все пятьдесят,[4] выл между скамьями, играючи смахнул за борт мешок из-под продуктов и остатки Лехиной наживки. Безвольную посудинку бросало с волны на волну, и Федор ждал, что она вот-вот разломится пополам. А когда раздался хруст, и мотор ушел на дно, волны стали захлестывать не только через борт, но и через корму, у которой оторвало верхнюю кромку. Пришлось вычерпывать воду консервной банкой, оставшейся после наживки.
Как долго это длилось, Федор не смог бы сказать. В кромешной тьме он потерял счет минутам, а может, и часам. Потом они оба одновременно прекратили совершенно бесперспективное сражение с захватывающей все новые плацдармы стихией. Бутылки с «Нарзаном» всплыли и стали больно колотить по ногам. Один раз Федора приложило по ребрам незакрепленной мачтой. Спустя время смыло за борт оба весла. Чтобы с ними не случилось того же, измученные бойцы привязали себя веревками к скамейкам, легли на них и стали молиться морским богам.

Глава третья
Неизвестный мир

Открыв глаза, Федор подумал, что уже попал в рай для морпехов. Судя по лазурному цвету неба, это должно быть где-то на островах Баунти с разгуливающими по ним дикими красотками-шоколадками, с вином дешевле воды, с рыбой, без посторонней помощи выпрыгивающей на берег, куда высаживать десант — одно удовольствие.
В этом мире было чудовищно тихо. Ни рева урагана, ни треска ломающегося дерева. А может, он просто оглох? Федор облизал соленые губы и сплюнул, в глотке остался мерзкий привкус морской соли. Попробовал пошевелить одеревеневшими пальцами — получилось, но не сразу. Спиной Федор тут же ощутил жесткое ребро скамейки. На ногах лежало что-то длинное и тяжелое. Весь мир вокруг мерно раскачивался. «Судя по тому, как мне плохо, я еще жив», — подумал сержант. И слегка приподнял голову.
Он был в лодке, слава Богу, не один. Леха лежал рядом, привязанный к скамейке, но еще не очухавшийся. Ноги сержанта придавила мачта — с виду целая. Федор на ощупь развязал узлы и, собравшись с силами, рывком сел. Оттолкнул мачту, которая ударилась в борт с тихим стуком.
— Значит, не глухой, — осматриваясь, пробормотал сержант. — И не немой.
В лодке было полно воды, в которой плавали разбухшие куски хлеба, бумажная обертка от колбасы и — о чудо! — на дне сверкнула банка консервов с тушенкой, не смытая за борт водой. Но сколько ни пытался изможденный жаждой сержант найти заветную минералку, все было тщетно. Он только сглотнул соленую слюну и матернулся. Рядом застонал Леха. Чайка перебрался ближе, помог ему развязать узлы и сесть.
— Ну, как ты? — прохрипел Федор.
— Да жив вроде, — выдавил из себя Леха неуверенно и тут же закашлялся.
Несколько минут он озирался по сторонам, не понимая, что происходит.
— Где мы, сержант? — пробормотал он, наконец, таким тоном, что было непонятно, спросил он Федора или просто думает вслух.
— Еще не в раю, — ответил Федор и осмотрелся еще раз.
— Значит, не приснилось… — прохрипел Леха. — И то ладно.
— Не боись, — успокоил его Федор. — Шторм выдержали, теперь не пропадем. Интересно, берег далеко?
Вокруг, насколько хватало глаз, качались волны. Ветерок дул слабенький, освежающий, а не ломающий мачты. Сержант глянул на часы и недовольно чертыхнулся: на запястье осталась только светлая полоска. Всю армию с ним прошли, а здесь пропали! Время придется определять на глазок. С днями проще: раз желудок от голода не свело, значит, без сознания они пробыли не больше суток.
Тем временем Леха уселся на скамейке, покрутил головой и заявил:
— Жрать охота. И пить.
— Пить нечего, — огорчил его Федор, — а пожрать: вон там, под твоей скамейкой пайка консервов утопла. Только вскрыть ее тоже нечем.
— Как это нечем, — встрепенулся Леха, услышав про еду, — а ремкомплект?
Он тут же полез под скамейку и извлек оттуда банку тушенки, а заодно и бинокль, который чудом не утонул в морской пучине. Там же лежала и тяжелая сумка с набором железяк, которая не вылетела за борт во время качки только благодаря своей тяжести. Сумка была закрыта на молнию и тихонько булькала от каждого прикосновения. Вылив из нее воду и найдя отвертку, Леха немедленно вспорол брюхо консервам и стал жадно запихивать куски жирного мяса себе в рот все тем же инструментом.
Тем временем Федор нащупал у себя в кармане под жилетом компас, извлек на свет, покрутил немного в руках и вытянул руку поперек правого борта:
— Север там. Как считаешь, нам куда?
— Если на север, то к хохлам, если на восток, то к грузинам, если на запад, то к болгарам, если на юг, то к туркам. В общем, будем рулить в Туапсе, — ополовинив банку, Леха протянул тушенку другу вместе с засаленной отверткой, а сам, немного повеселев, принялся обследовать израненное плавсредство. Пока Федор ел, Леха составил картину повреждений.
— Могло быть и хуже. Мотор утопили. Но, к счастью, батя нормальный транец поставить не успел, отгрызло только верхнюю часть кормы. А то давно бы утонули. Весла смыло, зато руль на месте. Мотор у меня чуть сбоку стоял. И мачта с парусом не уплыла. Живем, сержант!
— Хорошо я на первую рыбалку сходил, — криво усмехнулся Федор, — век не забуду.
Леха быстро воткнул мачту на место — с виду она показалась целой. Схватившись за нее, стал на самый край борта и оттуда опорожнил свой мочевой пузырь.
— Дельфинов не напугай, — посоветовал ему Федор.
— Они и не такое видали, — успокоил друга Леха и философски заметил. — Круговорот веществ в природе, понимаешь.
Закончив столь необходимую процедуру, он стал привязывать парус. Это дело оказалось хитрое — все веревки разорвало к чертям, и чтобы наладить из них нормальные шкоты предстояло повозиться.
Федор, тем временем, доел тушенку, взял со скамейки бинокль и стал разглядывать морские просторы в надежде увидеть какой-нибудь корабль. Все ж таки Черное море — это не Антарктика, перекресток торговых путей. Корабли должны ходить часто. Может, кто заметит терпящее бедствие яхту, возьмет на борт? Или хотя бы на буксир? Здешнее море маленькое, куда ни плыви — скоро в берег уткнешься. Но болтаться даже несколько дней без воды — удовольствие небольшое.
Слева и справа он ничего не обнаружил, впрочем, как и прямо по курсу. Только белые барашки волн мерно вздымались, сменяя друг друга. Зато когда он обернулся и посмотрел назад, то глазам своим не поверил. Курсом на север шел целый караван кораблей. Правда, это были не сухогрузы, а какие-то парусники.
— Леха! — крикнул сержант, оторвал бинокль от глаз и мельком скользнул взглядом по промокшему ремкомплекту. — Ты глянь! Какие-то яхтсмены. Надо сигнал подать. Ракетницы у нас тут нет?
— Да откуда…
Леха бросил свое занятие, вскинул ладонь к глазам, прикрываясь от солнца, громко хмыкнул, выхватил у друга бинокль.
— Везуха! — подтвердил он, приглядевшись — Я же говорил, сержант, не пропадем. Только откуда здесь столько парусников, регата что ли?
— Да какая на хрен разница? — Федор забрал бинокль обратно. — Регата — это тоже хорошо. Не дадут же они пропасть братьям-яхтсменам. Вяжи быстрее свои веревки, надо выйти на их курс, а то мимо пройдут и не заметят. Ишь как быстро чешут. На всех парусах!
— Ясен перец, быстро, — подтвердил Леха, довязывая последний узел и осторожно поднимая парус, — ветер-то попутный.
Едва он это сделал, как парус наполнился ветерком, и лодка ощутимо качнулась вперед. Мачта натужно скрипнула. Федор с опаской на нее посмотрел, но, к счастью, ничего не отвалилось. Леха прыгнул к рулю и постарался выправить нос лодки так, чтобы он пересекал курс приближавшихся парусников. Минут через сорок расстояние между ними сократилось примерно до мили.
— Давай-давай, — подбодрил Чайка рулевого, — еще немного и будем рядом. А там нас сразу заметят. Если еще не разглядели.
Он в нетерпении вскинул бинокль — силуэты «яхт» тут же выросли в несколько раз. Но что-то с этими кораблями оказалось не так. Были они какие-то неправильные, несовременные. Даже для парусников.
Федор смотрел на них минут пять, не отрываясь, и вдруг поймал себя на мысли, что похожие суденышки видел, и не один раз. Но не в море, не в порту у причалов или в репортажах о гонках. Он видел что-то похожее в книгах. В справочниках по истории античного флота.
Кораблей он насчитал ровно шесть. Первые четыре имели относительно короткие, почти круглые корпуса и по одной вертикальной мачте с прямоугольным парусом. Еще один парус висел спереди, на наклонной мачте. Присмотревшись к корме первого из судов, Чайка понял, что «нормального» руля там нет, а есть только рулевое весло. Даже два. По одному с каждой стороны. Парусники эти были довольно большими. На глаз не меньше тридцати метров. Не танкер, конечно, и не сухогруз. Но все равно, махины изрядные. Не лодки для прогулок.
Но главный шок он испытал, когда перевел бинокль на замыкавшие караван суда. Они шли парой, одно за другим, и длина каждого почти вдвое превышала размеры головных. С виду они смахивали на самые настоящие квинкеремы.[5] Или пентеры, как их еще называли древние мореплаватели. Не самые маленькие, даже для нынешнего времени, боевые корабли. А по античным меркам это вообще были пятипалубные линкоры, на которые даже не всегда ставили тараны, поскольку на борту хватало метательных машин, чтобы уничтожить вражеское судно задолго до того, как оно успеет приблизиться.
Две мощные мачты, с прямоугольными парусами, наполненными ветром и увенчанными штандартами с изображением диска и полумесяца, влекли пентеры вперед. Чайка помнил, что у них должны быть и весла, причем в несколько рядов. Сколько именно, сейчас не разобрать: все порты задраены. Над самой водой что-то тускло поблескивало вдоль всего грандиозного корпуса, заканчивавшегося кормой в виде загнутой вверх и вперед балки, слега напоминавшей хвост не то животного, не то рыбы. Присмотревшись, Федор с удивлением понял, что это металлические плиты — бронирование от таранного удара. А на носу, на выступавшей вперед на несколько метров балке угадывался и сам таран.
Федор перевел взгляд повыше — на палубе вдоль поручней были закреплены овальные щиты. За ними сержант с трудом, но различил несколько человек в доспехах. Видимо, капитан корабля и его помощники. Или командир морпехов, отряд которых неизменно входил в команду подобного корабля.
— Ни черта не понимаю, — пробормотал Чайка, отрываясь от бинокля.
— Ну, что там видно, сержант? — уточнил Леха. — Иностранцы?
— Не уверен. Больше всего это похоже на античный караван грузовых судов под охраной военных, — пробормотал ошарашенный Федор. — Может, киношники? Тогда точно не наши. У наших на такую декорацию денег не хватит. Проще на компьютере нарисовать…
— Может, клуб любителей древних кораблей? — неожиданно высказал здравую мысль Леха, не меняя курса. — Сейчас таких немало. Забугорные в основном. Я слыхал. Строят черте что за бешеные деньги, сами в доспехи разные наряжаются, а потом рассекают на деревянных баржах по морям, что твои древние греки. Рекорды устанавливают. Выясняют, может эта посудина плавать или сразу потонет? — он даже сплюнул за борт. — Хотя, нам-то какая разница? Главное, чтобы до Туапсе дотащили, а не к себе за границу.
— Ну да, — рассеянно согласился Федор, вцепившись в борт и припоминая, где он мог видеть этот штандарт с диском и полумесяцем?[6] В Риме, кажется, таких не было. В Греции тоже. Но с уверенностью он сказать не мог. Не настолько хорошо успел изучить вопрос.
Между тем, они сближались с этим странным караваном и даже слегка его обгоняли. Леха прикинул на глаз скорость, с которой они шли, и выдал расчет:
— Успеем. Аккурат на первые корабли выходим, если не свернут. Скоро войдем в контакт. Давай маши руками, сержант, а то вдруг не заметят?
Он посмотрел на приближавшиеся корабли, облизнул соленые губы и, как ни в чем не бывало, продолжал держать курс. Похоже, Леху совсем не волновал их странный и вычурный вид. Корабли как корабли. С парусами — и ладно. Грести не придется. Федор даже позавидовал полному отсутствию воображения у своего друга. А вдруг они сейчас участниками киносъемок окажутся? Или масштабной инсценировки? Или вообще во время шторма в далекое прошлое провалились? Вот уж тогда точно смешно получится…
Когда до квинкерем оставалось не больше сотни метров, их, наконец, заметили. Федор отчетливо разглядел трех черноволосых и бородатых мужиков, стоявших у ограждения на борту «грузовика». Одетые в серые балахоны, они с интересом разглядывали тельняшки изможденных морпехов — сине-белые полоски морской души. Единственное, что осталось на друзьях из военной формы.
Первый корабль на полном ходу прошел мимо, несмотря на дикие крики, которые издавали оба друга, и яростное жестикулирование.
— Подойди ближе, — неуверенно посоветовал Федор, хотя лодку с развернутым парусом любой раззява не проглядел бы даже ночью.
Леха выполнил приказ и приблизился еще метров на пятьдесят, а потом даже свернул на параллельный с караваном курс. Но неизвестные мореплаватели, с интересом разглядывавшие морпехов, желания помочь незадачливым рыбакам не выказывали. Второй и третий «сухогрузы», разрезая килем волны, также величаво прошествовали мимо к неведомой цели.
— Черт побери, — не выдержал Леха, когда четвертый корабль родил мощную волну, на которой их лодка вознеслась вверх на несколько метров, — да они что слепые, что ли? Пялятся на нас и хоть бы кто притормозил. Сволочи нерусские!
— Может, у них приказ, — безрадостно заметил Федор, — никого на борт не брать.
— Да что они там везут, золото что ли? — заерзал Леха у руля.
— Кто их знает, — ответил Федор, разглядывая приближавшуюся квинкерему, — может, и золото. Не зря же с ними охрану послали.
— Какую охрану? — вскинулся Леха.
— Да вот этот корабль, со щитами на борту, — показал Федор. — Это военные.
— Сержант, ты перегрелся? Какие военные? Это же парусники! — Леха привстал и заорал, бросив руль: — Эй, братишки! Не дайте погибнуть!
Но, заметив, что мощный корабль, вспарывавший волны тараном, над которым виднелись огромные раскосые глаза, намалеванные на обшивке носовой части, тоже не собирается замедлять ход, снова схватился за руль и крутанул его в сторону. Лодка, повинуясь, вильнула и пошла поперек хода квинкеремы.
— Уж теперь точно заметят, — мстительно пообещал дембель.
Военный корабль приближался. Между ними было не больше сорока метров, когда лодка морпехов оказалась прямо перед ним по курсу. Еще немного — и массивный корпус навалится, раздавит их утлое суденышко, словно каток лягушку. Но Леха и не думал сворачивать. Даже наоборот, повернулся к приближавшемуся судну кормой.
— Ты чего творишь? — рявкнул Федор. — Он же нас в щепки разнесет! Уходи с курса!
— Ни хрена! — заявил Леха. — Пусть давит, сволочь! Или на борт возьмет.
На высоко вздернутом носу квинкеремы, возвышавшемся над водой на несколько метров, действительно началась суматоха. Их заметили. Но произошло совсем не то, на что рассчитывал Леха. На площадке, находившейся сразу за высоким носом, появились двое лучников в кожаных куртках. Они быстро натянули тетиву своих луков и тут же в борт лодки, в десяти сантиметрах от левой ноги рулевого, с мокрым стуком впилось две стрелы. Лучники выждали несколько секунд и снова взялись за свое оружие.
— Это предупредительный! — дошло до Федора. — Сворачивай, а то убьют к чертовой матери! И так дойдем, на своем парусе.
Леха, увидев стрелы в реальной близости от голени, мгновенно осознал угрозу и навалился на руль. Спасать их, похоже, никто не собирался. Не убили бы — и то ладно.
— Хорошо стреляют, сволочи, — заметил он, оглядываясь на странные суда с не менее странной командой.
В последний момент лодка соскользнула с тарана квинкеремы, отброшенная боковой волной. Над головой промелькнули доспехи, щиты, несколько скуластых лиц. Боевой корабль неизвестной страны прошел мимо, оставив их за кормой, над которой возвышалась какая-то палатка. Но и оттуда за ними наблюдали. Несколько облаченных в доспехи человек, с выделявшимся среди них седовласым и бородатым в серо-синем одеянии. Доспехов на нем не было. Зато была золотая цепь на груди с какой-то бляхой или амулетом. Она так сверкала на солнце, что Федор заметил ее даже с расстояния в сотню метров.
— Обезьяны зажратые! — погрозил кулаком Леха, вставая во весь рост. — Ну, попадитесь вы мне. Я вас на куски порву! Бросили помирать, сволочи, посреди моря.
Он даже хотел снять штаны и продемонстрировать им то, что является у американцев самой важной частью тела, и даже взялся за ремень, но Федор его удержал, указав другой рукой куда-то назад.
— Погоди, — проговорил сержант, — сейчас тебе представиться такая возможность.
Леха перевел взгляд в указанном направлении. Замыкающий корабль — такая же квинкерема — немного отклонилась от курса, направляясь к ним. Паруса на корабле уже спустили. Затем до морпехов долетел какой-то пронзительный свист, а следом окрик. В бортах открылись многочисленные порты и оттуда выскользнули, погрузившись в воду, длинные весла, образовав один сплошной ряд от носа до кормы. Несколько целенаправленных взмахов целого леса весел — и корабль оказался почти рядом с лодкой.
— Да пошли они в жопу, — вдруг решил Леха и снова взялся за руль, — Психи какие-то. Сами выберемся.
— Это точно, — кивнул Федор. — Да только удрать нам, похоже, не светит. Шустрые ребята.
— Ничего, пусть догонят на своих лопатах, — заявил Леха, снова бросая лодку поперек курса квинкеремы.
Набрав парусом ветер, суденышко пошло на удивление ходко. Так быстро, что, проскользнув на полном ходу прямо перед носом корабля, развернулось и нахально еще раз пошло в десятке метров от форштевня. Леха умудрялся даже вилять из стороны в сторону, успешно уклоняясь от пролетавших над головой стрел.
— Мазилы! — морпех грозно вскинул кулак, заложил очередной вираж и снова вытянул руку с фигойв сторону лучников и нескольких мужиков в доспехах, столпившихся на носу догонявшей их на веслах квинкеремы. — Не родилось еще удальцов, чтобы Леху Ларина и Федора Чайку живьем взять!
Федор бросил взгляд на остальной караван судов — тот шел своим ходом, не обращая внимания на гонки. Видимо, его хозяин решил, что одной квинкеремы вполне хватит, чтобы разобраться с утлой лодчонкой каких-то сумасшедших моряков. Однако лодка этих самых моряков продолжала закладывать виражи, успешно уходя от преследования.
— Что, взяли?! — морпех старательно подкопил слюны и выразительно харкнул в сторону неповоротливого врага. — Больше не увидимся!
Ларин резко, с глубоким креном, переложил руль на левый борт, уходя от квинкиремы под ветер — и в этот миг громко хлопнул один из шкотов. Обрывок веревки свистнул над головой, парус заполоскался, лодка качнулась с боку на бок — раздался предательский треск, и мачта, преломившись у основания, рухнула в воду вместе с парусом. Палуба ушла из-под ног, Чайка потерял равновесие, взмахнул руками, падая на спину, и окунулся в воду. 

* * *

Федор очнулся от скрипа. Он лежал на какой-то дерюге со связанными руками и ногами. Прямо над ним, буквально в метре, поскрипывали и прогибались доски, по которым расхаживал кто-то тяжелый. В глаза посыпалась просмоленная труха, которой были законопачены пазы, и сержант зажмурился.
Голова болела. Глаз тоже. А что еще ожидать, когда тебе вместо рукопожатия, шерстяного одеяла и рюмки водки, полагающейся спасенному в море, без лишних разговоров въезжают в глаз оголовьем короткого меча? Потом связывают и бросают в узкий кубрик где-то на самом дне мокрого трюма, в котором кроме вонючих мешков с какой-то тухлятиной и крыс ничего нет. В общем, мирно войти в контакт с «киношниками» у морпехов как-то не получилось. Но на борт неизвестного корабля они все-таки попали. Хотя и не так, как рассчитывали вначале.
Мокрых рыбаков, вцепившихся в брошенную сверху веревку с узлами, втащили на палубу квинкеремы и, прежде чем они хоть что-то успели рассмотреть, оглушили крепким ударами по голове. Точнее — попытались. Но не зря ведь морпехи срочную служили. Сдаваться были не приучены. Даже усталый, в неудобном спасжилете, Федор успел разбросать троих мужиков, одетых в темно-синие кожаные доспехи с металлическими пластинами на груди. Но четвертый все же достал его, точным ударом массивной рукояти в бровь. Хорошо, не в висок.
За время ближнего боя Федор успел заметить короткую схватку в исполнении рядового, саданувшего ребром ботинка по колену ближайшего «спасителя». Еще одного Ларин вышвырнул за борт в полном боевом облачении и, отбиваясь затем сразу от троих, орал при этом благим матом:
— В очередь, сукины дети! Я вам покажу морскую пехоту!
Однако «киношники» взялись за щиты, прижали бравого солдатика к борту, оглушили древком копья, связали и бросили в трюм корабля, догоняющего остальной караван.
Леха опять очнулся вторым. Подергался, попытался освободиться от веревок, но вскоре затих. Понял, не судьба. Спеленали пленников на совесть, вполне профессионально. Потом заметил Федора, подкатился ближе, изловчился и прислонился спиной к борту в двух шагах.
— Как думаешь, сержант, что это за мужики? — спросил Леха, перекосившись на бок и сплюнув кровавую слюну. — На богатеньких любителей истории не сильно похожи. Больно ловко дерутся.
При «спасении» ему, кажется, выбили пару зубов, и он теперь сильно шепелявил. Но от этого не выглядел особенно расстроенным. И сразу было видно, что намеревался вернуть должок обидчикам при первом же удобном случае. У Федора зубы остались целы. Повезло. И, в отличие от Лехи, он в драке много не разговаривал. Просто валил «киношников» одного за другим, пока самого не свалили.
— Да и вообще, где это мы? — продолжал изумляться Леха. — Больно странно все как-то. Ни фонарей не видно, ни антенн, ни лебедок. Ладно, пусть они древнюю баржу восстановили. Но без сигнальных огней все равно ходить нельзя, правила навигации запрещают. Обязаны быть. На носу, на мачте, на корме. Кто этих кретинов вообще из порта выпустил?
— Не знаю, — ответил Федор, превозмогая головную боль. — Главное, мы на корабле. Время покажет…
Он прислушался. К методичным скрипам шагов над головой добавился резкий переливчатый свист, словно кто-то дул в боцманскую дудку, затем скрежет дерева о дерево и отчетливый всплеск. Совсем рядом. Затем корабль замедлил ход.
— На весла перешли, — заметил сержант, — видать, берег близко.
Судя по всему, прямо над ними располагалась одна из палуб, где сидели гребцы. И было их немало. Когда квинкерема перешла на весельный ход, палуба задрожала от синхронных движений десятков накачанных тел. А массивный корабль стал рывками продвигаться вперед.
«А действительно, — подумал как-то отстраненно Федор, в ушибленной голове его сами собой всплывали отрывочные сведения из истории древних войн, — где это мы? Уж, не к солдатам ли Карфагена в плен попали? Но откуда они, черт побери, взялись посреди Черного моря? Хотя, если на то пошло, насчет названия моря тоже нельзя ручаться».
— Как думаешь, командир, — не унимался Леха, прерывая его размышления, — эти психи нас сразу повесят или еще пытать будут? Они могут. Видел, какие у них рожи? Опять же, если нас отпустить, мы их в ментуру сразу сдадим. Напали в море на честных рыбаков, захватили… Федь, а может, это пираты? Хотя, на парусниках — вряд ли. Кого они догонят на паруснике? Да и стоит он как сотня скоростных катеров. Это кто-то богатенький балует. Грохнет, за борт выбросит, и никаких концов. Такие что хочешь сотворят, ничего не побоятся. Если что — адвокаты всегда отмажут.
— Не знаю, — ответил Федор, пытаясь вспомнить, как выглядела палуба корабля. Ничего не получалось. В памяти всплывали только руки, ноги, фигуры. Некогда было в драке оглядываться. Захват, контакт, рывок, бросок или удар. — Вроде, и вправду никакого современного оборудования не было.
— И я про то же. Как их вообще в море выпустили?
— Это квинкеремы, Леша, — опять закрыл глаза Чайка. — Тут каждой экипаж в триста рыл. Слышишь, как гребут? А психов, чтобы через море на веслах в древних посудинах плыть, я думаю, во всем мире и сотни не наберется. Да еще весь экипаж в доспехах, все аутентично, ничего современного, мечи-щиты-копья… Шесть кораблей. Это не киношники, Леша. И даже не реконструкторы. Полторы тысячи любителей Карфагена в одном месте?! Которые работу бросили, семью, пиво, телевизор, компьютеры и теперь веслами ради кайфа машут?
— Ты это к чему, сержант?
— Если это не киношники и не реконструкторы, то остается одно… Квинкеремы настоящие. И приплыли из Африки.
— Ты хочешь сказать, они из прошлого в наше время перенеслись? — зашебуршал ногами морпех. — Во влипли мужики!
— В наше время? — повернул голову Чайка. — Про такой вариант я не подумал.
— А про какой тогда?
— Про тот, при котором виселицы тебе можно не бояться. Потому, как нас обоих просто в рабство продадут.
— Я в рабстве не смогу, — ответил Леха. — У меня характер не тот. Я сбегу.
— А куда ты денешься, если тебе сухожилия подрежут? — успокоил его начитанный сержант. — Или, например, глаза выколют?
— А что, могут? — не поверил Леха.
— Запросто, — подтвердил Чайка. — Нравы тогда были веселые. Покруче, чем в Гуантанамо, люди на пленных отрывались.
Тут с палубы раздался уже знакомый свист и сразу вслед за ним мягкий толчок. Движение судна замедлилось, а затем и вовсе прекратилось. Вместе с движением замерла и качка. Мощнотелая квинкерема остановилась, судя по всему, уткнувшись носом в какой-то причал. С плеском рухнули в воду якоря.
Друзья прислушались к происходящему над их головами. Одни звуки наверху сменились другими. По палубе кто-то забегал, застучали подошвы сандалий по лестницам, во многих местах пронизывающим большой пятипалубный корабль. Послышался разговор на неизвестном наречии. Федор напрягся. Все это походило на съемки исторического блокбастера. И выглядело бы занимательно, если бы ты сам находился в уютном кинозале с бутылью лимонада и ведром воздушной кукурузы, похрустывая сладкими хлопьями в ожидании увлекательной развязки. А не лежал избитым и связанным на дне боевого судна, которое бороздило воды неизвестно какого моря неизвестно с какой целью. И судьба твоя не висела бы сейчас на волоске.
Новый скрип возник совсем близко. Дверь отворилась, в узкий кубрик протиснулись два стражника в доспехах, шлемах с гребнями из перьев и короткими мечами в руках. Ближний воин опустился на одно колено, резким толчком перекатил Федора на бок и распорол веревки на ногах. Затем проделал то же самое, но осторожнее, с Лехой. Встал и красноречиво взмахнул мечом в сторону двери.
— Вот сейчас и посмотрим, кто из нас где, — пообещал Федор, с трудом поднимаясь и разминая затекшие ноги. А придвинувшись к двери, попросил на всякий случай. — Ты только погоди, не делай резких движений.
— Каким местом? — огрызнулся морпех. — У меня даже голова затекла.

Глава четвертая
Снова в Крыму

По узкой деревянной лестнице, ужасно скрипевшей при каждом шаге, они миновали несколько палуб с отдыхающими гребцами в набедренных повязках и поднялись на верхнюю. Лестница эта, где с трудом могли разойтись два вооруженных воина, судя по всему, находилась как раз над килем, ближе к корме. А корабль, как ни крути, был самый настоящий. Длинный деревянный корпус, борта с хорошо подогнанными досками, палуба с законопаченными щелями и мощные шпангоуты. Больше ничего Федор заметить не успел. Его пинками выгнали наверх.
Оказавшись там, сержант зажмурился от яркого солнечного света, а немного попривыкнув, стал разглядывать окружающую обстановку. Леха тоже щурился. Они стояли на корме квинкеремы, рядом со второй мачтой. Паруса на корабле были спущены. Матросы заканчивали скатывать их в огромные рулоны. Позади пленников возвышалась какая-то натянутая на каркас из реек палатка или навес, под которым находилась шлюпка. Вдоль обоих бортов, на поручнях галереи, были развешаны овальные щиты. А впереди, чуть поодаль, сержант разглядел два устройства с системой рычагов для натяжения тетивы мощного лука на корабельных баллистах. Одно орудие было развернуто носом на левый борт, другое — на правый. Там же, у правого борта, несколько матросов прилаживали сходни. Судя по всему, корабль достиг конечной цели своего путешествия, и стоянка предстояла долгая.
Федор бросил взгляд на близкий берег, показавшийся ему знакомым. Низкая прибрежная полоса, через сотню метров постепенно переходящая в ярко-желтые скалы, разрезанные уходящим в глубь каньоном и покрытые сочной растительностью. В основном это были пихты с кривыми стволами, цеплявшиеся за каменистую почву, и можжевельник. Все эти растения источали дурманящий аромат под лучами яркого солнца. Погода стояла отличная. Загорай да купайся, если ты на свободе.
— Сержант, — неуверенно проговорил Леха, — а мы, кажись, опять в Крыму. Родная земля. Только одеты все как-то не по-нашему. Может, татары?
— Поглядим, — туманно ответил Федор, покосившись на охранников и продолжая озираться по сторонам.
Прямо перед скалами раскинулась большая пристань, сложенная из крепкого и, вероятно, продубленного бруса, с несколькими, грубо сработанными местами для стоянки судов, где надежно расположились и уже разгружались все торговые корабли этого странного каравана и еще пять неизвестных судов.
Похоже, они оказались в кипящем жизнью порту, зажатом с двух сторон горными отрогами. До Туапсе с его гигантскими сухогрузами, конечно, здешней бухте было далеко. Даже для грозных квинкерем причальные сооружения были низковаты. Но зато глубины в бухте хватало, это главное. А отсутствие механизмов восполнялось наличием мускульной силы — к грузовым кораблям протянулась живая цепочка из накачанных грузчиков, одетых только в холщовые штаны. Их голые спины, пока они поднимались по деревянным сходням, блестели на солнце, а когда возвращались обратно, уже были закрыты всевозможным товаром. Приседая под тяжестью, грузчики перетаскивали на берег какие-то тюки, ослепительно сверкавшие золотыми нитями, видимо, дорогие ткани и украшения. В том же направлении следовали огромные глиняные сосуды-амфоры с несколькими ручками, бивни слонов и еще множество различных предметов, разглядеть которые издали Федор просто не мог. Трюмы судов каравана постепенно опустошались.
Проследив путь грузчиков по берегу, сержант увидел, что там же, где на глазах росла гора товаров, находился просторный шатер. Через полуприкрытый пологом вход виднелась часть большого стола, уставленного изящными вазами с разнообразными фруктами и несколькими кувшинами, а также плетеное кресло с вальяжно расположившимся в нем и потягивающим вино тем самым седовласым и бородатым мужиком в балахоне серо-синих цветов с первой квинкеремы. На его голове красовалась высокая шапка, похожая на многоярусный колпак желтого цвета, на груди все так же сверкала золотая цепь с неведомым украшением. По всему было видно, что он здесь главный. Сзади, охватывая шатер полукругом, расположились с десяток облаченных в доспехи воинов и еще один лысый, низкорослый и толстый субъект в белой тунике, отиравшийся рядом со входом.
Но не он привлек особое внимание Федора, а то, что лежало в двух шагах от шатра. Там находился аккуратно снятый с их лодки деревянный руль, который седовласый купец — назвать его иначе сержант не мог — внимательно рассматривал, потягивая вино из бронзовой чаши изящной вытянутой формы.
Глядя, как купец пьет вино, сержант едва сохранял хладнокровие, в горле у него запершило — уже, как минимум, пару дней там не было ничего, кроме соленой воды. Федор закашлялся и даже сплюнул на палубу, за что сзади тут же получил рукоятью меча тычок, придавший ему начальное ускорение и направивший его в сторону сходней. Лехе отвесили такую же плюху, и он напрягся, но, поймав предостерегающий взгляд сержанта, сдержался. Хотя ему это далось нелегко.
Рискуя упасть в воду, друзья спустились на пирс по узкому, метровой ширины, трапу с натянутой вдоль боковой кромки веревкой. А оттуда их пинками погнали прямиком к шатру. Судя по всему, приближался момент истины.
Едва пленники приблизились к шатру, охранники выступили вперед и сомкнулись, встав двумя плотными группами по бокам от входа и положив руки на рукояти коротких мечей — «уважают, сволочи», промелькнуло в голове у сержанта — а из спасительной тени выступил лысый и толстый субъект, оказавшийся переводчиком. Глядя на стоявших на самом солнцепеке со связанными за спиной руками Леху и Федора, он проблеял что-то на незнакомом наречии. При этом лысый, обливаясь потом, указывал на руль.
Вопрос был, в принципе, понятен и без перевода, а вот язык — нет. Поэтому Чайка, не мудрствуя лукаво, ответил на родном — чем черт не шутит, вдруг этот толстый — полиглот?
— Да руль это, — выдавил из себя сержант, сглотнув слюну, — обычный руль.
Лысый толстяк в белой тунике скользнул мгновенно затуманившимся взглядом по рваным тельняшкам морпехов и растерянно посмотрел на купца. Видимо, такого языка он не знал.
Пока переводчик придумывал новый вопрос, Федор изучал доспехи стоявших перед ним воинов. Несмотря на жару, все были одеты в темно-синие кожаные панцири с нашитыми на них металлическими пластинами-бляхами, богато изукрашенными чеканкой. На центральном из нагрудных щитков сержант разглядел тот же символ, что и на штандарте корабля — диск и полумесяц. От пояса почти до колен воинов защищало некое подобие юбки из кожаных ремней. На ногах — сработанные на совесть сандалии с толстой подошвой. Железные поножи, обычно прикрывавшие икры, отсутствовали. На головах сверкали начищенные шлемы, надежно прятавшие даже шею и щеки. Поверх шлемов красовались гривы из красных перьев. Щитов при них не было, зато сбоку у каждого висел короткий меч. Судя по всему, вокруг хозяина на берегу собрались не простые вояки, а комсостав. Наверняка, командиры кораблей да начальники морпехов с гребцами. Знакомая ситуация.
Рожами все походили скорее на арабов или ливийцев, чем на европейцев. А может — на греков… но не греки. На римлян тоже похожи, но не римляне. Наверное, если б с сержантом заговорили на латыни, он бы хоть что-нибудь разобрал.
Местный толмач между тем ожил. Он вдруг протянул вперед руку, а другой указал на нее.
— Йод, — отчетливо произнес он.
Федор промолчал, пытаясь уловить смысл. Толмач между тем подошел к одному из воинов и, указав на его меч, сказал:
— Заинн.
— Оружие, что ли? — не понял Федор.
Толмач выслушал ответ и попытался сформулировать новый вопрос. С таким успехом они могли бы долго разговаривать. Но тут вмешался Леха.
— Ты, блин, русским языком можешь объяснить, чего тебе надо? — не выдержал он. — И вообще, чем держать на солнцепеке, дали бы пожрать и выпить, козлы. А то связали, относятся, как к скотине. А мы, между прочим, российское гражданство имеем! Понял, толстый? Если сейчас же не отпустите нас, то может начаться война.
Лехина речь произвела на толмача неизгладимое впечатление. Он вдруг бросился в шатер и, взяв с поклоном со стола хозяина пару предметов, вернулся к пленным. Снова что-то визгливо вскрикнул, сунув им под нос знакомые до боли компас и бинокль.
— Да, — кивнул Федор, — это наши вещи. Вот эта, с линзами, биноклем называется, в нее смотреть надо. А вот это, со стрелкой, компас. Если вы мореходы, то и сами должны знать, на кой черт все это надо.
— Да чего ты с ними объясняешься, — опять встрял Леха. — Они же ни хрена не понимают. Дикари.
Он слегка понизил глосс и добавил:
— Слушай, сержант, давай попробуем отметелить их одними ногами. Я уже, кажется, в норму пришел. Главное первый ряд повалить, до меча добраться, руки освободить, а там рванем в горы, вообще никто нас не догонит.
Он выразительно мотнул головой в сторону кораблей.
— Я, кстати, вон там, в порту, нескольких конных видел. Если повезет, можно и лошадями разжиться. Я ездил пару раз, удержусь как-нибудь в седле.
— Ага… А остальные ждать будут, пока мы из веревок выпутаемся? — охладил его пыл Федор, глядя на хитрого бородача в шатре, который делал вид, что разговор переводчика с пленными его совершенно не интересует, хотя на самом деле держал уши торчком. — Потерпи, еще не вечер. Пока мы караванщику нужны, бояться нечего. Они компас и бинокль первый раз в жизни видят. Теперь не уймутся, пока не поймут, что за чудо.
Стоявший рядом бесполезный переводчик не перебивал их, напрягая изо всех сил слух. И вдруг огорошил друзей неожиданно знакомой фразой.
— Толмачить, — заявил он друзьям, просияв, и ткнул себя пальцем в грудь. — Прозывать Акир. Я плохо знать ваш язык. Вы приплыть север?
— Ну, кому север, — философски заметил Федор, — а кому и самый юг.
— Ты гляди, полиглот, что-то разобрал из нашего базара, — удивился Леха и тут же заявил. — Мужик, нам бы пожрать.
Но Акир, не обращая внимания на просьбу голодного морпеха, указал в сторону шатра и с благоговением произнес несколько слов, в конце которых раздалось нечто, очень похожее на имя: Магон. Все остальные звуки, вероятно, означали, что Леха и Федор теперь пленники этого самого Магона, а также перечисляли его многочисленные титулы. При этом человек в шатре встал и с чашей в руке приблизился к ним.
На вид их «господин» был немолод, примерно лет под пятьдесят. Седые длинные волосы на голове выбивались из-под высокого колпака, делавшего его немного похожим на звездочета из сказки. Пышная борода ниспадала на грудь, едва не закрывая золотую цепь с непонятным знаком. Его балахон из дорогой ткани имел короткие рукава и перетягивался на животе богато расшитым поясом. Руки Магона изнеженными не казались. Напротив, они были довольно мускулистыми и даже огрубевшими, словно их хозяин постоянно упражнялся с мечом или не выпускал из рук тяпки, проводя дни напролет в огороде. Единственное, что напоминало о хорошем достатке — несколько массивных золотых и серебряных перстней на каждой руке. Все они сверкали драгоценными камнями. Ни дать, ни взять — купец первой гильдии, только на восточный манер.
Приблизившись к пленникам, Магон что-то коротко спросил у Акира. Тот быстро кивнул в ответ. Неторопливо отпив вина, Магон скользнул взглядом по лицу Лехи, на котором играла наглая ухмылка, помедлил немного и вперил пронзительные зрачки черных глаз в сержанта, словно стараясь просверлить его насквозь. Федор выдержал этот взгляд, казавшийся тяжелым, изучающим, но не очень свирепым, словно его обладатель считал пленников не экзотическими морскими странниками, помешавшими его свободному перемещению, а странными зверьками. Собственно, для купца сейчас они таковыми и являлись, если принять на веру, что морпехи непостижимым образом покинули свое время.
— Ну, чего уставился? — не выдержал Леха. — Давай, решай быстрее. Пан или пропал. Устал я тут стоять.
Ближайший воин, услышав непочтительные нотки по отношению к хозяину, уже поднял руку, чтобы наказать строптивого пленника, но тут из-за шатра послышались крики и конское ржание. Магон обернулся на звук, махнув рукой охраннику, чем немедленно вернул его на место.
Со стороны гор к шатру неторопливым аллюром приближался вооруженный отряд каких-то кочевников на лошадях. Человек тридцать. Все в чешуйчатых панцирях, блестевших на солнце, словно рыбья чешуя. Округлые шлемы закрывали голову до самой шеи. Навершия их украшали пучки длинных волос, трепетавшие на ветру и похожие на конские хвосты. Все всадники щетинились копьями. Сбоку у каждого был приторочен двояковогнутый лук и богато отделанный колчан со стрелами.
— Это еще кто? — удивился Леха. — Монголы, что ли?
Федор пригляделся, пытаясь вытащить из памяти все, что знал о кочевниках, обитавших в районе Крыма в те незапамятные времена. Получалось, что навестить их решили, скорее всего, скифы, сколоты, хотя о скифах он имел слабое представление. Вполне мог и ошибиться.
— Нет, Леха, это, кажись, скифы, — Федор покосился на охранника. — Местные кочевники. Видишь, какие у них луки?
— Вижу, — прищурился Леха, хотя рассматривать всадников становилось с каждой секундой все легче, поскольку они приближались к шатру. Впереди скакал самый крепкий на вид, наверняка предводитель этой орды. — Но откуда в Крыму скифы, у нас же татары обитают, еще батя рассказывал?
— Жуткие ребята, — сержант пропустил его слова мимо ушей. — Все окрестные народы их боялись. Считалось, что из лука стреляют на полном скаку и с обеих рук в любом направлении. Попадают в движущуюся цель больше чем с сотни метров.
Когда главный всадник осадил коня в двух шагах от Магона, стал виден его дорогой колчан, украшенный золотым изображением лежащей лошади с подогнутыми под себя ногами.
— Богато живут кочевники, — заметил на это удивленный Леха, — мне бы так.
Остановив коня, предводитель отряда не стал, как ожидал Федор, спрыгивать на землю, а приветствовал хозяина каравана из далеких земель, не сходя с лошади. Лишь поднял руку в знак уважения, а потом что-то гортанно крикнул, махнув на этот раз ладонью в сторону недалеких скал, словно приглашая купца куда-то ехать. Этот жест тоже был понятен без перевода. Во всяком случае, сержанту показалось, что нить переговоров от него не ускользнула.
Магон что-то ему ответил. Похоже, они встречались не в первый раз и понимали друг друга без переводчика, временно оставив не у дел лысого человека в белой тунике.
Пока гость — Федор все более убеждался, что видит именно скифа — размахивал руками и что-то втолковывал Магону, сержант разглядывал его одежду и вооружение. А также остальных всадников, что молча сгрудились за его спиной, образовав полукольцо за шатром. Выбивавшиеся из-под шлемов черные волосы у всех скифов отличались густотой, а лоб представлялся довольно высоким. Нос узкий и прямой. Глаза открытые, вполне европейского разреза. В общем, явно не монголы. Во внешности кочевников не присутствовало ни одной азиатской черты, хотя ничего славянского тоже не наблюдалось.
Кочевники были, судя по всему, настроены дружественно, во всяком случае, явно агрессивных намерений не выказывали. Хотя, глядя на старшего, который часто и резко жестикулировал, покрикивая на Магона, Федор не мог отделаться от ощущения, что повадками тот сильно напоминал его друга, стоявшего сейчас рядом.
Столковавшись наконец о чем-то с хозяином каравана, старший скиф издал боевой клич, и весь отряд, сорвавшись в галоп, умчался в сторону гор, быстро исчезнув в каньоне.
Закончив переговоры, Магон сразу же изменил свои планы. Решение судьбы пленных морских пехотинцев откладывалось. Купец подал знак охранникам. Ближайшие придвинулись к пленникам, ударили их под колени, повалили на землю и моментально спеленали ноги кожаными ремешками.
— Я же тебе говорил, Федька, — извивался Леха, ерзая на камнях, — бежать надо было. А теперь все, пиши, пропало. Чует мое сердце, продадут нас сейчас в рабство к твоим скифам. На хрена им с нами возиться, верно?
— Расслабься, — посоветовал Федор, — с нами еще ничего не решили. Так, временная заминка. А рабов у них нет. Ну, почти нет. Но, не потому, что они такие добрые — маму родную зарежут, глазом не моргнут. Просто рабов трудно использовать в кочевом хозяйстве.
— Да? — удивился Леха, — Значит, в школе врали, что у татар русские рабы сотнями тысяч томились? Везде жулье. А бежать надо было сразу. Теперь, может, еще хуже станет.
Через десять минут, проведенных морпехами в положении лицом вниз, к шатру подвели нескольких лошадей. На одну из них, с богато украшенными удилами и расшитой золотом попоной, сел сам Магон, вольно расположившись в удобном седле. Еще на четверых лошадей взгромоздились ближайшие военачальники. А на круп последней лошади, ничем не украшенной, солдаты забросили обоих морпехов со связанными конечностями. Магон, видимо, решил взять их с собой.
Вскоре к шатру подъехала небольшая процессия из трех повозок, запряженных крепкими низкорослыми лошадками. На первую телегу погрузили шатер. Две других наполовину заполняла какая-то мешковина. От кораблей подошел отряд пехотинцев, примерно из сорока человек, со щитами, мечами и копьями. Дружба дружбой, но охрана у Магона, похоже, дело свое знала туго. И Федор начинал понимать, что права здесь, вероятно, были только у того, кто мог подкрепить их мечом и копьем.
Магон тронул коня, направляясь к каньону. Построившись в колонну по трое, отряд быстрым шагом двинулся за своим хозяином. Повозки замыкали небольшую колонну на марше. Путь лежал по узкой дороге, которая петляя, шла все время вверх. И морпехи то и дело сползали по потной лошадиной спине, рискуя упасть и что-нибудь себе сломать. Но следовавшие за лошадью два бойца следили за тем, чтобы груз не попортился раньше времени. Посему Леха и Федор могли не опасаться падений. Во всяком случае, на время пути.
Скоро они поднялись из каньона на каменистое плато, и дорога стала ровнее. Стояла удушающая жара. Лошадь ужасно воняла. Оба морпеха быстро пропитались её потом и не знали, как заткнуть себе нос, чтобы их не стошнило. Кроме того, хребет у лошади оказался очень жестким и давил обоим на грудь.
— И какого хрена он нас с собой потащил? — ругался Леха, тем не менее, пытаясь время от времениподнять голову и осмотреться по сторонам. — Оставил бы на корабле. Наверняка в подарок везет. Хану местной орды.
— Может, и так, — согласился Федор, тоже пытаясь обозревать окрестности из положения вниз головой, — а может, у него привычка такая — возить всех с собой. Хотя, думаю, он отлично запомнил, как мы с тобой расшвыряли его бойцов после того, как оказались на борту корабля. Поэтому и предпочитает держать пока при себе.
— От греха подальше, — хохотнул Леха и закашлялся. — Это он верно делает. На корабле у нас хватило бы времени подумать. Глядишь, вернулся бы, а нас уже и след простыл.
— Мечтай, мечтай, — охладил его Федор, — мужик, видно, тоже не вчера родился. Приковали бы нас там, как Прометея. Хрен дернешься.
Охрана не мешала пленным обмениваться впечатлениями. Не смущал морпехов и шагавший рядом толстяк в белой тунике, который прислушивался к их разговорам. Обоим было ясно, что Акир слабо понимает русский язык двадцать первого века. И уж тем более — ругательства.
Так они двигались уже где-то часа три без привалов. Леха на некоторое время затих, но когда в очередной раз приподнял голову, то увидел, что дорога петляет меж холмов по каменистой равнине, а в стороне от нее раскинулось небольшое озеро с несколькими юртами на берегу.
— Слушай, сержант, — решил он навести справки, — а эти скифы, они откуда здесь взялись? Я хоть почти местный, а только про татар слышал.
— Точно никто не знает. Есть версия, что из степей северного Причерноморья… — с трудом ответил Федор, у которого от висения вниз головой уже давно шумело в ушах, словно он находился в открытом море. — А их предки вообще кочевали на Южном Урале, где-то между Тоболом и Иртышом.
— Сибиряки, значит, — удовлетворенно пробормотал Леха. — Тайга, пушнина, железное здоровье. Это хорошо. Наши люди.
— Не совсем, — уточнил Федор. — Язык их похож на иранский, а сами они вообще получаются чистые арийцы.
— Фашисты что ли? — изумился Леха.
— Да нет, индоевропейцы. Короче, не забивай себе голову всякой ерундой. Кочевники они, просто кочевники.
— А живут эти кочевники где, в юртах? — не унимался Леха. — Избы больше не рубят?
— Ну да, как все кочевники, — ответил сержант. — Хотя, я читал, в поздние времена, когда они на землю все больше оседать стали, да землепашеством заниматься, у них и города в рост пошли.
— А разве у кочевников города есть?
— У кочевников, Леха, не только городов, но и кораблей вроде не должно быть, а тем более портов, — назидательно ответил сержант, — но эти уже только наполовину кочевники. У них и то, и другое имеется, ты их сам видел. Да и мореходами они заделались не хуже греков. Так что и море это, если меня не подводит память, скифским сейчас должно называться.
— Вот это да! — уважительно отозвался Леха. — Они, значит, как мы, моряки в душе?
— А где-то тут, если мы конечно в Крыму, — добавил Федор, — недалеко от нашего Симферополя стояла мощная крепость, Неаполь называлась.
— Сержант, ты ничего не путаешь? — не понял Ларин, — Неаполь — это же в Италии.
— Вообще-то Неаполем его эллины называли, — терпеливо пояснил Федор, — которые сюда заплывали частенько. А как его сами скифы называли, ни один историк не знает. Вот и получилось, что в Италии был свой Неаполь. А здесь свой — Неаполь Скифский.
— Во, блин, напутали, — не выдержал Леха, — мутные они, твои греки…
Федор не стал защищать эллинов, хотя, если бы не страсть к истории одного заезжего грека по имени Геродот, о скифах было бы известно еще меньше.
Так они двигались до самого вечера, пока не стало смеркаться, и отряд Магона не остановился на ночлег. Для хозяина разбили шатер. Для военачальников и солдат установили палатки, путешествовавшие в разобранном виде на повозках. Выставили караулы. Беседовать с пленниками на сон грядущий купец желания не изъявил, и оба морпеха были ему за это благодарны — полдня, проведенные головой вниз, не располагали к долгим беседам.
Воины быстро развели костер, благо вокруг имелась масса сухих дров — дорога шла по местам, которые Федор определил как лесостепь, переходящую на севере в степь, а на юге уже напоминавшую горы. Приготовили на костре наваристую похлебку в большом котле. После зажарили тушку кабанчика, привезенную с собой в одной из повозок. Федор решил, что мореходы его либо из корабельных запасов прихватили, либо уже здесь в порту сторговали.
Аромат свежезажаренного мяса, долетавший до пленников, вызвал спазмы в желудках изголодавшихся морпехов, которым до сих пор даже не дали хлебнуть воды. Не говоря уж о том, чтобы напоить хорошим вином или поднести кусок мяса. Но судьба над ними все же смилостивилась. И вскоре один из приставленных к ним охранников приволок две небольшие глиняные плошки с похлебкой. Прямо к повозке, где морпехам определили место для ночлега. Не на самой повозке, конечно. Там спали солдаты. Им же бросили замызганную дерюгу рядом, чтобы не на сырой земле пришлось ночлежить. И то ладно. Леха и Федор не жаловались. В марш-бросках и не в таких условиях почивали. Да и погода стояла теплая.
Но руки и ноги от пут не освободили. Поэтому и покормили их, можно сказать, с ложечки, только на свой манер. Охранник велел жестом обоим открыть рты. А когда оба выполнили приказ, одним движением влил туда лишь слегка остывшую похлебку. И спокойно удалился, не обращая внимания на дикие вопли, которыми морпехи оглашали окрестности до тех пор, пока боль в обожженном горле не прошла.

Глава пятая
Неаполь скифский

На утро их уже не кормили, но друзьям хватило вчерашнего. После суток вынужденного поста и такая похлебка казалась наваристой. В общем, наелись надолго. А охранники, убедившись, что пленники на месте, снова погрузили их на лошадь. И скоро отряд возобновил движение.
Дорога опять пошла вверх. Иногда им попадались навстречу или обгоняли колонну летучие скифские разъезды. Но все это были, похоже, союзники. Никаких столкновений с ними не происходило, хотя охрана не расслаблялась. Видели морпехи еще несколько стойбищ вдоль дороги, ведущей, судя по всему, к какому-то крупному обитаемому пункту. Количество поселений все увеличивалось, вероятно, предвещая город, вокруг которого они располагались. Юрты, на первый взгляд, повсеместно сооружались не то из кожи, не то из войлока. Близко к ним отряд не подходил, с дороги не сворачивал.
Примерно часов через пять, когда копыта лошади застучали по чистому камню, оба морпеха, изогнув шеи, увидели, что их отряд приближается к самому настоящему городу, показавшемуся на ближайшей горе. С посадом и высокими крепостными стенами. Отряд остановился. Морпехов стащили с лошади, поставили поодаль друг от друга и развязали ноги. Теперь они снова могли идти сами. Охранники подтолкнули Леху и Федора в центр колонны. И, потратив на эти перестроения не больше пары минут, бойцы отряда во главе с Магоном двинулись дальше. Головы у пленников кружились, в ушах шумело, но постепенно вестибулярный аппарат приходил в норму. И, прежде чем отряд прошел через массивные башенные ворота в город, Федор успел спокойно рассмотреть его живописные окрестности.
Судя по всему, это действительно было то, о чем он вспоминал и рассказывал Лехе. Новая столица скифов, перебазированная в эту эпоху с берегов Днепра на берега Салгира. Город выглядел немаленьким, занимал не меньше десяти-пятнадцати гектаров, а то и все двадцать.
Федор осмотрел подходы — место было выбрано не случайно. Долина Салгира подходила для строительства крепости как нельзя лучше. Трассы белокаменных плато, тянувшихся до самых крепостных стен нового города, делали их почти неприступными, что сильно упрощало задачу обороны Неаполя. С севера и запада город скифов естественно ограничивался крутыми склонами балки. Что находилось в восточной части Неаполя, Федор со своей позиции разобрать не мог, а вот с юга природной защиты не было. Зато там имелась самая мощная оборонительная стена, отсекавшая территорию укрепленного поселения скифов от плато. Эта стена надежно перекрывала путь врагам между обрывом и склоном балки. Впрочем, остальные стены были не хуже.
— Мощный городишко, — заметил Леха, когда, обменявшись с охранниками парой слов, Магон и четверо конных военачальников первыми въехали в город через ворота одной из башен. Обоз с охраной последовал за ними.
— Да, — кивнул Федор, — неплохо для кочевников.
Сразу за воротами находилась площадь, покрытая слоем известковой крошки. Метров тридцати в диаметре. Никаких построек на ней не наблюдалось. Зато с противоположной стороны на площадь выходил фасад очень помпезного здания, выстроенного в чисто греческом стиле. Особый колорит ему придавали два портика, закрытые с трех сторон стенами галереи, потолок которой поддерживался рядами изящных колонн, расположенных вдоль фасада. Около здания и в нем самом, словно прячась за частоколом рукотворных стволов, стояли скульптуры разнообразных греческих божеств, в которых ни Федор, ни тем более Леха не разбирались. Но красота говорила сама за себя. Так что морпехи, ненадолго позабыв о своем положении, даже залюбовались, словно попали в действующий музей. Не ожидали они узреть такого великолепия в этом месте. Больше готовились обнаружить за крепостными стенами кемпинг из многочисленных войлочных юрт.
— Кучеряво живут, — заметил Леха, разглядывая обнаженную натуру греческих божеств.
На площади, замедляя продвижение небольшого каравана, толпилось много народу. Кроме конных скифов, которые, чудилось, никогда не покидали седла, теперь встречались и пешие. Судя по всему, большинство спешило на торг — чуть дальше по главной улице начинался рынок. И время было самое подходящее для покупок-продаж в такую жару. Федору показалось, что Магон туда и вел свой отряд.
Место для новой столицы, как припомнил Федор, располагалось удачно и в торговом отношении. Город стоял на перекрестке основных путей Крыма: от Перекопа — к Херсонесу и от Феодосии с Пантикапеем — к Каркинитиде. А пути эти совсем не пустовали. Осевшие в Херсонесе и отчасти Боспорском царстве хитроумные греки вели бойкую торговлю, вовлекая в нее воинственных скифов, которые стали все больше тяготеть к оседлой жизни и мореплаванию.
В районе площади, оставшемся позади, находилось еще несколько богатых домов. Крыши этих строений пестрели разноцветной черепицей, стены бугрились камнем, а на балконах Федор заметил штукатурку и кое-где на стенах даже фрески. Местные богатые скифы, как выяснилось, не чуждались культурных изысков.
У широкого въезда на рыночную территорию им повстречался разъезд скифов, среди которых Федор увидел предводителя орды, посетившего вчера берег моря. Магон остановил отряд и, подозвав к себе переводчика, отдал ему какие-то распоряжения. Толстый человечек в белой тунике часто закивал, а затем быстро удалился к телегам, тут же приступив к переговорам с возницами.
Вокруг сновала масса разношерстного народа, запруживая довольно широкие улицы, и Леха взялся уже в который раз рассматривать перспективу бегства, но тут их охрана утроилась за счет подошедших в полном вооружении воинов. После этого половина отряда с повозками повернула в сторону рынка вслед за переводчиком, оказавшимся к тому же еще и приказчиком. А сам Магон со свитой из десяти вооруженных людей последовал за скифским вождем по неведомым делам, даже не оглянувшись на пленников. Их кавалькада ускакала в сторону роскошных домов в греческом стиле. «Интересно, — подумал Федор, — о чем это карфагеняне, если это, конечно, они, могут беседовать со скифами. Далековато ведь от метрополии заплыли. На самую границу обитаемого моря».
От мыслей его отвлек Лехин злобный шепот.
— Ну все, Федя, продавать нас ведут в рабство. На рынок идем своими ногами.
Сержант напрягся.
— Не уверен, — проговорил он наконец. — Но если так, попробуем бежать.
— Вот это дело, — повеселел Леха. — Помирать, так с музыкой.
Но опасения Лехи не подтвердились. Едва оказавшись на рынке, занимавшем большую прямоугольную площадку, обнесенную невысокой стеной, за которой виднелись дома богатых горожан, охранники сразу же запихали пленных в какой-то сарай, где они и провели весь долгий день, наблюдая за торжищем через широкие щели между досками. У входа стояло шестеро воинов при полном параде, с мечами и копьями, так что разговор про побег как-то сам собой затих. Морпехам снова приходилось ждать удобного случая.
Леха уткнулся лбом в деревянную стенку и загрустил. А потом даже, несмотря на шум, задремал от безысходности. Правда, ненадолго. Федору же было интересно, как устроена местная жизнь. Задержится он здесь или нет — дело случая, но обстановку требовалось изучить.
Частично видимый через щелястую стенку узилища рынок оказался поделен на огороженные зоны «по интересам» и являл собой небольшой городок с различными низкими строениями, тесно прижатыми друг к другу. Шум стоял невообразимый. В одном месте продавали фрукты, в другом мясо, в третьем стоял низкий каменный домик, исторгавший дым — скорее всего, местная кузня. Из нее то ли дело с довольным видом выходили скифы-воины. Кто нес в руках новый кинжал в богато отделанных ножнах, кто крепкий лук и охапку стрел, кто боевой топорик с инкрустированной ручкой.
Рядом с кузней находился большой загон, где торговали отличными жеребцами. Но он быстро опустел — кони оказались чрезвычайно ходовым товаром. Оно и понятно. Ведь скиф без коня и лука — не скиф, поэтому такие предложения принимались здесь просто на ура. За лошадиным отстойником Федор из-за спин охранников рассмотрел загон с овцами.
Вообще-то, поле зрения весьма ограничивало возможности сержанта, и ему приходилось, поминутно выворачивая шею и напрягаясь всем телом, кое-как перемещаться вдоль импровизированной амбразуры. Особенно мешали стянутые за спиной руки и совсем уже онемевшие голени.
В другой стороне торговали кожами и обувкой. Судя по тому, что смог за день увидеть Федор, здесь попадалось немало «офисов» гончаров, каменотесов, строителей, кожевенников и литейщиков.
Много продавалось на рынке посуды, правда, в основном деревянной. Случалась и керамика. А однажды мимо сарая два крепких парня протащили здоровенный бронзовый котел почти метровой высоты. К котлу была приделана длинная ножка и две вертикальных ручки. Каким образом его собирались ставить, Федор не понял, но штука поражала массивностью. Вполне сгодилась бы, чтобы накормить целый взвод морских пехотинцев. А то и два.
Поскольку народу здесь толпилось множество, то смог Федор оценить и местную моду. Мужики-воины в основной массе носили кожаные безрукавки-панцири, из-под которых виднелись рукава мягкой рубахи. Штаны охватывали ноги по щиколотки и заканчивались как раз над кожаными мягкими полусапожками без каблуков, обтянутыми у той же щиколотки ремешками. Ну, а местные прелестницы, во всяком случае, те, что ходили на рынок сами, носили длинные сборчатые платья. Головы они покрывали мягкими шалями, ниспадавшими до поясницы. Хорошо хоть личико не прятали — Федору все ж какое-то развлечение в душном сарае.
В обед им дали-таки испить теплой воды, а вот покормить не покормили. Леха бурчал, но пока про побег не вспоминал. Несколько раз на глаза любопытному сержанту попадался Акир. Видимо, он весь день бродил по рынку Неаполя и торговался. Изображал знатока. Судя по недовольным выражениям лиц скифских торговцев — душился за каждую копейку. Солдаты, ходившие за ним словно тени, постоянно стаскивали на повозки к сараю, где содержали пленных, какие-то тюки и амфоры. Что в них было, Федор, естественно, разглядеть не мог, но заметил, как во время очередной выгрузки покупок один из сопровождающих слегка наклонил изящную емкость, и на подставленный палец толмача протекло несколько капель мутной вязкой жидкости. На вид, не то воска, не то загустевшего меда.
Когда жар стал нестерпимым, торг как-то сам собою стих. Большинство людей разошлось, и купцы закрыли свои лавки. Лишь некоторые, самые деятельные, продолжали зазывать покупателей. Акир, видно, сторговал все, что было велено, и получил за это хорошую цену. Это отчетливо проступало на его лоснящемся самодовольном лице, когда он, отперев сарай, возник на пороге. Пришло время заполнять его товарами, поэтому занимавших полезный объем морпехов оттуда извлекли и погнали в город.
Эту ночь друзья коротали в каком-то хлеву, на задворках дома богатого горожанина, куда их привели под вечер. Обстановка была не ахти, но все же отдыхали они в более комфортных условиях, чем вчера. На этот раз пленникам даже ненадолго развязали руки и дали поесть самостоятельно под присмотром шестерых охранников с мечами, буравивших их уважительными взглядами. Местные бойцы явно оценили друзей по достоинству.
Ужин состоял из бобовой похлебки и какой-то солонины. Не бог весть что, но все же лучше, чем ничего или раскаленный суп в глотку. Поглощая калории, Федор привычно осматривался. В двух шагах от них, за загородкой, размещались кони и еще какая-то живность. По дороге сюда он заприметил даже дверь вниз. А при такой каменистой почве, что служила основанием Неаполю, это могло означать только одно. Под домом богатого скифского вождя имелся еще и вырубленный в скале подвал. И там, наверняка, хранились вино, мясо, сладости и прочие атрибуты сытой жизни, о которых пленным морпехам приходилось пока только мечтать.
Магон, гостивший в самом доме, выстроенном на греческий манер, с колоннами, портиками и внутренним двориком, как раз наслаждался всеми этими благами. И, видимо, по той же причине сегодня с ними не разговаривал. Были у него более важные дела.
— Ты, как знаешь, сержант, — сообщил Леха, доев похлебку, — а мне надоело. Если к утру жизнь не прояснится, то завтра я сбегу.
— Согласен, — кивнул Федор. — Утро вечера мудренее.
С тем и отошли ко сну, дав связать себе запястья сыромятными ремнями и повалившись на обычную дерюгу, устилавшую пол в хлеву. Хорошо хоть на этот раз руки не завели за спину, что обеспечило определенный комфорт.
Но ситуация прояснилась гораздо быстрее, рассвета ждать не пришлось. Полночи до них доносились пьяные крики и песни из хозяйского дома, где по случаю прибытия Магона или по другому, неизвестному друзьям поводу долго царило веселье. Однако, посреди веселья, сбивавшего и без того неровный сон измученных друзей, дверь в хлев со скрипом отворилась. На пороге возник тот самый скифский вождь с факелом в руке в сопровождении Магона и его охранников.
Они приблизились. Магон что-то предложил вождю, указав на пленников. Тот, наклонившись, подался вперед и некоторое время рассматривал недовольные физиономии морпехов, словно хотел заглянуть к ним в душу. А потом вдруг протянул руку и крепкими пальцами взял Федора за подбородок, словно хотел открыть ему рот и посмотреть зубы. Федора аж передернуло. Его еще в жизни так, как скотину, никто не рассматривал. Сержант мотнул головой и пнул скифского вождя ногой в живот. Тот, не ожидавший от узника такой прыти, упал на спину, выронив факел. Но быстро вскочил, зарычал, выхватив висевший на поясе кинжал, и бросился на распластанного на полу Федора.
Тут бы сержанту и конец пришел, если бы не Магон. Купец вдруг встал между невольниками и вождем, что-то тихо, но твердо сказал ему. Вождь замер на полпути, потом медленно распрямился, отрицательно мотнув головой. Засунул кинжал в ножны и быстро вышел, не обращая внимания на занимавшийся в углу пожар.
Охранники Магона, между тем, быстро потушили упавший факел. А сам купец недобро посмотрел на пленников, особенно на Федора, и тоже вышел, не проронив ни слова.
— Сделка не состоялась, — выдохнул Федор, когда вся компания покинула загон для скотины.
— Теперь точно повесят, — решил Леха. — Или с собой в Африку увезут. А я к неграм в рабы не хочу. Завтра же бегу.
Рано утром небольшой караван отправился в обратный путь. Правда, был он на этот раз ровно в два раза длиннее за счет присоединившихся конных скифов. Отряд примерно из тридцати человек во главе все с тем же знакомым вождем, даже не смотревшим на пленников, поблескивая чешуей доспехов, вместе с ними на рассвете покинул город.
Скифский вождь, как ни в чем не бывало, ехал рядом с Магоном, в этот раз находившимся не во главе колонны, а в середине, рядом с новой повозкой, в которой сидели шесть красивых женщин. Одеты они были не так, как красотки с рынка, но и не так, как Магон. Чайка решил, что это подарок скифского вождя, невольницы, являющиеся его военной добычей. Судя по всему, Магон вчера хотел отблагодарить скифа за такой презент, ответно одарив его двумя новыми рабами, но… не вышло.
В авангарде отряда гарцевал десяток скифов в полном вооружении. Позади повозки с красавицами и двух господ ехали пять карфагенских военачальников на конях и дюжина пехотинцев из отряда Магона, а за пехотинцами тащились Леха с Федором под присмотром охранников и Акира. Следом скрипели повозки с товарами, а за ними — снова пехота и оставшиеся скифы. В общем, толпа набралась приличная.
Леха переживал, что их опять закинут на круп лошади, но им повезло. Расторопный Акир приобрел так много товара, что все повозки, даже с палатками, были забиты им до отказа. Пестрая поклажа карфагенян напоминала теперь обоз батьки Махно после удачного налета на поезд. Даже единственную «свободную» лошадь из-под пленников тоже отдали под перевозку тюков. А морпехам, так и не побывавшим в шкуре живых подарков, предстояло идти пешком, чему они оба тихо радовались. Пока не в рабстве, и то ладно. А дорога до порта длинная, что-нибудь да придумают.
— Девчонки ничего, — заметил Леха, долго пытавшийся рассмотреть изящных красоток поверх шлемов охраны. — Интересно, откуда родом?
— Да местные, наверное, — прикинул Федор. — Или гречанки.
— Наверно, гречанки, — почему-то решил Леха.
Федор спорить не стал. Гречанки или нет, какая на фиг разница. Думать сейчас следовало о другом. Он внимательно вглядывался в окрестности, ища возможность для маневра. Вдоль каменистой дороги слева возвышался холм, поросший колючим южным лесом. А справа — кустарник, постепенно редеющий и растворяющийся в полях. С этой стороны они несколько раз углядывали такие уже знакомые стойбища.
Солнце палило нещадно. Скоро опять захотелось пить. Где-то к обеду отряд, ехавший без остановок, но и не слишком быстро, ориентируясь на пехотинцев, оказался у подножия довольно высокого холма. Природное возвышение утопало в «зеленке». Дорога огибала холм, и караван ненадолго растянулся вокруг него так, что передние всадники перестали видеть задних. Здесь-то все и случилось.
Сначала Федор с Лехой даже не поняли, что произошло. Раздался еле слышный свист, и несколько скифов из авангарда рухнуло с коней, а потом попадали и остальные. Стрелы поразили кого в спину, кого в шею. За несколько секунд нападения весь авангард был уничтожен, скошен, как трава. А из леса выметнулся целый отряд, человек двадцать, судя по одеждам, таких же скифов, и устремился к повозке с женщинами.
Заметив атаку, местный вождь издал боевой клич, призывая своих оставшихся бойцов, но карфагенские пехотинцы, обогнав пленников, уже выстроились вдоль повозки, намереваясь отразить конную атаку неизвестного отряда. Военачальники тоже выехали на конях чуть вперед, прикрыв собой Магона. Но в этот момент сбоку их атаковал еще один отряд. Стрелы накрыли остановившийся караван на всем протяжении. А когда небо очистилось, то спрятавшийся за телегой Федор увидел, что половина пехотинцев лежит в пыли, так и не вступив в рукопашную схватку с врагом. Рухнули под копыта своим коням и двое карфагенских капитанов. Магон с вождем дружественных скифов были еще живы, но дело начало попахивать жареным. В конце колонны пехотинцы тоже не досчитались многих, даже не успев обнажить мечи.
Скифский вождь, натянув поводья, ускакал к своим и, соединившись с ними, контратаковал второй отряд нападавших. Обменявшись на ходу выстрелами из луков, две орды кочевников схлестнулись на мечах.
Ошеломленные внезапной атакой остатки карфагенской пехоты, справились с шоком и, сомкнув щиты, рванули вдоль повозок в сторону Магона, рядом с которым оставалась лишь небольшая горстка людей. На них вот-вот должна была обрушиться атака всадников неизвестного противника. Магон тоже выхватил меч и нетерпеливо щелкнул пальцами, собирая вокруг себя воинов. Этого нападения явно никто не ожидал. И, скорее всего, как думалось Федору, причиной послужили те самые женщины, что застыли в невольничьей повозке. Леха нетерпеливо топтался рядом, пригнувшись и озираясь по сторонам. Акир вообще забился под повозку и не показывал носа. Чуть поодаль валялись двое мертвых охранников со стрелами в груди, двое других бросили пленников, поспешив на выручку к хозяину каравана.
— Ну что, брат, — крикнул Федор Лехе, — момент настал. Режь ремни и деру.
— А успеем утечь? — Леха, кажется, впервые в жизни сомневался, глядя на десятки рубившихся насмерть скифов, стремительно перемещавшихся по склону холма во всех направлениях.
— Еще минута и будет поздно, — Федор, пригнувшись, прыгнул из-за телеги к мертвому охраннику, упавшему на колени со стрелой в спине, по инерции воткнувшему меч в землю да так и застывшему в этой позе. Он до сих пор сжимал рукоять мертвой хваткой, привалившись к ней бедром. Сержант, скрючившись рядом, вытянул руки вперед и, закусив губу, принялся резать ремни о лезвие, озираясь по сторонам. Освободившись, потер запястья ладонями. И сказав «спасибо, браток», разжал пальцы мертвеца и подобрал оружие. Метнувшись к телеге, раскромсал ремни на запястьях Лехи, быстро подхватившего меч второго охранника. У обоих убитых солдат на поясе висело еще и по кинжалу. Их тоже конфисковали, мертвецам они без надобности.
Вооружившись, морпехи еще раз окинули взором поле боя. Но Леха смотрел на холм, а Федор на хвост колонны, где завершалась конная атака. Десяток скифов обрушился на восьмерых тяжеловооруженных пехотинцев, выстроившихся в ряд. И тут произошло странное. Федор был уверен, что пехотинцам капут. Причем полный. Но они перехитрили нападавших и, рассыпавшись в последний момент, короткими отточенными ударами мечей по опрометчиво открытым бокам свалили половину пролетавших мимо скифов с коней. Правда, и сами пострадали. Троих карфагенян скифы зарубили. Остальные умудрились остаться в живых, отразив удары щитами.
Проскочивших первую линию обороны конников встретили карфагенские военачальники, трое против пятерых. Перед повозкой с женщинами, наблюдавшими за схваткой, завязалась сеча. Но скифы оказались проворнее, и в мгновение ока карфагеняне погибли, унеся с собой жизни еще троих врагов. Увидев, как гибнут его военачальники, Магон подхватил щит у одного из убитых и сам вступил в бой.
Уцелевшие после атаки пехотинцы, развернувшись, бросились на помощь. Но едва успели покончить с оставшимися противниками, как со стороны степи раздались новые крики. Из отдаленного густого кустарника на рысях вылетел и устремился к месту боя третий отряд. С первого взгляда в нем насчитывалось около двадцати бойцов, не больше, но оставшимся вполне должно было хватить.
— Черт побери, — ругнулся Леха, — они нас отрезали от степи. Может, рванем на холм?
Но, обернувшись, друзья заметили, что с другой стороны к обозу уже скачет разъяренный местный вождь с остатками своих бойцов. Он уничтожил вторых нападавших и спешил на выручку Магону.
— И здесь не успеем, — крикнул Федор, лихорадочно соображая, что делать. — Они нас сами пристрелят.
Скифы на ходу натягивали луки и пускали стрелы навесом навстречу приближавшемуся из степи отряду. Но и те оказались не менее резвы. Новый рой стрел накрыл сначала сгрудившихся вокруг Магона пехотинцев, защищавшихся щитами. Стрелы забарабанили по ним словно дождь. И двое упали пораженные, несмотря на плотную оборону. Конь под Магоном тоже пал. А когда между противником и повозкой, где сгрудилось пятеро карфагенян, одним из которых был Магон, оставалось не больше тридцати метров, взмахнули мечами, издав дикий боевой клич.
И тут что-то переключилось в голове у обоих морпехов.
— Бежать поздно, — решил Федор. — Придется помочь, иначе нас просто убьют без долгих разговоров.
— Понял сержант, — обреченно кивнул Леха.
И, обменявшись короткими взглядами, они подхватили овальные щиты охранников с большими металлическими набалдашниками посередине и бросились к остаткам защитников каравана, сжав покрепче мечи.
Тем временем нападавшие успели достичь шеренги пехотинцев, стремясь сбить их с ног и затоптать копытами боевых коней. Им это почти удалось. Хотя троих вырвавшихся вперед скифов пехотинцы взяли прежним ударом в бок снизу, но налетевшие следом конники просто изрубили еще уцелевших. Стоявший рядом с Магоном военачальник метнул дротик в ближайшего врага, поразив его в грудь, и схватился с другим на мечах, прикрывая голову щитом от ударов сверху. Конь под ним был давно убит — из его бока торчал целый пучок стрел. Оставшиеся трое всадников приближались к Магону, видя перед собой легкую добычу.
И тут подоспели морпехи. Вскочив на повозку с женщинами, издавшими первый вопль за время боя, они одновременно метнули в приближавшихся всадников оба меча — демонстрировать безнадежное фехтование никто из них и не собирался. Убить удалось только одного, второй оказался лишь ранен в плечо, да и то вскользь — успел прикрыться щитом. Метать мечи оказалось тяжелее, чем ножи или даже топоры. Непривычно как-то было. Не с руки.
Убитый скиф рухнул наземь, а конь помчался мимо повозки. И Леха тут же запрыгнул на него, словно заправский кавалерист, успев даже подхватить с земли меч убитого. Раненый всадник взял немного в сторону от схватки, натягивая тетиву. А третий обрушился на Магона. Двумя четкими ударами он выбил щит у купца и лишил его оружия. Отступая, Магон упал на спину, споткнувшись о тело зарубленного пехотинца, и уже приготовился умереть, когда Федор резким движением вскинул руку. Скифский всадник выронил меч, харкнув кровью. А потом завалился набок. Из его разрубленной глотки торчал кинжал.
Сжав покрепче захваты щита, морпех спрыгнул на землю, оказавшись в двух шагах от изумленного Магона, который смотрел на него со смесью благодарности и недоверия, когда до него долетел окрик друга.
— Федор! — гаркнул Леха откуда-то сбоку.
И он, повинуясь скорее чутью, чем глазам, вскинул висевший на руке щит, в который с хрустом впился острый наконечник. Потом второй. Потом третий. Возникло ощущение, что скиф палит из пулемета, выпуская стрелы одну за другой точно в цель.
Затем он услышал еще один близкий вопль, и атака прервалась. Леха настиг раненого всадника и, изловчившись, сумел его зарубить. А когда сам прискакал к повозке и осадил коня рядом с ней, то из его щита тоже торчало две стрелы, а из крупа прихрамывавшего коня целых пять.
— Спасибо, брат, — благодарно бросил Федор. Подхватив валявшийся на земле короткий меч одного из убитых, сержант обрубил им древки стрел, торчавших из щита, и быстро оглядел поле боя.
Магон осторожно поднялся, не зная чего ожидать от недавних пленников, находившихся почти рядом, свободных и вооруженных, но казалось, не обращавших сейчас на него особого внимания. Он немного успокоился, когда к нему приблизился единственный выживший военачальник, все же умудрившийся завалить и заколоть конного скифа. Он оказался и сам ранен, из рассеченного на плече доспеха сочилась кровь, но стоял, сжимая в руках окровавленный меч.
В этот момент раздались звуки схватки конных скифов, снова приблизившихся к ним. Со своего места Федор смог разглядеть, что у местного вождя осталось не больше семи человек, но его противник был почти побежден. Сам вождь дружественной орды рубился с последним воином. И вскоре поразил его в шею, в тот самый момент, когда вихрь схватки донес их до самой повозки, где сгрудились все выжившие карфагеняне.
Изможденный схваткой вождь едва успел распрямиться и опустить щит, как рядом, словно из ниоткуда, возник еще один конник и взмахнул мечом, стремясь поразить его в голову. Но к удивлению застигнутого врасплох вождя упал, не завершив свой удар. Присмотревшись, глава сопровождавших караван скифов обнаружил торчавший из горла врага кинжал. Леха успел метнуть его на секунду раньше, чем клинок нападавшего нашел свою цель.
Битва закончилась. Семеро скифских воинов присоединились к своему вождю, который, бросив благодарный взгляд на Леху, подъехал к Магону и о чем-то с ним заговорил, как всегда жестикулируя и горячо убеждая. Скоро из дальнего конца обоза к ним приблизились еще трое уцелевших пехотинцев, принявших бой в арьергарде. Все держали в руках оружие, но истекали кровью от ран. У одного из бедра торчала сломанная стрела. Показался и Акир, всю схватку пролежавший под повозкой с товарами.
И Федор, державший в одной руке меч, а в другой щит, и Леха, сидевший на израненном коне, наблюдали за всем этим движением как-то отстраненно. Их вроде бы никто не держал, но они почему-то и не бежали. Понимали, наверное, что с охраной Магона они с трудом, но еще могли бы расправиться, а вот от семерых скифов им все равно не уйти. Тем более в степь. Стрела догонит. Они оба за время схватки вдруг осознали, что живут теперь не в родном двадцатом веке, а задолго до Рождества Христова. И в этом мире люди существуют совсем по другим законам.
Магон что-то шепнул Акиру, и тот осторожно приблизился у морпехам. Даже поклонился, прежде чем заговорил на ломаном наречии, отдаленно напоминающем язык русичей.
— Магон дарить тебе вольна, — неуверенно проблеял он, указав пальцем на Федора, и добавил нараспев, не уверенный, что Федор его понял. — Во-ла.
— А ты, — он посмотрел на возвышавшегося над ним Леху, так и не покидавшего седла с тех пор, как там оказался, — брать с собой великий Иллур.
— Слыхал? — вполголоса обратился Леха к стоявшему внизу Федору. — Тебе воля, а меня «брать с собой». Это что же получается, сержант, нас с тобой хотят развести в разные стороны?
Он вдруг грозно посмотрел на Акира и почти выкрикнул:
— А меня ты спросил, толстожопый? Хочу я идти в рабы к этому Иллуру?
Он даже схватился за меч. Акир отпрянул назад. В этот момент израненный конь под Лехой, и так уже качавшийся из стороны в сторону, попятился назад, а потом его передние ноги подкосились, и он рухнул на дорогу, испустив дух. К счастью, Леха успел спрыгнуть раньше.
— Я думаю, — проговорил Федор, посматривая в сторону подъехавших на крик скифов и на всякий случай, по знаку вождя со странным именем Иллур, окруживших друзей потной стеной конских тел, — что рабом тебя там не сделают. Скорее всего, будешь теперь кровным другом вождя племени. Ты ему, как ни крути, жизнь спас. А это, брат, по здешним меркам очень круто.
— Ну да, — осклабился Леха, отряхиваясь от дорожной пыли, — можно сказать, из грязи в князи.
— Можно и так, — кивнул Федор. — Но если тебя они еще примут, то меня никогда. Так что, если кто и станет у них рабом, так это твой сержант.
Они замолчали, как бы невзначай повернувшись спинами друг к другу, с оружием в руках. Конные скифы и оставшиеся карфагеняне молча наблюдали за ними, ожидая развязки.
— И что делать будем, сержант? — спросил Леха без всякого ерничества.
— Решай сам, — ответил Федор. — В этом мире я тебе уже не указ.

Глава шестая
Удачная сделка

Уже третий день подгоняемый попутным ветром караван рассекал воды Черного моря, хотя Федор уже привык называть его Скифским. К счастью ветер переменился быстро, пока они еще не покинули берег, а то пришлось бы ожидать у моря погоды неизвестно сколько. Ведь на торговых судах весел не полагалось, и они зависели целиком от направления ветра.
Все это время сержант изо всех сил старался отогнать навязчивые мысли о том, что остался один в этом мире. Но недавние впечатления были еще слишком сильны.
Вопреки ожиданиям Федора, караван не сразу ушел в море, а оставался на суше еще три дня, пока Акир и даже сам Магон занимались торговлей. Все это время они не сидели на кораблях под защитой солдат и метательных орудий, а находились на берегу, проводя время в переговорах и спорах с другими заморскими торговцами, наводнявшими порт. Хотя Магон делал это, как показалось сержанту, скорее ради удовольствия, чтобы не забывать прежние времена, когда ему самому приходилось вести все дела. Теперь же, разбогатев, он вполне мог перепоручить все своему приказчику, но сейчас почему-то не стал этого делать.
Несколько раз они вдвоем даже посещали ближние стойбища скифов, но уже под мощной охраной. Глядя на это, Федор сделал вывод, что торговля — особенно крупнооптовая — занятие опасное. Но Магон, видимо, к этому привык и на следующее утро после нападения вражеского племени вел себя так, будто бы ничего особенного не произошло.
С того дня Иллур больше не появлялся, и Леху, ушедшего с ним, сержант тоже ни разу не видел. Но почему-то был уверен, что у него все сложиться нормально. Не такой человек Леха, чтобы пропасть среди варваров. Если сразу не убьют, то большим человеком станет. Дел тут для его активной натуры хватит.
По прибытии в порт, после наполненной впечатлениями поездки в столицу скифов, Магон еще раз поблагодарил Федора, как смог, в первую очередь через переводчика, и даже подарил ему золотую цепь с какой-то скифской птицей, похожей на сокола, только когти, уши и клюв у нее были почему-то огромных размеров. Спросил, что тот теперь намерен делать и почему-то не очень удивился, когда Федор попросил взять его с собой за моря. Сержант в глубине души надеялся попасть в Рим, великий город, но признаваться в этом карфагенянам на всякий случай не стал. Путь, как сообщил ему Акир, предстоял не близкий, много дней «длинным морем», на самый край обжитого мира. И если Федора это не пугает, то вопрос решен. Тем более, намекнул Акир, хозяин и сам хотел поговорить о чем-то с диким варваром, но сейчас у него много дел.
Ему отвели под жилье новый кубрик на четвертой палубе флагманской квинкеремы, под самой кормой. Кубрик оказался лишь немногим просторнее старого, где их с Лехой держали в плену, но зато с настоящей лежанкой и грубо сколоченным столом. От внешнего мира помещение отделяла сплошная стена из плотно пригнанных, гладко оструганных досок. Никакого окошка, а уж тем более иллюминатора в нем, конечно, не предусматривалось. Не доросли местные корабелы до подобных излишеств. Но Леха не роптал. Он ведь вообще бывший военнопленный, могли и к гребцам подселить. Так что по местным меркам он стал обладателем отдельной каюты. А их на квинкереме мало кто имел. Все были распределены в соответствии с заслугами. И Федор подозревал, что ему досталась временно опустевшее жилье одного из убитых капитанов.
Как он узнал позже, убитых в бою военачальников заменили их помощники. Так что в целом эскадра оставалась боеспособной. Продав кочевникам за хорошую цену тирский пурпур, слоновую кость и стекло, а взамен загрузив трюмы скифским зерном, металлом, кожами и прочими ходовыми на востоке товарами, Магон счел свою поездку удачной и отдал приказ отправляться в обратный путь. На рассвете караван вышел в море при попутном ветре, взяв курс на юг.
Тельняшка и штаны на Федоре за последние дни изорвались в хлам, так что стало неприлично появляться даже среди кочевников, не говоря уже о комсоставе каравана. Это заметил не он один. И поскольку статус бывшего пленника изменился, то вскоре Акир принес ему кое-какую одежду и обувь, имевшуюся в распоряжении купца.
Когда толмач ушел, Федор с большим сожалением стянул с себя истлевшую тельняшку и рваные штаны. Скинул ботинки, подошвы которых уже почти оторвались. Оставшись в исподнем, надел поверх него серые штаны и просторную тунику, а сверху длинную красную жилетку без рукавов, сразу став похожим на вольноотпущенного цыгана или циркового артиста. Сходство дополняла подаренная Магоном золотая цепь со скифской птицей, которую сержант нацепил поверх одежды, словно орден.
Сам купец и его приближенные, как отметил про себя Федор, вообще часто обходились без штанов, расхаживая по палубам в длинных туниках-балахонах. Благо погода позволяла.
Нагнувшись, Чайка завязал на ногах ремни кожаных сандалий. Обувка из мягкой кожи оказалась вполне приличной. Пришлась по ноге, держалась хорошо, и ходить в ней было удобно. Подошва толщиной в два пальца показалась Федору высоковатой, но зато и ступалось мягко. Особенно по палубам, где засадить себе занозу не составляло труда. Кругом ведь одно дерево. Круглую шапку из грубой материи с синеватым отливом Федор надевать не стал. Солнечного удара он не боялся, а местные приличия еще не изучил. Решил так походить, до тех пор, пока не сообразит, что может оскорбить кого-нибудь своим видом. Он и в прошлой жизни шапки носил только зимой, да и то, чтобы уши не отморозить.
Кормить его тоже стали лучше. Все дни, что он провел в порту, наблюдая с борта квинкеремы за торговлей или просто ошиваясь на берегу, благо за ним теперь никто не ходил по пятам, местный кок, а такой здесь тоже имелся, потчевал команду разнообразной рыбой и бобами. Реже запеченным мясом. Часто в меню появлялась памятная похлебка. Один раз повар приготовил на обед что-то напоминавшее на вид гороховую кашу. Что это за плоды, на вкус Федор так и не определил. Но было съедобно. Все пережевал и тарелку вылизал. Запил красным вином — теперь ему тоже давали — и успокоился.
Ел Федор у себя в кубрике, а не за одним столом с гребцами или морпехами. Это ему тоже дозволили, как привилегию. Несмотря на слова Акира насчет желания поговорить, Магон его к себе за стол пока не приглашал — почти все время хозяина каравана уходило на занятия торговлей. А потому пищу он принимал либо в шатре на берегу, либо у себя в каюте. Но Федор не обижался, развлекал себя, как мог, до отхода каравана. Болтался по кораблю, осматривал метательные машины, оснастку парусов и палубы, куда пускали. Хотя и не всем солдатам это нравилось. Пару раз даже наткнулся на желающих дать ему в глаз за побитых с Лехой товарищей — хотя и подрались они на другом корабле, но ведь среди своих информация расходится быстро, никаких мобильных телефонов не надо.
Федор конфликта избежал, хотя на ус намотал. Путь предстоял далекий, мало ли что ему могли устроить древние морпехи на какой-нибудь нижней палубе. И все же он надеялся, что Магон не даст ему помереть раньше времени, если он сам не будет провоцировать ситуацию.
Куда дели привезенных с собой женщин, Федор тоже не знал. Хотя этот вопрос его периодически беспокоил. Гречанки все же или нет? И что это их так яростно старались отбить? Может жены какого-нибудь местного вождя, что не дружит с Иллуром и не признает совет скифов? Любознательный морпех предполагал, что их заперли в отдельном помещении, куда всем, кроме самого хозяина, вход был строго воспрещен. Видел Федор одну подозрительную дверь на корме, у которой стояли охранники при оружии. Он как раз спускался по лестнице, изучая корабль, а из-за этой двери вдруг раздались какие-то завывания. Но, перехватив предостерегающий взгляд охранника, Федор решил справок не наводить. В конце концов, чужие женщины — дело темное. Да и языком он еще не владел, чтобы вопросы задавать.
Когда, наконец, вышли в море, ситуация изменилась. Закончив с делами на суше, купец, обитавший на этом же корабле, нашел время, чтобы пообщаться со своим спасителем. Правда, только на третий день плавания. Весь первый и второй день Федор Чайка провел в разговорах с Акиром, который снова превратился из приказчика в переводчика. Международная торговля, как ни крути, требует знания языков во все времена. Теперь сержант болтался по палубам не один а с личным гидом, который, не обращая внимания на моряков, следивших за парусами, солдат и бездельничавших на своих лавках гребцов, тыкал во все предметы пальцем, объясняя, как они называются. А потом допытывался у Федора, как эти предметы называются на его языке. Федор был не из самых тупых учеников, и такой метод активного погружения скоро принес свои плоды. К вечеру второго дня Федор и Акир уже могли вполне сносно объясняться понятиями, при необходимости дополняя их жестами.
Стоя у ограждения и поглядывая на море, Федор первым делом порасспросил толмача, кто они такие, и убедился, что не ошибся в своих наблюдениях. Сержант морской пехоты действительно находился на корабле карфагенян, приплывших по торговым делам в этот отдаленный уголок. А сам Магон оказался важной птицей. Как путано объяснил Акир, его хозяин являлся в столичном Карфагене, не просто богатым купцом, а «очень большим человеком» — Федор понял, что не ниже сенатора — который при этом еще и занимался торговлей, что почиталось в Карт-Хадаше[7] очень уважаемым делом.
Но торговлей и государственной деятельностью занятия мудрого сенатора не исчерпывались. Ко всему прочему, Магон частично имел еще и военную власть. Точнее, сенат возлагал на него обязанности вербовать новых солдат в войско Карфагена, где, как припоминал Федор, служили преимущественно наемники. А их Карфаген вербовал как в самой Африке, так и везде, куда только могли доплыть его корабли. По долгу службы Акир часто путешествовал вместе с хозяином по различным уголкам Обитаемого моря,[8] от Мелькартовых столбов до этих диких берегов, и присутствовал при вербовке солдат всех видов: от мечников до пращников.
Он даже намекнул Федору, хитро прищурившись, что его стране всегда нужны хорошие воины, а такой достойный воин, как Чайкаа (Акир почему-то произнес его фамилию на свой манер, протяжно, с ударением на последний слог), может сделать карьеру в армии Карфагена, постоянно расширяющем свои владения. Акир даже развел в стороны свои короткие пухлые руки, чтобы показать, как растут владения Карфагена, но при этом Федор заметил лукавство в глазах новоявленного вербовщика.
— С армией подождем, — ответил он. — Я только что оттуда. Отдохнуть хочу.
На счет желания посетить Рим, раз уж выпала такая возможность, сержант пока промолчал. Память подсказывала, что у Рима и Карфагена сейчас должны складываться не очень добрососедские отношения.
— А где служил сильный Федор Чайкаа? — тут же поинтересовался Акир, услышав, что его собеседник совсем недавно покинул ряды вооруженных сил.
— Там, — махнул рукой Федор, не желая вдаваться в детали своей срочной службы. — У северных варваров, говорящих почти как я.
— А кем? — не унимался дотошный торговец.
— Да вроде них, — указал Федор на трех морских пехотинцев, стоявших неподалеку, держась за ограждения и обозревая морские просторы. Во время похода они тоже вынужденно бездельничали, разве что лишь изредка занимались приведением оружия в надлежащее состояние.
— У нас такая служба почетна, — сообщил Акир, уразумев, о ком говорил его новый знакомый. — Но во флот берут не всех, а только граждан.
Федор задумался. Интересно, тянет ли его подвиг не просто на свободу, а еще и на карфагенское гражданство? Ему показалось, что тянет. Долгое время общаясь с Лехой, Федор постепенно понабрался от него наглости. Как никак не простого купца спас, а целого сенатора. Да еще вхожего в военную олигархию. А флот и армия в этом древнем мире означали даже больше, чем в его родном, привычном. У римлян, как вспомнилось Федору, если ты не был гражданином и не служил в армии, то и сенатором тебе не бывать никогда, будь ты хоть трижды миллионером. Так, во всяком случае, обстояло при Республике.
По всему выходило, что рано или поздно ему придется опять податься на службу. Ведь гончаром или ювелиром в этом мире ему стать совсем не улыбалось. Хотя, если подучиться, нет ничего невозможного. Задумавшись о будущем, Федор вспомнил и про свои навыки медбрата, которые могли здесь пригодиться на каждом шагу. Но в каком состоянии здесь находилась врачебная практика, и много ли за нее платили, еще только предстояло узнать. Лишь одно не вызывало сомнений — в этом неспокойном мире люди мирных профессий всегда были вынуждены периодически браться за оружие. Впрочем, Федор с некоторым смущением признался себе, что об этом мире он еще почти ничего не знает. Может, и не так все происходило на самом деле, как ему доводилось читать в исторических книжках.
Там, например, писали, что древние триеры и квинкеремы никогда не удалялись от берегов, предпринимая только каботажные плавания. Ночевали же экипажи всегда на берегу, по возможности даже вытаскивая на него свои корабли. А караван карфагенян шел себе спокойно по открытому морю уже третьи сутки. Приближалась очередная ночь, но никаких берегов не намечалось и в помине, сколько не вглядывался Федор в ясный горизонт. Все говорило о том, что эту ночь они тоже проведут в открытом море. И это было только первым открытием.
Прошлой ночью сержант вышел на палубу и заметил там шкипера, который взирал на звезды, делая пометки на табличке, которую держал в руках. Если Магон доверял ему вести караван из шести судов, то местный шкипер, похоже, до сих пор неплохо управлялся без новомодных примочек из двадцать первого века. Без радиосвязи и даже компаса, используя лишь возможности ветра и мускульной силы гребцов, зная местные течения, а при необходимости сверяя путь по звездам.
Федор не спрашивал Акира, куда они идут, но путь в Африку по морю здесь предполагался один, через знакомые даже Федору проливы, первым из которых должен показаться Боспор, как его здесь называли греки, давно обжившие его берега. А за ним и теплая Пропонтида.[9]
Магон, видно, торопился быстрее вернуться домой. Хотя, наблюдая за скоростью передвижения каравана, Федор пришел к выводу, что движутся они со скоростью примерно трех-четырех узлов. И, если дальше все пойдет так же, они должны достигнуть Боспора к исходу четвертых суток, то есть завтра вечером.
Но еще сегодня Магон, наконец-то, пригласил бывшего пленника на трапезу в свою каюту. Время случилось как раз почти обеденное — не имея часов, Федор, тем не менее, в этом не сомневался, поскольку ориентировался не по солнцу, а по сигналам, поступавшим из желудка — и потому бывший морпех принял предложение с удовольствием.
За столом они сидели втроем, поскольку без Акира разговор бы все равно не получился. Сенатор не владел родным наречием Федора, а сержант еще не настолько освоил финикийский, чтобы свободно беседовать на нем с представителем местной власти.
Каюта сенатора располагалась тоже на корме квинкеремы, под верхней палубой, имела узкие окна, но занимала пространства всего лишь втрое больше кубрика, доставшегося Федору, и делилась на две комнаты перегородкой. Несмотря на свои приличные для античного мира размеры, корабль был все же плохо приспособлен к дальним плаваниям, на взгляд Федора, видевшего в своей прошлой жизни огромные круизные лайнеры. По сравнению с квинкеремой они представляли собой настоящие корабли-монстры. А здесь не хватало места даже под бытовые нужды. О чем говорить, если в каюте сенатора умещался только массивный стол, несколько резных кресел вокруг него да две полукруглые тумбы, не считая пары статуй, служивших украшениями. А из-под расписного полога, перекрывавшего вход во вторую комнату, виднелась кровать средних размеров.
Впрочем, Федор всегда был уверен, что ради прибыли, купцы способны на многое. В том числе и на безграничную терпеливость по отношению к временным неудобствам. Болтливый Акир успел рассказать ему, что в Карфагене у хозяина есть «большой дом», который занимает много земли. Не считая многочисленных загородных имений. Из чего сержант немедленно сделал вывод — Магон имел свой особняк (если не дворец!) в столице и несколько загородных вилл. А как еще мог жить олигарх в купеческом государстве?
Утешало только то, что это все же был боевой корабль, предназначенный для ведения войны. А значит, здесь все жертвовалось в угоду боевой мощи. И основное пространство на борту отводилось под гребцов, метательные машины и сотню морских пехотинцев, от которых в абордажной схватке зависела победа. А если дело предстояло жаркое, или намечалась крупная десантная операция, то пехотинцев распихивали по всем щелям, почти удваивая имевшийся на борту отряд. Федор читал и об этом. В конце концов, не будь у Карфагена таких мощных кораблей, вести торговлю у далеких берегов, населенных недругами и просто пиратами, представлялось бы весьма затруднительным.
Все полы и даже стены в каюте Магона украшали живописные циновки и ковры, на которых Федор заметил разнообразные сельские мотивы: уборка урожая, финиковые пальмы, женщина с кувшином вина, дерущиеся львы. Акир указал ему на ближайшее кресло, сообщив, что он может сесть за стол, где уже находился сам сенатор. Магон, не дожидаясь гостя, уже с удовольствием расправлялся с зажаренной ножкой. Аромат свежеприготовленного мяса соблазнял настолько, что у проголодавшегося от постоянного пребывания на свежем воздухе морпеха, просто слюнки потекли.
Он сел, учтиво поклонившись сенатору. На столе, прямо перед ним, стояло несколько расписных глиняных блюд с запеченным мясом, рыбой, покрытой золотистой корочкой, овощами и экзотическими фруктами, из которых он узнал только апельсин, а также низкий серебряный кувшин с вином и несколько изящных чаш. От качки посуда на столе слегка подрагивала и позвякивала.
Прислуживал сам Акир, состоявший при сенаторе ближайшим помощником на все руки. Федор видел вокруг сенатора и других слуг, которые вполне могли бы прислуживать за обедом, но никого их них сейчас рядом не было. И Федору показалось, что разговор пойдет не только о погоде.
Он не ошибся. Некоторое время в каюте висела тишина, гость и хозяин насыщались. Расправившись с ножкой и отхлебнув из чаши вина, Магон некоторое время внимательно изучал гостя, а затем сделал знак Акиру. Тот быстро достал из тумбы свиток и, отодвинув крайнее блюдо, разложил его прямо на столе. Свиток был испещрен надписями на незнакомом языке, но его основное предназначение не вызывало сомнений. Приглядевшись, Федор узнал в нем карту обитаемого моря. Причем, карту довольно точную. На ней оказались нанесены известные карфагенянам земли, включая Крым. С западной стороны свиток показывал край африканских земель, Испанию, земли галлов и острова бриттов. А вот дальше на севере, там, где должно простираться Балтийское море, почти ничего не прорисовывалось. Только датские проливы и, похоже, часть современной Федору Германии с большой рекой. Совсем не имелось дальней части моря, где, спустя много сотен лет, должен был возникнуть Питер. Да и вверх от Крыма на карте виднелась масса пустых пятен. Северная акватория и земли славян лежали, вероятно, за пределами интересов карфагенян. Зато морпех с большим удивлением увидел почти правильно очерченные Африку, Индию и даже большой остров, напоминавший Австралию.
Магон что-то спросил, указав на карту.
— Ты понимать, что это? — перевел Акир.
— Понимать, — кивнул Федор. — Обычная карта.
Услышав это слово, оба карфагенянина переглянулись, словно Чайка сотворил какое-то заклинание. Удивленный их реакцией, сержант припомнил, что финикийцы были мореплавателями и корабелами больше тысячи лет. За это время они познакомились и повоевали с многими народами. Но в отличие от прочих, полученные знания они не забывали, а накапливали. И фиксировали, потому что у них уже существовала письменность. Современные Федору ученые утверждали, что именно финикийцы придумали тот алфавит, который стал основой многих языков.[10] Писали финикийцы, в отличие от будущего населения Европы и Америки, справа налево. Но это сержанта не смущало. Хоть снизу вверх, какая разница, если тебя с детства так научили, и сможешь потом прочесть.
А кроме алфавита, считалось, что те же финикийцы придумали первые морские карты и множество других полезных технических изобретений, оставшихся в памяти потомков в виде конкретных образов. Насчет компаса Чайка, правда, уверенности не испытывал.
Магон снова что-то спросил, указав на карту. Видимо, Федор его интересовал, как источник информации. Умудренный опытом сенатор не зря занимал свой пост — не владея языком, он словно чуял, что его визави знает много такого, что даже ему неведомо.
— Где твой дом? — перевел Акир.
Федор решил не темнить и ткнул пальцем в пустое пространство неизведанных северных земель.
— Здесь.
Магон проследил за жестом своего гостя и с неподдельным интересом посмотрел на странного варвара, задав следующий вопрос.
— А как ты стать здесь? — озвучил его толмач, проведя пальцем от белого пятна до побережья Крыма.
— В армии служил, — просто ответил сержант, которому этот званый обед стал все больше напоминать допрос или деловой разговор, не способствующий повышению аппетита.
Поэтому, не дожидаясь нового вопроса, он с хрустом оторвал зубами кусок мяса и закинул в рот сразу горсть вычищенных оливок, запив все это большим глотком терпкого вина. На душе стало веселее.
— Ты наемник? — тут же уточнил Магон. — Солдат?
Прожевывая мясо, Федор обдумывал, как бы попроще ответить, но Акир его опередил, сообщив своему хозяину по-финикийски часть их разговора на палубе о службе в морской пехоте. Магон кивнул, судя по всему, оставшись довольным ответом. Про руль от лехиной лодки, так интересовавший карфагенян на берегу скифского порта в Крыму, его почему-то не спросили.
Сам Федор, искоса поглядывая на облеченного властью купца, тоже изучал его. Возможно, именно сейчас где-то наверху решался вопрос, кем быть сержанту в этой новой жизни. Солдатом, врачом, ремесленником или вольным кочевником. Последнее, правда, он уже отверг. И бородатый сенатор, одетый нынче в бордовую тунику, казался не последним человеком, способным повлиять на этот выбор, став орудием древних богов.
Кроме того, Федор по натуре был физиономист. Верил в то, что люди, которые станут твоими друзьями или, как минимум, останутся к тебе лояльны, видны сразу. Как и те, что будут ставить тебе палки в колеса, даже если принародно нахваливают. Сержант искренне верил, что друзей и врагов можно всегда определить по выражению лица, если только хорошенько присмотреться.
И, коли верить выражению лица, седовласый пятидесятилетний сенатор Карфагена, задумчиво перебиравший сейчас свою бороду, почему-то не казался врагом. Даже, несмотря на то, что долго держал их с Лехой в путах, как пленников, и морил голодом. Такой уж тут, видно, заведен порядок. В конце концов, сами напросились. Могли попытаться и своим ходом дойти до Туапсе, шанс был. Хотя, где он теперь, этот Туапсе?
Уйдя в воспоминания, захмелевший Чайка даже вздохнул.
— Что это? — услышал он очередной вопрос, возвращаясь к новой реальности.
Перед ним на столе, между блюдом с нетронутой рыбой и плошкой с оливками, кроме карты, появились еще компас и бинокль. Федор посмотрел на Магона и поднес бинокль к глазам, демонстрируя, как этим пользоваться. А в ответ увидел на лице сенатора снисходительную усмешку, мол, «и сам догадался, сынок». А вот компас Магона заинтересовал гораздо сильнее. Особенно после того, как сержант поднес его к карте и показал, что, как ни крути, по положению стрелки его предполагаемый дом, не обозначенный на детальной карте карфагенян, находится на севере. А караван идет на юг. И направление можно всегда проверить не только по звездам.
Когда Магон осознал, что именно лежит перед ним на столе, его кустистые брови поползли вверх, а борода зашевелилась. От удивления он резко дернул рукой, на каждом пальце которой сверкало по золотому перстню, и опрокинул на циновку кувшин с вином. Вино тут же впиталось, превратившись в красное пятно. Федор самодовольно улыбнулся — проняло. Но сенатор не обратил на потерю ковра никакого внимания. Он что-то приказал Акиру, и тот исчез, но быстро вернулся, ведя за собой шкипера — того самого долговязого мужика, еженощно изучавшего звезды и записывавшего их перемещения на глиняную табличку.
Магон призвал его в свидетели. Шкипер долго вертел в руках странную круглую коробочку со стрелкой, а потом глаза его вспыхнули, и он восхищенно затараторил.
— Что он сказал? — Федор бесцеремонно дернул за рукав туники Акира.
— Хакрил говорит, что такого нет даже у греков.
Чайка налил себе еще вина и радостно поднял кубок.
— Так выпьем же за технический прогресс!
До переводчика не дошел смысл сказанного, но он особенно и не стремился понять. Вместо этого Магон огорошил сержанта неожиданным предложением. Сразу после того, как шкипер покинул каюту.
— Хозяин хочет купить у тебя это, — сообщил Акир через пару минут бурного общения с сенатором на своем языке, указуя на компас, — и предлагает тебе за него хорошую цену.
Федор чуть не выронил чашу с вином. Идея продать компас как-то раньше не приходила ему в голову. Наверное, потому, что стоил он в его родном времени копейки, и никто не стремился его купить. А здесь ведь компас могли просто отобрать вместе с биноклем, и такой поворот ситуации сам по себе многое говорил о сенаторе. С другой стороны, почему бы и нет? Магон осознал ценность для мореходов этой коробочки с блуждающей стрелкой и наверняка даст хорошие деньги. А деньги в его нынешнем положении лишними не будут. Нет, сенатор начинал ему положительно нравиться.
— И много даст? — поинтересовался Федор, хитро прищурившись. Торговаться ему было в новинку. Не любил он это занятие. Но трехдневное наблюдение за рынками и непрерывным торгом сказывалось.
Магон сделал разрешающий жест, и приказчик мгновенно достал из бездонной тумбы кожаный мешочек. Развязал кошелек и отсчитал сержанту десять золотых монет, на каждой из которых Федор разглядел чеканное изображение слона — уши у него поражали размерами, спина отчетливо прогибалась. Много это получалось или его провели, Чайка не знал. Да и не хотел знать. Главное, что это было настоящее золото, а оно во все времена стоило дороже всего.
— Это очень хорошая цена, — словно прочитав его мысли, уверил Акир.
А сенатор, после того, как Федор вальяжно сгреб монеты со стола и сунул себе в карман, взял в руки компас и стал откровенно забавляться, наблюдая за движением стрелки. «Ну, как ребенок», — усмехнулся Федор, но быстро подавил улыбку. Затем он выпил еще вина, поздравляя себя с удачной сделкой и, повинуясь внезапному порыву, резким движением пододвинул к сенатору бинокль.
— Дарю! — громко объявил сержант.

Глава седьмая
Пропонтида

Однако сенатор отказался принять такой подарок, и Акир отсчитал еще десять золотых «слонов», объяснив, что смелый Федор Чайкаа уже подарил однажды сенатору жизнь, и великий Магон этого не забудет. Разбогатев еще на десять монет, сержант решил при первом же удобном случае навести справки насчет своих новых возможностей. Что ему теперь по карману — купить виллу где-нибудь в предместьях Карфагена или просто пару раз поесть в харчевне? В курсах он не разбирался, да и деньги-то местные видел впервые в своей новой жизни. Но, имея под боком купцов, надеялся легко и быстро получить столь важную информацию.
— Сенатор спрашивает, хочешь ли ты служить в его охране? — прозвучал неожиданно новый вопрос.
Федор призадумался. Вот он, выбор. Первый и, возможно, самый важный. Казалось бы — соглашайся. Силы хватает. Дело знакомое, а чего не знаешь, подучишься. И скоро будешь, как сыр в оливковом масле кататься и финиками заедать. Но что-то мешало Федору решить прямо сейчас. Имел он привычку поразмыслить некоторое время перед принятием решения.
— Поблагодари сенатора за оказанную честь, — подобающим случаю торжественным голосом заявил сержант. — Но, я должен подумать.
Акир перевел, как смог, услышанное. Магон, казалось, уразумел все правильно. Нахмурился и что-то коротко ответил, снова увлекшись созерцанием компаса.
— Думай, чужеземец, — перевел толмач. — Не долго. Пока корабль плывет.
— До прибытия в Карфаген я дам ответ, — согласился Федор.
Тем же вечером они прибыли в Византий. Точнее, сначала до бродившего по палубе Федора донесся радостный крик впередсмотрящего, засевшего на вершине мачты. Сержант поднял голову и заметил холмистый берег, показавшийся прямо по курсу. Его непрерывная линия в одном месте имела широкий разрыв, куда продолжали неспешно вливаться воды Скифского моря, как его теперь именовал для себя Федор, или Понта Эвксинского, как называли его греки.
— Боспор, — сообщил оказавшийся рядом Акир. — Ворота между морями. Скоро будем Византий.
Через пару часов, благо ветер не спадал, они достигли Византия. До него путь шел нешироким проливом, в котором встречным курсом двигалось немало кораблей с разноцветными парусами. В основном греческих. Но попадались в другие. Привычного вида флаги виднелись далеко не у всех, а по другим приметам определить государственную принадлежность судов сержант затруднялся. Да и государств-то современных он толком не знал. Карта теперь выглядела совсем по-другому.
Федор рассматривал все встречные корабли, спешащие пристать к берегу в наступавших сумерках. В основном это были грузовые суда, но попадались и быстроходные триеры. Иногда они сопровождали караваны, иногда плыли отдельно. Скоро бросил якоря и карфагенский караван. Впервые за четверо суток.
Когда суда пришвартовались в порту Византия, Магон с Акиром сошли на берег договариваться с местными властями об оплате пошлин за остановку каравана в порту. Там же, на суше, они и собирались заночевать. Все остальные спали на кораблях. В том числе и Федор.
Нет, на причал он, конечно, спустился, поразмял косточки. Хотел город посмотреть, но в быстро сгущавшихся сумерках разглядел только портовые сооружения, крепостные стены и какие-то здания, похожие на склады, рядом с ними. Домов богатых горожан за стенами он не увидел. А идти в одиночестве в город не хотелось, мало ли что там может приключиться. Побродил перед сном вдоль пирса, где коротало ночь множество кораблей, шедших проторенным путем из Средиземного моря в Черное. Посмотрел на караулы вооруженных копьями и мечами стражников, наблюдавших за порядком, и пошел спать на флагманскую квинкерему от греха подальше.
А утром они быстро отчалили. Федор был даже немного разочарован, знаменитый город он так и не успел посмотреть. С кормы отплывающего корабля, ушедшего уже далеко в море, когда он проснулся и вышел на палубу, успел заметить опять только крепостные стены с башнями. Не самые, надо сказать, мощные. За ними могло найти приют тысяч тридцать-сорок населения. В общем, Византий оказался небольшим портовым городом, только начавшим развиваться и едва успевать отстраиваться заново между опустошительными набегами из Фракии и с азиатской стороны Боспора, поскольку лежал прямо на главном сухопутном направлении из Европы в Азию, разделенных в этом месте лишь узким проливом. Здесь же проходил и главный морской путь, так что будущее у городка, в принципе, успешно намечалось.
Покинув Византий, финикийский караван снова оказался в открытом море. Берега пролива раздвинулись, ветер посвежел. Пошли немного быстрее, хотя массивные квинкеремы и так еле успевали под парусом за грузовыми судами, перемещающимися при хорошем ветре более ходко. Кроме того, из-за сильно вытянутых корпусов военные корабли здорово раскачивало на разыгравшейся волне. Матросы висели на веревках, управляя парусами под командой странно одетого мужика, которого Федор немедленно окрестил «боцманом». Еще один мореход вцепился в рулевое весло и с трудом держал квинкерему на курсе. Иногда Чайка, стоявший на корме рядом с крытым навесом с помещавшейся под ним шлюпкой, даже слышал отчетливый треск. Ему казалось, что корпус вот-вот переломится пополам, но ничего страшного не происходило. По сравнению с «круглыми» грузовиками «длинные» боевые корабли, на взгляд сержанта, сооружались «на пределе» своих мореходных возможностей и все время рисковали переломиться или перевернуться, стоило лишь ветру разыграться не на шутку. И сейчас они благоразумно старались держаться ближе к берегу, не теряя его из вида.
— Пропонтида волнуется, — сообщил возникший рядом Акир, оторвав Федора от созерцания исчезавшего на горизонте Византия. — Но это ненадолго, здесь всегда так. Сегодня утром мы принесли жертвы духу моря Ашерату и хозяину неба Баал-Шамему. И они приняли наши дары.
Акир воздел руки к небу.
— Это значит, что и сама небесная царица Таннит нас не покинет.
Он снова перевел взгляд на Чайку и сказал:
— Чужеземец, тебе нечего бояться, пока ты под защитой богов Карфагена.
Федор немного успокоился, услышав про богов, даже изображал восторженность на своем лице, пока Акир не ушел. Защита небесной царицы Таннит — это хорошо, но он предпочел бы иметь под рукой спасательный жилет или надувную лодку. К его удивлению, посвежевший утром ветер действительно скоро ослаб, но не прекратился. И караван спокойно пошел дальше.
К вечеру они миновали небольшое море и достигли еще одного пролива. Когда берега снова сошлись, стали появляться небольшие, поросшие редким лесом островки, даже отдельные скалы, торчащие из воды, и шкипер счел за благо и на этот раз остановиться на ночлег в порту. Федор с ним мысленно согласился. Все-таки теперь они плыли не в открытом море, и здесь при желании можно было налететь на скалы очень даже просто.
Городок оказался совсем небольшим и расположился на противоположном от Византия берегу пролива. Там, где начиналась Азия. Чайка бросил на него лишь короткий взгляд и даже не стал спускаться с корабля. Смотреть было особенно не на что.
Весь следующий день караван шел проливом, пока к вечеру снова не открылась широкая вода. Вспоминая карту, Федор прикинул, что справа находилась Македония, та самая, где родился известный полководец, захвативший полмира. А слева по курсу и чуть дальше должна была стоять Троя. Или то, что от нее осталось. Караван же, благополучно миновав пролив Геллеспонт, что в будущем нарекут Дарданеллами, вышел в Эгейское море.
Федору были немного знакомы здешние берега. Ходил в поход на десантном корабле в Средиземное море. Вспомнилось, как Леха все допытывался у него, где тут находится знаменитый остров Лесбос, хотя зачем он ему, объяснить сержанту отказался. Сказал, что для общего образования. Федор ему, конечно, не поверил, но остров показал, благо проходили недалеко. При крейсерской скорости десантного корабля они дошли от пролива до Лесбоса за несколько часов. Теперь же передвигались с черепашьей скоростью, и уже наступала ночь. Да и направлялись они в Афины, где, как сообщил ему Акир, планировали сделать следующую остановку, чтобы посетить рынок, несмотря на напряженные отношения с греками. Так что знаменитый остров должен был остаться ночью далеко позади и слева по курсу.
Скоро стемнело. И сразу же зажглись звезды, усеяв собою весь небосвод. Но, несмотря на массу островов и скал, находившихся в Эгейском море, шкипер Хакрил на этот раз решил опять идти ночью. Федор подозревал, что ему не терпелось опробовать новое приобретение, которое Магон передал ему для ходовых испытаний. И сержант теперь слегка переживал, как бы тот не натворил чего-нибудь. Но Хакрил и без компаса тут все мели знал, так что можно было не беспокоиться. Хотя Федор все же волновался.
Ночь прошла нормально, только местные морпехи над чем-то громко смеялись за переборкой, обсуждая свои дела. А утром Федор снова не смог рассмотреть берегов — они пропали. То и дело на горизонте возникали острова. Большие и поменьше. На некоторых стояли целые города, обнесенные крепостными стенами. Навстречу каравану теперь почти постоянно попадались триеры, пентеры и более мелкие суденышки греческих рыбаков. Дважды они разошлись на встречных курсах с другими караванами крутобоких судов, каждый из которых насчитывал не меньше десятка массивных кораблей, на палубах которых Федор разглядел странно одетых чернокожих и почти бронзовых от загара людей. Акир объяснил, что это египтяне. В общем, жизнь здесь била ключом. И необжитыми здешние берега было никак не назвать. Даже наоборот, Федор стал ощущать, что попал в самый центр цивилизации античного мира.
Федор был наслышан про многочисленных пиратов, облюбовавших эти воды. Но Акир, с которым они только что отобедали вместе и вышли на палубу подышать морским воздухом, успокоил его, объяснив, что они уже в Афинских водах, а этот полис[11] следит за своей безопасностью. И те хищные греческие триеры, что периодически возникали в зоне прямой видимости по две, по три, а то и целыми эскадрами, как раз из Афинской флотилии, которой поручена защита караванов от нападений пиратов.
Федор согласился, что наличие постоянной береговой охраны неплохо отражается на чистоте территориальных вод. Пираты — существа непредсказуемые. Причем они так опасны, что для их отваживания от главных торговых маршрутов приходится регулярно высылать военный флот. Впрочем, он пребывал в уверенности, что их караван пиратам не по зубам. Обычно, если верить его любимым авторам, пираты промышляли на небольших гребных лодках, часто собираясь в целые флотилии. А добычей их становились только грузовые суда, попавшие в штиль. Весел они не имели, равно как и команды гребцов. А потому и уйти от пиратской группировки, идущей на веслах, им не удавалось. Постройка же быстроходной триеры с крепким тараном, которая могла догнать кого угодно и уйти от кого угодно, стоила хороших денег, не говоря уже о реальной опасности попытаться захватить такой корабль силой. И все же обретались здесь и крупные пираты, сумевшие захватить и сделать своим логовом целые острова.
— Греки свое дело знают, — заявил Акир, словно прочитав мысли собеседника, — ведь в Афинах большой рынок. И если купцы будут недовольны, сюда никто не будет приплывать с товарами. А, кроме того, они сами возят этим путем зерно из своих северных колоний.
— И что будет, если дать пиратам волю? — ехидно вопросил Федор.
— Все купцы уйдут в Александрию или Антиохию, — не задержался с ответом Акир.
— А что, там условия лучше? — наивно поинтересовался сержант, вызвав усмешку на губах приказчика — И вообще, где это?
Акир удивленно посмотрел на своего собеседника, даже покачал головой. Этот жест мог означать следующее: «Ты, Федор, конечно, сильный воин, но с географией у тебя большие проблемы, хоть ты и понимаешь, что такое карта. И как только твое племя смогло изобрести такой чудесный прибор, знающий путь на север». Но вслух он вежливо сообщил:
— Это крупнейшие города великих держав, расположенные на южных берегах обитаемого моря. Великая Александрия — в Египте, которым правит династия Птолемеев. Антиохия — в Сирии, там же, где и часть нашей древней родины, управляемая сейчас династией Селевкидов.
— Так твоя древняя родина захвачена врагом, и Карфаген уже сам по себе? — задал Федор нетактичный вопрос.
Но делать было нечего — требовалось изучать обстановку и как-то определяться с эпохой, в которой он оказался. А тут без «странных» вопросов не обойтись.
— Мы чтим своих предков, но моя родина Карфаген, — терпеливо пояснил Акир.
— А кто сейчас управляет Македонией? — вдруг спросил сержант.
— Так ты знаешь государства на этих берегах? — удивился Акир. — Разве в ваших землях о них наслышаны?
— Еще как, — подтвердил Федор, не вдаваясь в детали. — Так кто сейчас в Македонии главный?
— Филипп Пятый Македонский, — ответил Акир. — Сильный царь. Подстать нашим. И Македония Антигонидов сейчас на подъеме. Захватила уже большую часть Греции.
— И Афины?
— Нет. Афины — свободный полис. Пока.
— А как этот Филипп, — Чайка пытался что-то нащупать в глубинах памяти, — с вашим Ганнибалом случайно не знаком?
Сказать, что Акир был поражен, значило не сказать ничего. Он даже отошел на несколько шагов назад, подозрительно вглядываясь в лицо сержанта, чуть не преградив дорогу морякам, возившимся с корабельными кантами под мачтой.
— Ты, наверное, был великим военачальником в своей стране? — он вернулся на место. — И скрываешься от своих врагов?
— Нет, — успокоил его Федор. — Я простой солдат.
— Но откуда в тех землях, где ты живешь, и куда никогда не заплывал ни один финикиец, простые солдаты знают великого Ганнибала, да продлят боги его дни?
— Слава о его подвигах докатилась и туда, — слукавил Федор. А как ему было еще объяснить? Прочитал в книжке?
— Филипп и Ганнибал теперь на одной стороне, — сообщил, наконец, толмач, когда удивление отпустило его. — Они оба ненавидят Рим.
Акир осмотрелся по сторонам, словно их могли подслушать, и добавил заговорщическим шепотом:
— И в грядущей войне, я уверен, Филипп будет с нами. У Македонии хорошая армия и славные традиции. Да и все греческие полисы умеют воевать. Хотя часто враждуют друг с другом. Кому как не нам знать это. Не зря же македонцы захватили земли до самой Индии, а мы долго воевали с Сиракузами на Сицилии, часто используя против них спартанцев.
— А что, — подался вперед Федор, — грядет новая война?
— Я в этом уверен, — кивнул Акир, — ну разве великий Ганнибал простит этим деревенским выскочкам потерю Сицилии? Разве такое можно забыть? Да и мой хозяин в последние месяцы зачастил в поездки по делам сената. Совсем торговлю забросил. Этим летом мы уже объездили с ним несколько факторий, набирая солдат для Карфагена.
Акир умолк на мгновение, рассматривая появившийся по левому борту остров.
— Здесь недалеко, на Крите и Родосе, — вновь заговорил он, словно очнувшись, — хорошие лучники, Федор. И неплохие пращники. Но мой хозяин предпочитает набирать пращников на Балеарских островах. И знаешь почему?
Федор выжидательно молчал.
— Там они лучшие. А эти пусть достаются Спарте, Афинам или Филиппу. Наша армия потеряет немного.
Сделав такое заявление, Акир ушел разбираться с товарами, сообщив, что приближаются Афины, где они будут завтра к вечеру. И хозяин велел продать там часть зерна, купленного у скифов. Греки дадут за него хорошую цену.
Как припомнил Федор, греки и сами закупали зерно у скифов. Да и своих крупных колоний у них по берегам Черного моря тоже имелось порядочно. Один Херсонес чего стоит. Но на редкие рейды карфагенян они пока смотрели сквозь пальцы — одна ласточка погоды не делает. Вот если бы Карфаген задумал сам основать в Крыму торговую факторию, как делал это во многих других местах, то отношения с местными греками могли резко испортиться. Так и до войны недалеко. Тем более, что у карфагенян очень хорошо получалось дружить со скифами и воевать с греками. А сами скифы то и дело, в перерывах между торговыми операциями, накатывали на Херсонес, державшийся только благодаря крепким стенам и постоянной поддержке с моря. Беспокоили скифы и соседнее Боспорское царство, где также обосновалось немало греческих купцов. Так что, в Крыму и без карфагенян все было непросто. А если бы появились и они…
Федор задумался, припоминая технологии захвата Карфагеном новых земель. Акир ему этого не сообщал, но морпех и сам знал, что финикийские купцы строили все свои крупные фактории на островах, обнося их крепкими стенами и делая неприступными. Таков был Тир, столица финикийцев, безуспешно осаждавшийся Александром Македонским восемь месяцев, пока ему не пришло в голову насыпать земляной мол от берега до острова, шестидесяти метров в ширину, по которому он смог подкатить осадные орудия и проломить, наконец, неприступные стены. Таков был Гадес в Испании. Таков был сам Карфаген.
Технология проникновения в новые земли отрабатывалась финикийцами до мелочей. Сначала разведка под видом торговли, потом аренда острова и обещания местным вождям платить не только за аренду земли, но еще и проценты с продаж — а торговать они умели. И уже потом, когда городок поднимется, станет центром местной цивилизации, обрастет каменными стенами и обзаведется собственным военным флотом, наступал конец переговорам. Но теперь — попробуй, выгони. Не только аренды больше не увидишь с процентами, но и сам со всем народом попадешь в рабство ко вчерашним арендаторам. Римляне в этом смысле были гораздо проще. Они не тратили долгие годы на торговлю, действительно приносившую выгоды местным вождям и купцам, а просто захватывали и порабощали всех, кого не успевали убить.
Вспоминая методы обеих сторон, Федор еще не утвердился во мнении, что для него лучше. Плыл он в Карфаген, но в душе хотел посмотреть на знаменитый Рим, нравившийся ему больше. Там должна существовать высокая культура, и ее стоило увидеть. А особенно его интересовала армия. Конечно, самые известные полководцы еще не народились, но это не важно. Кое-кто уже показал зубы. И армия уже существовала. И если он правильно определился с датами, то его угораздило попасть в период поздней Республики. Императоров еще нет, но Рим уже давно стоит, на страх ближайшим соседям.
О чем там говорил Акир? Ганнибал еще жив и, судя по всему, неплохо себя чувствует. Даже готовится отомстить за поражения. Но война только назревает. Значит, на дворе должен быть примерно 220 или 219 год до Рождества Христова, если древние хронисты не напутали с датами в учебниках. А могли ведь напутать.
«Впрочем, какая разница? — попытался расслабиться Федор. — Пусть идет, как идет. А там видно будет, стану я опять солдатом, или бог милует».
Хотя Чайка в душе еще считал себя дембелем, но ощущение это быстро улетучивалось. И за время плавания он не раз пытался наладить контакты с представителями своей бывшей военной профессии, благо на корабле морпехов хватало. Но это у него получалось пока не очень ладно. Радовало только одно — постоянное общение с болтливым Акиром давало возможность любознательному Федору глубже изучать язык финикийцев. А он был не из самых глупых учеников. Можно сказать, схватывал на лету. И за прошедшие дни Федор освоил немало новых слов и военно-морских терминов. Ему уже казалось, что он способен на самостоятельный разговор.
И спустя полчаса, когда очередная флотилия триер прошла по правому борту, сержант приблизился к четверым солдатам, стоявшим неподалеку от массивной баллисты. Провел ладонью по отполированным трением деревянным балкам ложа, осмотрел торсионные механизмы и короткие плечи тугого лука, а затем с видом знатока спросил, указав на уже отдалившиеся корабли, старясь завязать разговор.
— Достанет до них?
Ближайший к нему солдат со смуглой кожей и суровым лицом с протянувшимся наискось, от глаза до челюсти, узким багровым шрамом обернулся на звук голоса. Он был облачен в обшитые тускло блестевшими пластинами кожаные доспехи и шлем с плюмажем, на боку висел короткий меч. Насколько Федор уже разбирался в доспехах, этот солдат служил не рядовым. Возможно, офицером. Он отвлекся от разговора, бросил взгляд на греческие триеры и, смерив сержанта недовольным взглядом, все же снисходительно ответил.
— Моя баллиста прошьет борт любой из них, — заявил он, взмахнув рукой, — пусть только попробуют приблизиться. А уж из солдат сделает просто кровавую кашу.
Собственно, как называется эта установка по-финикийски, Федор услышал впервые. И пока ее название звучало непривычно для слуха. Но слово Чайка запомнил. Могло пригодиться в новой жизни. Что такое баллиста Федор и так знал, поскольку немало читал про древние метательные орудия. А ничем иным, кроме мощной корабельной баллисты, эта штука с торсионами быть не могла.
— Ты кто? — прямо спросил пехотинец.
— Я Федор Чайкаа, — ответил сержант, подражая произношению Акира, и добавил. — Я был таким же солдатом как ты, только на другом корабле.
— Ты хорошо дрался, когда тебя взяли в плен, — вынужден был признать пехотинец, вспомнив о недавних событиях. — Мне рассказывал об этом Ахон, которому ты сломал ребро.
— Но теперь я свободен, — напомнил Федор, — а твой друг должен меня понять. Он делал свое дело, я свое. Мы тонули в море и рассчитывали на другой прием. Так получилось.
— Я знаю, что великий Магон подарил тебе свободу. Говорят, ты спас ему жизнь? — неторопливо проговорил солдат. — А что до Ахона, — он усмехнулся, — так он никогда не умел драться. Вот если бы ты попался мне, то я бы тебе быстро свернул шею.
— Ну, это еще бабушка надвое сказала, — произнес Федор по-русски.
Без доспехов и меча, одетый лишь в свою новую цыганскую одежду, не стеснявшую движений, он при случае мог бы легко разбросать все отделение пехотинцев, начав со стоявшего перед ним командира. Услышав незнакомую речь, солдат напрягся.
— Что ты сказал? — он взялся за рукоять меча.
— Я сказал, что со мной тебе пришлось бы не легко, — выговорил Федор.
— Что ж, пожалуй, ты прав, — финикиец снова осмотрел могучую фигуру сержанта, усмехнулся. — Ты не самый плохой боец. Что ты там говорил про корабль? Я здесь всех знаю. Ты ведь не финикиец, не африканец и даже не ибериец?
— Нет, я с севера, ты не знаешь моего народа, но у нас тоже есть корабли, — признался Федор и добавил. — Может, скажешь, как тебя зовут?
— Меня зовут Малах, — ответил его собеседник, немного помедлив, все же произношение Федора оставляло желать лучшего. — Я командир спейры солдат, которые отвечают за баллисты этого корабля.
— Понятно, — кивнул Федор, добавив вслух по-русски. — Значит, ты артиллерист, а не морпех.
Малах снова удивленно посмотрел на Чайку — тот произнес, по его мнению, какую-то абракадабру. Но в этот момент раздался свист, от которого за время плавания под парусами сержант уже успел отвыкнуть. Он решил, что корабль вновь перейдет на весла, но ошибся. Берега еще не показались, да и ветер дул исправно.
— Извини, Чайкаа, — Малах вздрогнул и обернулся к своим солдатам, отдав им несколько коротких приказаний, — у нас учения. Через пару дней мы войдем в море, где нам могут повстречаться враги. Надо немного погонять солдат, а то они совсем раскисли без дела.
И, повернувшись к нему спиной, Малах стал отрабатывать командный голос и орать на своих подчиненных, запрыгавших вокруг баллисты, как ужаленные. Разговор сам собой прекратился. Но Федор решил, что первый контакт состоялся. Неплохо для начала. И ушел к себе в кубрик. А на следующий день караван прибыл в Афины.

Глава восьмая
Морские боги

На сей раз свисток привел к ожидаемому результату, и в воду с плеском погрузилось множество весел. По палубе забегали матросы, опуская паруса на обеих мачтах. Изящный корабль замедлил ход, и под мерные всхлипы уключин флагманская квинкерема, замыкавшая караван, вошла в гавань. Но это были не Афины. Федор, не знакомый с географией Греции, совсем забыл о том, что Афины располагались не на самом берегу ярко-синего, в прямом смысле, моря. До них еще нужно было добраться, минуя Фалеронскую бухту, где раскинулся огромный «трансконтинентальный», по античным временам, порт Пирей, служивший гаванью столице Аттики. Здесь сходились маршруты караванов из Испании, Египта, Сирии и Крыма.
Едва завидев берег, Федор не отходил от борта. Чуть левее корабля, пока тот причаливал, он заметил приличных размеров живописный остров, отделенный небольшим проливом от материка. Скоро мимо него к носу квинкеремы побежало несколько слуг Магона, которых он уже знал в лицо, а следом показался Акир, шествовавший с важным видом. Когда он поравнялся с сержантом, тот бесцеремонно схватил его за край туники, поинтересовавшись, как называется этот остров.
— Это Саламин, — просто ответил Акир и добавил, отправляясь вслед за своими помощниками. — Скоро мы будем в Афинах.
«Знакомое название, — подумал Федор, почесывая грудь и щурясь на солнце, — это, кажется, здесь греки раздолбали превосходящие силы персов на глазах у их собственного царя Ксеркса, установившего трон на одном из холмов и собравшегося наблюдать окончательную победу над Грецией. Но реалити-шоу пошло не по плану. Греческие гоплиты[12] перебили в абордажном бою персидских морпехов и утопили половину его флота. Не кажи гоп… Поучительно».
Магон собирался посетить Афины вместе с Акиром и охранниками. Здесь вряд ли следовало ожидать нападения, поэтому он взял с собой всего двадцать человек. Федор, стремившийся посмотреть на древние Афины, тоже напросился с ними.
Кроме солдат в Афины отправились еще три повозки зерна, которые Магон решил продать прямо здесь, не доплыв до Карфагена. К счастью от Пирея до Афин было относительно недалеко, километров пятнадцать-двадцать. Да и путь лежал все время прямо, вдоль остатков крепостных стен, соединявших Пирей и Афины на всем протяжении маршрута. На этой дороге толклось множество повозок, запряженных быками или лошадьми и перевозивших грузы богатых купцов. Передвигались по ней также и мелкие предприниматели, тащившие мешки и огромные амфоры прямо на себе. В общем, повсюду странников донимали большая сутолока и гам. Огороженная с двух сторон изрядно разрушенными крепостными стенами, дорога эта, правда, в усеченном варианте, немного напомнила Федору Великую Китайскую стену, по вершине которой тоже пролегал путь для повозок.
Прибыв рано утром в Пирей, уже к вечеру они с повозками были в Афинах. И сразу на рынок, где Магона словно поджидали. Не успел сенатор слезть с коня у своего павильончика на рынке, как его окружили несколько жадных греков. Сделка, которую Магон вдруг решил провести сам, на удивление Федора заняла совсем немного времени. Не минуло и получаса, как повозки покинули огромный рынок, где торговля уже сворачивалось. Вероятно, нашелся оптовый покупатель.
А сенатор-купец, заработав свои деньги, направился на отдых известной только ему одному дорогой. Акир же разместил всех, включая Федора на постоялом дворе, недалеко от окраины огромного города, заплатив хозяину вперед и уведомив, что вернется на рассвете, и они сразу же отправятся обратно в Пирей. Надо плыть дальше, сенатора ждут государственные дела.
Все произошло так быстро, что Федор даже немного расстроился. Он не успевал осмотреть культурные ценности, а так хотелось посетить знаменитый Акрополь. Поэтому после сытного обеда, где ему перепала копченая грудинка, сыр, лук, оливки и молодое вино, и, несмотря на вечерний час, сержант отправился погулять, оставив остальных солдат пьянствовать в кабачке. Спрашивать у встречных греков, где и что находится, он не стал. Раз языка не знаеешь, чего позориться. И так найдет. А потому отправился, куда глаза глядят.
По преданию, место для города выбирала богиня Афина. Полис выстроили в низине, между целой грядой гор, венцом отделявших Афины от материка. Климат здесь был мягкий — теплые зимы и жаркое лето. Солнце светило круглый год, в общем, живи да радуйся. Отдыхай. Но грекам почему-то не сиделось на месте, и они стали самой беспокойной нацией средиземноморья. Вечно дрались между собой и со всеми соседями. Объяснить этот факт Федор не мог. Здесь, даже после захода солнца зной долго не спадал. Работать в таком месте он бы вообще не смог. Только отдыхать. Не то, что воевать. Хотя человек, говорят, привыкает ко всему.
«Исторический центр» Афин, сконцентрированный вокруг холма Акрополя, был виден издалека. Но Чайка довольно долго бродил извилистыми улочками в темноте, то и дело натыкаясь на повозки с сеном или плетеные корзины, брошенные хозяевами у порога. А когда все же вышел на открытое пространство, изрядно устав от долгого подъема, то решил, что вознагражден. Здесь повсюду горели факелы, меж которых сновали бородатые греки в широких туниках и длинноволосые гречанки в весьма коротких одеяниях, воспаляя воображение своим стройным станом. Иногда Федор даже слышал смех, навевавший мысли отнюдь не о богах.
Здание храма с колоннами, освещенное мерцающим светом, выглядело величественно, хотя на нем кое-где проглядывали замазанные трещины и следы реставрации. Видимо, оно неоднократно горело. Сержант хотел войти внутрь, но двери на вид казались закрытыми, а проверить, так ли это, он не решился. Вдруг прогневит Афину. Только посмотрел издалека и побрел назад в харчевню, решив, что для начала хватит. Программа-минимум выполнена. Да и удалился от места ночлега он прилично, почти полгорода предстояло отшагать в обратном направлении.
На обратной дороге, видно, под влиянием античных скульптур, Федор вдруг вспомнил о местных философах. А их здесь было немало. Что ни правитель, то философ. Простых купцов в Греции как-то не жаловали. И эти философы-управленцы постоянно друг с другом как-то не могли поладить. Особенно в Афинах. То Аристид с Фемистоклом поспорят, где лучше воевать — на суше или на море, то великий губернатор Перикл, демократ правого крыла, не сможет найти общего языка с демократом-радикалом Клеоном. В общем, греки являлись знатными мастерами запудрить мозги любому, кто вступал с ними в спор, не даром здешние философские школы просуществовали аж до возникновения Византийской империи. Интересные они были люди, эти греки, душевные.
С этой мыслью Федор, прикинувший направление на глаз, повернул за угол окрашенного белой краской дома и оказался в узком переулке, где ему преградила дорогу толпа пьяных греков в обнимку с барышнями, размахивавшими руками, громко кричавшими и игриво задиравшими подолы своих туник, обнажая стройные ноги. Эти ноги сержант смог оценить даже в полумраке, статус барышень тоже. Наткнувшись на Чайку, выглядевшего среди греков в своей пестрой одежде явным иностранцем, мужики быстро заприметили блеснувшую на его груди золотую птицу и кожаный кошель, заткнутый Федором в отсутствие глубоких карманов просто за пояс. И быстро позабыли про своих баб.
Оттолкнув пьяную красотку, ближайший к сержанту бородатый грек с серьгой в ухе резко выхватил кривой нож из-за пояса и приставил его к груди одинокого путника, что-то шепнув на своем непонятном языке. Хотя смысл казался ясен без перевода: «Деньги давай!». Остальные трое подвыпивших любителей легкой наживы тоже приблизились и обступили его. Путь назад еще манил свободой, и спастись бегством представлялось несложным, но Чайка оскорбился таким приемом в культурной столице античного мира.
— Что же вы, господа философы?! — рявкнул он, захватывая руку с ножом и делая рывок с уходом в сторону, после чего грек, сделав сальто через голову, с размаху воткнулся ею в стену и затих. — Я к вам со всей душой, а вы? Нехорошо.
Быстро протрезвев от такой неожиданности, остальные разбойники с большой дороги, вытащив ножи, бросились на него сразу все. Федор недавно отужинал, а потому несколько подрастерял стремительность. Но длительная прогулка к Акрополю его немного порастрясла. Да и опасность заставляла мозг и тело работать вдвое быстрее.
Ближайший грек, совершив кувырок, последовал за своим другом, также со всего маху врезавшись головой в каменную стену. Раздался хруст — кажется, он сломал шею. Наблюдавшие за дракой барышни взвизгнули. Третий нападавший, здоровенный детина, на две головы выше нехилого Федора, резко взмахнул ножом и чуть не подрезал его. Лезвие распороло жилетку сбоку, но до ребер не достало. Сержант перехватил руку с оружием, зажал и взял на излом в локтевом суставе. Детина взвыл так, словно ему в задницу засунули раскаленный лом и три раза провернули. Чайка оттолкнул визжащее тело — теперь он был не опасен, и взялся за последнего.
Этот невысокий, оказался проворен, как обезьяна. Федор загнал его в конец улицы, где тот долго прыгал вокруг повозки с глиняными кувшинами, перегородившей дорогу почти намертво, размахивая ножом и что-то крича. Наверняка: «Не подходи, сука, а то порешу». Но сержанта эти вопли не испугали — и не такое слышал. Сначала он вмазал ногой слишком близко подобравшемуся греку по коленной чашечке, лишив того подвижности, а потом провел прямой в солнечное сплетение. Когда же клиент уронил руку с ножом, с разворота въехал ногой по голове так, что грек, выпустив нож, рухнул под повозку и больше оттуда не показывался.
Федор вернулся и неторопливо осмотрел поле боя, оставшееся за ним. Двое были похожи на трупы и лежали без движения, третий убежал — его вопли раздавались в доброй сотне метров от места схватки. Четвертый отдыхал под повозкой. Остались только миловидные пьяные гречанки, которым Федор распугал всю клиентуру. Но они и не думали убегать, а, повизжав немного для порядка, вдруг приблизились к удивленному сержанту и стали его поглаживать, ласково хватая за руки и пытаясь заглянуть в глаза. Они тоже видели его кошелек и, похоже, теперь рассчитывали на компенсацию за всех четверых.
Федор даже оторопел. Нет, в другой раз он, может, и согласился бы, тем более, что девчонки при ближайшем рассмотрении выглядели, чудо, какими хорошенькими. А сержант к женщинам с самой армии еще не подходил. Но, как-то все случилось не так.
— Не сегодня, барышни, — устало улыбнулся морпех, вежливо отодвигая красавиц рукой. — Я не в настроении.
И ушел вниз по улице, стараясь не оборачиваться на прелестниц, завлекавших его призывными взглядами.
На рассвете, как и обещал, явился Акир. Собрал всех, и они отправились в обратный путь в Пирей. Сидя рядом с приказчиком Магона на передней повозке, Федор разглядел в ней какие-то амфоры, полуприкрытые сеном — не то с оливковым маслом, не то с вином. «И когда только успели купить, — удивился Федор, — времени же совсем не было».
— Ты, вижу, вчера время не зря потратил, — заметил Акир, увидев порезанную жилетку сержанта. — Наверное, у женщин?
— Нет, — удивил его Федор. — Ходил на храм смотреть.
— Ночью? — не поверил своим ушам приказчик и добавил. — Ночью в Афинах с кошельком на поясе лучше не гулять. Даже рядом с храмом.
— Это я уразумел, — кивнул Федор, — но очень хотелось посмотреть. Нельзя ли, кстати, разжиться новой жилеткой? А то в этой неудобно ходить.
— Для спасителя жизни нашего хозяина мы что-нибудь придумаем, — сообщил Акир, погоняя разомлевших от жары лошадей.
Перед повозками вышагивали солдаты Карфагена, а сам сенатор ехал впереди всего импровизированного войска, отягощенного обозом, рядом с каким-то неизвестным долговязым всадником в богатой тунике, украшенной по краям золотисто-черными узором.
— Кто это? — поинтересовался у Акира сержант, увидев новое лицо.
— Кимон, — проговорил в полголоса приказчик, — афинский сенатор. Он едет с нами в Карфаген на переговоры. Хозяин давно его зазывал и вот теперь, узнав, что мы стоим на якорях в Пирее, Кимон решил принять предложение. Тем более, что пора определяться.
— С чем определяться? — не понял Федор. — С кем он будет дружить и за кого воевать?
— Не кричи так громко, — предупредил Акир и, оглянувшись по сторонам, словно дорога в Пирей могла быть небезопасна, добавил. — Он едет для торговых переговоров.
— Ну-ну, — кивнул сержант, — для торговых, так для торговых.
На одной из промежуточных остановок, где для сенаторов разбили шатер, Магон подозвал Федора к себе. Рядом с шатром стоял командир отряда пехотинцев. Его лицо показалось сержанту немного знакомым. И когда Чайка подошел, слегка поклонившись обоим сенаторам, Магон представил их друг другу, сообщив неожиданную новость.
— Федор, дальше ты поплывешь на другом корабле, — перевел ему Акир, — так хочет сенатор. В порту ты перейдешь на борт квинкеремы, которой командует капитан Итон, а Гискар, командир пехотинцев, проводит тебя к нему.
Воин едва заметно кивнул, на его загорелом лице не дрогнул ни один мускул. Серые глаза взирали на Федора из-под массивного шлема совершенно бесстрастно. Хотя, казалось, что Гискар делает над собой усилие. «Где же я его видел»? — снова подумал Федор и вдруг вспомнил. Этому парню он от души заехал в ухо, предварительно сорвав с него шлем и выбив из рук меч, когда их с Лехой пеленали на борту корабля. А друг Гискара вырубил его самого.
— В твоей каюте оставшуюся часть плавания будет жить наш гость из Афин, — закончил приказчик. — Гискар найдет тебе место у себя на корабле, а по прибытии в Карфаген ты дашь свой ответ.
«Да, — мысленно вздохнул Федор, — этот найдет».
— Что ж, — кивнул сержант, глянув в глаза Магону, поглаживавшему бороду и словно ждавшему, что сержант даст ответ прямо сейчас, — надо, так надо.
Вернувшись вечером в порт, Федор посетил свой тесный кубрик. «Да, — подумал морпех, — видно, на военных кораблях и в самом деле с местом напряг, раз сюда поселят целого сенатора».
Он вернулся забрать нехитрые пожитки, а получилось — просто попрощаться с кубриком, где провел первые дни своей свободной жизни в новом мире. Изодранную тельняшку с ботинками он похоронил на дне Черного моря, а из подаренных вещей у него была только цыганская одежда, кожаный кошелек с карфагенскими монетами, да золотая скифская птица. Акир, как и обещал, подсуетился и принес ему новую синюю жилетку.
Федор переоделся, испустил вздох и вышел на палубу, где его ждал Гискар при оружии. Взглянув на закатывающееся солнце, сержант по сходням направился вслед за ним.
Магон в это время прогуливался по палубе вместе с афинским сенатором и, хотя был занят разговором, даже слегка поднял руку в прощальном жесте, хотя мог сделать вид, что не заметил проходившего мимо сержанта. К слову, этот карфагенский сенатор казался не таким уж помпезным, как представлялись Чайке сенаторы вообще. Временами у него даже возникало ощущение, что если с ним сесть за один стол и крепко выпить, то даже будет о чем поговорить, кроме торговли и политики. Но Магон, не считая одного единственного раза в Скифском море, за стол его больше не приглашал. Видно выжидал, что решит Федор насчет дальнейшей службы. А там, значит, и поговорим.
Зато Акир на прощанье сообщил ему, что путь до Карфагена займет еще дня три-четыре, если с погодой все будет благополучно. И обещал попросить об этом богов. А насчет общения с экипажем Чайкаа может не беспокоиться, Итон и Гискар получили необходимые инструкции. С тем Федор и отбыл опять на квинкерему, что выловила их с Лехой из воды посреди Черного моря.
Нет, морду ему, конечно, бить никто не стал — хозяин запретил, но встретили прохладно. С хитрой рожи Гискара уже по дороге сползла маска безразличия. И сержант пару раз поймал на себе его взгляд, в котором читалось отчетливое желание проткнуть сопровождаемого острым мечом и посмотреть в глаза перед смертью. Но, увы, это удовольствие откладывалось, как минимум, до гавани Карфагена.
Капитан квинкеремы Итон казался более спокойным — служба есть служба. Тем более, что сам в усмирении разбушевавшихся морпехов участия не принимал. Велел Гискару проводить его в отведенный по рангу кубрик и сообщил, что питаться Федор будет с офицерами. На том общение и закончилось.
Отужинав спустя час с капитаном, представившим Чайку кормчему и начальнику гребцов, двум бугаям, способным одним ударом завалить быка, сержант удалился к себе в кубрик, горя желанием поспать перед выходом в море. Что-то утомился он за время пребывания в Афинах и к разговорам с господами офицерами был не расположен. Кубрик оказался еще меньше, чем предыдущий. И находился в самом чреве корабля, на третьей палубе, рядом с помещением гребцов.
Следующим утром оттуда, на протяжении всего времени, пока квинкерема выходила из гавани, стегая воду веслами, раздавались свистки флейтиста, помогавшего начальнику гребцов управлять процессом. Тем не менее, Федор валялся на жесткой лежанке до последнего момента, а когда выполз на палубу, они уже были в открытом море.
Осмотревшись, Федор заметил, что теперь порядок движения изменился. Его новый корабль шел замыкающим, перед ним, вытянувшись в цепочку, резво рассекали волны транспорты, а возглавляла караван квинкерема с Магоном и его афинским другом на борту. Теперь она с полным правом, на взгляд сержанта, могла называться флагманской.
Чем дальше они уходили от берега, тем сильнее свежел ветер. К вечеру караван обогнул Пелопоннес, оставив за кормой Спарту — идеальный полис. Рай для военных олигархов, отгородившийся от остальных греческих государств железным занавесом. Федор читал, что там даже существовало что-то похожее на коммунизм — ни бедных, ни богатых. Во всяком случае, так декларировалось. Хотя это мало кто мог проверить. Имея отличную сухопутную армию, спартанцы никого не впускали к себе, зато сами регулярно покидали пределы полиса, обирая соседей.
За обедом офицеры о чем-то напряженно переговаривались, но Чайка не до конца разобрал, что именно их беспокоит. Несколько часов после этого сержант проторчал на корме, где пару раз появлялся Гискар со своими пехотинцами, проверявшими крепления шлюпки. Не понимая, зачем он это делает, Федор поднял голову и заметил, что массивный штандарт Карфагена на главной мачте полощется, словно тряпка. А волны покрылись белыми барашками, и разыгравшийся ветер сбивал с них пену, бросая брызги в лицо. Похоже, намечался шторм.
Капитан, за последнее время вообще не покидавший палубу, орал на матросов, которые, словно обезьяны, лазали по мачтам и убирали паруса, представлявшие теперь опасность. Весла тоже были бесполезны — открывшиеся порты могла захлестывать вода. Затем, на глазах удивленного сержанта, исчезли и обе мачты. Они оказались съемными. Матросы убрали мачты и уложили вдоль палубы, надежно закрепив.
Лишившись направленного движения, грозная квинкерема превратилась в беспомощную игрушку, забаву для духа моря Ашерата. Вытянутый корабль вздымало на высоких волнах, сильно кренило, он трещал и стонал на все лады, грозя переломиться пополам. Видимо, квинкерему быстро сносило в сторону от курса, поскольку Итон до самой темноты ругался с командиром гребцов и шкипером, то и дело указывавшим куда-то за горизонт. В сплетении разыгравшихся стихий Федор совершенно не мог разглядеть остальных судов каравана.
Скоро он бросил это бесполезное занятие и отправился вниз. «Вероятно, — подумал сержант, возвращаясь в кубрик по скрипевшей лестнице, — сегодняшнюю жертву Магона боги не приняли».
А волнение все усиливалось, и ночью шторм разбушевался не на шутку, превратившись в настоящий ураган, длившийся двое суток. Все это время их носило по волнам. Кожаные пластыри, закрывавшие порты нижнего весельного яруса, кое-где выбило, и корабль набрал много воды, но еще чудом держался.
Днем Федор, которого нещадно било во время качки о деревянные переборки, выбрался на палубу осмотреться. Пока Чайка поднимался по лестнице на верхний ярус, ему на голову все время проливалась соленая вода. Все ограждения посрывало к чертовой матери. И вахтенные матросы, которых капитан часто отправлял подлатать то дно, то борта, то что-либо иное, передвигались по палубе в связках по двое, вдобавок опоясанные длинными канатами, что с других концов держали их товарищи.
Дрейфующий корабль без мачт и парусов выглядел полумертвым. Когда его хищный нос вздымался над водой и после опускался в пучину, Федору казалось, что он уже оттуда никогда не вынырнет. Ограждения, где ранее крепились щиты морских пехотинцев, были вырваны почти вдоль всего борта. Оглянувшись на корму, сержант не увидел там навеса, под которым всегда находилась шлюпка. Да и сама она тоже отсутствовала.
Держась за край выступа, выдававшегося над палубой в районе кормовой лестницы, Федор, высунувшись из трюма, долгое время всматривался в бушующее море в надежде увидеть там хоть какой-нибудь корабль или близкий берег. Но не углядел ничего, кроме вздымавшихся волн и летящих в глаза брызг. Впрочем, ему показалось, что волнение понемногу успокаивается.
Утешив себя этой обманчивой мыслью, он захлопнул крышку люка и направился в кубрик, но не успел сделать и пяти шагов, как раздался удар и следом страшный треск. Влипнув в борт и ничего не понимая, Федор тупо глянул перед собой и узрел в конце палубы бесновавшееся море, хотя только что там была переборка. Гребцы и солдаты с искаженными от ужаса лицами посыпались вниз, беспомощные, как котята.
Квинкерема, не смотря на многочисленные взывания к богам, все же налетела на камни. Прямо на глазах изумленного морпеха, огромный корабль переломился пополам. Нос ушел в воду быстрее, забрав с собой половину команды. А корма, встав почти вертикально, погружалась медленнее и еще несколько минут болталась среди волн. А затем ее снова швырнуло на камни.
Пока ноги Федора ощущали что-то твердое, он до конца не верил, что квинкерема тонет. Сержант бросился назад по уходившей из-под ног лестнице и ухватился за край люка, откуда только что наблюдал за морем. Но теперь палубный люк уже больше походил на окно в стене, а корма трещала по швам.
Мимо него, размахивая руками, в воду сыпались люди в доспехах. И камнем шли на дно. А сам он так бы и продолжал висеть над пучиной, намертво вцепившись в обманчивую твердь, если бы новый бросок на скалы не раскрошил корму вдребезги. Последнее, что успел заметить Федор, падая в воду — это огромный хвост, прежде венчавший корму боевого корабля, а теперь неумолимо рушившийся на него сверху.

Глава девятая
Римский легионер

Вынырнув из глубины живым, он жадно втянул легкими воздух и увидел рядом что-то длинное и темное. А когда подплыл поближе, то понял — мачта. Федор, не раздумывая, ухватился за нее. Между делом помог удержаться на плаву еще троим солдатам в доспехах, барахтавшимся на поверхности. Но все оказалось тщетно. Воины цеплялись за мачту изо всех сил, однако тяжелый намокший панцирь, в конце концов, утащил на глубину всех, кроме Федора, одетого лишь в тунику. Он с ужасом видел обреченное выражение глаз, когда человек расцеплял уставшие руки и пропадал под водой. И этот первобытный ужас придавал ему сил. Сержант держался, вцепившись в мачту, которая то крутилась, то уходила под воду целиком. Но, к счастью, снова всплывала.
Так он испытывал судьбу, наверное, целую вечность. Но через некоторое время ветер постепенно стал стихать и вскоре прекратился совсем. Волны, растратив свою бешеную энергию, успокоились, и постепенно море приняло прежний вид. Тучи нехотя расползались, и кое-где в разрывах даже показалось солнце.
Федор, буквально вросший в мачту при борьбе со стихией, расцепил затекшие руки и, глотнув воздуха, ушел под воду. Там он осторожно, а потом все быстрее зашевелил конечностями, разминая затекшие охлажденные мышцы. Хотя Чайка болтался весь этот срок не в Баренцевом море, а всего лишь в Средиземном, назвать его теплым сейчас язык бы не повернулся. Вода была такой холодной, что Федор уже давно замерз и оказался близок к критическому состоянию. Спас только тренированный организм, да и тот находился на пределе. Если бы волнение продолжалось еще немного, то сержант разжал бы замерзшие пальцы и утонул, как его собратья по несчастью, моряки из Карфагена. Но он выдержал. Морские боги смилостивились, оставив его пока в живых.
Немного размяв мышцы, Федор вынырнул, ощутив покалывание в оживавших конечностях и, приподняв голову над водой, осмотрелся. Никаких признаков жизни среди мерно катящихся волн не наблюдалось. За последние часы его должно было отнести довольно далеко от обломков утонувшей квинкеремы. И если кто-то чудом спасся, то вряд ли сержант мог его заметить среди этой унылой морской пустыни. Повернувшись в воде, Федор вдруг заметил на горизонте берег. Самый настоящий берег — вытянутую полоску желто-зеленых холмов. И, не раздумывая, поплыл в том направлении.
С каждым гребком его тело оживало, вспоминая навыки пловца. Сердце качало кровь все быстрее. Вскоре мышцы разогрелись до нормальной температуры, и он стал рассекать волны с приличной скоростью, приближаясь к берегу. Но до желто-зеленых холмов было все же очень далеко. И Федор, изможденный борьбой со штормом, унесшим столько жизней, несколько раз останавливался и отдыхал, лежа на спине и раскинув руки в стороны.
Постепенно уверенность возвращалась к нему. Избежав гибели во время урагана, сержант не собирался просто так утонуть, тем более, что плавал он хорошо. При обычной ситуации он мог провести в открытом море целый день, и это доставило бы ему только удовольствие. Но сейчас сил до раздражения не хватало. Приходилось их экономить. А спасительный берег был не близко.
Так Федор плыл часов пять с перерывами на отдых. Солнце, совершавшее свой обычный путь по небосводу, понемногу начинало клониться к закату. Несколько раз рядом с ним появлялась стая дельфинов. Они кружили неподалеку, словно сопровождая уставшего человека, подбадривая его своим видом. Дельфины не уплывали от него до тех пор, пока обессиленный сверх всякой меры он не выбрался на узкую полоску скалистого берега и не упал без чувств на мокрую гальку.
Сколько он так пролежал, Федор не смог бы сказать. Но не очень долго. Когда сержант открыл глаза, приходя в себя, солнце еще не зашло. Лишь окрасилось в алый предзакатный цвет. Очнулся Чайка от какого-то тревожного ощущения, ведь он еще не набрался сил, но чувствовал, что-то нужно сделать, прежде чем провалиться в беспамятство на этом незнакомом берегу.
От пребывания в прохладной воде его тело покрылось мурашками. И даже сейчас, под теплыми лучами заходящего солнца, Федор сидел, ежась, его бил крупный озноб. Но взяв себя в руки, сержант осмотрелся вокруг. Перед тем как он рухнул на камни, сознание отметило некий диссонанс в окружающем пейзаже. Точно. Не более чем в сотне метров спасшийся морпех увидел корабль, прочно севший на скалы. Он казался раз в пять меньше того, на котором Чайка плыл в Африку, и тянул всего лишь на большую лодку с парусом и веслами. Судя по виду, это суденышко могло взять на борт человек пятьдесят-семьдесят, но со своего места Федор не смог разглядеть ни одного.
Он поднялся и побрел к разбитому кораблю. А когда дошел до места крушения, петляя между огромными валунами, рассеянными по всему берегу, то наткнулся на пять трупов. Их расшвыряло в разные стороны между камнями, недалеко от кромки прибоя, куда то и дело накатывали небольшие волны, словно море требовало отдать ему законную добычу. Двое из них лежали с разбитыми головами, остальные, скорее всего, просто захлебнулись. Все, видимо, были солдатами, одетыми в кожаные рубахи, усиленные металлическими бляхами. Затуманенное сознание сержанта подсказало, что такое облачение, кажется, называлось «лорика». Специальные кожаные полосы-ламбрекены прикрывали плечи и бедра. Шлемы, вероятно, затонули во время крушения. Оружие тоже. Только у одного Федор заметил короткий меч на кожаном ремне, переброшенном через плечо.
Убедившись, что все мертвы, Чайка добрался до разбитого корабля, прочно застрявшего среди камней в двадцати метрах от берега, на мели, и заглянул за борт. Там, в свете закатного солнца, он обнаружил несколько красных щитов с металлическими умбонами по центру, много мечей, а также три деревянных бочонка, плававших в глубине полузатопленного корпуса. И еще один труп, превращенный в груду окровавленных костей. Он возвышался на торчавшем из днища остром камне. Осмотрев то, что осталось от корабля, а особенно оружие этих солдат, Федор сделал однозначный вывод — римляне. Теперь он хотя бы знал, куда его занесло.
Качаясь от усталости, сержант вернулся на берег. Он чувствовал, что вот-вот снова потеряет сознание. Но, прежде чем это случится, необходимо кое-что сделать. Если рядом нет врагов Рима, то, возможно, это повысит его шансы на выживание.
Превозмогая отвращение, он расстегнул ремни и стянул с ближайшего утопленника разбухшую лорику. Затем снял тунику, оставив мертвеца в исподнем белье. Расшнуровал ремни сандалий, надев их на себя — свои он сбросил еще в море. Сделав над собой последнее усилие, Федор схватил утопленника за ноги и оттащил его подальше в воду, за валуны, в надежде, что тело мертвого римлянина унесет волнами. А сам оделся в его мокрую одежду и доспехи. Пока Федор занимался этим, преодолевая подступающую слабость, он обнаружил, что во время шторма потерял амулет, свою золотую скифскую птицу, подарок Магона, и кошелек с золотыми монетами. Теперь он снова стал нищим, без роду и племени, и ему предстояло начать все с нуля на этой земле. Компас и бинокль остались только в воспоминаниях. Но переживать не стоило. Не ко времени, да и поздно.
Федор, напрягаясь, перевернул труп, что лежал рядом, сдернул с него кожаный ремень с мечом, накинул на себя. За щитом в корабль снова не полез, сил уже не было. Став похожим на римского легионера, только без щита и шлема, сержант отошел метров на десять от воды и лег на плоский камень, дав отдых своему изможденному телу. Едва он коснулся нагретого солнцем камня, как мгновенно провалился в забытье.
Очнулся он от короткого тычка в грудь. В голове еще шумело, а желудок довольно серьезно просился наружу. Осторожно раскрыл глаза, щурясь от яркого света. И сразу ощутил тепло ласкающих солнечных лучей, согревших его распластанное на камне тело.
Наступило утро. Над ним стояли несколько человек, одетых в такие же лорики, как и он. Все при оружии, с прямоугольными красными щитами. Один из пехотинцев склонился над Федором, отбросив на его лицо тень красным поперечным плюмажем своего блестящего шлема. Некоторое время он вглядывался в лицо сержанта, а потом снова спросил на латыни, махнув рукой в сторону разбитого судна:
— Liburnari?[13]
Федор инстинктивно кивнул, и лишь чуть позже до него дошел смысл сказанного. Он попытался встать, но едва сделал это, как его снова повело, и он рухнул обратно на плоский камень. Сознание опять покинуло изможденного сержанта.
Ненадолго оно вернулось к нему от ощущения тряски. Федор осторожно приоткрыл глаза и понял, что лежит уже на телеге, везущей его куда-то вверх по узкой каменистой дороге между скал. Возницу он не видел, но с ним рядом никого не оказалось, значит, идея с переодеванием удалась. Его приняли за римского солдата. Только вот, как быть дальше? Как только с ним попробуют заговорить, сразу станет ясно, что он ни черта не понимает на латыни, кроме трех десятков слов, отдельных медицинских терминов и нескольких изречений римских политиков.
Неожиданно эту мысль сменила другая: что стало с Магоном и остальными кораблями карфагенян? Жив ли Акир? Скорее всего, караван разметало ураганом по Средиземному морю и, может быть, они тоже утонули. Раз вокруг римляне, значит, корабль Федора гибель настигла недалеко от побережья Италии, и все же он питал слабую надежду, что морские боги не оставили хотя бы сенатора и его слуг. Возможно, они благополучно пережили шторм и уже на подходе к Карфагену. А вот его судьба ведет совсем в другую сторону. Состояние Федора до сих пор оставалось настолько паршивым, что он не смог больше размышлять и снова отключился.
Когда сознание вернулось окончательно, он увидел перед собой что-то темное. Пригляделся — полог высокой кожаной палатки. Спиной сержант ощутил жесткую деревянную лежанку. Носом втянул воздух: пахло какой-то дрянью, не то настоем из трав, не то протухшим мясом. Приподняв голову и осторожно оглядевшись, Чайка сообразил, что лежит в палатке, где, кроме его собственной, находятся еще семь лежанок. Почти все они были пусты, и только на двух дальних, у самой стены, из-за которой раздавались голоса, покоилось два тела. Судя по запаху — два мертвых тела.
Едва его осенила эта догадка, как рядом раздался цокот копыт, скрип несмазанных колес телеги, и скоро в палатку вошли два дюжих легионера. Не обращая внимания на Федора, они схватили мертвецов за руки и за ноги, по очереди перенесли их в стоявшую у входа повозку. Покончив с этим, легионеры сели в нее и уехали, оставив Федора в одиночестве и недоумении.
«Господи, — подумал сержант, рывком поднимаясь, — это еще что за похоронная команда. И вообще где я? В морге, что ли?». Федор осмотрел свои римские доспехи и прислушался к ощущениям — нет, он, несомненно, жив. И даже не имеет особых повреждений. Голова уже не болит, и тошнотворное состояние тоже пропало. Нахлебавшийся соленой воды организм постепенно пришел в норму.
Его вопросы не остались без ответа. Не прошло и пяти минут, как снаружи опять послышался шум, на этот раз топот не менее взвода солдат, затихший перед его палаткой. Раздалась короткая команда на латыни, и, отбросив полог кожаной палатки, внутрь вошел римский офицер. Он был одет побогаче Федора — в железный панцирь, а шлем с нащечниками и поперечным плюмажем не оставлял сомнений — перед ним центурион, то есть капитан римской армии. Сам же Федор, бегло оглядев себя, пришел к выводу, что больше чем на рядового легионера он пока не тянет. А потому встал.
Удивительно похожий на грека офицер, смуглый на вид мужик, с черными глазами и кривым носом, но без бороды, положил руку на рукоять меча. Вперил в него тяжелый взгляд и, похлопывая себя по ноге не то палкой, не то виноградной лозой, долго смотрел не отрываясь. Ростом офицер был на полголовы ниже Федора, от силы — метр семьдесят. Но в шлеме казался выше. К тому же загорелый, коренастый и накачанный. Сильный мужичонка, сразу видно. Федор взгляда не опускал, но и особой наглости не проявлял, давая возможность визитеру проявить себя первым.
Закончив наблюдения, офицер, наконец, задал первый вопрос. Федор, напрягая свою память, скорее догадался, чем понял, уловив одно знакомое слово — nomen[14] — и ответил, не таясь.
— Федор Чайка.
Офицер удивился, видно, не часто он встречал легионеров с такими именами и такой рожей. Федор был, конечно, не блондин, но слишком светловолосый по сравнению с любым здешним жителем. Не говоря уже о греках.
— Nauticus?[15]
Сержант отрицательно мотнул головой и осторожно добавил:
— Non.[16]
— Manipulari?[17]
— Sic,[18] — согласился сержант, постепенно припоминая все, что когда-то вычитал дома или запомнил из разговоров с отцом-хирургом, очень любившим при общении с малолетним сыном вворачивать латинские выражения.
Произношение у него, наверняка, было ужасным, судя по тому, как морщился центурион при каждом его слове. Но офицер его понимал, это главное. К счастью он оказался немногословен и скоро, видимо, узнав все, что ему требовалось, допрос закончил, задав последний вопрос, заставший новоявленного легионера врасплох. Федор не понял ни единого слова, лишь опять кивнул — вдруг прокатит. И прокатило.
За время этого короткого допроса в голове Чайки промелькнула утешающая мысль, что его могут принять за отсталого деревенского парня из глубинки, говорящего на своем местном наречии и плохо понимающего основной язык государства. Это могло его спасти. Хотя служат ли такие парни в римских легионах, Чайка доподлинно не знал. Собственно, в любой армии командиры должны знать своих подчиненных в лицо. И единственной надеждой в этой ситуации могла быть только гибель всего соединения, в котором «служил» спасенный из морской пучины легионер. А заодно и списков, где он числился под своим странным именем. Но это мнилось маловероятным. Однако, он уже начал, и теперь ему оставалось только блефовать до конца в надежде, что делопроизводство у римлян еще не достигло должной высоты.
Тем временем, центурион посмотрел на его ноги, видимо, решив, что сержант вполне здоров и бросил еще одну фразу, выходя из палатки. Из всего сказанного Федор понял опять лишь одно единственное слово — ornamentum,[19] но этого хватило. Он перекинул через плечо свой лежавший рядом кожаный ремень с мечом, и вышел вслед за центурионом.
Шагнув за пределы палатки, которая не охранялась, Федор, прищурившись от яркого солнца, увидел дорогу, протянувшуюся между целым морем палаток и огражденную копьями через равные промежутки. Метров через двести дорога упиралась в большую площадь с видневшимся на ней роскошным шатром, а затем пролегала дальше к воротам.
Прямо перед Федором на дороге выстроились пехотинцы. Человек пятьдесят или больше. Похоже, тут собралась вся центурия, руководимая тем, кто его только что допрашивал. Все солдаты были одеты в кожаные панцири, усиленные в области сердца воинов железной пластиной размером примерно двадцать на двадцать сантиметров. Каждый держал в левой руке массивный щит с железной окантовкой по верхней и нижней кромке, похожий на те, что сержант видел на потерпевшем крушение корабле. Кажется, он назывался «скутум». В правой руке легионеры сжимали по два дротика. У всех, как и у Федора, справа, на кожаной перевязи, висел средней величины меч с широким лезвием. А шлем, прикрывываший голову и даже шею специальной пластиной, был увенчан султаном из трех красных перьев.
«Судя по всему, центурия гастатов,[20] — отметил про себя Федор, лихорадочно вспоминавший все, что он знал о римской армии, — то есть „молодых“, а не „опытных“-принципов или ветеранов-триариев. Никакой поклажи нет, идут „налегке“, только с оружием. Значит, либо службу по охране лагеря тащат, либо куда-то следуют согласно приказу».
Хотя слово «налегке» не очень подходило к амуниции этих солдат, — чего стоил один скутум, весивший почти десять килограммов.
У Федора не было ни шлема, ни щита. Поэтому кое-кто из разглядывавших его с интересом легионеров даже позволил себе ухмыльнуться, глядя на нерадивого служаку. А некоторые смотрели на сержанта с сожалением, предвидя грядущие взыскания. Видимо, решили, что Федор где-то проворонил и то, и другое. Как припомнил Чайка, за потерю личного оружия в реальном бою, что приравнивалось к проявлению трусости, по законам римского легиона ему светил настоящий кердык. Могли лишить жалования, могли оштрафовать на всю зарплату, понизить в звании — но это, если очень сильно повезет. А если понижать дальше некуда, и легионер действительно уличен в трусости, то его подвергали самому позорному наказанию — увольнению из армии. Или просто забивали палками до смерти.
Но сегодня Федору явно повезло: центурион, видимо, знавший о катастрофе на берегу, принял его за жертву морской стихии и временно, до выяснения всех обстоятельств, смягчился. Лишь сказал что-то, сделав выразительный жест, истолкованный Федором совершенно правильно: «Встать в строй». Что он и сделал, укрывшись за последней шеренгой, чтобы не привлекать внимания. А центурия, повернувшись на право, бодрым шагом устремилась по дороге между палаток к видневшемуся в двух сотнях метров роскошному шатру.
Попытавшись замкнуть колонну, сержант, тем не менее, оказался там не в одиночестве. Кроме него позади всех находился еще один солдат, молча смеривший Федора подозрительным взглядом. Маршируя рядом с замыкающим, не выказывающим ни малейшего желания перекинуться словечком — видимо, в римской армии разговорчики в строю тоже не поощрялись — постепенно Чайка пришел к выводу, что это не просто обычный солдат, а опцион, то бишь, лейтенант, помощник центуриона. Значит, пока что надо с ним ухо держать востро.
Тем временем центурия гастатов, побрякивая вооружением, бодро отшагала двести метров и поравнялась с той самой площадью, располагавшейся между палаток, которую морпех заметил немногим раньше. Там, в самом центре, стояла самая раскошная палатка, точнее целый шатер. А чуть поодальеще две меньшего размера, но тоже не из дешевых. Между ними находились какие-то сооружения, принадлежность которых Федор с первого взгляда понять не смог. Старательно изображавший желание ходить в ногу морпех, все же осторожно осматривался по сторонам, впитывая информацию. Благо пока с новыми вопросами никто не приставал.
Лагерь римской армии строился, как помнил сержант из книжек, прочитанных в прошлой жизни, всегда по одному и тому же принципу. В центре лагеря находился Преторий (Praetorium) — место для палатки консула.[21] Рядом размещались палатки военных трибунов,[22] вход в которые располагался с другой стороны от Претория. А там, где удобнее всего получалось доставлять воду, еду и фураж для коней, размещались легионы.[23]
Обогнув палатку консула, от которой, как от центрального перекрестка лагеря, под углом девяносто градусов расходились две главные дороги, центурия гастатов направилась к видневшимся прямо по курсу воротам, где дежурил десяток странно одетых пехотинцев.
Как подсказывала память начитанному сержанту, — первая из дорог называлась via principalis. По ней сейчас и продвигался бодрым шагом отряд, где Федор вместе с опционом изображал замыкающего. Вторая улица называлась via praetoria и шла от палатки консула через весь лагерь под прямым углом к первой улице, образуя перекресток в центре. Там же неподалеку должен был находиться алтарь, на коем консул каждое утро приносил жертву Юпитеру, Марсу или Квирине, окропляя его кровью. А сопровождавший его авгур толковал знамения. Где-то поблизости обширный форум — рынок, где легионеры могли купить все, что потребуется из еды или амуниции. Кроме того, если память не подводила сержанта, на обширной территории лагеря находились еще бани, предназначенные для помывки нескольких тысяч человек, залы собраний унтер-офицеров, а также конторы служб, выдававших легионерам жалование. Ну и, само собой — осадный обоз, мастерские по ремонту оружия, тюрьма, арсенал и склады. В общем, все необходимое для веселой походной жизни.
Некоторое время легионеры маршировали между бараков и целого моря одинаковых палаток. То и дело им попадались навстречу мелкие отряды по пять-десять солдат, спешившие кто в наряд, кто в караул. А свободные от службы просто шли по своим делам. И далеко не все, как показалось Федору, передвигались по территории лагеря строевым шагом. Несколько раз проскакали мимо конные нарочные в помпезных кирасах, поднимая клубы пыли. В общем, лагерь жил своей обычной жизнью, и его обитателей проблемы Федора Чайки, невесть как сюда попавшего, абсолютно не беспокоили.
Приблизившись к воротам, центурия остановилась по команде, как вкопанная. Пока центурион обменивался паролями с охраной ворот, Федор рассмотрел самих охранников, выглядевших, как ему показалось издалека, немного странно. Вблизи все встало на свои места. Скорее всего, ворота охраняли велиты — самые молодые и бедные из легионеров. Человек десять. По причине молодости и бедности эти солдаты являлись легкой пехотой, которой по уставу не полагалось ничего, кроме меча, дротика и круглого щита. Велиты не носили даже панциря. Из доспехов на них имелся простой шлем из кожи, покрытый сверху головой настоящего волка и волчьей шкурой, ниспадавшей на плечи. Она-то и смутила сержанта, принявшего их издалека за каких-то вервольфов.
Главная задача легковооруженных велитов, насколько знал Федор из книг о сражениях, заключалась в том, чтобы завязать бой с противником, метнув в него дротик. А потом мгновенно отойти за манипулы гастатов. Если кто не успевал, пиши — пропало. Волчья шкура не убережет от хорошего удара копьем или исполинского меча разъяренного галла.
Пароль оказался верным, и манипула, распавшись на два ручейка, стала обтекать выход устроенный странным образом — поперечный забор разбивал толпу на два потока, и чтобы выйти или войти в лагерь любая колонна вынуждена была рассредоточиться на мелкие соединения. «Неплохо придумано, — отметил Федор, — этак любая атака захлебнется, большой толпой в эту щель не ворвешься».
Миновав ворота и очутившись снаружи, пока центурия принимала прежний вид, сержант невольно обратил внимание на частокол и ров, окружавшие весь лагерь. На заостренных сверху кольях, из которых был собран плотно подогнанный частокол, оставалось еще несколько боковых ветвей, также заостренных на концах. Выдернуть эти колья не представлялось никакой возможности. В общем, несмотря на то, что частокол в рост человека, — это не крепостные стены, нападавшим все равно завидовать не приходилось.
Оказавшись на свободном пространстве, центурия прибавила ходу, устремившись по пыльной дороге сначала вниз от лагеря, стоявшего на широком плато, а затем снова вверх, петляя между окрестными холмами. Не желая наводить опциона на мысль, что он вражеский лазутчик и впервые в этих местах, сержант старался меньше вертеть головой. И все же бросил несколько быстрых взглядов по сторонам.
Римский лагерь стоял на вершине плоского холма, доминируя над окрестностями. Слева от дороги местность понижалась, постепенно спускаясь к морю. Но берег был не похож на последние воспоминания чудом спасшегося Федора. Видимо, его подобрали и привезли в лагерь из другого места.
А справа холмы все больше напоминали горы. Именно туда и поднималась сейчас центурия легионеров, тащивших не себе массивные щиты и острые дротики. Пользуясь отпущенным для размышлений временем, Чайка осматривал и идущих впереди легионеров. Все они были молодыми крепкими парнями, примерно одного возраста с двадцатидвухлетним Федором, а то и еще моложе. Но вот ростом от них Федор сильно отличался. Вся центурия, если снять с солдат боевые шлемы с перьями, из-за которых они выглядели много выше, оказалась бы, дай бог, по ухо плечистому русоволосому морпеху. Даже сам центурион. Это обстоятельство могло сослужить ему неплохую службу, задумай он сделать карьеру в римской армии.
Поймав себя на этой мысли, Федор решил, что выбора у него уже нет. Похоже, провалившись в это древнее время, он теперь очутился на территории, подвластной Риму, опять попал в армию и снова стал рядовым. И все у него начиналось сначала. Это судьба.
Так они шли четыре часа, изредка останавливаясь на короткие привалы, за время которых легионеры, перетягивая ремни сандалий, с интересом посматривали на плечистого морпеха, недоумевая, откуда он такой взялся — без шлема и щита. И почему он до сих пор еще жив.
«Скорее всего, центурион получил приказ забрать меня с собой и доставить куда следует, — подумал Федор, и подбодрил себя, разглядывая высокие башни какого-то города, возникшего ближе к вечеру за очередным перевалом на самом берегу моря, — Впрочем, я ведь сюда и стремился. Поживем, увидим».

Часть вторая
На службе у Рима

Debes, ergo potes[24]

Глава первая
Тарент

Можно сказать, ему повезло. Сержант еще на подходе заметил стоявшие у пирса торговые и военные корабли. Едва войдя в город, оказавшийся большим портом, центурия остановилась. Ее командир подозвал к себе шагавшего всю дорогу рядом с Федором опциона и отдал ему какой-то короткий приказ. Опцион отсалютовал, повернулся и, приблизившись к Чайке, властно положил ему руку на плечо, буркнув повелительным тоном два слова. Федор решил, что это должно означать «Следуй за мной!» и не ошибся.
По узкой улочке, стараясь не отставать, он направился вслед за опционом, и скоро оба уже были на территории порта. Приближаясь к стоявшим на самом берегу баракам, морпех успел осмотреть почти весь порт и гавань, разделенную на две акватории. В первой, меньшего размера, стояло несколько зерновозов и других грузовых кораблей, из трюмов которых рабы непрерывно выгружали какие-то тюки.
Чуть поодаль, на более широкой воде, отгороженной от моря высоким земляным молом, вольготно расположились пять уже знакомых квинкерем со спущенными парусами, дюжина хищных триер и почти два десятка более мелких кораблей, похожих на тот, что сержант обнаружил разбитым у берега. Рассматривая на ходу квинкеремы, Федор решил, что они даже чуть крупнее, чем та, на которой он плыл из Крыма. А кроме того, у них имелось два существенных отличия от карфагенских кораблей. На носу римских квинкерем виднелось какое-то странное громоздкое приспособление, похожее на длинный деревянный мостик с острым металлическим крюком на конце. Сейчас этот мостик находился в вертикальном положении, но, вероятно, мог и опускаться. А кроме мостика, ближе к корме, на всех кораблях были выстроены башни в несколько метров высотой. Ее предназначение разгадать не составляло труда — с такой возвышенности очень удобно стрелять по палубе взятого на абордаж судна или обороняться, если атакован твой корабль.
Оба этих приспособления, на взгляд Федора, уже совершившего морской поход на квинкереме, в бою, может, и помогали, но сильно ухудшали мореходные качества, которые у боевых кораблей античности и так были не самыми лучшими.
Глядя на знакомые силуэты, Федор снова вспомнил сенатора из Карфагена и его слугу. Удалось ли им выжить в том шторме и добраться до своей гавани? К сожалению, из всего экипажа второй квинкеремы выжил лишь он один. В этом сержант почти не сомневался.
В огромном порту, где толкалось множество народа, стоял настоящий гвалт. Купцы и их приказчики в разноцветных нарядах торговались с покупателями прямо на пирсе, где загорелые рабы перетаскивали товар. Тут же в рыжих кожаных панцирях лениво прохаживались римские легионеры, следившие за порядком.
Обойдя всю эту толпу по краю, опцион препроводил его до бараков, отделенных от остального порта каменной стеной и крепкими воротами, у которых маячили человек шесть дюжих воинов при полном параде: в доспехах, со щитами и мечами. Охранники, выяснив, по какой надобности сюда явился опцион, пропустили их беспрепятственно. За стеной обнаружился обширный двор, точнее, часть мощеной камнями набережной и бараки, примыкавшие торцом к нижней части скал, служивших основанием для всего города. По набережной к дальней квинкереме маршировала центурия солдат.
Не обращая на них внимания, опцион вошел внутрь ближайшего барака и сдал Федора на руки местному центуриону — низкорослому, плечистому мужику с широким лицом. Затянутый в доспехи пожилой центурион сидел в глубине полупустого барака на деревянной табуретке за массивным столом на мощных ножках и что-то неспешно царапал на специальной дощечке. Его шлем с поперечным плюмажем лежал тут же на столе, рядом с кувшином вина и виноградной лозой. Сержант мельком огляделся. Помещение разделялось высокими перегородками на ячейки, до упора заставленные пустующими деревянными лежаками. Повеяло родной казармой.
Центурион вздохнул и отложил стило. Явление пехотного опциона с неизвестным солдатом, да еще одетым не по форме, его вряд ли обрадовало. Тем не менее, офицер отвлекся от своего занятия и вперил недобрый взгляд в Федора, явно недовольный отсутствием на нем шлема, хотя и сам-то, видимо, предпочитал его не носить без особой необходимости. Но, как говориться, что положено Юпитеру… Выражение лица центуриона не сулило ничего хорошего. Такую же гримасу Федор как-то подсмотрел у капитана Нефедова, отчитывавшего расхристанного после самоволки Леху.
Выслушав короткий рассказ опциона, быковатый капитан морских пехотинцев посмотрел на Федора уже другими глазами. Сержант, правда, не обрел уверенности, но в них хоть ненадолго промелькнуло сочувствие. Видно, его приняли за выжившего после бури, а этому центуриону, скорее всего, тоже приходилось тонуть, и это еще больше убедило Федора в том, что перед ним капитан морпехов, не привыкший глотать дорожную пыль. Только вот в бараке, куда дневной свет попадал через три небольших окошка, прорезанных со стороны гавани, под самой крышей, кроме них почему-то больше никого не было. Ни одного морпеха.
Когда сопровождающий удалился, центурион все так же, не вставая, задал Федору несколько вопросов и не получив на них ни одного ответа, удивленно поднял глаза. А затем поднялся и сам. У Федора появилось нехорошее предчувствие, что сейчас начнется экзекуция, поскольку этот бычок потянулся за лежавшей на столе виноградной лозой. При этом он успел задать Федору еще один длинный вопрос, из которого напряженно внимавший Федор успел выудить только то, что новое начальство зовут Гней Фурий Атилий, но что оно хочет, так и не сообразил. Чтобы хоть как-то спасти ситуацию, сержант выпалил на латыни первое, что пришло в голову.
— Idem in me![25]
На лице центуриона застыло крайнее удивление, но Федор, вероятно, выбрал не самые худшие слова, сумев потрафить капитану.
— Rusticanus,[26] — проворчал тот, откладывая розги в сторону.
Снаружи уже начинало темнеть. Центурион указал ему на деревянную лежанку в углу барака и большую тумбу, куда он мог сложить свои доспехи. Для оружия полагалось отдельное место, о котором он узнал чуть позже, а пока центурион разрешил ему оставить меч при себе. Все это отныне должно было стать его мебелью, а сам барак его новым жилищем.
Затем центурион отвел Федора в соседнее строение, оказавшееся столовой, где легионер, исполнявший обязанности повара, накормил его согласно приказу какой-то холодной кашей, отдаленно напоминавшей перловку пополам с тыквой. И все. С тем его новый командир и удалился, рыкнув на прощанье, что завтра для Федора Чайки начнется новая жизнь. Во всяком случае, сержант так истолковал несколько ругательств и жестов, которыми быковатый Гней Фурий Атилий с ним попрощался.
Так закончился первый день пребывания Федора на землях Рима. А на следующее утро барак стал заполняться новобранцами. Как оказалось впоследствии, Чайку действительно приняли за одного из трехсот необстрелянных солдат, в срочном порядке набранных для пополнения сил морских пехотинцев Тарента где-то в дальних районах примыкавшей к нему Калабрии. Их посадили на либурны и отправили морем к месту службы. Но этот караван с новобранцами угодил в шторм, где погибли все, даже не успев добраться до Тарента. Это означало, что никаких списков, где мог бы фигурировать Федор Чайка, тоже еще не существовало. И его посчитали счастливчиком — единственным спасшимся, но потерявшим память, так как на вопрос, из какой деревеньки в Калабрии его завербовали на службу, Федор не cмог ответить, поскольку с трудом понял вопрос, да и понятия не имел, где вообще эта Калабрия расположена. Но, скорее всего, находилась она не очень далеко.
Впрочем, ни Гней Фурий Атилий, командовавший всеми центурионами, унтер-офицерами и морскими пехотинцами, приписанными к местной флотилии, ни другие командиры не стремились выяснить тайну происхождения новобранца со странным именем Федор Чайка. Не важно, кем он был раньше, главное, что теперь он стал новобранцем в морской пехоте города Тарента — союзника римлян, обязанного выставлять для военных действий по первому же требованию флот с обученными экипажами и укомплектованный морпехами. Новобранца следовало хорошенько выдрессировать, вдолбить в его тупую калабрийскую башку, что самое главное для него — это слушать своих командиров, хорошо служить Риму и умереть за него с почестями. А кем он умрет — безродным рыбаком-калабрийцем, пастухом из Апулии, случайно затесавшимся, не приведи Юпитер, в ряды доблестных союзников Рима горцем из Лукании или беглым самнитом — это уже совершенно никого не беспокоило. Мясо для бойни нужно всегда.
Хотя имя, учитывая реалии новой службы, сержанту вскоре пришлось слегка изменить. На Федр Тертуллий Чайка — это имя он сам себе придумал. Сказал, что память к нему частично вернулась. Тоже звучало не пойми как, но больше походило на римское. И главное, не так раздражало слух центуриона, которому было почему-то не выговорить имя Федор, постоянно исчезала вторая гласная буква. Поэтому сержант решил пожить какое-то время как Федр Тертуллий. А после прохождения курса молодого бойца у него появилась еще и кличка: medicus.[27]
Первую неделю, после того, как барак набился до отказа молодыми парнями в туниках, согнанными со всех подчиненных Таренту областей, Федор пребывал в некотором шоке — все его о чем-то спрашивали, а он в ответ только мотал головой. Но деревенщиной его никто больше не обзывал. На первый взгляд, тут все были такие же. Однако, в шоке пребывал не только бывший сержант отдельного полка морской пехоты черноморского флота России, но и все остальные новобранцы. Еще вчера они все мирно пахали свои поля, возделывали огороды, пасли скот и латали рыбачьи лодки, а сегодня все попали в армию, где их ждали только тяготы и лишения армейской службы, а возможно, и скорая смерть от руки варваров. Но, что поделать, такова уж военная специфика во все времена, как начал догадываться Федор, оказавшись опять на службе. Тебя никто не спрашивал, пацифист ты или милитарист. Риму нужна армия, нужны легионы, так что, пастух ты или рыбак, все равно будешь служить, раз попал. И он стал служить.
Впрочем, как скоро выяснилось, кроме тягот и лишений бойцам полагалось кое-что еще. Например, неплохое жалование, а в будущем, как вещал Гней Фурий Атилий при каждом построении — к самым храбрым придет почет и уважение. А это дорогого стоит.
Первую неделю их гоняли как сидоровых коз в марш-броски по горам, заставляли заниматься гимнастическими упражнениями, бороться, плавать, кидать камни и драться на деревянных мечах. Центурионы и опционы сгоняли с них по семь потов, но к удивлению Федора, настоящего оружия не давали. И он долго был единственным во всей манипуле обладателем настоящего меча и кожаного панциря, которые хранил на оружейном складе в специально отведенной ячейке, сдав их местному опциону под роспись — нацарапал что-то на лакированной деревянной табличке.
Все занятия они проводили без доспехов, в обычных туниках и сандалиях, а плавать вообще пришлось голым. Кроме того, предстояло плыть до мола и обратно между кораблей, на палубах которых собралась целая толпа морпехов, желавших в свободное от нарядов время поглазеть на соревнования. В голову сержанту сразу полезли навязчивые мысли о педерастах, в изобилии обретавшихся на просторах Римской империи. Он даже чуть поотстал от раздражения, но на его честь в воде (а также позже в казарме) никто не посягал, а потому он взял себя в руки и выиграл заплыв под восторженно улюлюканье наблюдавших с кораблей старослужащих. Даже заработал от центуриона краткую похвалу. А услышать от Гнея Фурия Атилия по кличке taurus[28] что-то кроме ругательств — само по себе уже дорогого стоило.
Через неделю таких издевательств, которые Федор, впрочем, выносил с философским спокойствием, — не зря же только что оттянул срочную на черноморском флоте — их построили ранним утром перед казармами. Обычно в это время новобранцы уже стаптывали сандалии в кроссе по каменным тропинкам между скал, вырабатывая выносливость.
Назревало, видимо, что-то экстраординарное. И действительно, скоро перед строем, состоявшим из их манипулы, уже приписанной к определенному кораблю, названия которого сержант, правда, еще не знал, и еще четырех манипул, тоже заранее расписанных по другим квинкеремам, появился какой-то незнакомый поджарый офицер в дорогих доспехах и богато украшенном шлеме. Его сопровождали еще двое таких же помпезных вояк и лично Гней Фурий Атилий. Незнакомый офицер, судя по дорогой кирасе и белой тунике с красной полосой, был не кто иной, как военный трибун.
— Гляди, Федр, — толкнул в бок сержанта, стоявшего во второй шеренге, невысокий крепыш по имени Квинт Тубиус Лаций, рыбак из деревеньки на морском побережье Бруттия, — сам Памплоний пожаловал.
Марк Акций Памплоний являлся командующим, которому подчинялись и сухопутные силы стоявшего в крепости Тарента римского гарнизона и его морское прикрытие. Это имя Федору уже приходилась несколько раз слышать в разговорах во время коротких минут отдыха между борьбой и перебрасыванием тяжеленных камней. За прошедшую неделю, днем и ночью находясь среди людей, говорящих на латыни, Федор сильно продвинулся в изучении разговорного языка. Он уже достаточно свободно изъяснялся с другими новобранцами и даже знал клички своих непосредственных начальников. Но птица столь высокого полета, как Марк Памплоний, появилась здесь впервые.
Едва командующий появился перед строем, наступила гробовая тишина. Новобранцы, казалось, даже перестали дышать. И только хохмач Квинт, откуда-то все знавший, опять толкнул Федора в бок и шепнул «сейчас присягу будем давать». А когда Чайка бросил на него удивленный взгляд, добавил: «Памплоний просто так в порт не явится. Он лучше в бордель пойдет, к бабам, чем лишний раз службу проверит. Да и зачем? Пока Гней ее тащит, за морпехов можно не беспокоиться. Острый пилум мне в анус, если я вру!».
Федор против воли ухмыльнулся. Квинт чем-то напоминал ему Леху, такой же любитель потрепаться и не долго думая залезть в какую-нибудь заваруху. Тот самый Гней, которого он только что нахваливал, за прошедшую неделю уже не раз отхаживал его виноградной лозой, и однажды даже врезал в ухо, свалив с ног одним ударом, когда Квинт не успел быстро выполнить приказ. Квинту еще повезло. Центурион мог бы и убить — за пределами Рима, как вспомнилось Федору, гражданское право не действовало. И твой командир здесь был царь и бог. Он мог тебя наградить за хорошую службу, а мог и запросто приказать забить палками, если ты, например, заснул на посту. Памплоний его за это только похвалил бы.
Тем временем сам Марк Акций Памплоний, прищурившись на солнце, начал говорить. Он держал речь недолго, но с жаром. Федор быстро сообразил — оратор заливал, как им повезло, что из простых пахарей, рыбаков и прочего деревенского отродья, они скоро станут солдатами Рима. Это великая честь для них.
— Через несколько мгновений, — вещал трибун, — вы принесете клятву на верность и станете частью нашей великой армии, покорившей уже немало народов. А к следующим идам,[29] когда центурионы вышибут из вас всю дурь и сделают настоящими солдатами, клеймо на руке с номером легиона будет означать для вас второе рождение. Вы станете гражданами нашей великой страны. У нее много ремесленников, плотников и пахарей, но ей нужны, прежде всего, солдаты.
Слушая Памплония, Федор пытался восполнить пробелы своего образования. Раньше он был уверен, что в римской армии служили только свободные граждане. Туда не допускали ни нищих, ни рабов. А теперь получалось — нет. Точнее, пока нет. Ведь вокруг него, как выяснилось, стояли отнюдь не граждане. И всем им действительно круто повезло, что по большой необходимости их скоро примут в дружную семью римлян. Всей манипулой сразу. «Если я не ошибаюсь, — размышлял Федор, глядя на распалившегося Памплония, — то и этот хлыст пошел в армию не по большой любви. У него тоже не было выбора, даже если он сынок какого-нибудь сенатора. Ведь, при местных порядках, занять место отца он мог, только отслужив в армии энное количество лет».
Гражданским во власть путь в римской республике был заказан. Похоже, служба в местной армии открывала-таки некоторые перспективы. Если повезет, можно пролезть и повыше. Но для этого требовалось начать. А потому, не задумываясь, особенно после того, как Памплоний вызвал новобранца из первой шеренги и приказал ему прочесть клятву (заученную заранее, конечно, — не зря быковатый Гней его вчера вечером заставлял орать текст на всю казарму), Федор вместе со всеми хором повторил «Idem in me!». И перешагнул грань, отделявшую его от кратчайшего пути к римскому гражданству.
Здесь от него, похоже, не требовалось никого спасать. Просто вытерпеть пару недель изнурительных тренировок, дать прижечь себя раскаленным клеймом, навсегда впечатав в кожу латинскую цифру с номером легиона, и ты уже по смерть свою римский гражданин.
Дальнейшее его несколько удивило, поскольку сильно отличалось от службы в родной армии. Когда трибун вместе со свитой ушел, Гней Фурий Атилий приказал всем новоиспеченным курсантам немедленно зайти в небольшой отдельный барак с крепкими стенами и дверями, что стоял на краю пирса. К местному квестору.[30] А оттуда прямиком направляться в город за покупкой необходимого оружия и снаряжения. На все им отводилось целых два дня, начиная с нынешнего утра.
Из обиталища квестора, который на латыни назывался quaestorium, Федор вышел еще более удивленным — ему выдали денег на покупку обмундирования. Помимо солдат — получателей жалования и самого квестора, слащавого толстяка, явно законченного педераста, по имени Нумерий Манций Вольциус, там толклось еще немало народа. Процесс выдачи денег был формализован не хуже бухгалтерии на его родном Кировском заводе, где он успел отработать пару месяцев до службы, чтобы заиметь трудовую книжку. В узком пространстве главной комнаты без окон находился самый настоящий офис, возглавляемый «дощечником». У него имелось несколько распределителей. Они получали от квестора через дощечника платежные поручения, проверяли их и разрешали платеж, «отовариваемый» ящичником, то есть кассиром. Он и выдал Федору, вынужденному вместе со всеми проходить этот конвейер, деньги согласно полученному предписанию.
Правда, квестор, хитрозадая сволочь, отлично знал о том, что у новобранца Федра имеется вполне приличный кожаный панцирь и меч с ножнами, а потому насчитал ему почти вдвое меньше денег, чем остальным. Но спорить было себе дороже, поэтому Чайка нацарапал на дощечке («тессере») свою подпись и вышел вон.
— Каптерщик хренов! — выругался он по-русски, оказавшись на пристани с худым мешочком медных монеток. — Бюрократ! Чтоб тебе так зарплату платили!
Некоторое время Федор раздумывал, что делать дальше. Получалось, что ему выпала увольнительная на два дня. Даже разрешалось не возвращаться сегодня ночью в казарму. Города он не знал, где искать нужные лавки тоже. Но тут из конторы, растолкав очередь из будущих легионеров, ожидающих жалования, показался Квинт Тубиус Лаций. Все манипулы будущих морпехов получали деньги в строгом порядке, согласно своим номерам. Манипула, в которой служили вместе Федор и Квинт, была первой, а потому и деньги они получили раньше других.
— Ну, — Квинт хитро подмигнул Федору, взвешивая на ладони мешочек с монетами, — тридцать три асса, считай, жалование за десять дней выдали.[31]
Федор взвесил на руке свой кошелек и резюмировал.
— А мне дней на пять, значит.
— Ну, так у тебя же отличный панцирь есть и меч, — подбодрил его Квинт, заметив кислое выражение на лице сослуживца. — Ничего, потом еще начнут за жратву вычитать, вообще ничего не останется. Но, если знать места, где можно взять приличное оружие подешевле, то и выжить можно.
— А ты их знаешь? — заинтересовался Федор.
— Конечно, — бодро ответил Квинт. — Я здесь, в Таренте, все лавки на рынке обошел. Бывал пару раз с отцом и братьями, рыбу продавал.
— Тогда, может, возьмешь в компанию? — предложил Федор.
— Ты чего, сдурел? — уставился на него Квинт. — До Кампании[32] далеко — пока дойдешь, три пары сандалий стереть можно. А на рынок возьму, все веселее.
Затем он прищурился, словно собирался рассказать Федору военную тайну, и медленно, с удовольствием, проговорил:
— А когда закупимся, брат Тертуллий, надо будет все это обмыть хорошенько. Я знаю одно тепленькое местечко на южной окраине. Там все есть: вино, девочки. Ты будешь доволен.
— Девочки — это хорошо, — автоматически переводя столь знакомое слово femina, отметил Федор, вспомнив ненароком о Маринке, оставленной в прошлой жизни, и о том, что к женщине он не прикасался уже очень долго. Можно сказать, тоже с прошлой жизни, с самого дембеля. — Ну, тогда пошли что ли?
И привязав свои кошельки к поясам, оба будущих легионера направились к выходу из расположения морских пехотинцев в гавани Тарента. Федор, правда, зашел еще к опциону и получил свой кожаный панцирь и меч, к которым ему предстояло докупить еще шлем, щит и прочее снаряжение.

Глава вторая
Оrnamentum

Углубившись в узкие улочки прижавшегося к скалам города, они поднялись на пару кварталов вверх и теперь неторопливо брели в сторону рынка, благо времени у них, как сказал Квинт, было больше, чем нужно. Солнце уже жарило вовсю, раскаляя камни мостовой. Федор глазел по сторонам, пользуясь случаем, изучал город, в котором ему предстояло сделать первые шаги по службе. Да и в глубине души его не покидала уверенность, что скоро он притрется к местным условиям, послужит немного, а там и новая увольнительная не за горами. Нужно только изучить и запомнить дорогу до центра, а ко всяким злачным местам Квинт его и без напоминаний приведет.
Город был богатый, торговый, это сразу бросалось в глаза. Дома отстроены на совесть, каменные, многоэтажные. Но у моря и в центре, где жили богатые граждане Тарента, все чаще попадались отдельные особняки с колоннами у входа, портиками и даже с внутренними двориками. Такие он видел уже не раз. Некоторые окружали небольшие сады для отдыха. Само собой, статуй тоже хватало. И у домов, и на крышах, и просто отдельно стоящих. По дороге к рынку, притягивавшей, словно магнит опилки, пестрый людской поток, они прошли мимо нескольких богато украшенных храмов.
— Это чей храм? — спросил Федор, указав рукой на последний, где у входа высился огромный, высеченный из камня минотавр.
Квинт удивленно посмотрел на него и заметил:
— Юпитера Фретерия, а ты что, Федр, не знал?
Федор повел плечами.
— Так не бывает, — добавил внезапно насторожившийся Квинт, — все воины знают Юпитера Фретерия. Это — наш наступательный бог.
— Да у меня с памятью плохо, — пожаловался Федор, — после того, как чуть не утонул. Я его вроде бы признал, но не был уверен.
— А-а, тогда ясно, — кивнул сразу утерявший подозрительность Квинт. — Сам моряк. У моего брата тоже так было, когда отец на рыбалке еле вытащил его из воды, он почти уже захлебнулся. Только брат после этого еще и оглох.
— У меня с этим пока нормально, — Федора даже передернуло, — слышу тебя хорошо.
— Скажи, Федр, — Квинт снова с сомнением уставился на рослого сослуживца, которому доходил едва ли до уха, — а ты случайно не из галлов? Больно здоров ты для каллабрийца. Я там бывал. Они все такие, как у нас в Бруттии, то есть с меня ростом. И волосы у тебя ненормального цвета. Слишком светлые. А про твою ужасную латынь даже бычок Гней сказал, что она похожа не на язык великих римлян, а на варварский говор.
— Нет, — нагло заявил Федор, желая прекратить эти неожиданные расспросы, прямиком ведущие к ненужным подозрениям, и приврал на всякий случай. — Я настоящий каллабриец. Таким уж уродился. А что до волос, то может, мамаша моя с кем из северян спуталась… или отец у меня с севера… Я же не помню.
Лихо приврав насчет выдуманных родителей, Федор погрустнел, вспомнив о ни в чем не повинных настоящих, которые его, наверное, уже никогда не увидят.
— Ну да, — кивнул Квинт с пониманием, — бывает. Мой отец тоже мне однажды заявил, что я вообще не его сын, а соседа. Поэтому он выгонит мать на улицу вместе со мной, а лодку отдаст старшему брату.
— И что?
— Да ничего, пьяный был. А когда протрезвел, сразу передумал. Старший то, Тит, у нас увалень тот еще. Его на рыбалку не выгонишь. А я — первейший рыбак. Всю семью один прокормить могу. Везет мне в море.
— А на суше? — уточнил Федор.
— И на суше ничего, — кивнул Квинт. — Вот, считай, легионером стал. А там, может, и до опциона дослужусь.
Несколько шагов они прошли молча.
— Надо будет туда зайти на обратном пути, — кивнул Квинт на оставшийся позади храм Юпитера. — Если успеем, принести ему жертву. Все так делают перед походом.
— А что у нас скоро поход? — напрягся Федор.
— Не скоро, — успокоил его Квинт, засмотревшийся на проходившую мимо служанку с небольшой амфорой на плече. — Доблестный Памплоний обещал же, что наш любимый бычок Гней Фурий Атилий будет гонять нас до самых ид.
Федор промолчал, напрягая память. Иды — это у римлян где-то в середине месяца. Помнится, кого-то из великих, может быть, Цезаря, замочили как раз на мартовские иды. Точнее это ему еще только предстоит. А сейчас, получается, начало месяца. Как бишь, оно здесь называется? Календы, кажется, или ноны? А сам месяц?
— Слушай, Квинт, — осторожно спросил Федор, — а какой сегодня день?
— Ну, ты даешь, брат Тертуллий, — снова не выдержал Квинт, даже расхохотавшись, — видать, совсем плохо у тебя с памятью.
— Зато у тебя хорошо, — съязвил морпех, обидевшись.
— Это да, — похвалил себя Квинт, — не жалуюсь. Так вот, сегодня у нас как раз календы шестого месяца.[33]
— Августа что ли? — уточнил Федор и понял, что опять сказал лишнего.
— Какого августа? — встал посреди дороги Квинт. — Сказано тебе — шестого месяца.
— Шестого, так шестого, — не стал спорить Федор.
— А год ты тоже не помнишь? — продолжал издеваться Квинт.
Федор посмотрел на него сверху вниз и пожал плечами, мол, какое мне дело, какой на дворе год.
— А про Рим-то хоть слышал?
— Знаю я про Рим, — начал злиться морпех.
Похоже, Квинт, сам бывший рыбак из Бруттия, принял его за совершенно тупую деревенщину.
— Да, брат Тертуллий, — смилостивился Квинт, отсмеявшись положенное, — пора нам по кувшинчику вина пригубить. А то ты, видать, уже на солнце перегрелся.
— Это можно, — согласился Федор, чтобы быстрее замять вопрос, — только сначала все же надо амуницию купить.
— Сейчас все и устроим, — уверил его Квинт, — мы пришли.
Они стояли у входа на широкую площадь, где располагался огромный рынок, кишевший словно растревоженный улей. Низкорослый Квинт, не обращая внимания на многочисленные лавки с одеждой и обувью, направился прямиком к известной ему цели на другом конце рынка. И минут через десять вывел его к приземистому каменному строению.
У дверей они увидели несколько знакомых лиц.
— Ты гляди, — воскликнул раздосадованный Квинт, — и эти олухи из второй центурии здесь.
Квинт приблизился к толпе новобранцев с новехонькими мечами, которые, похоже, ожидали у входа остальных.
— Эй, Коктис, — дернул он за рукав туники ближайшего новобранца, — ты что, решил увести у меня из-под носа лучший меч?
— Тут мечей на всех хватит, — примирительно ответил кривоносый Коктис, поигрывая широким лезвием. — Местный оружейник наковал их столько, что можно вооружить еще пару легионов. И просит за них немного.
— Знаю, — недовольно буркнул Квинт, толкая низкую дверь. — Заходи, Федр.
Внутри лавка представляла собой вытянутое помещение с длинным и широким столом, поставленным вдоль каменной стены. На нем лежали заостренные с двух сторон мечи, связками и по отдельности. Мечи висели и на стене в специальных гнездах из проволоки. Кроме мечей здесь продавали еще кинжалы и топоры. Ни панцирей, ни шлемов, ни другой амуниции в этом заведении Федор не обнаружил. Зато заметил на стене несколько добротно сделанных кольчуг, способных на первый взгляд выдержать хороший удар мечом.
За прилавком стоял широкоплечий мужик в коричневой тунике. Он был лыс и толст, а к тому же изнывал от жары. Помещение проветривалось плохо, да и народу сейчас набилось порядочно — человек тридцать на какие-то пятнадцать квадратных метров, не считая места, занятого прилавком. От лавочника ощутимо несло козлятиной. Впрочем, как и от остальных покупателей.
Присмотревшись к оружию, Федор, хоть и не считал себя большим знатоком, понял, что здесь торговали ширпотребом. Мечи, в которых не было недостатка — не обманул Коктис — раскупались как пончики, но, в основном, новобранцами. Рожи вокруг виднелись все молодые, и ни одного опытного воина или человека в богатой кирасе он здесь не заметил, мелькали исключительно простые туники. Видно, хитрый оружейник заранее добыл информацию о том, что сегодня квестор выдаст новобранцам деньги, а Гней Фурий Атилий прикажет немедленно их потратить на оружие. Да и не только у него, надо полагать.
Но мечом Федор уже разжился, причем не хуже тех, что лежали перед ним на деревянном прилавке. Поэтому, пока Квинт торговался с оружейником за каждый медный асс, Федор внимательно присматривался к кольчугам. Они были сделаны на совесть, а в бою могли прикрыть тело гораздо надежнее, чем кожаный панцирь. Но Квинт, купивший, наконец, меч дешевле ожидаемого и размахивавший им теперь из стороны в сторону, словно рядом никого не существовало, хмыкнул, проследив за его взглядом.
— Зачем она тебе, Федр, — вздохнул Квинт. — Лишние расходы. Да и на дно быстрее утянет такая кольчуга.
Покинув лавку оружейника, они направились в другую, находившуюся по соседству, где продавались кожаные панцири, сбруи для коней, ремни и сандалии. Там тоже толкалось немало новобранцев. Но незнакомых оказалось гораздо больше. Как объяснил Квинт, это были «молодые» ребята из новобранцев легиона, стоявшего недалеко от Тарента. Сухопутные вояки. Как выяснилось, обмундирование морпеха римской армии ничем не отличалось от доспехов обычного пехотинца. Практически, если забыть о кораблях, они представляли собой одну и ту же армию. Соединение солдат, которым полагалось быть постоянно приписанными к какому-нибудь кораблю, также называлось манипулой и делилось на центурии, как и вся сухопутное воинство. Да и командовал морпехами тоже центурион. В этом смысле римляне не напрягались насчет разнообразия постов.
Внутренне убранство этой лавки было побогаче, но в целом напомнило Федору не то обширную конюшню, не то рай для садомазохистов. Отовсюду свисали кожаные ремни, портупеи, уздечки, плетки и прочие причиндалы культурного отдыха извращенцев. На полках расположились готовые панцири, сшитые из рыжей кожи по единому образцу, но разных размеров. Рядом на специальных подставках виднелось несколько дорогих кирас, искусно сработанных, украшенных золотой инкрустацией и способных надежно прикрыть тело. Федор даже загляделся, рассматривая все детали такого причудливого доспеха.
Потолкавшись почти час среди других новобранцев, Квинт, наконец, нашел себе подходящий кожаный панцирь. Примерил и расплатился. Правда, на нем отсутствовала железная пластина, прикрывающая сердце от прямого удара, но рыбак из Бруттия казался довольным. Таких доспехов у него еще никогда в жизни не было.
— Не смотри на них, Федр, — вздохнул Квинт, заметив, как сержант разглядывает кирасы. Радость от выгодного приобретения тут же угасла. — Такая кираса стоит больше тысячи драхм. Нам с тобой это не по карману. Они сделаны для богачей.
«И где мое карфагенское золото? — взгрустнул Федр Тертуллий Чайка. — Лежит себе на дне моря, а очень бы сейчас пригодилось. Купил бы себе кольчугу или даже железный панцирь. Может, хватило бы. И выступал гоголем, не хуже самого Памплония. Хотя, если подумать, на хрена мне это надо? Пока и так проживу».
Выходя из душного помещения, Федор, уже не в первый раз вспомнил добрым словом того утопленника, с которого он снял свои доспехи и меч. Они оказались далеко не самыми плохими. «Жаль только, не удалось положить себе в карман сэкономленные деньги», — снова подумал Федор и вспомнил жадного толстяка-квестора по имени Нумерий Манций Вольциус. Представил его слащавую рожу и даже сплюнул на камни мостовой.
«Чтоб тебе пусто было! — мысленно пожелал он хранителю казны, расстраиваясь еще сильнее. — Чтоб тебя Памплоний поймал на взятках и приказал забить палками! А лучше — острый пилум тебе в анус, сука!»
— Ну, а теперь куда? — спросил уже вслух Федор низкорослого Квинта, пытаясь отогнать подальше черные мысли.
Тот, перекинув ремень ножен с мечом через наплечник только что купленного и незамедлительно надетого панциря с ламбрекенами, явно красовался пред двумя крестьянками, покупавшими кур в лавке на другой стороне рыночного прохода. Крестьянки его заметили, а одна даже улыбнулась, чем привела самовлюбленного Квинта в восторг до такой степени, что он чуть не позабыл о необходимости посетить еще пару лавок. Так ему захотелось отправиться прямиком в бордель или догнать и зажать эту крестьянку где-нибудь прямо здесь, на задворках рынка, благо подходящих местечек в этом царстве хибар и домишек было предостаточно.
Квинт с неудовольствием перевел свой взгляд на Федора и, возвращаясь в реальность, нехотя ответил:
— Панцири и мечи у нас с тобой уже есть. Значит, нам нужен крепкий скутум и добрый шлем. Поножи на левую ногу. И еще надо прикупить по плащу, мы хоть и не обычная пехота, но на корабле тоже зябко по ночам во время плавания.
— А поножи зачем? — не понял Федор.
— Пойдем, — ухмыльнулся Квинт, проводив полным тоски взглядом крестьянок, которые, так и не дождавшись с его стороны решительных действий, неторопливо покидали торжище, — выберем себе по щиту, там и увидишь.
Они опять прошли поперек весь рынок, расталкивая руками прохожих. Точнее, их распихивал Квинт, проталкивавшийся впереди. Ему не терпелось похвастаться своим новым панцирем. Вид он имел напыщенный, и давая пинка какому-нибудь крестьянину, остановившемуся чтобы купить корзину яиц, постоянно приговаривал:
— П-шел вон с дороги, деревенщина!
Похоже, Квинт ощущал себя уже не иначе как центурионом, которому дозволено многое. А крестьяне, завидев двух римских легионеров, хоть и не в полном вооружении, почтительно расступались перед военной силой. Федора это не очень забавляло, но осаживать Квинта он не стал, тем более, что благодаря его маневрам они пробрались через толпу гораздо быстрее, остановившись у входа в очередной приземистый домик. На этот раз внутрь заходить не пришлось, ряды с товаром были выставлены прямо на улице, перед входом.
— Выбирай, — взмахнул рукой Квинт, указав на целый ряд щитов, вытянувшийся перед ними. Рядом уже находилось несколько покупателей и пара юрких приказчиков.
Федор внимательно осмотрел весь ряд издали, прежде чем приблизиться. Щиты были крупные, в основном прямоугольной формы, сделанные явно из двух деревянных частей, обтянутых кожей. В самом центре имелся массивный металлический шишак, самая крепкая часть — умбон, на который полагалось принимать удары копья и, по возможности, меча. Размер щитов казался примерно одинаковым: где-то метр с лишним в высоту и сантиметров семьдесят в ширину. Верхняя и нижняя кромки окованы железной полосой. Но, выставлялись здесь и овальные щиты, почти такого же размера, с закругленными краями. Имелось и некоторое количество круглых.
— Это для катафрактариев,[34] — пояснил Квинт, перехватив взгляд Федора. — Конница с ними воюет. А нам положены вот такие.
Он ткнул в сторону прямоугольных щитов.
— Можно и овальные, как легиону союзников, — добавил Квинт, немного подумав, — но наш центурион любит эти. Так что лучше их и взять.
— И откуда ты все знаешь? — в который раз удивился Федор.
— Да у меня брат уже третий год служит во втором легионе, — пояснил Квинт. — После битвы с восставшими самнитами его отпускали домой на всю весну, вот он мне и порассказал о службе. А потом его опять призвали. И теперь услали в Этрурию, на границу с галлами, там, говорят, опять неспокойно. Галлы жгут наши пограничные селения.
— Этот тот брат, который никудышный рыбак? — уточнил Федор.
— Нет, то был Тит, а я говорю про другого брата, Линция, — пояснил Квинт, направился к ближайшему щиту и, сняв его с деревянных подпорок, немного приподнял над землей. Прикрылся и повернулся к Федору, чтобы тот оценил. — До принципа он еще не дорос, служит в четвертой манипуле гастатов. Но на хорошем счету у центуриона. Знает к нему подход. А потому, его по службе не сильно припахивают. Так что жить можно.
Федор осмотрел своего сослуживца — из-за массивного щита высовывалась только голова, а снизу левая нога. И все. Невелик был ростом римский легионер Квинт Тубиус Лаций, хотя грозен. Но в этом виделись и свои плюсы — при таком щите его невозможно достать спереди любым оружием.
— А как же ты им махать будешь? — удивился Федор, с сомнением поглядывая на низкорослого легионера. — Удары отбивать?
— Дурья башка, — заявил ему на это Квинт, — Махать им никто и не собирается. Тяжеловат он, чтобы им размахивать.
— А как же в атаку ходить? — не отставал сержант.
— Очень просто, — пояснил Квинт, опустил щит на мостовую, а затем снова поднял, — вот так. Взял щит, прикрылся, сомкнул ряды с другими и пошел в атаку. До врага как-нибудь добежишь. А там, с разбегу, обрушиваешь вес тела вместе со щитом на противника, валишь его и колешь мечом. И все — победа!
— А если враг выдержал удар?
— Тогда ставишь щит на землю и, прикрываясь, сражаешься дальше. Махать, брат Тертуллий, мечом надо. Скутум для этого тяжеловат. Если непременно хочешь легкий щит, то тебе надо в велиты подаваться, те вообще без доспехов бьются, а щит у них маленький и круглый. Рассыпается от первого удара. Или в катафрактарии. У них вообще все лошадь возит. Но накладно это. В миллион ассов состояние надо иметь, чтобы тебя в конницу записали.
— Это тебе тоже брат рассказал? — уточнил Федор.
— Ну да, — подтвердил Квинт. — Только у катафрактария и забот вдвое больше. Нам с тобой каждому на жратву шестьдесят фунтов[35] зерна в месяц полагается. А всаднику чуть больше семидесяти, но ему еще двух слуг кормить надо. Да ячмень для трех лошадей, которых он содержать должен. Короче, возни с этим лошадьми и слугами. Потому в коннице только богатые служат. А по мне — лучше быть морским пехотинцем.
— Я тоже в конную армию не рвусь, — согласился Федор. — В общем, скутум больше для маневра и обороны нужен.
— Понял, наконец, — удовлетворенно заметил Квинт. — Я смотрю, у вас в Калабрии ни хрена об оружии не знают.
— Да откуда нам, — подыграл ему Федор, которому надоело обижаться на рыбака, видевшего себя уже центурионом. Не бить же ему рожу из-за этого, еще покалечит, не дай бог. — Одни рыбаки да крестьяне. Темнота.
— Ага, — согласился Квинт. — Давай, каллабриец, выбирай себе скутум и пошли дальше. Нам теперь вдвое медленнее ходить придется с такой тяжестью, а еще пилумы покупать.
Федор подошел поближе к товару. Щиты были в основном трех оттенков: красного, коричневого и даже светло-розового. На многих имелись изображения кабанов, волков, львов и еще каких-то трудно узнаваемых животных — художник, намалевавший всех этих хищников, скорее всего, работал по памяти и никогда в глаза живого кабана не видел. А память его, похоже, часто подводила, поскольку отыскать даже двух похожих кабанов или волков у Федора не получилось. Но основная масса щитов оказалась просто разукрашена парой незамысловатых виньеток и ни на каких хищников не претендовала.
Глянув на Квинта, который уже расплачивался с лавочником за щит, Федор выбрал себе красный скутум с простыми виньетками и без всяких животных. Хотя Квинт ему не ничего не разъяснял на сей счет, но у сержанта появилось навязчивое ощущение, что животные эти означали принадлежность к конкретным легионам, не имевшим к морпехам пока никакого отношения. Точнее, он уже знал, что морская пехота и флот Тарента должны поддерживать с моря четвертый легион, военный трибун которого по рангу даже круче Памплония и поставлен над ним командующим. Но какой у ведущего легиона символ и существует ли он вообще, центурион новобранцев не просветил, видно, считал, еще рано. А сам Чайка разузнать не озаботился.
На обратной стороне обтянутого войлоком и кожей щита имелась деревянная ручка. Федор взялся за нее, примерился, покачал щит на руке. Тот действительно тянул килограмм на десять. Долго таким махать — рука устанет. Хотя привыкнуть можно ко всему. А без щита в рукопашном бою жизнь становиться вдвое короче.
— Ты еще про какие-то поножи рассказывал, — напомнил Федор, отсчитав лавочнику несколько ассов.
— Точно, — подтвердил Квинт. — Забыл совсем с твоими щитами. Вон они, выбирай. На левую ногу.
Федор приблизился к соседнему прилавку и обнаружил там кованые металлические изделия выпуклой, почти цилиндрической формы с длинной прорезью на одной стороне. Очень похожие на хоккейные щитки, прикрывающие чашечку и все, что находится ниже, вплоть до сандалий. Поножи блестели на ярком солнце. Только тут до Федора дошло, что это не ножны для меча. Поножи следовало надевать на ногу, скорее всего, чтобы защитить ее от рубящих ударов меча.
— А почему только на левую? — удивился сержант.
Квинт уже натянул поножи и, выставив ногу вперед, прикрыл ее сверху щитом.
— Вот почему, — пояснил он, решив, что наглядной демонстрации вполне достаточно. — В бою ты будешь выставлять вперед только левую, ее и надо прикрывать.
— А если я другим боком захочу встать? — обескуражил его вопросом сержант.
— Другим нельзя, — нашелся, наконец, знаток военного дела. — По уставу не положено.
Это был железный аргумент. Поэтому, подобрав поножи по размеру и прихватив новые скутумы, легионеры отправились дальше. Предстояло еще выбирать полагавшиеся каждому пилум и шлем. Лавка, где торговали копьями и дротиками, находилась почему-то за пределами рынка, почти у самого восточного выхода. Вообще-то, входов насчитывалось штук шесть, но Федор даже не успел рассмотреть остальные, пока они, расталкивая разношерстную толпу, двигались в нужном направлении.
Быстро прикупив по паре стандартных пилумов, друзья покинули лавку. Пилумы оказались, небольшими метательными копьями, дротиками, чуть больше метра длинной, с длинным железным наконечником, при попадании намертво застревавшем в щите противника, Рассматривая пилум, Федор пришел к выводу, что его нельзя просто так перерубить мечом, и неприятелю, чтобы сохранить маневренность, вероятнее всего приходилось бросать щит.
Когда основательно нагрузившиеся морпехи достигли мастерской, где торговали шлемами, солнце уже давно перевалило за полдень и клонилось к закату. Покупка оружия заняла почти весь день и отняла немало сил, не считая денег. Будущим участникам славных битв уже давно хотелось есть и пить.
— Потерпи, Федр, — буркнул Квинт, заходя в мастерскую, устроенную на первом этаже добротного каменного трехэтажного дома, расположенного уже вне территории рынка. Она обсуживала, похоже, все слои армии, а не только новобранцев. — Сейчас прикупим по шлему — и в кабак. Надо подлечить мое уставшее тело.
В этой лавке оказалось немало посетителей, среди которых Федор заметил пару опционов и одного незнакомого центуриона, примерявшего высокий шлем с бело-серебристым плюмажем. Подгоняемые голодом морпехи первой манипулы долго в этой лавке задерживаться не собирались, но выбрав по крепкому шлему с султаном из трех красных перьев в локоть длиной, надевавшемуся на подшлемник и застегивавшемуся ремешком под подбородком, они еще долго и придирчиво рассматривали себя в отполированном медном зеркале. То нащечники болтались, неплотно прилегая к щекам, то ремешок случался слишком коротким, впивался в кожу под подбородком, то шлем сидел криво, и от этого бравый морской пехотинец выглядел не так, как подобает. В итоге они проторчали в лавке почти час и ушли, только полностью удовлетворившись покупкой. Покидая душное помещение, у порога, они столкнулись с очередной порцией новобранцев, среди которых Федор узнал Коктиса.
Само собой, Квинт не преминул над ним подшутить. По-своему, по-бруттийски.
— Эй, Коктис, — Квинт стал его задирать, лишь только увидел, — чего это у тебя меч такой короткий? Нормального не досталось? Купил бы лучше топор, им удобнее колья обстругивать.
— Мне хватит, — миролюбиво ответил Коктис. — До врага достанет.
— А пилумы где? — не унимался бывший рыбак. — Тоже не хватило?
Коктис, ростом на полголовы превышавший Квинта и более широкий в плечах, не удостоил его ответом, исчезнув в дверях лавки вслед за остальными.
— Какой глупый этот Коктис, — ухмыльнулся Квинт, довольный своей победой в словесной баталии. — Подстать своему центуриону. Не зря его прозвали Статор.[36] Ладно, брат Тертуллий, пойдем. Я покажу тебе, где тут находится царство сладостных грез.
И добавив к своим покупкам еще по плащу, сагуму, незамедлительно накинутому на плечи и закрепленному специальной застежкой, вооруженные до зубов легионеры, бряцая оружием, направились в кабак.

Глава третья
Морской союзник

— Что ты там болтал о союзниках? — напомнил Федор про недавний разговор Квинту, наливавшему в чашу вино из кувшина.
Уютный кабак «Ольвия», окруженный невысокой стеной из зеленого благоухавшего кустарника, находился при местных городских банях, где они провели последние два часа, хорошенько распарившись и отскребая от себя въевшуюся грязь. Народу вокруг толклось немало, но морским пехотинцам скоро предстояли большие тяготы и лишения, поэтому Квинт настоял на помывке, несмотря на то, что Федор предпочел бы сначала перекусить.
И вот теперь, вдоволь понежившись в мыльной пене и нашлепавшись босыми пятками по мраморному полу с мозаичными картинками — бани в Таренте оказались отменными — новобранцы сидели за столом, ломившимся от копченого мяса, рыбы, оливок, незнакомых Федору овощей, засахаренных фруктов и нескольких кувшинов отличного красного вина. Наличествовал также и хлеб — несколько пресноватых запеченных лепешек. Правда, измученный жаждой Федор больше налегал на вино, и скоро ему стало совсем хорошо.
Бывшего сержанта так разморило после парной, что он не возражал бы вообще лечь поспать, тем более, что комнаты они уже сняли. Тут же при банях. Все купленное оружие там и сложили, оставшись только в новых бордовых туниках. Квинт сказал, что местный хозяин уважает легионеров, и, кроме того, если что пропадет из его заведения, он будет обязан все вернуть пострадавшим.
— Иначе, — заявил Квинт, — сам станет пострадавшим.
Федора все больше клонило в сон, но Квинт и слушать ничего не хотел без предварительного кувыркания с какой-нибудь соблазнительной красоткой. Он уже даже обсудил с хозяином стоимость женщин, являвшихся непременным атрибутом подобного заведения, и решил, что ему вполне хватит денег сразу на трех. Выходит, им действительно платили не так мало, как ему показалось. Но, глядя на этого полового гиганта, Федор только диву давался, откуда у рыбака столько силы. Весь день протаскался по рынку в амуниции, со щитом и двумя дротиками, и хоть бы что. Жилистые, выходит, эти ребята из Бруттия. Ему самому уже и женщины не хотелось, только спать. Но Квинт настаивал.
— И не думай, — говорил он, вгрызаясь в копченый окорок и забрасывая в рот сразу горсть изумительных оливок, — ты должен попробовать местных красавиц. Они, как молодое вино — терпкие и мягкие одновременно. Только начнешь, потом за уши не оттянешь.
— Да ты, поэт, как я погляжу. Ладно, уговорил, устроим небольшую оргию, — сдался Федор, тоже принимаясь за мясо, потому как легкое вино, от которого он не ожидал подобного эффекта, на голодный желудок неплохо возбуждало.
— Почему же небольшую? — насторожился Квинт, — Я настроен решительно. Да и денег еще много осталось.
— Но сначала расскажи мне вот что, — Федор не обратил на его замечания никакого внимания. — Что за союзников ты вспоминал?
— Тут все просто, — Квинт отхлебнул вина и окинул взором скромный дворик, наполовину покрытый навесом от палящих лучей солнца, уже медленно клонившегося к закату. — Союзники — это мы и есть.
— Поясни, — не понял Федор, снова отгрызая кусок мяса.
— Ну, понимаешь, брат Тертуллий, — начал Квинт издалека, с завистью разглядывая гулявших за дальним столиком легионеров, вокруг которых увивалось не меньше дюжины длинноволосых прелестниц. Видно, те сыпали деньгами направо и налево, — брат мне так рассказывал: каждый римский легион всегда дополняется соединением союзников, сколоченным из тех народов, что служат Риму, но как бы являются вторым сортом. Вроде бы тоже граждане, но недоделанные, и прав у них меньше, чем у самих римлян. Ну, как мы с тобой.
— Пушечное мясо, — кивнул Федор.
Рыбак из Бруттия на минуту сделался серьезным и продолжил.
— И когда ты слышишь, что кто-то заявляет, будто бы к Неаполю прибыл третий легион и встал недалеко лагерем, это означает, что пришло сразу два легиона. Третий и еще легион союзников. То есть народу на самом деле приготовилось воевать в два раза больше. Вот так.
— Ясно, — кивнул Федор, — Нет, все понятно, но мы-то здесь при чем? Мы же не пехотинцы легиона. Наше дело на кораблях плавать.
— А мы, брат Тертуллий, — пояснил Квинт, которому нравилось роль учителя, — и есть эти союзники. Только морские союзники.
Федор молчал, предоставляя Квинту возможность спокойно прожевать мясо и высказаться.
— Город Тарент, Федр — это морской союзник Рима, поставляющий ему по закону не легионы, а корабли с экипажами и нас. То есть, пехотинцев.
— Ты намекаешь, Квинт, что граждане этого богатого города являются ущербными римскими гражданами? — удивился Федор, даже забыв проглотить кусок мяса, и поперхнулся, запивая его вином. — Что-то я с трудом верю.
— А ты хочешь сказать, что и это забыл? — подался вперед Квинт, переходя на заговорщический шепот. — Ну, ты даешь! Крепко тебя в море приложило. Так вот, Федр, Тарент — морской союзник с урезанными правами. Ты что забыл, что Тарент, как Неаполь и Локры в моем родном Бруттии — греческий город, который всего шестьдесят лет назад еще воевал с Римом, когда все остальные, даже самниты и луканы, уже покорились. И здесь еще живы крепкие старики, помнящие этот город свободным.
Федор промолчал, а Квинт удивленный больше обычного, даже основательно подзабывший о женщинах, заговорил дальше:
— Ты забыл, что Тарент призвал на войну против Рима из Греции самого царя Пирра с его великолепной армией и боевыми слонами, потоптавшими всю римскую пехоту? Ведь он владел этими землями почти пятнадцать лет! Кстати и твоей Калабрией тоже, ведь она лежит вблизи Тарента. Он даже подступал к Риму, долгое время тогда стоявшему на краю гибели.
Квинт откинулся в кресле, всем своим видом показывая, что его утомил исторический экскурс. И с чашей вина принял полулежачее положение.
— И чем все закончилось? — не отставал Федор, «потерявший» память.
— Как это чем? — ответил Квинт вопросом на вопрос. — Греки дали несколько сражений. Рим, хвала Юпитеру, не взяли. Зато прошлись по моему родному Бруттию, выгнав оттуда римские гарнизоны, и переправились в Сицилию. Но и там у Пирра что-то не задалось. В конце концов, он понял, что с нами, бруттийцами, бесполезно воевать, и возвратился обратно в Эпирр.
— Теперь понятно, кто дал ему отпор, — кивнул Федор, улыбнувшись.
— А то! — продолжал хорохориться Квинт. — Мы, бруттийцы — крепкие ребята.
Он осушил еще чашу, стукнул ею об стол и сказал:
— Все-все, Федр, утомил ты меня болтовней. Пора и за дело приниматься. Эй, хозяин, давай нам девок!
— Слушай, — остановил его Федор, схватив за тунику, — а как здесь за это дело расплачиваются? Ну, в смысле, что почем?
Квинт, уже немного попривыкший к неосведомленности Федора, на этот раз ответил просто, без ерничества.
— Я уже за все заплатил, — он бросил на стол две монетки. — Выбери девку, потом рассчитаемся. Понравится, еще заплатишь. Это недорого.
Чайка глянул на блеснувшие кругляши и сообразил, что это не ассы, а какие-то специальные монеты. Юбилейные, что ли? На них изображалась обнаженная женщина во фривольной позе. Одна из монет размерами превышала вторую вдвое.
— Это что? — уточнил Федор.
— Это, брат Тертуллий, жетон, из коего понятно, чего тебе от бабы надо. И бабе доступно, за что ты ей заплатил. И если, например, оплатил ты всего пару раз в обычной позе, а хочешь еще пару раз, но с другой стороны, — он ухмыльнулся, — или, скажем, чего необычного, то придется тебе купить еще один жетон. Два раза по одному жетону не прокатывает. Тут с этим строго.
— Прямо как в метро, — пробормотал Федор и уточнил. — Мне какой брать?
Квинт сгреб со стола большой жетон. Судя по размеру, он не мелочился и заплатил сразу за много разнообразных удовольствий. Сержанту же достался жетон поменьше.
— Я не знал, чего тебе захочется, — как бы извиняясь, произнес Квинт. — Будет мало, спустишься к Манилию. Объяснишь, чего захотел, он тебе сам скажет, что почем.
Федор кивнул. Тут же у стола возник и сам Манилий, толстый старик с сахарным выражением лица, хозяин этого притона. В сопровождении трех стройных барышень, одетых в прозрачные туники, да еще с такими вырезами, что при всем желании не могли скрыть всех прелестей этих еще молоденьких, но уже потасканных девчонок. Сержант мгновенно забыл про сон.
Все красотки были узколицыми и длинноволосыми, с заплетенные в вычурные прически волосами. И умащенными телами, просто истекавшими томлением. Правда, две выглядели немного пошире в кости (как, впрочем, и в других местах), чем последняя, по сравнению с которой они обе казались пышками. И Федор ни на секунду не усомнился, кого из них захочет Квинт.
— Пусть доблестные легионеры выберут, — предложил Манилий и назвал проституток по именам. — Это ясноокая Флавия, это крепкозадая Идилла, а это стройная Фульвия. Все — просто огонь.
— Да, — заметил Федор, оглядывая девиц, чьи глаза так жирно оттенялись черной краской, что напомнили ему буркала древнегреческих чудовищ, — девки самый сок! А выбирать, я думаю, нечего. Ты ведь Квинт, наверняка уже приглядел ясноокую Флавию и крепкозадую Идиллу?
— А ты молодец, Федр, — кивнул рыбак из Бруттия. — Догадливый! Да, Манилий, я беру обоих. Комнаты для меня и моего друга готовы?
— К вашим услугам, — слегка поклонился содержатель притона.
— Ну, а мне остается стройная Фульвия, — резюмировал Федор, разглядывая сначала худышку, а потом свой маленький жетон. — Ладно, для начала годится.
И забрав женщин, они с Квинтом поднялись наверх, где в каждой комнате тоже имелось вино и фрукты, не говоря уже о просторном ложе.
Федор зря беспокоился — Фульвия оказалась хороша… И Камилла ей ни в чем не уступала… И даже необъятных размеров Лициния, которую, изголодавшийся по женской ласке сержант заказал напоследок, ради интереса, тоже превзошла его ожидания.
За всю длинную ночь он так и не сомкнул глаз, несмотря на усталость. И откуда только силы взялись. Несколько раз бегал вниз к Манилию и отсыпал ему столько ассов, сколько тот требовал, чтобы взамен получить заветный жетон. Три раза Федор продлевал сеанс наслаждений с худосочной Фульвией, не забыв самого первого мига, когда, едва закрыв дверь в комнату, мгновенно содрал с нее тунику и овладел ею прямо на полу. Затем еще разок угомонил девицу на ложе, густо усыпанном какими-то лепестками, чему немало способствовали зажженные в просторной комнате небольшие свечи и запах благовоний.
Фульвия, несмотря на юный возраст, отличалась редким умением, и Федор скоро ощутил себя на верху блаженства, а когда, отдышавшись, перевернул ее на другой бок и захотел еще, она осторожно воспротивилась. Выяснилось — все, жетон иссяк. Пришлось снова залезть в тунику и бежать вносить доплату. Часа через три сержант захотел разнообразия и сменил ее на Камиллу, не поскупившись на самый большой жетон. У Камиллы, выглядевшей слегка отъевшейся греческой богиней лет, этак, тридцати на вид, оказались такие бедра, бог ты мой! Когда она сжала его, обхватив лодыжками, Федор сразу же почувствовал себя жеребцом. Скачка продолжалась целый час. Всадница неистовствовала. А потом скользнула вниз, облизывая щекотливым язычком его грудь, добралась до живота, немного погодя пристроилась еще ниже, и, в конце концов, разомлевший морпех ощутил давно забытый экстаз.
Лициния, приглашенная на ложе любви незадолго до рассвета, была такой необъятной, что первое время Федор, сам отнюдь не выглядевший хилым, боялся в ней утонуть. Но эта женщина тоже отличалась горячим темпераментом. «А еще говорят, что толстушки не сексуальны, — судорожно мелькало в голове у Федора, делавшего третий заход на Лицинию и разминавшего ее пышные груди, — а, по-моему, вполне нормально. Даже отлично».
В общем, в эту ночь для сержанта все девчонки были по-своему хороши. Про Маринку, оставшуюся в прошлой жизни, он почти не вспоминал. Вряд ли он туда вернется, да и она не слишком отвечала ему взаимностью во времена их близкого знакомства. Про сослуживца Квинта, затащившего его в этот бордель, Федор тем более не вспоминал. Хотя из соседнего номера всю ночь тоже раздавались стоны и скрип кровати. Это рыбак из Бруттия, дорвавшийся до свободы и денег, удовлетворял свои потребности.
Сержант так веселился всю ночь, совершенно не жалея себя, что даже натер трудовую мозоль. А проспав до обеда, кое-как пробудившись и затем ковыляя вниз по лестнице в поисках хозяина заведения, Федор вспомнил анекдот про Штирлица, упавшего с балкона и чудом зацепившегося за подоконник. Наутро чудо распухло и подпортило Штирлицу походку. Как раз тот самый случай. Даже садился Федор теперь осторожно.
Когда появился вездесущий Манилий и поинтересовался, не нужно ли ему еще кого-нибудь — по случаю как раз освободились несколько красоток, Федор отказался. Велел лишь принести себе вина и немного перекусить. Хотелось сделать передышку. И едва на столе возник кувшин греческого, кусок сыра и хлеб с оливками, стал неторопливо потягивать вино, наблюдая через живую изгородь за городской жизнью, уже кипевшей вовсю. То и дело раздавался скрип несмазанных колес — мимо ограды проезжали груженые повозки, запряженные быками. Вероятно, торговцы спешили с товаром на рынок. За ними вереницей тащились рабы со всевозможными тюками. Фланирующей походкой проплывали женщины в дорогих туниках со свитой из служанок. Они казались небольшими островками среди потока разнообразного, пестро одетого люда. Портовый город просыпался.
Когда внизу появился Квинт, сияющий, словно только что отчеканенный асс, Федор уже оприходовал чарку и съел половину сыра. Сыр здесь делали неплохой. Не «Камамбер», конечно, и не «Блю Дор», но и не «Моцарелла», есть можно.
— Ну что, брат Тертуллий, — весело приветствовал экс-рыбак сослуживца, усаживаясь рядом и наливая себе вина, — как тебе местные наслаждения? Устал, гляжу, немного?
— Есть такое, — кивнул Федор, — с непривычки.
— А что у вас в Калабрии женщин, что ли, нету? — удивился Квинт и хитро прищурился. — Или ты больше по мужикам специалист?
— Да нет, — мотнул головой Федор, — пидарасами не интересуюсь.
— А то от долгого отсутствия женщин чего только не бывает, — оживился вдруг Квинт и рассказал поучительную историю. — Вот у нас в деревне один рыбак жил. Старый уже. Баба у него померла от работы — рыбы много чистила. А другую и не найти. В деревне ведь все девки наперед расписаны. Мужиков-то всегда больше. Денег, чтобы сходить в такое заведение, где мы с тобой отдыхаем, нет. Вот и спутался тот мужик сначала с соседом, старым извращенцем, а потом, когда и тот помер, вообще к своей корове пристроился. Затем на коз перешел. И ничего. Живет. Пастухом стал.
Федор чуть не подавился куском сыра, услышав про местные нравы.
— Высокие отношения, — выдавил он из себя, прокашлявшись.
— Да, — подтвердил Квинт. — Так что нам с тобой еще повезло.
Он выпил вина и проводил похотливым взглядом двух проституток, прошедших, плавно покачивая бедрами, через двор на свою половину отдыхать после бурной ночи.
— Ты скольких осчастливил? — вдруг задиристо поинтересовался Квинт.
— Трех, — честно ответил Федор. — Больше не успел.
— А я пятерых, — с удовольствием похвастался приятель.
— Сильно, — заметил Федор. — У вас в Бруттии что, все рыбаки такие? Денег-то хватило?
— Хватило, — махнул рукой Квинт, откусывая от лепешки кусок. — Я почти все просадил на баб. А насчет рыбаков из Бруттия ты прав. У нас вся деревня на этот счет будь здоров! А мы с братом, с тем, который служит, вообще круче всех. Я бы и еще парочку придавил, но пора нам с тобой, брат Тертуллий, и на службу собираться. Хорошо здесь. Так хорошо, что я на всю жизнь бы остался. Но на вечерней перекличке Гней будет проверять купленную амуницию и раздавать тумаки тем, кто опоздал. А рука у него тяжелая, так что опаздывать никак нельзя.
Квинт вздохнул, еще раз скользнул взглядом по двум дородным проституткам, поднимавшимся по лестнице на другой стороне двора, и отправился наверх. А еще через пару часов они оба, упакованные по полной программе, в зашнурованных панцирях, шлемах, со щитами, мечами и дротиками предстали пред светлые очи центуриона, не углядевшего особенных изъянов в экипировке двух товарищей.
Эта ночь вышла последней, когда они спали спокойно. А на утро началась служба. Точнее, ее самая напряженная часть — курс молодого бойца. И Федор понял, что все происходившее с ним за последнюю неделю было только разминкой. Затишьем перед бурей. Ибо так его не гоняли даже в родной морской пехоте.
Для начала Федор с Квинтом узнали, что зачислены в списочный состав четвертого легиона союзников в качестве морских пехотинцев манипулы под командованием самого Гнея Фурия Атилия, приписанной к экипажу флагманской квинкеремы под названием «Гнев Рима».
Затем их имена внесли в матрикульную книгу[37] армии и выжгли на плече у каждого раскаленным железом римскую цифру четыре. Это вызвало адскую боль, но так поступали со всеми, и Федор, скрежеща зубами, вытерпел короткую экзекуцию, чтобы пройти обряд посвящения в легионеры, хотя и не очень хотел носить на своем теле клеймо. Присутствовавший при этом Памплоний объявил им, что отныне все рекруты стали римскими гражданами и приобрели право называться milites.[38] Военная карьера каждого из них началась — Alea jakta est![39] — и он надеется, что они будут отличными солдатами.
После того, как все манипулы новобранцев прошли процесс клеймения и вновь выстроились при оружии в одну линию перед кораблями, стоявший рядом Квинт толкнул Федора в бок и сказал:
— Вот мы с тобой и легионеры, — при этом он хитро подмигнул, словно ждал этого всю свою жизнь. — Глядишь, лет через пять выйдем в опционы. Если на какой-нибудь войне героями раньше не падем.
— Как через пять? — удивился Федор, но проклятая память подсказывала ему, что Квинт не врет. — А зачем так долго ждать?
— Нам с тобой, брат, теперь тянуть эту лямку лет двадцать,[40] — весело добавил Квинт. — Торопиться некуда. А как центурионами станем, так вообще заживем! Надо только немного потерпеть.
Федор был обескуражен. Нет, он совсем не против стать римским гражданином и получать жалование легионера, но тянуть за это армейскую лямку двадцать лет, а то и больше, дожидаясь дембеля, который мог запросто отодвинуться не на три месяца, как в родной российской армии, а сразу на несколько лет, в его планы не входило. Впрочем, если ты выбился здесь в лейтенанты, а потом и в капитаны, то такое положение, если верить книгам, становилось весьма прибыльным, и покидать его никто не стремился. Но для того, чтобы его достичь, как высказался Квинт, надо «немного потерпеть».
И заниматься этим пришлось буквально с самого первого дня. Несмотря на то, что они назывались морскими пехотинцами, до кораблей и такого близкого моря их пока не допускали. Дрессировали на берегу. Тем же вечером все манипулы новоиспеченных граждан после недолгой тренировки в битве на настоящих мечах вышли в поход при полном вооружении. Как высказался Квинт, оглядев всю свою амуницию: — Omnia mea mecum porto.[41]
Путь пролегал вдоль берега, и бывший сержант морской пехоты России отчетливо видел триеру, сопровождавшую их по морю. Остановившись километрах в пятнадцати от Тарента, измученные переходом легионеры принялись строить лагерь прямо на побережье, ограждая его частоколом. К счастью, вытесывать пришлось только часть кольев, остальные были заготовлены заранее — их везла та самая триера, моментально приставшая к берегу, едва солдаты принялись за работу.
Несмотря на все усилия, до наступления темноты лагерь построить не удалось. Поэтому работа продолжалась и ночью при свете костров и факелов.
— Живее! — орал на них Гней Атилий. — Ворочаетесь, как сонные мухи! Если бы рядом оказался враг, вас давно бы сбросили в море, изрубив на куски.
Как выяснилось, такие развлечения входили в круг постоянных обязанностей морских пехотинцев, которые, передвигаясь на кораблях, с наступлением сумерек стремившихся по возможности пристать к берегу, каждый день должны возводить лагерь для ночлега, а утром разбирать его и плыть дальше. У сухопутных легионеров веселья случалось еще больше. Колья для ежедневного возведения частокола, непременно окружавшего лагерь, они перетаскивали на себе, в отличие от морпехов, возивших основную часть поклажи на кораблях. И это, не считая личного снаряжения.
Впрочем, не все так напрягались. Как скоро заметил Федор, из последних сил на пару с Квинтом забивая колья в каменистый прибрежный грунт, находились и такие, кто откровенно расслаблялся. А когда бывший сержант вздумал возмутиться и дать по морде одному из лентяев, Квинт отговорил его, ссылаясь на гнев центуриона. Удивленный Федор узнал, что в отличие от простого разделения на молодых и стариков в родной армии, здесь даже понятие «молодой» имеет множество градаций.
Условно все они сейчас назывались milites и были абсолютно «зелеными», но, как выяснилось, и у них уже существовали свои категории. Прослужив всего неделю, легионеры манипул быстро разобрались на munifices и immunes. Первые трудились на самых тяжелых работах, и офицеры регулярно припахивали их даже по незначительному поводу, хотя могли спокойно дать отдохнуть. Но вся прелесть заключалась в том, что тогда дело не продвинулось бы и на полшага, поскольку добрая половина легионеров находилась уже в разряде immunes, то есть тех, кто освобождался от работ полностью или частично. Проще говоря, они числились молодыми, но уже ни хрена не делали. Ну, или почти ни хрена.
Когда Федор узнал, как они туда попали, то возмутился до глубины души. Ответ лежал на поверхности — освобождение покупалось за некоторое количество ассов и являлось, как поведал ему Квинт, метивший в офицеры, одним из наиболее важных источников дохода центурионов. Так что если ты попытаешься дать в морду «законному» лентяю, отлеживающему бока, пока ты копаешь ров и насыпаешь вал вокруг лагеря, то вместо благодарности заработаешь от центуриона еще и определенное количество ударов розгами, если не палками. И то в лучшем случае — дисциплина была железной.
Да и «лентяи» тебя не поймут. Об этом ведь знали все. Хочешь стать одним из них, неси центуриону часть своего жалования и расслабляйся, пока можно. Проще говоря, «молодые» делились на «бедных молодых» и «богатых молодых». И Федор с Квинтом, как их это не возмущало, принадлежали к первой категории, поскольку лишних денег у них пока не водилось. Точнее возмущало Федора, а Квинт, давно наслышанный об этой системе, не удивлялся, а скорее относился с пониманием. Все хотят жить.
Он даже поведал обиженному Федору, что практически все офицеры и, более того, опытные солдаты имели дополнительные денежные доходы, кроме жалованья. Центурионы хорошо наживались на плате за освобождение от тяжелых работ, или, например, могли взять с тебя несколько монет за отмену наказания, ими же и наложенного. Скажем, заменить его на более легкое. А военному трибуну Памплонию солдаты, отслужив пару месяцев, должны будут обязательно делать «подарок».
— Ты можешь в нем, конечно, не участвовать, — пояснил Квинт. — Дело добровольное. Но если не скинешься, тебя потом свои же со свету сживут. Таков обычай.
Федор молчал и прикидывал, сколько же денег уйдет на такие «подарки».
— Кроме того, — продолжал просвещать его Квинт, забивая очередной кол в гнездо, — не забудь, что к жалованью иногда перепадают всякие выплаты от государства.
— Это какие? — полюбопытствовал Федор, сам кое-что припоминавший по этому вопросу.
— Ну, например, выбрали нового консула диктатором, а он с нашей помощью разгромил войско разгулявшихся галлов. Ему — триумф[42] в Риме, нам с тобой от него — кошелек, набитый ассами или даже серебряными денариями.[43] Ну, а если мы с ним город богатый взяли, и дело дошло до дележа военной добычи,[44] тут уж совсем здорово. Правда, и здесь центурионам выгоднее. Нам с тобой после победы по одной доле добычи полагается, центуриону — двойную долю солдат, а Памплонию — вообще двойную долю центурионов. Вот так, брат Тертуллий! Если что-нибудь из этого нам с тобой в ближайший год перепадет, считай, денег у тебя будет столько, что можно запросто ехать в Рим и гулять там по борделям целый месяц. Если Гней отпустит. Ха!
Размечтавшийся Квинт даже развеселился, позабыв ненадолго про тяготы и лишения.

Глава четвертая
Мedicus

На следующее утро они разобрали лагерь и снова отправились в поход. Пройдя на сей раз километров тридцать при полном параде, манипулы опять воздвигли лагерь на холме, недалеко от берега, и заночевали в нем. А с рассветом, подкрепившись грубой походной едой, разделились на две небольшие армии. Одна из них осталась в лагере и приготовилась к обороне, а вторая, под звуки флейтистов и горнистов, постоянно сопровождавших морпехов, ринулась на штурм. Федор смекнул, что начались тренировки, приближенные к боевым действиям.
Морпехи атаковали крепость силами трех манипул. Одной из них командовал передний центурион Гай Флавий Кросс с корабля «Сила Тарента», второй — Луций Альтус Мусс, предводитель манипулы с квинкеремы «Tonitruum[45]», и, наконец, третьей по счету, но первой при построении, командовал сам Гней Фурий Атилий.
Защищать лагерь выпало солдатам с кораблей «Praedatoris[46]» и «Letifer[47]». Бойцами на первом командовал кривоногий Клавдий Пойдус Григ, а на втором — бочкообразный Филон Секстий Требониус. Тренировочная база являлась точной копией стандартного римского лагеря на марше, только уменьшенной в три раза. Поэтому двух манипул вполне хватало для отражения учебной атаки.
— У вас в руках настоящее оружие, — рявкнул напоследок Гней, прохаживаясь перед строем. — Вы должны привыкать к нему. Но смотрите, не отрубите кому-нибудь башку. Сегодня мы бьемся на берегу и в полсилы. Пилумы оставить здесь. Никаких ран. Разрешаю только небольшие увечья. Можете свернуть кому-нибудь челюсть в рукопашной и все. Сбитый с ног и обезоруженный противник считается мертвым.
Центурион остановился и обвел стоявших перед ним легионеров грозным взглядом.
— Вы должны только спихнуть противника со стены и прорваться в лагерь. Это уже победа. Все. Вперед, ублюдки! До венков вы еще не доросли,[48] но тому, кто первый ворвется в лагерь, утраиваю жалование за сегодняшний день.
Ответив командиру мощным ревом нескольких сотен глоток, морпехи, вооруженные, кроме прочего, лестницами, пошли на штурм, потрясая оружием. Две первые манипулы, развернув все центурии в линию, устремились к лагерю с фронта, а третья пока оставалась в резерве. Гней Фурий Атилий сам повел свою манипулу в бой.
Федор, затянутый в панцирь, со щитом и мечом, быстрым шагом маршировал в передней шеренге с Квинтом. По лицу моряка из Бруттия, едва видневшемуся из-под нахлобученного шлема, становилось ясно, что ему не терпелось взобраться первым на стену. Но и Федор не отставал. Не из-за денег. Просто не привык топтаться среди последних.
Ближе к стенам походной крепости манипула перешла на легкий бег.
— Раздвинуть строй! — крикнул Гней, останавливаясь на краю рва.
И тотчас центурии расступились не несколько мгновений, выпустив вперед бойцов с небольшими, длиной всего метра три, лестницами. Они почти добрались до стены, спрыгнули в ров и приставили лестницы с крюками на концах к частоколу. А центурии с воплями бросились на приступ. К счастью стена из кольев, окружавших лагерь, высотой не отличалась — она прикрывала оборонявшихся по грудь. Но был еще ров, который добавлял трудностей.
Соседние центурии, которыми командовал Гай Флавий Кросс с корабля «Сила Тарента», проделали то же самое на левом фланге, приблизившись к стене и приставив к ней лестницы. В нападавших тотчас полетели короткие поленья и более крупные бревна, способные свалить с ног сразу троих легионеров.
«Хорошо, что нет пока никакой артиллерии, — думал Федор, прикрывшись щитом, взбираясь третьим по лестнице и вперив напряженный взгляд в бойцов условного противника, ожидавших его сразу за частоколом, — а то нас быстро проредили бы баллистами еще на подходе».
Сверху послышался крик, затем второй. Два карабкавшихся первыми морпеха, были быстро сброшены с перекладин в ров легионерами Клавдия Пойдуса. Да и само шаткое сооружение заходило ходуном под ногами Федора. Оказалось, что два дюжих легионера, схватились за него, оторвали крюки лестницы от частокола и вот-вот должны были сбросить в ров. Но не успели. Федор не дал им такой возможности. Сделав два гигантских прыжка, он перемахнул частокол и ударил ближайшего к нему бойца своим щитом, обрушив на того весь свой вес. Воин рухнул навзничь, выронив из рук меч.
— Ты убит, парень, — крикнул ему Федор, отражая удар второго противника, в коротком замахе саданувшего его мечом по щиту. Звякнув по железному умбону, меч легионера скользнул вниз.
«Хороший щит», — подумал Федор, отпрыгивая в сторону и неожиданно для потерявшего равновесие противника подсекая его так неосторожно выставленную вперед ногу. И второй распластался на земле.
Со всех сторон к нему бежали морпехи Пойдуса, но небольшую брешь в обороне он успел пробить, и за его спиной в лагерь условного противника один за другим сыпались солдаты из его манипулы, первой манипулы четвертого легиона союзников.
— Молодец, Федр! — крикнул Квинт, оказавшись рядом и отбивая щитом брошенное в него увесистое полено. Потом добавил с легкой завистью. — Считай, заработал тройное жалование. Атилий не соврет.
— Отлично, — кивнул сержант, — но мне сейчас не до этого! Вперед, ребята!
И побежал, увлекая за собой остальных. Но продвинулся недалеко, на его пути выросло сразу трое легионеров.
— И откуда же вас столько, — крикнул он, вступая в схватку сразу с тремя солдатами и отбивая удар за ударом. Мечом он почти не пользовался. Лишь раз, когда двое из троих сделали выпад одновременно, принял один удар щитом, а лезвием меча отвел другой в сторону. А затем прыгнул вперед и снова толкнул ближайшего бойца щитом, но на этот раз едва не рухнул сам — тот стоял, как скала. Федор бросил на него короткий пристальный взгляд — легионер был не ниже сержанта ростом и широк в плечах. Панцирь на нем едва не трещал по швам. «Великоват для римлянина, — подумал Федор, отступая и оглядываясь, — но чего на свете не бывает».
Два других разбежались в разные стороны, схватившись один с Квинтом, а второй — с каким-то бойцом из манипулы Федора. А противник Чайки снова взмахнул мечом, сотрясая своим ударом новенький щит. И сержант изловчился-таки. Когда тот снова ударил, Федор мгновенно отступил в сторону, и слегка подтолкнул проскочившего мимо него противника в спину. Щит еще не закончил дрожать, а крепкий солдат уже валялся лицом в пыли.
— Ты труп, — заявил Федор, поставив ногу ему на спину.
И тут же понял, что зря он это сделал. Легионер отбросил меч со щитом, мгновенно перекатился и, взмахнув рукой, поймал Федора за лодыжку. Ручищи у него были — будь здоров, наверняка мог бы и поножи разорвать. Когда здоровяк поднялся, Чайка, прыгая на одной ноге, едва сдержался, чтобы не обрубить конечность этому разъяренному силачу.
— Я Тит Курион Делий, — заявил здоровяк, подтягивая к себе Федора за голень, — и я сейчас вырву твою кривую ногу. Никто еще не осмеливался так оскорбить меня.
— Извини, брат, — заметил Федор, с трудом удерживаясь к большому удивлению силача на одной ноге, — но ты уже мертв. Тебя центурион не предупредил? Воюй по правилам.
— Плевал я на правила! — рявкнул Тит, продолжая выкручивать захваченную ногу.
— Ну, тогда и я плевал, — сержант поднапрягся и со всего маху засадил ребром щита в голову противнику. Раздался звон железа о железо. Сверкнув на солнце красными перьями, шлем слетел с головы Тита, а руки его разжались. Крепыш закачался. Немного подумав, Федор, теперь уже обретший надежную опору, нанес второй удар щитом в грудь. На этот раз здоровяк рухнул в пыль и больше не предпринимал попыток напасть.
Убедившись, что враг повержен, Федор быстро огляделся. Пока он возился с Титом, его манипула под командой опциона перестроилась в боевой порядок, захватила первый ряд палаток и теснила условного противника все дальше к Преторию. Манипула под командой переднего центуриона Гая Флавия Кросса тоже пробилась на своем фланге через частокол и даже открыла ворота, через которые вот-вот должна была ворваться третья, резервная центурия морпехов. Захват лагеря был предрешен.
Федор остался почти один у стены, рядом находился только Квинт, наблюдавший за поединком, и несколько товарищей Тита, признавших себя убитыми. Они лежали на земле.
— Эй, Квинт, это не твой брат? — спросил Федор, указав на поверженного силача. — Его тоже зовут Тит.
— Нет, — отмахнулся тот, — Мы с ним из разных селений. И отцы у нас разные. А мой брат сейчас в море, рыбу ловит.
— Тогда бежим в атаку, — решил Федор, — а то весь лагерь захватят без нас.
— А чего бежать, — неожиданно заявил Квинт, — денег-то больше уже не дадут. Все тебе выпало.
— Ладно, не завидуй, — отрезал Федор и, подхватив щит повыше, устремился в глубину палаточного лагеря. — Все равно надо нашим помочь. Давай за мной.
Квинт Тубиус Лаций неохотно подчинился, потрусив за Федором, неожиданно обернувшимся на бегу и заметившим еще одного наблюдателя, ставшего на лестнице за частоколом. Это был Гней Фурий Атилий, и он, похоже, все видел. «Ну, достанется нам обоим, — решил Федор, исчезая среди палаток, — да и хрен с ним. Кто этого козла просил лезть в бутылку».
Бой длился еще больше часа. Оставшиеся «в живых» легионеры из манипул кривоногого Клавдия Грига и массивного Филона Секстия Требониуса яростно защищали Преторий. Сомкнув ряды, они то и дело переходили в контратаки, свалив на землю немало солдат из подразделения, где служили Федор и Квинт. Но когда подоспела свежая манипула, ведомая Луцием Альтусом Муссом с квинкеремы «Tonitruum» и, завершая тактический замысел главного центуриона, нанесла главный удар — в битве наступил перелом. Не прошло и десяти минут последней ожесточенной свалки, за время которой Федор «сделал» еще двоих, как успех оказался предрешен. Атакующая армия Гнея Атилия взяла лагерь.
После битвы солдаты принялись восстанавливать все, что разрушили. Но перед этим центурион Гней Фурий Атилий выстроил все манипулы и объявил во всеуслышание, что легионер первой манипулы Федр Тертуллий Чайка первым взобрался на стену вражеского лагеря.
— И потому, вернувшись в Тарент, он получит трехдневное жалование, — закончил свою короткую речь центурион. — Молодец, Федр. Сегодня все могут равняться на тебя.
— Слыхал, — толкнул его в бок рыбак из Бруттия, — считай, повезло. Гней тебя заметил. Может, раньше моего в опционы выйдешь.
— Может, и выйду, — не пожалел его Федор.
— Ну, это мы еще посмотрим, — заявил обиженный Квинт. — Мы, ребята из Бруттия, быстро своего добиваемся.
Гней, похвалив еще нескольких бойцов из других манипул, выписал кое-кому и наказания. А затем отправил манипулы на восстановление порушенного частокола и поваленных палаток. Растягивая в конце via praetoria смятое парусиновое жилище на пару с Квинтом и еще четырьмя сослуживцами, Федор у самых ворот вдруг услышал вопль.
— Я убью эту сволочь! — орал кто-то за ближайшими палатками. — Вентурий, острый пилум тебе в анус, быстро моего врача!
— Вы же его выгнали, — заплетающимся языком проблеял невидимый Вентурий, — сказали, что он коновал.
— Вот дерьмо! — последовал ответ.
Привлеченный криками Федор бросил работу на товарищей по оружию и, обойдя ближайшие ряды, увидел валявшегося на земле опциона из «союзной» манипулы, которой командовал передний центурион Гай Флавий Кросс. Опцион держался за ногу и выл от боли. Вокруг него столпилось человек пять солдат, желавших, но не знавших, чем ему помочь.
— Что случилось? — поинтересовался Федор, приближаясь.
— А ты еще кто такой?! — рявкнул на него опцион, лицо которого исказила гримаса боли.
— Федр Тертуллий Чайка, — отрапортовал сержант. — Первая манипула.
— А-а, солдат Гнея. Чего тебе надо?
— Я кое-что понимаю в медицине, — сообщил Федор, — возможно, могу помочь.
На лице опциона появилась надежда.
— Можешь? Ты врач? — он наклонился вперед и снова, взвыв, дернулся. — Ладно, смотри, мне уже все одно, пусть хоть еще один коновал. Но помни, если что не так с ногой сделаешь, — я с тебя шкуру живьем спущу.
Сержант заколебался — и кто его просил лезть со своей помощью — но отступать было поздно. Он присел на корточки, снял сандалию с ноги опциона и осмотрел травму. Нога уже слегка припухла. «Вывих простейший», — сразу понял Федор, вспоминая имевшийся опыт из прошлой жизни. Точнее, детства. Такие случаи он наблюдал неоднократно и в больнице у отца, и в поликлинике у матери. Приходилось часто присутствовать при наложении повязки и даже пару раз при вправлении сустава. Но сам, без помощи отца, еще ни разу никого не пользовал.
— Прыгнул с лестницы, — пояснил опцион.
— Придется потерпеть, — предупредил Федор, двумя руками схватился за стопу и, пробормотав «Господи, помоги», не дожидаясь одобрения опциона, дернул изо всех сил.
Примерно пару минут опцион орал благим матом, поминая всех богов от Юпитера и Марса, до Квирины, грозясь воткнуть острый пилум Федору туда же, куда совсем недавно обещал воткнуть его незадачливому Вентурию. Но сознания не потерял.
А затем боль стала спадать. Оказалось, Федор каким-то чудом все сделал правильно.
Когда опцион немного пришел в себя и перестал орать, сержант аккуратно, но туго, перебинтовал стопу, чтобы не шевелилась, нашедшимися у солдат тряпками.
— Теперь надо полежать немного, — посоветовал Федор, — без движений. А потом ходить осторожно, и через несколько дней все станет, как прежде.
Вентурий с товарищами отнес опциона в палатку. А тем же вечером разыскал Федора и вручил ему кошелек, в котором лежало пять ассов.
— На, это тебе благодарность от опциона, — сообщил Вентурий. — Требоний говорит, что нога уже прошла почти. Спрашивает, не хочешь ли стать его постоянным врачом.
— Не знаю пока, — туманно ответил Федор, — служба, наверное, не позволит.
Но вышло немного иначе. В этот же день, прослышав о новом враче, к палатке, где он ночевал, притащили с разрешения Гнея двух легионеров с вывихами и одного с переломом руки. Прибыл и сам центурион, желая посмотреть на новоявленного эскулапа. Вывихи Чайка вправил — оказалось не так уж и сложно. Поорали немного и разбрелись на ночлег. Бойцу с переломом руки, сброшенному при штурме в ров, Федор чудес не обещал. Но, слава богу, перелом случился закрытый, кости во все стороны не торчали, и кровь не лилась. Сержант попросил, чтобы ему раздобыли чистых тряпок, несколько крепких щепок и вина. Подождал немного, благо солнце уже зашло, и мухи пропали. Заставил выпить вина, слегка приблизил кости друг к другу — без криков не обошлось — и наложил твердую повязку из чистых тряпок, примотав к руке палку, а обездвиженную конечность к шее. С тем и выпроводил, сказав, чтобы ходил так долго. Не меньше месяца.
С тех пор Федора среди морпехов Тарента стали называть не иначе, как medicus.

Глава пятая
Море зовет

На следующее утро, когда к лагерю неожиданно прибыл обоз из Тарента с тремя баллистами и одним онагром,[49] Гней Фурий Атилий устроил солдатам новую тренировку. Надо сказать, после вчерашнего штурма для легионеров это было скорее развлечение.
Вместо того, чтобы приказать свернуть восстановленный лагерь, центурион, как только палатки, шатры и все ценное оказалось вынесено, позволил разрушить его ограждение стрельбой из полевой артиллерии.
— Вы должны видеть, — вещал он, как обычно, расхаживая перед строем манипул, словно громовержец, — на что способны эти орудия. Быстрее будете уворачиваться, когда они начнут палить по вам самим.
Все три баллисты установили на специальных повозках вдоль линии частокола на приличном расстоянии. Расчеты, прибывшие с ними, быстро рассыпались вокруг орудий. По команде легионеры приступили к заряжанию. Вращая расположенные в задней части ложа блоки, оттянули назад метательные рычаги, заставив упругие жилы тетивы едва ли не звенеть. Вложили в паз средних размеров каменное ядро, на котором Федор, находившейся позади одной из баллист, разглядел высеченную римскую цифру «Четыре», обозначавшую номер легиона.
«Интересно, — подумал Федор, отвлекаясь на воспоминания и наблюдая, как расчеты баллист заканчивают наведение орудий, — а если бы они дожили до двадцать первого века, то на всех пулях и снарядах тоже штамповали бы свои номера?»
Но завершить мысль не успел. Опцион, командовавший орудиями, махнул рукой, и все три баллисты, взвизгнув тетивой, выбросили свои ядра в сторону лагеря. Ядра ушли почти вровень с горизонтом. Два дали перелет, а одно угодило в частокол и расщепило пару кольев. Легионеры, наблюдавшие за этими упражнениями артиллеристов, скорчили гримасы — не впечатляло. Скорее всего, решил Федор, баллисты такого размера больше подходили для уничтожения солдат противника или пальбы по скученной людской массе, которую они могли превратить в кровавое месиво. А для разрушения стен их силы не хватало. Долго пришлось бы стрелять, чтобы проделать приличную брешь даже в частоколе. Но при отсутствии других орудий и эти пригодились бы. Гней Фурий Атилий, похоже, просто хотел показать будущим морпехам, на что способны эти адские машины.
Обслуга снова зарядила свои разрушительные механизмы. Опцион взмахнул рукой. Следующий выстрел оказался более кучным — все три баллисты попали в цель, вышибив несколько кольев. Но когда в дело вступил онагр, чье каменное ядро оказалось в три раза крупнее тех, которыми «плевались» баллисты, разрушительный эффект тоже увеличился примерно в три раза. Федор с интересом наблюдал, как обслуга более мощного орудия пригнула метательный брус к земле, вложив ядро в пращу. Первый же снаряд, отправившийся в полет по параболе после гулкого стука главного рычага об ограничитель, угодил в ворота и вынес их мгновенно. Вместо крепких деревянных щитов, преграждавших вход узкую щель — ворота в лагерь — теперь зияла огромная пробоина, куда запросто могли протиснуться легионеры, даже размахивая мечами. Вторым выстрелом онагр расширил проход. Теперь туда уже могла ворваться центурия атакующих солдат, построившись в колонну по три. А когда расчет орудия перевел огонь на частокол, то и в нем вскоре образовались приличные бреши.
Легионеры, выстроенные в линию позади орудий, довольно загомонили. Онагр их впечатлил больше. «Не гаубица, конечно, — подумал Федор, вспоминая самоходную бронированную пушку под названием „Гвоздика“. — Но по местным условиям войны потянет. И это только полевая артиллерия, относительно легкая и быстро передвигающаяся. На что же тогда способна осадная?[50]»
После того как фронтальная стена лагеря вместе с воротами была уничтожена, центурион правого крыла первой манипулы Гней Фурий Атилий устроил им состязания по метанию пилумов в специальные щиты, еще вчера сколоченные и вытащенные в поле. Из десяти раз Федор умудрился только три раза попасть точно в цель. Не ахти какой результат, зато Квинта порадовал — тот метнул свой дротик точно в цель целых шесть раз, заслужив похвалу центуриона.
После состязания на меткость Гней Фурий Атилий приказал разобрать остатки лагеря, погрузить то, что не превратилось в дрова, на сопровождавшую морпехов триеру и выступать обратно в Тарент.
— Мы славно повоевали здесь, — заявил центурион, когда все манипулы закончили работу и по звуку горна выстроились на вершине холма для обратного пути, — но хватит вам топтать землю и глотать пыль. Вы — будущее хозяева моря! Мы возвращаемся в Тарент. Пора вам, недоноски, узнать, что такое палуба под ногами, а не твердая земля. И на своей шкуре испытать, что такое настоящий морской бой.
И манипулы, вытянувшись в походный порядок, отправились в обратный путь к своей базе. Честно говоря, Федор был даже рад. Ему немного надоело торчать на берегу, хотелось в море. Ведь несколько предыдущих лет он провел в точно таком же режиме — с корабля на берег и с берега на корабль. Все это казалось привычным, если не считать оружия и новой экипировки. Хотя за время прохождения курса молодого бойца по-римски он уже привык и к своему новому оружию.
Шлем сидел крепко, кожаный ремешок не рвался и не жал. Меч радовал совершенством линий, не тупился, рубил как надо. Федор после штурма осмотрел его и не обнаружил глубоких зазубрин, хотя несколько раз саданул им по щитам «вероятного противника». А уж своим щитом, несмотря на его массу, Федор не мог налюбоваться. Особенно после того, как с размаху врезал им оборзевшему здоровяку из манипулы Клавдия Пойдуса, вырубив его на некоторое время. К счастью Тит Курион Делий не появился в тот вечер среди его пациентов. Сержант-победитель видел его пару раз на общем построении — судя по выражению его гнусной рожи Тит круто обиделся за принародный позор и затаил злобу — но поскольку служил он в другой манипуле и вообще на другом корабле под странно знакомым названием «Praedatoris», то можно было не опасаться быстрой мести. Дисциплина поддерживалась железная. Хотя, Федор по опыту знал, если кто-то злопамятный задумает сделать тебе пакость, то обязательно сделает. Даже если придется ждать очень долго. Японские ниндзя, например, могли лет десять выжидать удобного случая. Поэтому Федор решил пока не расслабляться, кто знает, откуда может прилететь пилум тебе в спину. Или просто кинжал.
Всю обратную дорогу до лагеря, который, опять пришлось возводить заново, Федор принуждал себя слушать болтовню Квинта про баб. Единожды вспомнив свои развлечения при банях Тарента, половой гигант из Бруттия больше не мог успокоиться и, рассказав еще неоднократно и во всех подробностях, как, с кем и что вытворял, переключился на свои доармейские контакты.
Вечером, до тех пор, пока они возводили частокол вокруг лагеря, Квинт все еще пытался припомнить историю о том, как несколько раз плавал на лодке с братьями в соседнее селение, чтобы посетить гулящих девчонок. И как там ему намяли бока и все что ниже, поскольку обнаружилось, что девчонки уже заняты другими рыбаками. Плыть обратно было далековато, а не получив желаемого, и вообще обидно. Поэтому обе компании рыбаков устроили драку деревня на деревню, обломав кайф друг другу. Ведь после драки стало уже не до секса.
— Ну и кто победил? — для вида поинтересовался Федор, которому эта ежедневная кастраметация[51] уже порядком надоела.
— Ясное дело, мы, — ухмыльнулся Квинт.
— Слушай, — неожиданно для себя спросил Федор, вспомнив о сроках службы и меняя тему, — если нам служить двадцать лет, то как насчет семейной жизни?
— А ты чего, жениться уже успел? — поинтересовался Квинт, присыпая кол землей.
— Нет еще, — ответил озадаченный сержант и добавил. — Решил, что после армии разберусь с этим вопросом.
— Правильно решил. Значит, можешь не напрягаться. Так оно и будет, — пояснил Квинт. — Теперь тебе запрещено жениться до конца службы.
— Как это запрещено? — не поверил своим ушам Федор, даже работу бросил. Но, увидев рядом опциона, снова схватился за кол. — Это что же, получается, двадцать лет ждать?
— Двадцать… если тебя из армии раньше времени попрут. Чего ты удивляешься, словно вчера на свет появился? Это все знают, — ответил Квинт, и, заметив удивленное выражение на лице товарища, махнул рукой. — Я же забыл, что тебе память отшибло.
Он покончил с установкой кола и стал объяснять приятелю, словно неразумному ребенку, ситуацию с личной жизнью легионера:
— Короче, если ты до армии успел такую глупость совершить, то можешь либо оставаться женатым, хотя жить с избранницей тебе все равно никто не разрешит, либо развестись. Никто слова не скажет. Но, если не успел, хвала Юпитеру — ходить тебе холостяком до конца службы, если башку не оторвут раньше. Я вот вообще жениться не собираюсь… Столько баб вокруг!
Он даже сделал широкий жест рукой, проследив за которым, Федор заметил только работающих легионеров.
— Да и зачем солдату жена? — задал Квинт риторический вопрос, — Нет, при желании ты можешь обзавестись бабой и на службе. Даже детей настрогать. Только, брат Тертуллий, это уже не будет считатьсязаконным браком. Баба твоя станет наложницей, а дети незаконнорожденными. Вот так. Те, кто хочет детишек нянчить, в армию не идут. На кой они здесь нужны — из них солдат не получится, каша одна.
Ошеломленный Федор промолчал. Бабы бабами, но семью он планировал завести в любом случае. А выходило, что римское гражданство не только давало ему привилегии, но и кое-что отнимало из личной жизни. Впрочем, личная жизнь у солдата всегда была усеченной. А обратный путь уже не проглядывался. Клеймо с римской цифрой «четыре» на плече ко многому обязывало. Хочешь — не хочешь, а попал — служи. Тем более, как бы сам напросился. «Ну, два года… ну, пять… но, блин, двадцать лет ждать… — не мог прийти в себя Федор. — Интересный получается поворот».
В эту ночь не спалось, и он с некоторой даже радостью заступил в ночную смену караула, когда нестало время его центурии нести дозор. А следующим вечером, отмахав положенные двадцать километров, они прибыли в Тарент.
Дав новобранцам отдохнуть всего лишь ночь, на следующее утро их снова выстроили рядом со своими бараками. Федор заметил, что за последнюю неделю тренировок все рекруты исхудали, пообмяли и притерли снаряжение, больше не выглядевшее новым, но остававшееся, тем не менее, чистым и блестящим — за этим следили строго. Постоянные физические нагрузки давали себя знать. Можно сказать, ребята подкачались. Сейчас они казались уже не теми олухами из окрестных городов и деревень, которых пригнали сюда, как стадо баранов. Постепенно, занимаясь общим, хотя и не легким делом, они начали превращаться в сплоченную массу, хотя до профессионального легиона им оставалось еще далеко. Надо было «понюхать пороху», как сказали бы в прошлой жизни Федора.
— Сегодня, — рявкнул, как обычно, на весь порт Гней Фурий Атилий, вспугнув чаек, сидевших на мачте ближайшей квинкеремы, — мы отправляемся в первый учебный поход. Но не все. Идут только четыре корабля — «Гнев Рима», «Гром», «Хищник» и «Смертоносный». А новобранцы из манипулы Гая Флавия Кросса останутся на берегу, где будут отрабатывать приемы боя на мечах — a solis ortu usque ad occasum.[52]
Центурион замолчал на мгновение, а потом вновь заговорил:
— Мы проведем в море целый день. Будем отрабатывать абордаж. На каждом корабле есть инструкторы из триариев.[53] Слушать их во все уши, иначе я вам эти ненужные штуки пообрезаю! И не зевать в бою. Все! Быстро погрузиться на корабли! Остальное вам покажут в деле.
Послышались крики опционов и старших сержантов — примерно так Федор определил себе должность унтер-офицеров, называвшихся tesserarius[54] и повторявших зычными голосами все отдававшиеся команды так, что было слышно и в самых последних шеренгах манипулы. Такой сержант присутствовал в манипуле один, равно как и опцион по имени Спурий Марций Прок. Но если опциона, рубаку-парня, Федор знал уже неделю — его Гней выбрал из самых задиристых и сообразительных — то о существовании сержанта узнал буквально позавчера, но так еще до конца и не понял его задачу. До сих пор кроме повторения приказов, сержант лишь сообщал пароль солдатам, которым предстояло стоять в карауле. В том числе, естественно, и Чайке. Приносил его записанным на специальной дощечке, а затем забирал с собой. И проверял, сволочь, не заснул ли ты, часом, в карауле от усталости, построив перед этим метров двадцать частокола.
Как рассказывал Квинт, однажды один такой тессерарий в соседнем легионе застукал солдата спящим на посту. Воин дремал себе мирно, уперев подбородок в щит (отличная подпорка!), вроде бдит, а на самом деле — в царстве грез… Так вот, этот унтер настучал кому следует, в результате нерадивого часового забили палками до смерти. Но что самое обидное: после этого всем запретили стоять ночные смены со щитами — чтобы никто не заснул. К счастью, это касалось только «настоящих римлян». В легионах союзников жить было немного проще.
В манипуле Федора таким унтером оказался Гай Люциус Крисп и выделился он буквально два дня назад из среды таких же, как он, новобранцев. Парень не из трусливых, но и не из самых отчаянных. На стену залез в последних рядах и бился не лучше прочих, но должность получил. С тессерарием Чайка пока лично не сталкивался на узенькой дорожке, поэтому и в излишнем сволочизме обвинить его тоже не мог. Время покажет. Хотя Квинт считал, что этот Крисп просто дал денег бычку и раньше других продвинулся по службе.
Разговор о деньгах Квинт завел не зря. Его душила непомерная жаба — ведь Гней не забыл своего обещания, и Федору выплатили тройное жалование за день, которое он отказался тут же пропить или истратить на баб. Да Вентурий еще принес кошелек от вылеченного опциона из манипулы Гая Флавия Кросса. В общем, Федор в одночасье вдруг сделался состоятельным новобранцем. Но от работ не отлынивал и денег центуриону не давал. Куркулил. Мало ли что может произойти, лишние деньги не помешают. Но, собственно, случая потратить их вне стен казармы тоже не представлялось. Служба. Нет, пирушку Федор, конечно, закатить пообещал. Причем в тех же банях. Но без излишеств. Только по маленькому жетону на нос. На крепкозадую Идиллу хватит.
Повинуясь приказам, все четыре названные манипулы разделились и под предводительством центурионов направились к своим кораблям. С каждой квинкеремы на пирс были спущены специальные крепко сколоченные сходни, по которым морпехи поднялись на верхнюю палубу, где выстроились вдоль борта. Все новобранцы из манипулы Гнея, в том числе и Федор, по привычке озирались по сторонам.
Когда они оказались на палубе, и судно после звонких и отрывистых трелей флейтистов, напоминавших свистки, сдвинулось с места, выяснилось, что власть всесильного бычка здесь ограничена. Кораблем, быстро направлявшимся к выходу из военной гавани Тарента, командовал капитан, с виду напоминавший греческого пирата в римском облачении. Возможно, он и являлся греком по крови, как, впрочем, многие жители этого города. Несмотря на блестящие доспехи, шлем с огромным красным плюмажем и дорогой плащ, его выдавал орлиный нос и мощная челюсть. Звали капитана Публий Крац Кальвин, о чем он сам сообщил новобранцам, не дав сказать и слова внезапно присмиревшему бычку, видимо, желая сразу показать, кто на корабле хозяин. Но, тем не менее, командиров было все-таки два — Публий, капитан, отвечавший за мореплавание, и Гней, командир правого крыла первой центурии и всех остальных морских пехотинцев. Тот же порядок — как некогда читал об этом Федор, а теперь видел своими глазами — сохранялся на всех кораблях римского флота.
Честно говоря, эта римская демократия все только усложняла и вызывала у Чайки легкое недоумение. Собственно, на корабле такой порядок он, в принципе, одобрял. Вряд ли Гней был таким же хорошим мореходом, как бойцом. Но вот два консула на армию и, особенно, два командующих, — военных трибуна, — на легион, то есть на одно и то же место, с его точки зрения казалось явным перебором. Тем более, что командовали они через день. У римлян просто не было места в системе, где командовал бы только один человек и постоянно. Впрочем, Федор сейчас выполнял простой воинский долг гражданина Тарента и не слишком беспокоился о том, что еще надумают умники в белых тогах, восседающие на скамьях сената в далеком Риме. Со своими командирами у него путаницы не случалось.
Перед тем, как их отправили заселять четвертую нижнюю палубу, Федор вдоволь налюбовался верхней. Квинкерема «Гнев Рима» в отличие от карфагенской выглядела крупнее. Кроме размеров он обратил внимание и на прочие отличия, замеченные еще во время пребывания в порту. Основными достопримечательностями являлись возвышавшаяся ближе к корме башня, с чьей площадки Публий Крац Кальвин недавно выступал перед строем морпехов, и большой абордажный виадук, назвать который «мостиком» у Чайки вблизи этой конструкции просто язык не поворачивался, поскольку сие сооружение вытягивалось на десять с гаком метров в длину, при ширине метра полтора. И называлось «корвус», как помнилось из прочитанного в прошлом, что в переводе означало ворон. Этот «мостик» был снабжен бортиками и металлической загнутой шпорой на конце, вернее, крюком, напоминавшим клюв хищной птицы, из чего, видно, и происходило его название.
Сейчас, когда корабль выходил из гавани, «корвус» находился в вертикальном положении и крепился с помощью системы блоков и веревок. Но, судя по мощному основанию и каким-то хитрым рычажным приспособлениям, разворачиваться он мог в любую сторону. Бросив взгляд на корму, где располагалась подвешенная на талях шлюпка, Федор обратил внимание, что ахтерштевень[55] загнут высоко над водой и выполнен мастерами-резчиками в виде головы лебедя.
Словно в ответ на его мысли Гней Фурий Атилий, спустившийся с башни, громко крикнул, перекрывая свист ветра, начавшего усиливаться, едва они вышли в открытое море:
— Сейчас вы осмотрите свои места на корабле, где будете жить в дальних походах. Их вам покажет ваш инструктор по морским уставам Домиций Аст Требра, — центурион хлопнул по плечу шагнувшего вперед рядового легионера в обычной форме, но, вероятно, немало повидавшего, о чем свидетельствовало два неглубоких шрама, рассекавших его лицо через щеку и висок.
— Он расскажет вам, что можно делать на корабле, а чего нельзя, — вставил слово капитан, по-прежнему наблюдавший за новобранцами со своей башни.
— А потом он же покажет вам, как использовать в бою «ворон», — закончил Гней Фурий Атилий, покосившись на башню.
— Все за мной, — приказал рядовой Домиций и, не обращая внимания на реакцию опционов, направился вниз по ближайшей лестнице.
Когда обе центурии, гремя оружием, спустились на четвертую палубу, Федор тут же увидел слаженно работавших гребцов. Между ними прохаживался надзирающий, отдавая приказы, а в центре палубы стоял флейтист, то и дело подававший ритмичные сигналы, повинуясь которым накачанные мужики на веслах меняли ритм гребли. Ни плетки в руках надзирающего, ни кандалов на ногах самих гребцов Федор не углядел.
— Слушай, — спросил он в полголоса у Квинта, когда моряк-старослужащий определил первой центурии отгороженное место на корме, заполненное деревянными лавками и отделенное от гребцов переборкой с нешироким проходом, но без двери, — а гребцов, что, разве не из рабов набирают?
— Ляпнешь тоже, — хохотнул Квинт, заняв лавку и пристраивая рядом свой щит и пилумы, — да кто сюда рабов пустит! От свободных отбою нет. Они тут такие деньги заколачивают, нам с тобой и нее снилось! Правда, пахать приходиться похлеще нашего, но привыкнуть можно ко всему. Сам знаешь. Зато почет. Гребец на военном корабле — занятие уважаемое. Даже позначительнее рыбного промысла будет. Я сначала хотел сюда податься, да потом передумал. Мне под парусом ходить больше нравиться.
Это открытие слегка потрясло Федора. «Вот это да! — подумал он, тоже опуская щит на палубу и поглаживая шершавое дерево борта. — А я-то, дурак, всю жизнь полагал, что на веслах только рабы сидят».
Между тем вернулся Домиций, определивший зону обитания солдатам из второй центурии, оказавшимся палубой ниже, и велел всем снова подниматься наверх. Настала пора приступать к активной тренировке.

Глава шестая
Armatura[56]

— Смотрите сюда, — Домиций Аст Требра направил указующий перст на вертикально стоящий «корвус», когда морпехи обеих центурий, оставив пилумы и щиты в своих новых обиталищах, выстроились вокруг него на носу квинкеремы плотным полукругом, — этот мост станет вашей дорогой на неприятельский корабль.
Федор еще раз внимательно оглядел «корвус», полуприкрыв глаза рукой от яркого солнца. Квинт стоял в двух шагах от него, тоже разглядывая хитрое приспособление.
— Он подвижный, — продолжал пояснять Домиций Аст Требра, махнув рукой двум морякам, тотчас завозившимся у механизмов, разворачивая «корвус» на пару десятков градусов, — и может перекидываться с любого борта. Настигнув врага и приблизившись почти вплотную, мы обрушиваем этот мост на палубу его корабля. И он впивается в нее так, что никакой силой нас уже не растащить. Видите на его носу крюк? Если удалось его вогнать в палубу, то враг, считай, уничтожен, потому что тогда в дело вступает манипула прославленной римской пехоты. А в рукопашной мы сильнее любого врага.
Скользнув взглядом по озадаченным лицам легионеров, он ухмыльнулся, явно довольный произведенным впечатлением. И решил его еще усилить.
— А главное, — закончил Домиций, — такие хитрые штуки есть только у нас. И не обязательно в бою таранить или ломать противнику весла. Теперь римлянам воевать намного проще. Главное подойти поближе, и тогда уже от вас никто не уйдет.
Федор что-то припоминал насчет «ломать весла» — кажется, в морском бою древних такая тактика называлась «проплывом[57]».
— А у врагов таких нет? — звучно спросил Квинт.
— Будешь рот разевать только когда я тебе разрешу, — оборвал его Домиций, нисколько не смущаясь присутствием опциона. Гай Люциус Крисп, стоявший почти рядом с Домицием, тоже промолчал, словно его это не касалось.
Квинт заткнулся, но вопрос был задан правильный, и Домиций ответил.
— Короче, такие штуки — наше преимущество. Ни у греков, ни у карфагенян их нет. Это наше секретное оружие уже не раз показало свою эффективность.
Домиций снова ухмыльнулся.
— А если у врагов корабль не хуже и к нему никак не подойти? — снова встрял Квинт.
На сей раз, бывалый Домиций оказался более снисходителен. Видимо, Квинт предвосхитил его следующее сообщение.
— На подобный случай у нас есть метательные машины, — он указал куда-то назад, за спины легионеров. Да Федор и сам догадался, что там, где был смонтирован мостик, вращавшийся, по словам Домиция, на сто восемьдесят градусов, места для орудийных расчетов уже не оставалось. Их бы просто снесло при повороте этой махины.
Две баллисты, повернутые вполоборота в сторону моря, находились рядом с передней мачтой. И еще две за второй, более массивной мачтой с огромным парусом. Орудия были установлены с таким расчетом, что могли стрелять все сразу и накрывать большой сектор прямо по курсу. А если понадобиться, их можно быстро разворачивать и продолжать огонь строго под углом девяносто градусов к предыдущей траектории. Проследив за указующим перстом Домиция, Федор заметил, что пока бывалый триарий объяснял салагам что к чему, квинкерема «Гнев Рима» вышла в открытое море и резво рассекала волны уже под парусами, убрав весла внутрь.
Корабельные баллисты казались похожими на те, с помощью которых канониры Гнея разрушали на днях с такой тщательностью возведенный лагерь, но были крупнее. Онагров на палубе бывший сержант не заметил.
— А если враг атаковал нас и сам пошел на абордаж? — снова услышал Федор знакомый голос.
— Тогда мы разрушим его корабль баллистами, — ответил Домиций, решив, наконец, что вопросы этого новобранца только упрочат его авторитет, — а если они все же прорвутся на палубу, то собьем их обстрелом с башни. Там всегда имеется парочка «Скорпионов», которые встретят врага калеными стрелами.
Пока Домиций рассказывал, на каком расстоянии «Гнев Рима» может изуродовать каменными ядрами приближающиеся корабли противника, лишив их многих важных деталей, и добить живую силу противника стрелами, Федор успел рассмотреть оставшиеся корабли эскадры. Недалеко, примерно в трех сотнях метров, параллельным курсом шел «Praedatoris» с манипулой кривоногого Клавдия Пойдуса Грига. «Видимо, — рассудил Федор, припомнив крутого обиженного силача из этого подразделения, — с ними и придется поиграть в морской бой».
Две оставшиеся квинкеремы — «Tonitruum», где командовал морпехами Луций Альтус Мусс, и «Letifer» с солдатами под водительством Требониуса, отошли на приличное расстояние, но также держались близко друг к другу. Расклад не вызывал сомнений. Едва Федор рассмотрел противника, как Домиций закончил свой рассказ, и над палубой разнеслась громкая команда центуриона:
— Разобраться на центурии по обоим бортам!
Тотчас для тех, кто не сумел расслышать с первого раза, звук рога и вопль Люциуса Криспа продублировали команду. Манипулы в полном вооружении (исключение составляли пилумы, которые им разрешили не брать в учебный бой) выстроились вдоль бортов. Второй центурией, то есть левым крылом подразделения, командовал задний (posterior) центурион, Фабий Квест по кличке Статор. Несмотря на то, что манипулы регулярно проводили вместе все тренировки, ни Федор, ни Квинт, еще не разу с ним лично не разговаривали. Хватало своих начальников.
— Мы идем на сближение с врагом, — заявил Гней Фурий Атилий.
Прохаживаясь между мачтами, он взмахнул рукой в сторону быстро приближавшегося к ним корабля под устрашающим названием «Praedatoris».
— Враг хитер, — продолжал стращать новобранцев бычок, — у него неплохой корабль, но даже на море нет никого сильнее римской пехоты. И мы должны его сокрушить.
Центурион развернулся, уперев руки в бока, затянутые в кожаный панцирь, укрепленный пластинами по всей груди. Его поперечный плюмаж отбрасывал на палубу квинкеремы широкую тень, словно гребень бойцового петуха. Щита при нем не было. Только меч, висевший на ремне.
— Итак, — завершил он свою речь, — мы сближаемся с врагом и, цепляя его «вороном», производим захват корабля. Первой по «ворону» идет в дело моя манипула, затем вступает Фабий, следуя за нами или вступая в бой прямо с кормы. По обстановке. Мы атакуем, «Хищник» защищается. Бьемся, как при захвате лагеря, никаких смертельных ударов. Сбили с ног, значит, уничтожили. Если серьезно пораните кого-нибудь — заставлю платить лекарю до полного выздоровления. Но и без нежностей. Если атака захлебнется, и манипула Пойдуса выстоит, то я лично побросаю всех за борт. Или прикажу расстрелять вас из «Скорпионов», едва увижу отступление.
Он указал на башню, откуда на них поглядывали массивные жала стрелометов, установленных на платформе. За ними уже стояли моряки из команды, а рядом ухмылялся и сам Публий Крац Кальвин, словно только и ждал момента, когда солдаты Гнея побегут.
Рявкнув в ответ на вопрос центуриона, что им все понятно, морпехи по команде развернулись лицом к борту и замерли у ограждения. В ожидании, пока «Хищник» подойдет поближе.
К большому удивлению Федора бой начался с пристрелки корабельных баллист. Оба корабля дали два предупредительных залпа с недолетом, хотя одно ядро с «Хищника» все же оставило вмятину на борту «Гнева Рима», отскочив в воду.
— Уроды!!! — тут же погрозил со своей башни невидимым канонирам Публий Крац Кальвин. — Я вам покажу, как мой корабль обстреливать, ублюдки!
Он навис над бортиком башни, проорав расчету ближайшей баллисты:
— А ну-ка, Карий, дай ответный залп по носу «Хищника», да так, чтобы у них вообще отпала охота палить.
Гней, отвечавший за боевые действия, не стал возражать. И бывалый морпех, видимо, из триариев, также приписанных к кораблю, как и новобранцы, вместе с товарищами из расчета, принялся немедленно выцеливать нос «Хищника». Это не представляло сложности, как показалось Федору, поскольку корабль «вероятного противника», приблизившись, значительно вырос в размерах. Сейчас их разделяло не более двухсот метров.
Натянув торсионы и прицелившись, Карий дал залп. Последняя от носа баллиста выплюнула каменное ядро в сторону «Хищника», и весь корабль замер в ожидании. Со свистом преодолев заданное расстояние, ядро с ювелирной точностью сшибло кусок деревянного ограждения на носу, у самого борта, и плюхнулось в воду с другой стороны под восторженные крики моряков и морпехов квинкеремы «Гнев Рима».
— Представляю, как сейчас кроет нашего Публия капитан «Хищника», — локтем толкнул Квинт Федора в бок. — Как бы он не начал в ответ настоящий обстрел.
Федор тоже напрягся, но ответного залпа не последовало. «Ballistarii[58]», похоже, отложили дуэль. Но предстояло не менее интересное занятие — абордаж.
Неожиданно, прямо на глазах у Федора, корабли словно уменьшились в размерах. Раздался резкий звук рога, и специальные команды моряков одновременно сняли оба паруса, скатали их в огромные рулоны и закрепили. А затем быстрыми, слаженными движениями уложили на палубу и обе мачты. Тут же со скрипом в бортах открылись порты, раздался гулкий всплеск, и квинкерема, притормаживая, перешла на весельный ход. Чайка глядел во все глаза, и ему показалось, что на этот раз мощно движутся все пять рядов весел, включая самый нижний.
Глядя, как «Хищник» приближается, заложив вираж и выходя на очень близкую к борту их корабля траекторию, Федор даже предположил, что ради того, чтобы произвести впечатление на рекрутов капитаны решили продемонстрировать им настоящий «проплыв». И приготовился услышать страшный треск нескольких сотен весел, который неминуемо случится, когда две пятипалубные махины пройдут на расстоянии трех метров друг от друга. Но он обманулся в своих надеждах. Едва корабли выровнялись и стали сближаться для «полного контакта», раздался новый свисток, и весла, исполнив свое назначение, снова исчезли в портах.
— Эх, посмотреть бы на таран! — вдруг сказал Квинт. — Говорят, наш капитан большой мастер на эти дела. Продырявил и пустил на дно уже больше дюжины кораблей.
— Успеешь еще, — успокоил его Федор, приподнимая щит. — Давай сначала возьмем этот корабль.
— Давай, — кивнул Квинт, вытаскивая меч из ножен. — Накостыляем этим недоноскам из манипулы кривоногого Пойдуса!
Притормозивший «Хищник» был уже рядом и, едва он притерся бортом к «Гневу Рима», как раздался треск, и на палубу соседнего корабля рухнул «ворон». Но перед тем, как он впился в доски, намертво привязав к себе второй корабль, Федор успел заметить на его палубе какую-то деревянную конструкцию, напоминающую небольшой сруб, возвышавшийся над палубой. Ничего похожего на их корабле не наблюдалось. Именно в нее и впился металлический крюк. «Берегут имущество на тренировках, — отметил бывший сержант, — и правильно делают. От такого удара палуба точно накроется».
Почти одновременно с «вороном» на корму «Хищника» полетели веревки с абордажными крюками, для пущей надежности связав корабли в единое целое. Это «работали» морпехи из центурии Статора. Теперь стрельба из орудий, таран и проплыв остались позади, все решала рукопашная.
— За мной, солдаты Рима! — заорал Гней и, размахивая мечом, с ловкостью обезьяны первым бросился на корабль «противника». — Покажем этим ублюдкам, кто хозяин в море!
За ним на абордажный мостик вскочил опцион Спурий Марций Прок, и вся манипула устремилась за ним. Безусловно, на «Хищнике» их ждали. Первая центурия, возглавляемая кривоногим Пойдусом, выстроилась на палубе в полном составе, перекрыв направление главного удара. В первом ряду Федор, бежавший по качающемуся мостику сразу за своим центурионом, рассмотрел Тита Куриона Делия, того самого легионера, которому он хорошенько заехал щитом по голове. Тит его тоже заметил и, похоже, для него выпал хороший случай поквитаться.
Едва Гней спрыгнул на палубу, как раздался вопль Пойдуса, шагнувшего ему навстречу:
— Вперед солдаты, скинуть этих ублюдков в воду с нашего корабля!
И оба центуриона схватились в рукопашной, от души одаривая друг друга ударами мечей, причем любой из них грозил сокрушить защиту соперника. Первая шеренга легионеров Пойдуса, сомкнув щиты, выдержала удар, лишь откатившись на несколько метров под натиском морпехов Гнея. Но Тит, внезапно обнаружив рядом Федора, выскочил из строя, и строй рассыпался. В глазах Тита горела ярость.
— Эй ты, выкидыш гиены, — заорал он, размахивая мечом, — иди ко мне. Тит покажет тебе, что такое настоящий солдат.
— Я уже один раз видел, — ответил Чайка и повернулся лицом к противнику.
Затем прыгнул вперед и нанес удар первым, заставив врага покачнуться. В ответ Тит рассек воздух над его головой, и, если бы Федор не пригнулся, то макушки вполне могло бы и не оказаться на своем законном месте. «Так, значит, — разъярился Федор, прикрывшись щитом и делая шаг назад, — правил соблюдать не хотим. Ну ладно, пеняй на себя, козел».
Бой вокруг них уже развалился на единичные схватки между бойцами. Манипула Гнея отжала строй противника до другого борта и разбила его на части. И теперь все прыгали как ненормальные и молотили друг друга мечами, порой забывая, что это только тренировка. Впрочем, Федор забыл об этом первым.
Он осмотрелся по сторонам, заметил уложенную на палубу мачту за спиной Тита и стал теснить его туда, делая ложные выпады. Он все время перемещался по прихотливой траектории, избегая столкновений с другими бойцами и не давая разъяренному противнику себя достать. Порой бывшему сержанту даже хотелось бросить меч и голыми руками «сделать» этого мощного, но туповатого воина. Тит продолжал изо всех сил размахивать мечом, но Федор то резко сокращал расстояние между ними, принимая удар щитом и чуть выдавливая соперника, то отскакивал, увлекая его за собой в нужном направлении. Честно говоря, свободно двигаться со скутумом в руках оказалось занятием не из легких, но Федор решил достать противника, во что бы то ни стало. И скоро достиг цели.
Очередной мощный выпад Тита он предугадал. Отбил, на сей раз мечом, отвел оружие здоровяка в сторону и толкнул его ногой в грудь. Уставший Тит сил сохранил достаточно, но все же покачнулся, сделав шаг назад. Этого было достаточно. Федор нанес еще удар, и Тит, потеряв равновесие, рухнул на палубу, оставшись без щита и меча.
— Ты опять убит, парень, — заявил Чайка, но поостерегся ставить ногу ему на грудь.
И правильно сделал. Тит снова вскочил, презирая условия состязаний морпехов, подхватил меч и опять бросился на обидчика. В его глазах сверкало безумие. Федор не стал звать центуриона в свидетели, а, перепрыгнув мачту, быстро проскользнул среди дерущихся к борту. Там он принял устойчивую стойку и отбил пару мощнейших ударов разъяренного неудачей легионера, в исступлении уже начавшего кромсать мечом деревянное ограждение квинкеремы. А затем, отшвырнув свои щит и меч, нырнул под руку Тита, оторвал его от палубы и перебросил через себя за борт.
Раздавшиеся снизу вслед за громким всплеском вопли сообщили ему, что Тит еще жив.
— Бросьте этому барану веревку, — сказал кто-то, находившийся рядом, — а то еще утонет.
Федор обернулся. В нескольких метрах от него стояли оба центуриона. И возможно, довольно давно.
— Почему ты не позвал одного из нас? — спросил, прищурившись, кривоногий Пойдус. — Ведь он нарушил правила и заслуживает наказания.
— В бою не существует правил, — ответил Федор, отдышавшись и поднимая свое оружие с палубы. — Я его сам наказал.
— Делий силен, но глуп. И ты это быстро понял. Ты молодец, — проговорил Пойдус и добавил, помедлив. — Но он злопамятен, как и я. И не прощает обид. Не советую тебе так быстро наживать врагов, новобранец.
— Не убивать же его из-за этого? — заметил Федор.
— Ты прав. У нас много врагов. И Риму нужны все солдаты. Даже такие, как Тит, — подытожил Пойдус, — Как твое имя?
— Федр Тертуллий Чайка, — ответил сержант, покосившись на молчавшего Гнея.
— Я запомню тебя.
— Я тоже, — добавил Гней Фурий Атилий. — А теперь в бой. Корабль еще не захвачен.
— Он не будет вашим, — заявил Клавдий Пойдус Григ.
— Будет, — отпарировал Гней, положив руки на пояс.
Федор, естественно, не видел, как они закончили поединок между собой, но сейчас оба вышли из боя, наблюдая за своими бойцами. Чайка огляделся по сторонам. Первая манипула Пойдуса еще сопротивлялась — даже ухитрилась перестроиться, перегородив корабль. Но в ее составе осталось не больше тридцати человек. Остальные изображали «убитых», усыпав палубу. На носу наблюдалась похожая картина. Солдаты второй центурии первой манипулы теснили противника по всему фронту. За легионерами Пойдуса оставалось пространство, примерно равное расстоянию между двумя мачтами. Но тут Фабий Квест Статор начал очередную атаку, и порядки противника на носу вновь смешались. Федор быстро отметил, что и опцион, и даже тессерарий из его манипулы «мертвы», а легионеры бьются без действенного руководства. И среди прочих порядком уставший Квинт. Ситуация требовала вмешательства.
— За мной, бродяги! — немедленно заорал бывший сержант, вскидывая меч и врубаясь в шеренгу противника.
И тотчас морпехи Пойдуса дрогнули, словно не хватало лишь последнего удара. Вероятно, кое-кто из них видел, как Тит отправился на морскую прогулку. Так или иначе, но через пять минут линия обороны на корме «Хищника» оказалась прорвана, и бой снова распался на отдельные поединки. Но финал схватки был уже предрешен.

* * *

— Если он тебе не понравится, — угрюмо заметил на это кривоногий Пойдус, — отдай его мне. Я сделаю его опционом.
— Не отдам, — ответил Гней. — У меня, правда, уже есть опцион, но из этого парня тоже будет толк. Сразу видно. Главное — не перехвалить.

* * *

А Федор, словно почувствовал, о чем говорят центурионы, разошелся не на шутку. Выбив меч у стоявшего перед ним легионера, он нанес ему удар ребром щита и повалил на палубу. Затем подсечкой отправил отдыхать следующего, слишком далеко выставившего левую ногу из-под щита. Проводя этот прием, Федор поймал себя на мысли, что в реальном бою надо просто рубить стопу мечом. Не спасли бы и поножи. Эта мысль показалась ему настолько логичной, что он едва удержался, в последний момент прекратив движение и отведя руку с оружием.
Тем временем Квинт, державшийся рядом с товарищем, «успокоил» своего противника. А затем, почуяв кураж, уже вместе, вдвоем, они обрушились на трех бойцов, перекрывших центр, и, натурально, победили. Оборона рекрутов Пойдуса рассыпалась очень быстро. И друзья снова бросились вперед, остановившись только тогда, когда Федор едва не схватился с Коктисом.
— Победа! — заорал он, когда увидел перед собой цепочку легионеров из второй центурии, возглавляемых самим Статором.
Уже общими усилиями они обезоружили самых отчаянных «противников». Бой подошел к концу. Квинкерема «Хищник» была взята на абордаж и захвачена. Хотя, случись это в настоящем бою, им пришлось бы еще захватывать все нижние палубы, одну за другой. Но у Федора не оставалось и тени сомнения, что они смогли бы это сделать.

* * *

— А ты все-таки подумай, — сказал Пойдус напоследок стоявшему рядом Гнею. — У меня опцион слабоват. Я долго ждать не буду.
— Dixi![59] — отрезал Гней Фурий Атилий и заорал, перекрывая свист ветра. — Первая манипула, бой закончен, мы победили. Вернуться на свой корабль!

* * *

Покидая в приподнятом настроении палубу «Хищника», Федор краем глаза заметил, как двое морпехов на глазах у своего центуриона втащили на палубу третьего, оказавшегося, естественно, цеплявшимся за веревку Титом Курионом Делием. Видом он напоминал побитую собаку, но когда заметил своего обидчика, его глаза снова блеснули зловещим огоньком.
«Нет, — решил Федор, проходя по настилу „ворона“ обратно на родную квинкерему, — такие не излечиваются. Надо его добить, а то он не успокоится, пока не прирежет меня»

* * *

Спустя некоторое время, освободившись от захватов и снова поставив паруса, все четыре квинкеремы вернулись в порт Тарент. Оказавшись на берегу, после короткого построения с разбором полетов, Федор с Квинтом выяснили подробности. В жестокой и продолжительной дуэли между «Громом» и «Смертоносным» победил «Letifer», хотя атаковали в данном случае морпехи первого. Но бойцы, которыми командовал центурион Филон Секстий Требониус, откатившись сначала чуть ли не на половину палубы, отбили атаку солдат Альтуса Мусса и перешли в контрнаступление. Не прошло и получаса, как они взобрались по вцепившемуся в их палубу «ворону» на корабль атакующих и захватили его, «перебив» всех. В запале схватки они даже скинули несколько легионеров противника в воду. Но к счастью, никто не утонул.
Окинув взглядом «Tonitruum» и «Letifer», пришвартовавшиеся в гавани Тарента почти сразу же за «Гневом Рима» и «Хищником», и обменявшись новостями с морпехами из их экипажей, Федор с Квинтом отправились в барак. Но едва они рухнули на свои лежаки, как труба снова сыграла сбор.
Проклиная центуриона, уставшие морпехи снова выстроились в шеренги на краю пирса. Уже вечерело, и все невыносимо хотели есть, ведь из-за морских маневров они пропустили законный обед. У Федора просто сводило желудок от голода, а на Квинта вообще страшно было смотреть.
Но сообщение, оглашенное Гнеем Фурием Атилием, оказалось не самым плохим. После удачно проведенных маневров, которыми Гней остался доволен, морпехам снова давалась увольнительная на один вечер в город.
— Должок! — хитро подмигнул Квинт, толкнув Федора в бок. — Нажремся сегодня! Чур, мне большой жетон.
Но самое главное заключалось не в этом. Внезапно Гней заявил, что «курс молодого бойца» закончен. Они теперь не «зелень». За последнее время изрядно накачавшиеся и обветрившиеся новобранцы даже не считались ныне солдатами из категории milites. С этого дня они носили гордое звание armatura, а это означало, что настоящий бой уже не за горами.

Глава седьмая
Лукания

Квинт не соврал. На радостях он нажрался, как свинья и… В общем, несколько раз клянчил у Федора денег на самый большой жетон и отрабатывал его по полной программе. Его ублажали по очереди, кажется, все красотки местного борделя. И ясноокая Флавия, и крутобедрая Камилла, и пышная Лициния, в которой низкорослый Квинт просто купался. И, само собой, крепкозадая Идилла — любимая женщина жилистого легионера. Короче, хозяин вертепа Манилий остался доволен. По милости Квинта он неплохо подзаработал за одну ночь исключительно на сексуальных услугах, поскольку съели и выпили они в этот раз не очень много. Квинту некогда было, а его друг не испытывал желания нажираться.
Федор, отдыхавший умеренно — он арендовал на всю ночь стройную Фульвию — только диву давался аппетитам своего собрата по оружию. Тот вел себя так, словно видел женщин в последний раз в жизни, а потому вытворял с ними такое, отчего они стонали на весь бордель. Ночью к ним даже зашел расположившийся в соседней комнате декурион,[60] поинтересовался, что за шум. Квинт, которому обломали все удовольствие в самом начале — он не успел отработать пятый жетон — едва не полез с ним в драку. И дело вполне могло кончиться хреново, но Федор, выскочивший на площадку перед дверью, в последний момент успел оттащить друга. Да и декурион оказался нормальным мужиком, расслабился уже и не стал лезть в бутылку, хотя мог бы.
Федор не спросил его имени, но по рангу тот просто не мог быть бедным и наверняка оброс связями среди командования легиона. И если бы захотел, то обоим рядовым корячился бы скорый триндец. Этот конник, наверняка, якшался и с Гнеем, и даже, скорее всего, с самим Марком Памплонием. Бордель-то, как выяснилось, был не из дешевых. В первый раз Квинт зашел сюда, чтобы похвастаться перед другом уровнем заведения. Даже последних денег не пожалел. А, обрадовавшись, что теперь обещал заплатить сам друг, затащил его сюда и во второй раз. Хотя морпехи могли бы легко отдохнуть где-нибудь и в три раза дешевле.
Но Федор не обижался. Комплексы вырвавшегося на свободу крестьянина, любившего отдыхать за чужой счет, ему не претили. В конце концов, если бы не Квинт, он внедрялся бы в местную жизнь гораздо дольше. Да и сам Чайка не брезговал выпить на халяву, если угощали. Кто же откажется от халявы? Хотя в глубине души он предпочитал пить на свои, чтобы не оставаться в долгу. Федор вообще не любил ни долгов, ни кредитов. Так уж был устроен. Долг — это рабство. Особенно в той жизни, куда он чудом попал.
Впрочем, расслабиться бывший сержант, а ныне рядовой морпех в категории armatura, все же успел. В перерывах между заходами, слушая стоны из-за стенки, даже поговорил с Фульвией по душам. Оказалось, что девчонке восемнадцать лет и ее продал сюда родной отец.
— Как это продал? — не поверил своим ушам Федор.
Они лежали на широкой кровати, прикрывшись невесомым покрывалом, и попивали терпкое красное вино. На дворе стояла глубокая ночь, в комнате же горело несколько свечей, разгоняя кромешный мрак.
— Вот так, — ответила Фульвия, и сержант ощутил, как она вздрогнула от нахлынувших воспоминаний. — Взял и продал, когда мне исполнилось пятнадцать. Получил за меня хорошую цену от Манилия. Я оказалась лишним ребенком в семье.
— Как это лишним? — этот мир удивлял Федора все больше, и порою он чувствовал себя глупцом. — Разве бывают лишние дети?
— Конечно, бывают, — Фульвия состроила гримаску, а сержанту показалось, что она сейчас заплачет, — Когда ребенка не могут прокормить, в Риме его просто выбрасывают на улицу. Умирать. Там живет много людей, и каждый год рождается огромное количество никому не нужных девочек. Мне еще повезло, что в этот день по улице проходил Манилий, посетивший столицу. Он выкупил меня у моих родителей. Иначе я давно умерла бы с голоду.
— Какие же это люди? — пробормотал Федор. — Это звери какие-то. Разве же можно так… с детьми.
— У нас всегда так поступают, — шепнула девушка и удивленно обернулась к Федору, — это нормально. А у вас, что, не так?
Он помолчал некоторое время, затем нехотя сказал:
— Да всякое бывает, и детские дома переполнены. Но так, чтобы прямо на улицу детей выбрасывать — это нужно редким извергом уродиться.
Он допил вино, поставил чашу на столик и вскинулся, ощутив на себе взгляд. Фульвия пристально смотрела на него.
— А ты сам-то, Федр, откуда? — спросила она, отважившись. — Нам запрещено беспокоить… клиентов… вопросами, но все же…
— Да ладно, — махнул рукой Чайка. — Я издалека. С севера.
— Из Этрурии?
— Еще дальше.
Девушка снова посмотрела на него, но на этот раз в ее взгляде промелькнул испуг.
— Так ты галл?
— Что вы все заладили — галл, да галл! — разозлился он. — Боитесь вы, смотрю, этих галлов.
— Просто за границей Этрурии живут только галлы, — пролепетала девушка, протянула к нему руку и осторожно погладила по голове. — А ты высокий, выше римлян, и волосы у тебя светлые. Вот я и решила, что…
— Да не галл я, — перебил ее Федор. — За северными перевалами ведь не только галлы живут. За ними еще много народов обретается. И мой среди них.
Но вряд ли девушка что-нибудь поняла из его невнятных объяснений. Тогда он налил себе и ей еще вина. Осушил свою чашу залпом, заел сочным персиком. Фульвия пила осторожно, мелкими глотками.
— Послушай, а ты что — из самого Рима? — Федор опять завел разговор о прошлом.
— Да, — кивнула девушка, — но я уже почти забыла, как он выглядит. Помню лишь огромные площади и высокие каменные дома. Толпы людей в пурпурных тогах на каменной мостовой. А также множество колесниц, в которых разъезжают знатные граждане. Но я редко бывала в дорогих кварталах, мы с семьей жили на окраине, у самых крепостных стен. Наверное, потому мне этот блеск и запомнился. А еще я помню, у меня остались там две сестры и брат.
Федор не стал расспрашивать дальше. Фульвия и так сегодня пережила немало воспоминаний детства, а оно у нее выдалось, по сравнению с отрочеством самого Федора, просто ужасным.
После таких разговоров на близость его больше не тянуло. Неловко как-то получилось. Поэтому, несмотря на то, что купленный за бешеные деньги жетон позволял ему пользоваться красавицей еще неоднократно, он лег на спину и заснул. Не помешали даже непрерывные, громкие стоны из соседней комнаты. А когда лучи солнца, проникшие сквозь небольшое оконце, разбудили его, то легионер обнаружил у себя на плече маленькую головку.
Фульвия крепко спала, положив ему на грудь свою тонкую руку. Хорошо отдохнувший морпех попытался выскользнуть незаметно, но девушка проснулась. Он по-отечески поцеловал ее в лоб, вылез из-под покрывала и начал облачаться. А она продолжала следить за ним с ложа, разбросав по подушке гриву своих черных волос и изогнувшись, как молодая пантера.
Уже надевший исподнее, тунику и сандалии Федор даже собрался опять раздеться и напоследок овладеть ею еще разок — так она была соблазнительна — но сдержался. Поднял с пола лежавший там кожаный панцирь, набросил через голову и стал зашнуровывать на боках. Во время сих упражнений ему пришла в голову мысль поинтересоваться, сколько денег Фульвии перепадает от стоимости столь дорогих жетонов, и не заставляет ли ее содержатель притона работать бесплатно, но передумал.
«Что я ей, отец родной, что ли? — отчитал себя разомлевший морпех. — Тоже мне, защитник проституток нашелся». А когда девушка соскользнула на пол и, приобняв его сзади, стала помогать зашнуровывать панцирь, все же выдавил из себя:
— Манилий тебя не обижает?
Фульвия вздрогнула и, странно посмотрев на него, ответила.
— Нет.
— А…клиенты?
— Ну ладно, — сказал Федор, не дождавшись ответа, — прощай, пойду я.
Он поцеловал Фульвию, перебросил через плечо ремень, на котором покоился в ножнах меч, нахлобучил шлем и толкнул дверь. В этот раз щит и пилумы им позволили оставить на оружейном складе, несколько скрасив тем самым досуг легионерам, но меч при себе иметь полагалось.
Спускаясь по длинной лестнице в кабак, выглядевший с утра пустынным, он заметил поднявшегося ни свет, ни заря Квинта. Федор даже удивился, увидев друга уже здесь. Сержант предполагал, что ему придется долго ждать, пока половой гигант из Бруттия проспится. Но перенесший бурную ночь Квинт, как ни в чем не бывало, уже пил вино, закусывая его козьим сыром и хлебом. В углу Федор заметил и самого хозяина заведения — тот подсчитывал барыши.
— Как прошла ночь? — поинтересовался дородный хозяин борделя, сгребая монеты со стола и ссыпая их в объемистый кошелек, когда Федор поравнялся со столом. — Удовлетворила ли стройная Фульвия все ваши желания?
— Вполне, — кивнул бывший сержант, — прикажи принести мне вина и копченого мяса с оливками.
— Будет исполнено, — Манилий сразу утек в направлении кухни.
И вскоре перед Федором, примостившимся за столом рядом с другом, уже стояло блюдо с благоухающим запеченным мясом и плошка с оливками. Хозяин сам обслужил дорогого гостя, принесшего ему сегодня хорошую прибыль. Но едва Манилий собрался уходить, как Чайка бесцеремонно схватил его за тунику.
— Послушай сюда, толстяк, — проговорил он отчетливо, делая ударение на каждом слове, — проследи за тем, чтобы девчонку не обижали.
С этими словами он кинул Манилию еще пару монет.
— Я прослежу, — согнулся Манилий в коротком поклоне, но на лице его легко читалось, что он не собирается выполнять своих обещаний.
И Федор принял это к сведению. Поэтому вместо того, чтобы отпустить край туники, он задержал ее в кулаке и добавил:
— А если узнаю, что ей сделали больно, вернусь и отрежу тебе…самое дорогое. Понял?
На этот раз Манилий кивнул с должным пониманием и ретировался на кухню.
— Зря ты так, — буркнул Квинт, — далась тебе эта девчонка. Ни кожи, ни рожи. То ли дело крепкозадая Идилла.
И он мечтательно поднял глаза к небу.
— Да и вообще не стоит с Манилием сориться. У него тут такие люди бывают. Для карьеры может пригодиться.
— Не лезь не в свое дело, — оборвал его Федор, — да и вообще кто бы говорил… Ты про драку с декурионом уже забыл?
— Да, — признал Квинт, — тут ты прав. Дал я маху. Мог бы на проблемы нарваться. Спасибо, что выручил.
Он налил себе и приятелю еще вина. Они выпили и продолжили трапезу.
— Скоро в поход, брат Тертуллий, — вдруг заявил Квинт, отхватывая кусок лепешки.
— С чего ты взял? — удивился Федор, со вкусом прожевывая оливки и выплевывая косточки. — Гней ведь ничего не говорил.
— Не зря же нас «попастись» отправили. Так всегда делают перед походом, — заявил Квинт, — Это традиция.
Чайка уже настолько часто убеждался, что информация рыбака из Бруттия по большей части подтверждалась, что не стал спорить. И Квинт как в воду глядел. Не успели последние морпехи вернуться в расположение части, как Гней собрал всех на вечернюю перекличку.
— Легионеры, обучение закончено. Пришла пора показать себя в деле, — он по обыкновению взмахнул виноградной лозой, свист которой во всеобщей тишине показался очень громким. — Теперь вы достойны сойтись в битве с настоящим врагом.
Пока Гней переводил дух, Федор к своему удивлению обнаружил в гавани помимо пяти знакомых квинкерем, уже считавшихся частью пейзажа, еще десять. Триер, кажется, тоже прибавилось. Теперь в знакомой акватории Тарента вырос настоящий лес мачт, а вода еле просвечивала меж деревянных корпусов. «Интересно, — подумал Федор, — откуда они взялись?»
Центурион сделал несколько шагов вдоль строя и сообщил главное:
— В горных провинциях Лукании восстание.[61] Мятежные луканы перебили римские гарнизоны и заперлись в своих крепостях. Мы ближе, чем Рим. Поэтому нам приказано подавить восстание. Завтра утром четвертый легион союзников из Тарента, которым командует военный трибун Прокул Постумий, снимает свой лагерь и отправляется в Апулию на соединение с третьим и четвертым римскими легионами, возглавляемыми консулом Луцием Эмилием. Оттуда они форсированным маршем пройдут в Луканию и нанесут удар с востока по крепостям луканов в горной части страны, а затем спустятся к побережью. Наша задача — за это время пожечь тылы врага на западном побережье, перерезать пути к отступлению и разорить порты. Мы поддержим удар консульской армии с моря.
Гней немного помолчал, утомленный собственным многословием, и закончил, указав рукой на прибывшие в порт корабли.
— Наши силы выросли. Предстоит настоящее дело, где каждый из вас получит возможность отличиться. А сейчас всем отдыхать. Отплываем на рассвете.
На следующее утро все манипулы морских пехотинцев Таррента, плотно перекусив, погрузились на корабли, прихватив оружие, и вышли в море. Разместившись в заранее отведенных для них помещениях, морпехи из первой центурии первой манипулы вышли на палубу осмотреться и поболтать с моряками из команды «Гнева Рима», что им не возбранялось во время похода.
Встав у ограждения, где теперь развешивались их щиты на специальных упорах, Федор и Квинт сначала следили за действиями моряков, ставивших паруса, а затем их внимание переключилось на флот, шедший позади.
Квинкерема «Гордость Рима» первой рассекала волны залива.
— Смотри, брат Тертуллий, — заметил Квинт с гордостью, — мы с тобой на главном корабле идем. Значит, нам почет и уважение. А вон и сам Памплоний!
Федор проследил за указующим перстом и, действительно заметив на башне Памплония в блестящей кирасе и шлеме, кивнул. Рядом с ним находился Гней Фурий Атилий. Военачальники что-то оживлено обсуждали, разглядывая еще близкий берег.
Получалось, что морпехи действительно стояли на палубе флагманской квинкеремы, за которой выстроились в кильватерном строю четыре знакомых пятипалубника: «Гром», «Хищник», «Смертоносный» и даже «Сила Тарента», где морпехами командовал Гай Флавий Кросс, оставшийся в прошлый раз с ними на берегу.
А следом шли еще десять незнакомых квинкерем — грозная сила. Причем половина из них несла на себе, кроме «ворона», еще по две башни.
— Ребята говорят, что это часть нашего флота, вернувшаяся после уничтожения пиратов в Иллирии, — сообщил Квинт, разглядывая плавучие крепости, — а служат там сплошь принципы и триарии. Таких, как мы, вообще нет.
— Понятно, — ответил Федор, — корабли «бывалых».
— И на триерах та же ерунда, — поделился информацией Квинт. — Одни принципы.
Помимо квинкерем Федор разглядел эскадру из двадцати двух триер, рассекавшую волны немного правее самых крупных кораблей. На них тоже находились морские пехотинцы, правда одна триера могла взять на борт не больше центурии. Зато центурии принципов, если верить Квинту. А это дорогого стоило. Но флот поддержки сухопутной армии этим не ограничивался. Еще ближе к берегу Федор заметил паруса не менее, чем двух десятков либурн с располагавшимися на них солдатами. Это были те самые суденышки, на одном из которых он якобы плыл из своей деревни в Калабрии.
— А на либурнах кто? — уточнил Федор на всякий случай.
— Не знаю, — разочаровал его Квинт, — но кроме нас, гастатов больше нет. Значит, кто-то из «бывалых». Либо принципы, либо триарии. В этот раз что-то мало солдат набрали в обучение. Видно, не успели, дело неожиданное вышло.
Покинувший утром гавань Тарента римский флот, двигавшийся со скоростью квинкерем, к концу первого дня встал на якоря в неизвестной пустынной бухте, где пространство позволяло разместить такое количество судов. Берег оказался холмистым, с огромными каменными глыбами, но небольшое плоское пространство все же нашлось. Памплоний не рискнул вытаскивать суда на берег, кроме самых легких либурн, но лагерь приказал построить.
Однако, этих мест не знал лишь Федор, а вот рыбак из Бруттия некогда изучил их вдоль и поперек. Примерно на полпути до ночной стоянки, увидев какой-то холм на берегу, Квинт начал орать и показывать на него пальцем. Скоро выяснилось, что где-то здесь, на мысу, огибаемом в тот момент военной армадой Тарента, находилась его деревня.
— Там, — кричал Квинт, тормоша друга, — я там живу! Это моя родная деревня. Мы сейчас как раз огибаем Бруттий, и завтра еще вдоль него будем идти, но уже с другой стороны. Я здесь все берега знаю.
Но сколько ни вглядывался Федор в холмистые берега с изредка торчащими скалами, никакой деревни не заметил. А когда закончилось строительство лагеря, и гарнизон морпехов и моряков отошел ко сну, выставив обязательную стражу, Квинтом овладело желание сбегать домой, навестить родных. К счастью он скоро одумался. До его родной деревни отсюда было не меньше семидесяти километров, а Квинт, хоть и жилистый, но отнюдь не марафонец. Бегать не любил. А потому смирился.
К вечеру следующего дня они уже пришвартовались в Локрах, большом порту, где встали на ночевку. Утром к флоту Памплония присоединились еще три квинкеремы и десять триер, увеличив и без того немалую мощь. Федор с усилием припоминал карту, и ему казалось, что этот порт находился где-то у самого носка «итальянского сапога». Правда, еще «на подошве».
А когда наступили сумерки, и трубач сыграл отбой, Федор все же решился проверить свои догадки. Ночевали они на этот раз на корабле, на берег не сходили. И бывший сержант возблагодарил за это Памплония — не пришлось снова строить лагерь. И то, слава богу.
— Слушай, — спросил он Квинта, обосновавшегося на соседней лежанке и пытавшегося уснуть под скрип корабельных снастей, — а до Сицилии отсюда далеко?
— Уже нет, — ответил Квинт, — рукой подать. Завтра пройдем Регий, а потом снова берег Бруттия потянется. Но к вечеру, может, и дойдем, если ветер попутный будет. Сицилия твоя слева по борту останется, даже берег увидишь. Зачем тебе?
— Да так, — уклонился от ответа Федор. — Интересно.
— Чего там интересного, — возразил сонным голосом Квинт. — Сицилия почти вся наша. Разве что Архимед в Сиракузах.
— Это ты о чем? — снова приподнялся на лежанке Федор, услышав столь знакомое имя.
— Да живет в Сиракузах один грек, чудные машины строит.
— А ты что, его знаешь?
— Да кто ж его не знает, — заерничал Квинт, — разве что ты. С тех пор как этот полоумный грек начал строить свои машины для сиракузских тиранов, этот город вообще никто взять не может. Не дай Юпитер, нас туда пошлют, все от его машин и погибнем!
С тем Квинт и заснул, озадачив Федора новой информацией. Оказывается, его угораздило перенестись в те времена, где еще жил великий геометр Архимед. И, похоже, слава его гремела повсюду, раз о нем наслышан даже простой рыбак из Бруттия.
На следующее утро, проведя несколько часов в море, они достигли крайней оконечности «италийского сапога», как продолжал по укоренившейся привычке называть эти места Федор. Хотя сами италики, мессапии, самниты, марсы и луканы[62] вряд ли представляли, что их земля имеет такую форму.
Обогнув мыс, армада Памплония повернула на север, войдя в неширокий пролив. Здесь Квинт и указал на противоположный берег, подернутый легкой дымкой, заявив:
— Вот она, твоя Сицилия. Скоро будем проходить Регий, справа по борту. Он стоит на бруттийской земле. А чуть позже по левому борту на берегу покажется Мессана. Из-за нее наши консулы, говорят, и рассорились когда-то с Карфагеном. Но не зря, потому что почти весь остров остался за нами, хотя народу полегло немало.
— А Сиракузы где? — уточнил любознательный Федор, сделав вид, что впервые слышит про Карфаген.
— Южнее. Их отсюда не видно.
После полудня, как и обещал Квинт, показался большой порт — Регий. Флот римлян по-прежнему шедший на небольшом удалении от родного берега, не стал заходить туда, а оставил за кормой.
— Скоро до Лукании доберемся? — спросил Федор.
— Может, сегодня, — уклончиво отвечал Квинт, — а может, и завтра. Я почем знаю. Идем вроде неплохо, но где эти разбойники-луканы устроили логово, которое нам надо сжечь, один Юпитер знает. Побережье Лукании почти такое же длинное, как у Бруттия.
За время плавания центурион, чтобы взбодрить личный состав, несколько раз устраивал тренировочные бои на верхней палубе — стенка на стенку. Бои очень походили на настоящие, до первой крови. Одному солдату даже умудрились выбить руку, но medicus Федр Тертуллий Чайка ему эту руку вправил, пообещав, что еще до прибытия на место станет работать нормально.
Тренировки пехотинцев, носившихся по палубе со щитами и мечами, не вызывали восторга у капитана квинкеремы, поскольку мешали морякам заниматься своим делом. Но Публий Крац Кальвин терпел их, понимая, что морпехам скоро предстоит вступить в бой, и расслабляться перед этим особенно нельзя. Он и сам периодически проверял на вшивость расчеты баллист, заставляя их разбрасывать ядра по морю.
К вечеру они снова встали на якоря в пустынной бухте и выстроили лагерь. Кормчий, плывший на их корабле, похоже отлично знал все берега не только вокруг Тарента, но и вдоль остальных подвластных Риму земель. А вот на следующее утро ситуация изменилась.
С рассветом, дав солдатам поесть, обе центурии построили на палубе вдоль бортов. Весь флот по-прежнему передвигался параллельно скалистому, поросшему лесом берегу тремя группами. Главная ударная сила, квинкеремы, шли дальше всего от побережья. Несколько в стороне от них передвигалась целая флотилия хищных триер, а вдоль самого берега плыли либурны. Они то и дело пропадали в волнах и казались Федру издалека очень мелкими, хотя он ясно помнил, как впервые увидел это судно вблизи. Она была не такой уж и малюткой. Полчаса назад ему показалось, что несколько этих суденышек пристали к берегу.
На этот раз речь говорил не центурион. Вдохновить необстрелянных морпехов на первый бой решил сам военный трибун Марк Акций Памплоний. Его начищенная до блеска кираса сверкала даже в лучах неяркого утреннего солнца. А шлем плотно сидел на голове. Снизу морпехам хорошо виделся гордый орлиный профиль командующего.
— Солдаты, — выкрикнул военный трибун с башни, — мы приближаемся к берегам Лукании, на которых сейчас хозяйничают мятежники, предавшие великий римский порядок. Вам, пехотинцам с квинкеремы «Гнев Рима», предстоит своими мечами восстановить его, показав отщепенцам, что такое мощь Рима!
«Ну, просто поэт, — промелькнуло в мыслях у Федора».
— Скоро мы начнем высадку на берег. Когда перед вами окажется враг, я приказываю вам не жалеть никого! Каждый мятежник, осмелившийся бросить вызов нашим законам, достоин только смерти. Dura lex, sed lex![63] Пленных не брать. Мы пришли не завоевывать, мы пришли истреблять!
И едва он закончил свою речь, все корабли, повинуясь какому-то невидимому сигналу, начали плавный поворот в сторону берега. Никакого города Чайка там не видел, только узкую бухту, заканчивавшуюся долиной, сжатой с двух сторон лесистыми горами. Места для постройки лагеря, тем не менее, хватало. Впрочем, пока происходила высадка, Федор успел заметить, что соединение из десяти квинкерем с экипажами из «старослужащих» и почти половина триер отправилась дальше. Видимо, операция предстояла масштабная, и у них имелась своя цель.

Глава восьмая
Огнем и мечом

Место для первого плацдарма на территории врага было выбрано удачно. С двух сторон лесистые отроги гор, по долине стекает неглубокая река, впадающая в море. Позади лагеря прибрежная полоса, за которой выстроились в ряд квинкеремы и триеры, в то время как почти все прибывшие в составе римского флота либурны их команды уже вытащили на берег. Квинт оказался прав, в них действительно находились манипулы принципов. Чуть больше тысячи солдат.
Но лагерь построить они не успели. Едва морпехи высадились на берег и согласно полученному от центуриона приказу принялись за сбор леса для изготовления частокола, как луканы уже проявили себя.
На центурию пехотинцев с корабля «Сила Тарента», ближе всех подобравшуюся к кромке леса, из-за деревьев обрушился град стрел, мгновенно повалив не меньше десятка застигнутых врасплох воинов. А затем из чащи выбежала почти сотня бойцов, вооруженных не хуже римлян, в панцирях, но с круглыми щитами. И набросилась на занимавшихся хозяйственными делами солдат. Мгновенно началась свалка, причем нападавшие сразу же стали брать верх и норовить скинуть римлян в море.
Но морпехов не зря учили столько времени.
— Первая и вторая манипулы, становись! — немедленно заорал Гней Фурий Атилий, как только углядел луканов.
И тотчас все солдаты выстроились, разобравшись по своим центуриям.
— В атаку! — гаркнул грозный центурион, взмахнув мечом.
Его клич повторил опцион Спурий Марций Прок и сержант. Морпехи, прикрывшись щитами, ринулись по лесистому склону на врага. Но луканы не приняли бой. Увидев, что на них надвигается организованный строй, они предпочти ретироваться обратно в лес, оставив за собой несколько десятков убитых римлян. Да и было их, судя по всему, намного меньше, чем солдат Гнея.
Когда луканы развернулись и побежали в сторону опушки, с кораблей им вслед выпустили несколько ядер из баллист, свалив пятерых человек.
— Пошли вперед разведчиков, — обратился Гней к командиру второй центурии, остановившись возле трупа одного из мятежников с головой, превратившейся в кровавую кашу, — пусть пройдут вверх по реке и разыщут ближайшие селения.
— Думаю, они уже покинули свои дома, — проговорил Фабий Квест Статор, державший в руках обнаженный меч, — Либо их предупредили, либо они за нами наблюдали. А эта атака не больше чем отвлекающий маневр.
— Ерунда, — отрезал Гней. — Если и ушли, то, наверняка, недалеко. Это какое-то местное племя, которое теперь знает, где мы высадились. Надо попытаться их перехватить, пока они не растворились в своих горах. Но луканов много и следует ожидать новых нападений. Надо быстрее построить лагерь.
Сказав это, Гней развернулся к нему спиной, окинув взглядом своих солдат, так еще и не отведавших настоящего боя.
— Успеете еще, — буркнул центурион, словно прочитав их мысли. — Спурий, отвести манипулу на постройку лагеря. Да поживее ворочайтесь, лентяи. А то луканы могут вернуться.
Опцион принял на себя командование солдатами и, совершив поворот всем строем, морпехи направились обратно к побережью.
— Эй, разведчики, ко мне, — донесся до Федора зычный голос Фабия по кличке Статор.
И когда перед ним выросли, словно из-под земли, десять человек, начал раздавать им указания, впрочем, Федор их уже не расслышал. Зато успел разглядеть слегка ошеломленные лица морпехов с корабля «Сила Тарента», по которым пришелся первый удар луканов. Они потеряли около дюжины человек.
— Нечего было клювом щелкать, — орал на них Гай Флавий Кросс. — Морпех обязан всегда проявлять готовность к бою. Центурион, снять с павших оружие и доспехи, отдать на склад. Похоронить погибших товарищей прямо здесь, у кромки леса, и немедленно приступить к постройке лагеря.
— Вот и первые потери, — заметил на это Квинт.
Весь день они усиленно валили лес и строили уже ставший привычным частокол. Правда, по приказу Гнея, на этот раз колья вырубались толще и выше. Более того, вместо небольшого рва они выкопали вокруг всего лагеря яму почти в человеческий рост. Это оказалось нелегко, грунт здесь, как назло, попался жесткий, вперемешку с камнями. Но, если Гней прикажет, сделаешь еще и не то. Закончив рыть, легионеры с внешней стороны укрепили вал камнями, вынутыми из грунта и собранными по всему побережью, так что теперь лагерь выглядел как настоящая крепость. Высота стены вдвое превосходила обычную, а по четырем углам изгороди морпехи даже выстроили наблюдательные башни. Заготовленные колья почти не использовались, вырубали и строгали новые. Работы получилось так много, что на это ушел без малого весь день.
— Как думаешь, Квинт, — поделился Федор сомнениями с другом, — зачем нам такой мощный лагерь? Мы же должны гнать этих луканов подальше отсюда, в горы, а значит, и сами последуем за ними?
— Все не уйдем, — опускаясь на землю и отдуваясь, ответил Квинт, только что притащивший тяжелый камень. — Кто-то останется здесь. Да и корабли, опять же, без присмотра оставлять нельзя. Вдруг луканы захотят их сжечь. Думаю, мы здесь надолго.
Все время, пока «молодые» легионеры строили лагерь, их охраняли еще пять подразделений принципов, выстроившихся вдоль леса для отражения повторного нападения, если таковое вдруг наметится. Но до захода солнца его так и не произошло.
Присутствовали здесь и пять манипул триариев. Но ветераны либо находились у своих кораблей, вытащенных на берег, либо сразу устроились в палатках, либо для вида слонялись со своими копьями по лагерю, погоняя ими молодых. Для триариев трудиться было западло, и высокое начальство это знало, стараясь использовать для работ гастатов и принципов. Хотя случались и исключения, на войне всякое возможно.
Приписанные к армии, призванной подавить мятеж, опытные вояки прошли уже не одну кампанию, дрались лучше всех и составляли последнюю линию обороны в бою, начинавшемся и проходившим всегда по одному и тому же плану. Начитанный Федор помнил этот план наизусть.
Выбрав, по возможности, удобное поле боя, римская пехота распределялась в три линии, причем манипулы каждой линии выстраивались с интервалами между собой. Велиты завязывали бой с противником, забрасывая его пилумами и камнями из пращей. Иногда стреляли из луков. Затем в столкновение вступали гастаты. Если противник оказывался сильным и стойким, тогда на помощь малоопытным гастатам приходил второй порядок обороны — манипулы принципов.
Тем временем ветераны из третьей линии ждали, присев на правое колено, укрывшись щитом и выставив копья вверх. Если бой складывался плохо, гастаты и принципы постепенно отходили, просачиваясь сквозь интервалы между манипулами за триариев, после чего те поднимались, быстро смыкали строй, закрывая лазейки, и нападали на врага сплошной стеной. На противника, по словам Квинта, атака триариев действовала сильнее всего. Но триарии шли в бой, лишь если дело оборачивалось для римлян настолько плохо, что враг изрубил в мелкий винегрет не только подразделения гастатов, но и самих принципов. Случалось это крайне редко. Так, что у римлян даже бытовала поговорка: «Дело дошло до триариев», что, на взгляд Федора, означало римский эквивалент русского высказывания: «Полный трендец».
Велитов в нынешней экспедиции Чайка среди морпехов не заметил. Даже гастатов оказалось маловато. Больше всего было принципов, а триариев — лишь пять манипул, хотя в стандартном легионе ветеранов должно присутствовать не менее десяти полноценных манипул. Похоже, Квинт прав — не успели набрать среднесписочный состав легиона, или Памплоний разделил силы, отправив остальных принципов и триариев на специальное задание.
К вечеру, когда все морпехи расселились по свои палаткам и отужинали горячей похлебкой, вернулись разведчики Статора. А наутро, после прохладной, но неожиданно спокойной ночи, Гней приказал выступать.
В первую вылазку отправлялись все манипулы необстрелянных гастатов, почти шестьсот человек, и десять подразделений принципов. Оставшиеся принципы и все триарии прочно обосновались в лагере, взяв его охрану на себя.
Почти двухтысячное войско морпехов, прихватив пилумы и выстроившись в колонну, направилось вверх по неширокой долине, склоны которой сильно поросли лесом. Долину, подернутую утренним туманом, рассекала на две части небольшая речка, скорее, ручеек, впадавший в море у самого лагеря.
Впереди первой манипулы с правого края вышагивал сам Гней, за ним опцион Спурий, а Статор со своей центурией и опционом переместился назад. Только теперь Федор понял, почему центурион правого крыла назывался «передний», а левого «задний». Иначе их сейчас было и не назвать.
— Разведчики обнаружили недалеко отсюда пустое селение, — сообщил Гней перед началом операции своим солдатам, — но проследили обоз, который медленно движется в горы. Там находится ближайшая крепость луканов. Мы нагоним и уничтожим мятежников, не дав уйти под защиту стен. А потом возьмем и крепость.
Тогда же в лагере Чайка увидел, как из ворот выскользнула центурия принципов, в то время, как общее построение еще не завершилось. Скорее всего, это был авангард под командованием одного из опционов. Слушая Гнея, предупреждавшего о возможных нападениях луканов при движении колонны, Федор заметил восемь осадных машин, онагров, вчера только сгруженных с кораблей в разобранном виде, а сейчас уже полностью собранных. Обслуга торопливо заканчивала отладку блоков и торсионных механизмов, словно желая лишний раз убедиться, что все детали на месте. Эти онагры казались раза в три больше тех, с которыми развлекались артиллеристы при показательном разрушении лагеря, и явно предназначались для целей покрупнее.
Примерно час морпехи осторожно передвигались по небольшой тропе быстрым шагом, потом, когда тропа расширилась, даже перешли на легкий бег, бряцая оружием. По ходу движения центурии перестроились во фронтальную колонну по пять человек и сильно растянулись. Обеспокоенный Гней выслал дополнительные отряды обороны во все стороны, даже на другой берег реки. Периодически возвращались посланные вперед разведчики, сообщая Гнею последние данные о противнике.
Когда прошел еще час, они неожиданно вышли на широкую поляну, огороженную частоколом, где стояло чуть больше десятка бревенчатых домов, покрытых ветками и лапником. Ворота встретили легионеров распахнутыми настежь створками, селение луканов выглядело покинутым. В центре, на утоптанной площадке, виднелся какой-то алтарь, кострище с горкой золы и пара столбов, обугленных снизу.
— Идем дальше, — приказал Гней, после того, как центурия Статора осмотрела оставленные жилища. — Поджигать не надо, нас заметят. Это мы всегда успеем. Да оно может и нам пригодиться.
И вот, наконец, спустя еще три часа, когда долина еще больше расширилась и обогнула отрог ближайшей горы, они получили приказ перестроиться в обычный боевой порядок. Ширины безлесой (словно деревья здесь вырубили специально) долины хватило, чтобы поставить всего две манипулы в линию. Второй оказалась манипула кривоного Клавдия Пойдуса с корабля «Хищник». Перед ними расстилалось небольшое, усыпанное валунами поле, метров пятисот длинной, в конце которого виднелся хвост обоза, кони, телеги и вооруженные люди. Значительная часть обоза, где можно было рассмотреть женщин и детей, уже втянулась на лесную тропу, круто забиравшую вверх.
— Хорошо, что у них нет конницы, — шепотом заметил Квинт, рассматривая врагов.
Морпехов, похоже, тоже заметили. Луканы, развернулись и, вскинув мечи, не раздумывая, бросились в атаку. Они бежали неорганизованной толпой, но их было человек двести. Сбоку выстроился небольшой отряд лучников, и в легионеров полетели первые стрелы.
— Варвары, — сплюнул себе под ноги опцион, принимая одну из стрел на щит.
— Стоять на месте! — приказал Гней. — Держать строй. Приготовить пилумы. Метать по моей команде.
Прикрывшись щитом и перехватив один пилум на изготовку, Федор ожидал атаки в первом ряду, не вынимая меча. То же самое проделали все морпехи в первой и второй шеренге. Луканы с воплями приближались. Чувствовалось, что им терять нечего, но и легионеры ждали первой схватки с каким-то мрачно-сладострастным предвкушением.
Когда до луканов, одетых в кожаные панцири, почти такие же, как у морпехов, осталось не больше тридцати метров, Гней махнул рукой. Сделав шаг вперед, вся первая шеренга и, разумеется, Федор вместе с ней, метнула дротики в нападавших. Тотчас послышались первые крики, больше половины угодило в цель. Попал и Чайка. Он успел заметить, как его пилум пролетел метров двадцать до стремительно приближавшихся врагов и вонзился в грудь луканского воина. Тот выронил меч и круглый щит, схватился за древко руками, словно хотел вырвать его из груди, и упал, обливаясь кровью.
Федор метнул второй, но на этот раз лишь выбил у другого лукана щит. Тот не смог перерубить резким движением меча древко пилума[64] и сразу же отбросил ненужный больше щит на землю, оказавшись полностью открытым. Его добил дротик другого римского морпеха.
— Вторая шеренга! — крикнул центурион, перекрывая вопли.
Федор инстинктивно присел на колено, прикрывшись щитом. Над его головой просвистели еще два роя пилумов. Он тут же встал, выхватив широкий меч, и приготовился встретить врага.
Из первой группы нападавших первой шеренги римского войска достигла ровно половина. Правда, луканские лучники тоже смогли поразить целый десяток легионеров — Федор чуть не споткнулся об мертвого соратника со стрелой в шее, слава богу, это оказался не Квинт. Однако теперь противники не могли больше обстреливать друг друга на расстоянии. Не успел Федор выхватить меч, как луканы с разбега налетели на порядки манипулы Гнея, врубаясь в нее. И тут же откатились назад. Пилумы хорошо проредили нападавших, сбив с них порыв первой ярости. Теперь луканы стали осмотрительнее, но от этого воинственности у них не убавилось.
Дрались они достойно. Вскоре, несмотря на вопли Гнея и других центурионов «Держать строй!», луканам удалось раздробить первую шеренгу, и битва распалась на отдельные схватки. А в ближнем бою они ничуть не проигрывали легионерам. Кругом засверкали клинки, послышался лязг оружия и вопли пронзенных мечами людей.
Основной удар пришелся на левый фланг, манипулу кривоногого Пойдуса. За десять минут боя луканы почти смяли ее, скосив на четверть обе центурии. Но и морпехам Гнея пришлось не сладко.
На Чайку с разбега налетел мощный луканский воин с длинными волосами перехваченными обручем. Шлема на нем не было, только кожаный панцирь, легкий круглый щит и меч, почти такой же, как у морпеха. Вместо того, чтобы ударить мечом, чего, собственно, и ждал Федор, лукан лихо подпрыгнул и пнул его скутум. От неожиданности сержант отступил на шаг и, споткнувшись о мертвое тело, упал на спину. Правда, успел прикрыться щитом и оружие не выронил. Лукан с налета ударил его сверху, но скутум, к счастью, выдержал первый удар. Затем второй. Федор выгнулся, сделал мах ногами и, ни на мгновение не упуская противника из виду, пружинисто вскочил. Принял еще один удар, а потом, когда рука луканского воина лишь начинала следующее движение, изловчился, и сделал быстрый выпад мечом. Снизу в живот. Его клинок достиг цели, вспоров подбрюшье нападавшему.
Тот отпрянул назад, но отступить уже не смог. Выронив меч, лукан растерянно глянул на свой рассеченный доспех, из-под которого толчками выплескивалась кровь, и упал. Сначала на колени, а потом лицом в траву. Рядом с ним упал еще один мятежник с разрубленной ключицей.
Федор застыл и отрешенным взглядом скользнул по поверженным врагам. Вот так мечом, глядя противнику в глаза, он убивал впервые.
— Что, солдат, это первый, кого ты убил? — рядом стоял Гней. — Ничего, привыкай. Скоро их будет так много, что ты перестанешь обращать внимание.
В этот момент Федор заметил, как один из нападавших выбил скутум из рук Квинта, вернее, разрубил — щит развалился на две половины. Квинт отступая, упал, как и Федор, минуту назад. Тогда сержант, повинуясь инстинкту, одним движением выдернул пилум из лежавшего в двух шагах мертвого лукана и метнул в противника Квинта. Пилум пробил доспех со стороны сердца, и воин умер мгновенно, рухнув рядом с удивленным Квинтом.
— Молодец, — похвалил центурион, — мечом мог не успеть.
Он повернулся лицом к своему воинству и крикнул, перекрывая звон мечей:
— Манипулам первой линии — расступиться! Третья манипула в бой!
Державшийся все время рядом с Гнеем горнист затрубил условный сигнал, и обе изрядно потрепанные манипулы разошлись в стороны, образовав брешь в и без того разреженном строю. Луканы, которых еще хватало, услышав сигнал, кинулись было в открывшийся проход, но опоздали. Через него уже наступала манипула морпехов с корабля «Letifer». Ее вел в бой сам Филон Секстий Требониус.
Удар свежей манипулы решил судьбу битвы. Луканы дрогнули и побежали, а морпехи Требониуса только успевали метать им вслед пилумы, добивая смятенного и беспорядочно отступающего противника. Но некоторым все же удалось достигнуть тропы, где еще совсем недавно виднелся обоз.
— Перестроиться! — приказал Гней. — Преследовать врага! Не жалеть никого.
И обе манипулы, приведя в должный вид свои ряды, устремились за скрывшимися мятежниками. Несмотря на то, что солдаты Требониуса настигли обоз первыми, драки хватило всем, там оказалось еще не меньше сотни луканов. У Федора даже мелькнула мысль, что не все они родом из той деревни. Скорее боевое охранение, приставленное к мирным жителям. Но вскоре он понял, что на этой войне мирных жителей не бывает.
Уничтожив остававшихся на горной тропе защитников, легионеры Гнея, Требониуса и кривоногого Пойдуса принялись убивать всех, кто находился в обозе. Войдя в раж кровавой схватки, они рубили людей, не разбирая, кто перед ними, в том числе женщин и подростков, попадавшихся под руку. Особенно свирепствовал в истреблении луканского обоза Тит Курион Делий, его давний знакомый. На глазах Федора он зарубил двух женщин, а потом и пацана, кинувшегося защищать свою мать. Увидев это, Чайка едва сам не бросился на Тита. И обязательно сделал бы это, если бы рядом вновь случайно не оказался Гней. Впрочем, остальные легионеры делали то же самое. Даже Квинт. Сам Федор ограничился лишь схваткой с вооруженным луканом и быстро с ним разобрался, отрубив сначала руку, а потом проткнув мечом.
Скоро все было кончено. Пройдясь вдоль изрубленных тел, Гней Фурий Атилий окинул их привычным взором и приказал:
— Построить манипулы!
А когда подразделения застыли, словно на смотре, добавил, оглядев уставших и окровавленных солдат.
— Молодцы! Мы победили в первой схватке. Но долг призывает нас двигаться дальше. Центурионам — пересчитать людей и похоронить убитых. Впереди горная крепость, и ее, если повезет, мы должны захватить до заката. Марс и Юпитер ждут от нас кровавой жертвы, так не заставим же богов ждать долго!
Спустя час, прошедший с момента окончания схватки с луканами, морпехи двинулись дальше. Каждый разыскал свои пилумы или взял чужие, благо теперь хватало свободных. Квинт нашел себе новый щит.
— Спасибо, брат Тертуллий, — сказал он Федору, когда они снова шагали по горной тропе рядом, — если бы не ты, зарубил бы меня тот лукан. Твой щит крепче оказался.
— Да ладно, — отмахнулся сержант, — случись со мной такое, тебе бы пришлось выручать. Это война. Здесь иначе никак. Зачем только баб всех перебили, не понимаю.
— Да ты что, Федр, — удивился Квинт, осклабившись, — сам же сказал: война. Это же луканские бабы. Их всех надо вырезать. Хотя, перед смертью можно было бы и попользоваться, им все равно пропадать.
— А детей? — опять спросил легионер, перехватывая пилумы покрепче.
— На всякий случай, — терпеливо пояснил Квинт, — Дети врагов — тоже враги. Вырастут, будут мстить Риму. Как ты не понимаешь? Они не признают римский порядок, наши законы. Гней правильно сказал — никого не жалеть. А ты чего раскис?
— Я в порядке, — отмахнулся Федор, хотя на душе у него кошки скребли.
В первом бою с луканами они потеряли восемнадцать человек. А в манипуле Пойдуса недосчитались двадцати семи. Но зато луканы полегли все. Гней излучал удовлетворение, а зеленые легионеры, попробовав крови, воспряли духом и двинулись дальше. У всех новобранцев это был первый в жизни бой, но никто, кроме Федора, особенно не напрягался насчет убитых женщин и детей. Все рассуждали так же, как Квинт. Сказали рубить — руби, не рассуждай. Иначе сам погибнешь. На войне только так и надо.
Через пару часов легионеры форсированным маршем поднялись по узкой тропе, оказавшись в небольшом ущелье. Дальше вперед ущелье расходилось на два рукава. Один заворачивал обратно к морю, видневшемуся отсюда достаточно хорошо. Правда, место стоянки римских судов оказалось скрыто отрогами. А другой заканчивался возвышением и небольшим плато, на котором Федор издалека увидел луканскую крепость. Она выглядела небольшим селением, выстроенном на возвышенности и обнесенном прочной каменной стеной метров шести-семи в высоту, с двумя башнями у ворот. Точнее, почти обнесенном. Часть стены была бревенчатой, видимо, обитатели городка не успели заменить дерево на камень. Но даже эта часть выглядела достаточно прочно.
Плато примыкало к скале, и сзади крепость имела естественную защиту. Нападать предстояло только в лоб, со стороны стены, перекрывшей все ущелье полукругом. Подняться на скалу, нависавшую над крепостью, казалось невозможным. Вдоль стены тянулся ров, наполненный водой из стекавшего по скале горного ручья. Мост перед воротами был, натурально, поднят. Не стенах выстроились лучники.
— Так, — сказал Гней, задумчиво разглядывая торчащий почти вертикально, на совесть сработанный мост из крепкого бруса, — мы опоздали. Юпитер не дождется сегодня от нас кровавой жертвы.
Он обернулся к стоявшему рядом опциону.
— Спурий, отправь немедленно гонца в лагерь с приказом перебросить сюда все онагры. Эти гнусные луканы заперлись в своем доме и не хотят сдаваться без боя. Нам придется пробить себе вход.
Спурий Марций Прок повторил приказ и немедленно отрядил двоих солдат, самых быстрых. Оставив пилумы и щиты, они оба убежали по горной тропе вниз.
— А ты, Фабий, — Гней подозвал центуриона левого крыла, — немедленно начинай строить защитную линию. Солнце уже садиться, но до того часа, когда оно скроется за горами, я хочу видеть выполненной хотя бы часть работы. А завтра я желаю осмотреть всю линию обороны. Похоже, мы застряли здесь на пару дней…
Получив приказ, Фабий Квест по кличке Статор, увел свою центурию обратно по тропе. Туда же Гней отправил манипулы Кросса с корабля «Сила Тарента» и Луция Альтуса Мусса с квинкеремы «Гром».
Четыре манипулы принципов образовали живой щит, перегородив рукав ущелья, ведущий в сторону крепости, на таком расстоянии, чтобы защитники горной цитадели не смогли достать их стрелами, а баллист у них не было. Все эти действия производились для пресечения внезапной вылазки запертых там луканов, буде такая состоится. Еще три манипулы принципов заблокировали соседнее ущелье на случай подхода подкреплений к осажденным.
А легионеры Пойдуса, солдаты под командованием Филона Секстия Требониуса, и центурия, где служил Федор, возглавляемая тессерарием, принялись копать траншею поперек ущелья. Сложив оружие, морпехи опять взялись за нелюбимые строительные работы. Выкапывая твердый грунт, сержант проклинал этот бесконечный стройбат, подавляя в себе желание дать несколько ассов прогуливавшемуся неподалеку центуриону и тем купить немного покоя после битвы. Но природная гордость не позволила ему это сделать.
— Черт бы побрал этих луканов, — ворчал Федор, роя землю, — нет, чтобы встретиться с нами в открытом бою. Раз и готово.
— В открытом бою у них нет шансов, — заявил Квинт, которому после первой схватки и одержанной победы жизнь представлялась чередой бесконечных триумфов. О том, что его едва не убили в первом сражении, он уже забыл.
Скоро снизу стали подтягиваться легионеры с бревнами на плечах. А перед самым закатом Гней Фурий Атилий скрупулезно проверил почти выстроенную линию частокола, перегораживающую ущелье.

Глава девятая
Снова сержант

Собственно, линия строилась двойной, с промежутком примерно в двести метров, причем вторая стена служила уже защитой лагеря легионеров. Перед внешней преградой со стороны осажденных, ко всему прочему, еще и вырыли ров с насыпанным по краю валом, на котором вскоре появился с десяток сколоченных из досок мантелетов — высоких щитов с подпорками и ручками, специально сделанных так, чтобы их можно было перетаскивать с места на место. За таким щитом от стрел противника могло укрыться два, а то и три легионера. А если их выстроить в ряд, то даже целая центурия могла продолжать любые работы под обстрелом противника.
«Видимо, — размышлял Федор, глядя на это, — если осада затянется, то Гней планирует постепенное приближение к стенам крепости, перемещая насыпной вал все дальше под прикрытием мантелетов».
А за второй линией, не более, чем в двухстах метрах от первой, начинался также огороженный частоколом со всех сторон римский лагерь, устроенный в непосредственной близости от осажденной твердыни.
Солнце вскоре село, и легионеры не успели выполнить запланированные работы. К тому же вскоре прибыл походный обоз с едой и палатками, и морпехам пришлось разворачивать жилища уже при свете костров. Они расставили их привычным порядком, поели горячей каши с мясом, выставили дозоры и в полном изнеможении повалились спать, оставив лагерь недостроенным и внешнюю стену тоже.
К счастью, ночную стажу Гней Фурий Атилий возложил на принципов, дав отдохнуть новобранцам после первого дня войны, поэтому Федору удалось немного выспаться. Сквозь сон он слышал какой-то шум, но был настолько измучен, что не обратил на него внимания. А на утро выяснилось, что луканы сделали вылазку и под покровом ночи попытались ворваться в лагерь, но принципы отбили атаку, не пропустив их даже за недостроенную внешнюю стену.
Луканам удалось лишь разбить сколоченные мантелеты, сбросив их в ров, и немного повредить частокол, но к лагерю они даже близко не подошли. Немало мятежников при ночном наступлении сильно поранились о рассыпанные во множестве на валу перед мантелетами железные «ежи». Утром рассматривая окровавленные концы их, Федор решил, что японские ниндзя заимствовали свой арсенал у римлян. Эти «ежи» представляли собой несколько переплетенных в середине коротких стальных прутьев, концы которых разводились в стороны и остро затачивались. Некоторые смертоносные малютки напоминали шары с торчащими во все стороны острейшими шипами.
Гней остался доволен первым днем осады. И Марк Акций Памплонийтоже. На утро, едва прибыв в лагерь, он собрал у себя в палатке посреди Претория нескольких самых опытных центурионов во главе с Атилием и поставил им новые задачи.
Пока шло совещание, легионеры, выстроенные у своих палаток по подразделениям, ожидали, развлекаясь осмотром неприятельской крепости. За каменной стеной виднелось несколько массивных построек, не то амбаров, не то овинов, а также жилые строения, похожие на дома зажиточных купцов. Но в целом сразу ощущалось, что это не город, а лишь цитадель, в которой обитал только небольшой гарнизон, а деревенские жители, селившиеся в ближайших окрестностях, едва завидев неприятеля, как правило, спасались бегством.
Крепость была неплохо защищена, да и место в свое время подбиралось удачное для обороны. Но почему-то глядя на осадные машины, появившиеся с рассветом в лагере, Федор думал, что луканам это не поможет. В том, что они возьмут эту защищенную крепость взбунтовавшегося горного народа, он не сомневался. Если только сюда внезапно не подойдут превосходящие силы противника. Но и при подобном раскладе это всего лишь вопрос времени.
Осматривая осадные орудия, уже выдвинутые на передовую позицию, к самой границе внешнего частокола, Федор с интересом отметил, что в лагере есть не только невообразимых размеров онагры, которые он разглядел еще на берегу, но и баллисты в осадном исполнении. Калибр ядер, лежавших в плетеных корзинках рядом с орудиями, впечатлял. Для каждого ядра требовалась отдельная корзинка, чтобы солдаты могли быстрее подтаскивать его к орудиям.
— Ну, сейчас начнется, — сказал Квинт, глядя, как из палатки военного трибуна выходят центурионы всех манипул.
Но он ошибся. В положении морпехов ничего не изменилось. Даже наоборот. Гней лишь подозвал к себе опциона и приказал продолжить строительные работы: следовало укрепить и закончить внешнюю линию, а также поглубже окопаться в лагере. Чем легионеры и занимались весь день, перетаскивая бревна и камни. Ночь прошла спокойно, луканы не решались больше совершать вылазок.
И только на следующее утро Памплоний приказал начать артподготовку. Расчеты онагров и осадных баллист, давно обосновавшиеся на своих позициях, зашевелились. За прошедший день онагров стало десять — снизу подтащили и собрали еще два. И скоро в цитадель луканов полетели первые ядра. Вот это было зрелище!
Три из пяти манипул гастатов, к которым теперь относился и Федор, закончив все работы, построились вдоль стены лагеря, позади осадных орудий, что давало им прекрасную возможность наблюдать за обстрелом крепости. Здесь находились морпехи Гнея, Требониуса и кривоногого Пойдуса.
Первые ядра онагров ушли в перелет и обрушились на крепостные постройки сверху, круша и ломая все на своем пути. Одно угодило в крышу жилого дома, и оттуда послышались дикие вопли людей, мгновенно погребенных под обломками кровли. Вой этот адской симфонией долетел до ушей Федора, Квинта и стоявших рядом морпехов с квинкеремы «Гнев Рима».
— Сейчас наши ребята покажут этим горцам, что такое превосходство римского оружия! — говоря это, вчерашний рыбак из Бруттия, а ныне римский гражданин Квинт Тубиус Лаций, наполнился гордостью.
А Федор, наблюдая за стенами горской твердыни, понял, что луканы не могут ничего противопоставить осадным орудиям римлян, кроме луков и своей храбрости. Но луки на таком расстоянии не представляли особой опасности, а выказать храбрость тоже еще не случилось возможности. Мятежников просто заперли в ущелье.
Немного подправив прицел, стрелки снова задействовали онагры. А скоро к ним присоединились и баллисты, метнувшие ядра почти одновременно с первыми. Сработали мощные торсионы. И сразу десяток огромных и чуть поменьше глыб улетел в сторону цитадели. Одновременный удар всей этой россыпи обработанных до шарообразной формы камней заставил содрогнуться крепостные стены, от которых с грохотом отвалилось несколько кусков. Сразу три ядра угодили в деревянную часть стены, пробив огромную брешь в верхней части. Щепки от размозженных стволов разлетелись на несколько десятков метров.
Ballistarii, как скоро выяснилось, больше стремились убрать со стен живую силу противника, хотя их ядра тоже причиняли немало разрушений. Несколько раз они угодили в башни, прикрывавшие ворота, превратив в кровавое месиво луканских солдат, находившихся на них. Одному — Федор видел это собственными глазами — просто оторвало голову ядром, такой силы был удар.
Легионеры простояли без дела почти три часа, наблюдая как римская tormenta[65] методично превращает в пыль горную крепость повстанцев. Так они дождались того момента, когда горнист сыграл сигнал, означавший обед. И плотно перекусив, снова оказались на своих местах в строю.
— Ну, когда же мы на приступ пойдем? — произнес боец, стоявший в одном ряду с Чайкой.
— А тебе чего, не терпится под луканские стрелы подставиться? — зыркнул на него Федор.
— Да надоело ждать, — сказал боец, прищурившись на солнце.
Сержант тоже посмотрел на распалившееся светило, день обещал быть жарким.
— Стой себе, да отдыхай, — встрял в разговор Квинт, — полезешь сейчас под стены, они на тебя смолу горячую лить начнут.
В это время методика однообразного обстрела резко изменилась. Расчеты онагров отложили прежние боеприпасы, и после короткого затишья вместо каменных ядер в крепость полетели горшки с зажигательной смесью. Разбиваясь о стены и крыши, горшки разбрасывали вокруг огненные протуберанцы. Зажигательная смесь стекала по каменным блокам и бревнам полуразрушенной стены. Не прошло и пятнадцати минут, как в цитадели начался пожар. А затем вдруг на глазах изумленных солдат навесной мост опустился, и по нему на внешнюю сторону заполненного водой рва бросилась целая фаланга луканских пехотинцев с копьями, щитами и мечами.
— Ну, вот и дождались, — сплюнул Федор и подмигнул Квинту, сжимая покрепче щит.
— Да, — кивнул тот, — мало не покажется.
— Держать строй! — заорал Гней, находившийся в десяти шагах от Чайки, и выхватил меч. — Вперед!
И манипулы легким бегом двинулись в сторону приближавшегося врага, стремясь оказаться у осадных орудий раньше, чем там появятся луканы. Несмотря на то, что единственный проход сквозь частокол надежно охраняли принципы, удар луканов был стремительным и безрассудно храбрым. Они сходу опрокинули манипулу принципов, скинув ее в ров, и устремились за частокол во внутреннее пространство римлян, прямо к уже почти доступным орудиям.
Прорвавшись внутрь, луканы разделись. Один отряд атаковал манипулу Требониуса, стоявшую в центре, за принципами — ее мятежники накрыли тучей копий. А другая группа ударила по солдатам кривоногого Пойдуса, перекрывавших левый фланг. Ответный бросок пилумами ожидаемого эффекта не дал. И морпехи Требониуса, не выдержав удара, быстро отступили, вернее, бежали, смешав свои ряды и потеряв едва ли не половину состава.
Теперь только бойцы кривоногого Пойдуса перекрывали путь к онаграм. А морпехи бычка Гнея — к баллистам. На них и набросились разъяренные луканы, почуявшие близость своей цели — осадных машин. Но и оставшиеся римские новобранцы стояли насмерть. Мятежники наседали, и бой кипел уже у самых баллист и онагров, прекративших обстрел. Дюжине особо смелых луканов удалось пробиться к ближайшему онагру и порезать его натяжные ремни. Они даже ухитрились разбить об него один из горшков с зажигательной смесью и поджечь, запалив орудие. Скоро горцы прорвались и ко второму онагру, изрубив его механизмы. Солдаты Пойдуса стали отходить, не выдержав натиска.
Две центурии Гнея, особенно центурия Статора, перекрывавшая левый фланг, тоже приняли на себя мощный удар превосходящего по численности противника, пытаясь ликвидировать прорыв. Баллисты находились уже практически за спиной. Одну из них луканы почти захватили, оттеснив морпехов Статора, но еще не успели уничтожить.
— Крисп! — рявкнул Гней, призывая к себе тессерария. — Возьми десять солдат и отбей крайнюю баллисту.
Тот, быстро сориентировавшись, велел отделению их десяти морпехов, в число которых входили Федор и Квинт бежать за ним. Построившись в колонну по два, они бросились в самую гущу схватки и начали пробиваться к баллисте. Сам тессерарий махал мечом направо и налево, но как-то неумело, на взгляд Федора, а потому скоро упал замертво. Крепкий луканский воин, ловким ударом выбил у него щит, а затем лишил и меча. Квинт, дравшийся рядом, не успел ничего сделать, как мятежник всадил свой меч в бок неудачливому командиру. Подоспевший секундой спустя Квинт зарубил лукана, но было поздно. Тессерарий истек кровью.
Федор убивший уже одного луканского воина в этой стычке, теперь схватился сразу с двумя, но позади него, прикрывая тыл, стояла огромная баллиста. Удар правого он отбил мечом, левого щитом. Затем изловчился, пнул ногой в грудь того, что стоял слева, присел и ответил правому резким выпадом, поразив солдата Лукании в бедро. Тот упал на одно колено, выронив щит. Тем временем второй солдат снова прыгнул к Федору и, взмахнув мечом, обрушил на его голову мощный удар. Щит спас морпеха и на этот раз, но раскололся. Не теряя времени, Чайка отбросил его, хлестко рубанув по ногам нападавшего. Поножей луканы не носили. А зря. Сержант просто отрубил ему ступню, заставив взвыть от дикой боли. А после, выпрямившись во весь рост, Федор точным движением заколол лукана. С одним было покончено. Раненный в бедро пытался удрать, но меч Федора настиг и его.
Сделав несколько резких вдохов, морпех подобрал луканский щит и окинул поле боя напряженным взглядом. Эту баллисту они отстояли, но мятежники захватил вторую и третью. И обе изрубили на куски. Самого Гнея оттеснили с остатками центурии к четвертой баллисте. А подразделение Статора отбросили в центр, где она почти смешалась с помятой манипулой Пойдуса. Ни о каких маневрах и перестроениях теперь речи не шло. Луканы смяли все порядки новобранцев, превратив бой в настоящую свалку. Им удалось также поджечь еще один онагр, но дальше, завязнув, они не продвинулись ни на шаг.
Федор и еще человек пятнадцать солдат Гнея оказались в окружении. За спиной у них находился частокол и баллиста. А вокруг только мятежники.
— Построиться! — неожиданно для себя гаркнул Федор, и легионеры повиновались, мгновенно образовав линию между врагом и уцелевшим осадным орудием. — Сомкнуть щиты, держать строй! Будем стоять насмерть здесь!
Сам он встал справа, на место командира. Луканы несколько раз накатывались на них группами по пять-семь человек, нападали одновременно и со всех сторон, но сила натиска уже ослабла. Морпехи отбили все атаки, потеряв лишь троих.
Скоро, хотя Федору показалось, что прошла целая вечность, на помощь новобранцам подошли четыре манипулы принципов, с ходу вступив в бой. Они слаженно ударили по всему фронту, а мощнее всего по центру, опрокинув луканов, и те были вынуждены отступить, оставив за собой горы трупов и несколько сожженных орудий.
Едва мятежники отхлынули с площадки между границей лагеря и внешним частоколом, как центурионы построили свои манипулы. Зрелище ужасало — в каждом подразделении число солдат сократилось почти наполовину.
— Молодец, Федр, — поощрил его остановившийся рядом Гней Фурий Атилий, поставив на землю свой скутум с обрубленным в бою правым верхним углом. Кто-то из противников постарался. Свой щит Чайка вообще потерял в бою, поэтому подобрал другой, прихватив его у мертвого легионера.
— Я видел, как ты спас орудие, — сообщил ему Гней. — Займешь место убитого Криспа. Мне нужен тессерарий.
И двинулся дальше вдоль строя.
— Повезло тебе, Федр, — заметил с завистью рыбак из Бруттия, стоявший рядом. — Вот ты и поднялся. И даже денег за это центуриону не дал.
— Ничего, придет и твой день, — рассеянно буркнул сержант, не так уж и сильно удивившийся назначению. Он сейчас больше думал о луканах, о том, почему они подняли восстание и так яростно защищались. Чего им не хватало в римском мире, провозглашавшем покой и порядок?
— А ведь я тоже дрался неплохо, — пробормотал Квинт.
— Ты дрался отлично, — подбодрил его Чайка.
— Да, но тессерарием выбрали тебя.
— Слушай Квинт, — заметил новоиспеченный командир с легким раздражением, — ты мне своим нытьем уже осточертел. Мог бы первый скомандовать. Хочешь, я откажусь от этой должности, попрошу, чтобы ее отдали тебе? Я не тороплюсь делать карьеру.
— Уже поздно, — вздохнул Квинт. — Если центурион что-то решил, то так тому и быть.
Принципы, загнав луканов обратно в горящую крепость, вернулись. Теперь они заняли оборону вдоль первой линии, сразу за орудиями, сменив изрядно потрепанных новобранцев.
Но на этом вдруг начавшееся сражение не завершилось. Гней велел построить все манипулы гастатов перед стеной лагеря. Даже те, что непосредственно в схватке не участвовали. И неожиданно преподал им страшный урок.
— За трусость, проявленную в бою с противником, — начал Гней Фурий Атилий, помахивая своей виноградной лозой, — манипула Филона Секстия Требониуса, центуриона с корабля «Letifer», приговаривается к децимации.[66] Опционам манипулы привести приказ в исполнение перед строем немедленно.
Услышав такой приговор все стоявшие рядом с Федором морпехи, казалось, вздрогнули. А что ощущали сейчас солдаты Требониуса, вообще представить жутко. И на самого Требониуса было жалко смотреть, он почернел от стыда. Чайке не понадобились объяснения Квинта, он и так хорошо знал, что такое децимация.
Опционы в этих центуриях тоже вышли из вчерашних новобранцев, и вот сейчас им предстояло казнить своих сослуживцев. И, тем не менее, совершить это следовало. Таков устав легиона и таков порядок. Выполняя приказ главного центуриона, опционы выступили из строя. Один из них сделал еще раз перекличку, определив количество выживших после боя солдат. Их оказалось семьдесят три человека. После этого он снял шлем, отыскал несколько длинных прутьев и несколько минут ломал их на равные части, иногда применяя кинжал, чтобы разрезать самые гибкие.
— Что это он делает? — удивился Федор, стоявший теперь на фланге своей шеренги, рядом с опционом.
— Готовит палочки для жребия, — пояснил Спурий Марций Прок, тоже потрясенный моментом, хотя разговоры в строю строго запрещались. — Казнить надо только каждого десятого. Значит, семерых. А их покажет жребий.
Федор смерил его странным взглядом, представив, что случилось бы, если бы побежала их манипула, и Спурий тоже получил бы подобный приказ.
Тем временем оба опциона Требониуса ссыпали палочки в два шлема и медленно обошли всех солдат. И каждому из легионеров предстояло вытянуть свою судьбу. Скоро семеро обреченных на смерть стояли перед строем.
— Снять панцири, — рявкнул Гней так громко, что все вздрогнули, — Исполнить приказ!
И когда потрясенные выпавшим жребием стянули с себя доспехи, один из опционов выхватил меч и воткнул его в живот стоявшему перед ним легионеру. Со своего места Федор даже разглядел фонтанчик крови, брызнувший на широкое лезвие меча. Ахнув, мертвец повалился на землю. Затем второй опцион заколол еще одного солдата. Так, методично, они расправились с шестью приговоренными на глазах их бывших соратников. Но седьмой не выдержал. Он оттолкнул опциона и побежал к осадным орудиям. Тогда второй экзекутор, выхватил пилум у ближнего легионера и метнул ему вслед. Пилум пробил незащищенное тело насквозь, пригвоздив солдата к земле. Приговор исполнился.
— Остальных солдат манипулы перевести на урезанный рацион в течение месяца, — подытожил жуткое действо Гней Фурий Атилий и немедленно добавил ложку меда. — Легионеров из манипулы центуриона Клавдия Пойдуса Грига и выживших солдат из моей манипулы благодарю за храбрость. Вы с честью выдержали этот бой. Легионер Федр Тертуллий Чайка становится тессерарием первой центурии. А теперь всем манипулам вернуться в лагерь. Вам есть, о чем подумать.
До самого вечера никаких стычек больше не происходило. Осадные орудия возобновили методичный обстрел крепости, в стенах которой уже зияло несколько брешей. Но то ли для штурма они были еще недостаточны, то ли Памплоний решил вынудить луканов сдаться, а приказа подступить к стенам не пока поступало.
Когда стемнело, манипула Гнея сразу заступила в караул. И Федор, как новоиспеченный тессерарий, получил от Гнея пароль и сообщил его, показав специальную табличку легионерам, стоявшим у ворот. Все четыре входа в лагерь ему пришлось обойти поочередно, а пароль он показывал в присутствии еще двух солдат, называвшихся «товарищами». Делалось это специально, чтобы достичь объективности. Ведь в случае провинности кого-либо из караульных, «товарищи» обязаны были засвидетельствовать вину или ее отсутствие. А наказанием за провинность служило избиение палками до смерти.
«Собачья работа», — думал Федор, обходя караулы. После децимации он отчего-то не сильно радовался своему первому повышению по службе. Да и остальные морпехи находились в подавленном состоянии.
— Это еще что! — неожиданно заявил Квинт, пытавшийся поднять настроение соратникам, вместе с которыми Федор нес караул у преторских ворот. — Вот я слышал историю, как еще в древности, когда наши консулы воевали с горными самнитами, мы опозорились. Вот там было дело.
— Это ты о чем? — удивился Федор. — Расскажи.
Следовало как-то убить время. И Квинт стал рассказывать, опершись о щит и пилум, который держал в руке.
— Мне брат рассказывал, а у них в легионе много баек ходит о консулах. Так вот, давно это случилось, почти сто лет назад, когда мы напали и захватили почти всю Кампанию, отобрав у горных самнитов — все знают кто это такие — отличное место для грабежа. Выход к морю через Кампанию перекрыли, да и двинулись на Неаполь. Богатый, надо сказать, городишко. Горные самниты его сами постоянно грабили.
Сказав это, Квинт сделал паузу и покосился на Федора, но тот промолчал. Он знал о гордых самнитах, считавшихся народом покруче луканов. Маловато, конечно, но знал.
— Ну, в общем, римское войско под началом консула Квинта Публилия Филона осадило Неаполь, в то время как армия другого консула прикрывала осаждающие войска. Мероприятие затянулось на пару лет. А за время блокады наши чиновники подвезли золота и купили аристократов Неаполя. Те прогнали гарнизон самнитов, его защищавший, и сдали город римлянам, заключив с нами союз. Но тут возмутились горные самниты из центрального Самния, и война вспыхнула снова.
Квинт поменял опорную ногу, размял ее немного, облокотился на щит и продолжал рассказ под монотонный грохот каменных ядер, осыпавших крепость даже ночью. Цитадель горела, и хотя луканы тушили пожары изо всех сил, совсем погасить огонь не могли, что давало возможность обслуге орудий прицеливаться даже в темноте.
— Ну, так вот, — снова заговорил Квинт. — Договориться с аристократами горных самнитов не вышло, и консулы двинули туда свои легионы. Тогда армия была похуже нашей приспособлена для борьбы среди этих мерзких скал, да и осадных машин привлекалось поменьше. В общем, биться с самнитами на их территории оказалось трудно. Не то, что с этими луканами.
Квинт махнул в сторону издыхавшей, но еще державшейся крепости.
— Дикие самниты горы знали, как свои пять пальцев. Нападали мелкими отрядами, уничтожали обозы. Да и появился у них тогда толковый вождь — Гавий Понтий, и ему удалось заманить наших консулов в ловушку.
Морпехи затихли, ожидая развязки.
— Он им подсунул обманку, что главные силы самнитов находятся в Апулии, и оба новых консула, Кальвин и Постумий, купились на это. И двинулись из захваченной Кампании в глубь Самния. А недалеко от Кавдия, небольшого городка, войско попало в засаду в узком лесистом ущелье.
Квинт даже крякнул, приготовившись рассказать страшный финал.
— Положение оказалось безвыходным — самниты обложили римлян со всех сторон. Заперли в ущелье, как мы сейчас луканов. Пробиться силой было невозможно, а жратва закончилась. Да и консулы слабаками оказались. Подумали немного, пожалели свои задницы, и заключили от имени Рима позорный мир.[67] Римляне обязались уйти из Самния, уничтожить уже созданные там поселения и не начинать новой войны. Вот так вот.
Бывший рыбак из Бруттия даже сплюнул от досады на землю.
— А еще Гавий Понтий запросил у консулов шестьсот заложников из армейских аристократов, типа Памплония, видно, не верил консулам на слово. И самое хреновое, что самниты напоследок жестоко унизили всех своих врагов. Наше римское войско вынудили сдать оружие. Снять одежду. А затем полураздетые легионеры по одному прошли под игом,[68] осыпаемые градом насмешек стоявших кругом самнитов. И сенату ничего не оставалось, как признать постыдный мир. Но сенат меня не волнует, а вот побежденных легионеров еще и подвергли децимации, когда они вернулись домой. Как манипулу Требониуса. Представляете, сколько там народу прирезали, как жертвенных баранов. Так что, нам еще повезло.
— Да уж, — горько усмехнулся Федор, — повезло.
Перед самым рассветом их неожиданно сменили раньше положенного срока. Обычного сигнала горна, что раздавался при каждой смене стражи, сейчас не прозвучало. Сделал это сам Гней, приведший на их место морпехов одной из манипул принципов.

Глава десятая
Новый опцион

Свое подразделение грозный Гней Фурий Атилий построил за ограждением лагеря в почти непроглядной тьме. Как оказалось, готовился ночной штурм. У ворот уже выстроились все гастаты и еще пять манипул принципов. Народу в промежутке между частоколами собралось немало. Легионеры молча стояли, ожидая команды. В отблесках недалекого зарева лишь тускло отсвечивали их шлемы, да бликовали просверкивающими искрами кирасы центурионов.
Со своего места в первой шеренге Федор отчетливо видел пролом, выбитый метательными машинами на месте деревянной части стены, а также полуобрушенные башни и сильно поврежденные ворота крепости. Часть каменной стены справа от ворот тоже представляла собой плачевное зрелище и местами лишилась защитного ограждения, ранее служившего надежным укрытием для обороняющихся. Судя по ее руинам, за ними не могло прятаться больше двух или трех сотен человек. Да и то в лучшем случае, особенно после вчерашней бойни. Морпехов же в лагере собралось не меньше двух тысяч. Не легион, конечно, а, скорее, его половина. Но для засевших в крепости луканов это существенным отличием не являлось.
Скоро прибыла специальная команда плотников из обоза, принесших и раздавших каждой центурии по две штурмовых лестницы примерно пяти метров длиной. И когда сия процедура завершилась, Гней отдал приказ наступать.
Все было сделано без лишнего шума, если не считать, что баллисты и онагры продолжали обстреливать крепость до тех пор, пока первая манипула не прошла сквозь единственный проход во внешнем частоколе и, перейдя на бег, приблизилась к поднятому мосту. Только тогда метатели прекратили свою разрушительную работу. Федор заметил, что солдаты этой манипулы, оказавшейся подразделением Требониуса, наступают без щитов и пилумов, а руки у них заняты ношей, назначение которой он не смог в темноте определить. Достигнув рва, морпехи побросали в него часть своей поклажи — как выяснилось, довольно крупные вязанки поленьев — почти завалив неширокий ров. Последние из солдат делали это уже под огнем луканских лучников, обнаруживших атаку.
Но стрелы противника не остановили легионеров, посланных искупить кровью позор отступления, и они, наложив на поленья несколько длинных балок, быстро соорудили мост, годный для продвижения остальных частей. Сами же первыми перебрались по нему на другой берег и, приставив лестницы к нижнему срезу пролома, стали карабкаться вверх.
Следом за ними пошли на штурм надвратных башен манипулы Флавия Кросса и Луция Альтуса Мусса, а подразделению Гнея досталась правая стена с небольшой прорехой в верхней части. Принципы, прикрывая тылы, придвинулись ближе на случай контратаки.
К тому моменту, когда Федор уже шустро взбирался по лестнице на каменную стену, луканы успели скинуть с этих шатких сооружений не один десяток римских солдат и при штурме пролома в деревянной стене, и при взятии башен. Остальных же уничтожали стрелами, швыряли в них камнями и всем, что попадалось под руку. Вопли раненных и убитых неслись отовсюду, но атака неумолимо продолжалась.
Федору, можно сказать, повезло. Первым на стену попытался взобраться опцион Спурий Марций Прок, но был убит, когда находился уже на последней ступеньке пути, ведущего внутрь вражеской цитадели. Прикрывшись от стрел луканов щитом, он не заметил бойца с другой стороны разрушенной преграды и получил копье в бок. Выронив оружие, Спурий издал дикий вопль и сорвался вниз, едва не утянув за собой Федора.
Оказавшись в свою очередь на вершине штурмовой лестницы, немного не достававшей до края стены, Федор вскарабкался на полуразбитый выступ и быстро прыгнул внутрь укрепления. Слева к нему стремительно приближались двое с мечами. Лучники же обстреливали тех, кто еще полз по лестнице, не обращая на визитера внимания. А справа Чайка увидел того солдата, что покончил с опционом. И решил разобраться сначала с ним.
Федор в три прыжка преодолел разделявшее их расстояние и нанес удар, который мятежник принял на круглый щит. И сразу же тессерарий получил такой мощный ответ, что его новый скутум тут же пошел трещинами. В руках у луканского воина он увидел топор, сам же боец оказался вовсе без панциря, в годах и с бородой, словно явился сюда прямо от сохи. Но раздумывать, кто перед ним, было некогда. Федор рубанул мечом и достал-таки плечо лукана, тут же с воплем рухнувшего со стены вниз, на горевшую телегу. Морпех отследил взглядом его падение и заметил, что почти все здания в крепости либо разрушены, либо объяты пламенем. И сразу бросалось в глаза, что здесь уже почти не осталось солдат. Внизу и на стенах обнаружилось некоторое количество людей, но, навскидку, их насчитывалось человек пятьдесят, не больше.
Впрочем, расслабляться сержант счел преждевременным. К нему по стене приближались двое. Федор подхватил щит отправленного к предкам мятежника и успел принять на него удар нападавшего, затем пригнулся и ткнул его острием в живот. Раздался треск вспарываемого доспеха, и лукан, выронив оружие, улетел вниз за своим собратом. А третий на него напасть не успел. На стене показались еще два морпеха, Квинт и Катрий. Оба рванули в разные стороны, причем Квинт на ходу сориентировался и быстро заколол оставшегося противника командира, набросившись на него сбоку. А Катрий убил лучника, отрубив ему голову, но тут же сам получил стрелу от другого, упав замертво.
Едва морпехи Гнея расправились с последними врагами на этом участке сражения, как из пролома, у которого скопилось больше всего луканов, раздался дикий рев, и в крепость посыпались легионеры Требониуса, сметая всех попадающихся под руку неприятелей. В результате, они пробились к воротам и открыли их. Внутрь хлынули римляне. И спустя полчаса битва завершилась закономерным финалом. Крепость луканов перешла в руки победителей, вырезавших всех, еще оставшихся в живых. Так приказал Гней.
На следующее утро, оставив в лагере три манипулы — в том числе и возглавляемое им подразделение — главный центурион выступил со всеми остальными в новый поход. Римляне, выслав вперед разведчиков, прошерстили всю боковую долину до самого моря и спалили еще три найденные там деревни, не встретив никакого сопротивления, а затем вернулись в лагерь. Видимо, взятая накануне крепость была самой мощной в округе.
Чайку после ночной атаки неожиданно для него еще раз повысили в звании. Гней сделал его опционом вместо убитого Спурия, хотя Федору казалось, что ему полагался за это лишь какой-нибудь почетный венок в качестве награды. Ведь, как ни крути, он оказался первым, кто смог ворваться во вражескую цитадель и очистить свой участок боя от врагов. И пусть не он открыл ворота, но закон есть закон.
Гней же сразу после атаки построил манипулы и объявил о назначении нового опциона. Но и про венки не забыл. Правда, объявил об этом только на следующем построении, вечером. Сообщил легионерам перед строем, что Федору за выдающуюся храбрость, как первому, кто взобрался на крепостную стену во время осады укрепленного города, полагается золотой венок. И, кроме того, ему же полагался дубовый венок — за спасение жизни товарища, то есть Квинта, в самом первом бою с луканами. Новоиспеченный опцион пытался заикнуться, что и Квинт сегодня почти спас ему жизнь. Но центурион отмахнулся, сказав «У тебя же в руках оставался меч. Значит, и сам отбился бы». Словно исподтишка наблюдал за действиями сержанта. А потому, в соответствии с церемонией, Квинт собственноручно вручил другу дубовый венок и с этого момента вплоть до конца жизни обещал относиться к нему, как к родному отцу. Сообщив, что золотой венок новому командиру вручать будет лично Памплоний, Гней закончил на этом приятные новости.
Так что, добравшись до своей койки после сытного ужина, Федор заснул опционом. Это была самая стремительная карьера в жизни Чайки. В родной российской армии, чтобы дослужиться до сержанта, он канетелился полтора года. А здесь и пары месяцев не прошло — уже лейтенант. Правда, прежде ему не приходилось каждый день убивать людей, а здесь это стало в порядке вещей. И первое, о чем Федор, пробуждаясь утром, попросил римских богов — избежать отныне и до скончания веков исполнения приказа о децимации. И не прирезать по приказу когда-нибудь, например, Квинта, которого, к его бурной радости, тоже повысили — он стал тессерарием вместо Федора. Узнав об этом, Квинт уже больше и не вспоминал о том, что наградной дубовый венок миновал его голову.
— Городов у луканов немного, особенно таких крупных, как Тарент, — делился информацией Квинт с новым опционом, гордо шествуя спустя сутки во главе изрядно поредевшей манипулы, возвращавшейся по приказу центуриона в базовый лагерь на берегу моря, — они в основном по деревням живут, как и многие. Но в этом-то вся и штука, брат Тертуллий. Чтобы их истребить, нужно долго прочесывать горы и леса. А это трудновато. Так что нам еще повезло, что мы загнали их в крепость и всех скопом уничтожили.
— Да уж, — подтвердил Федор, вспоминая убитого им на стене крестьянина с топором, — повезло…
Он до сих пор еще не мог переварить происходящее с ним в последние дни. Погибшие товарищи, еще вчера с ним беседовавшие, поедая горячую похлебку, уже ушли в царство мертвых. Сначала на его глазах погиб тессерарий, затем и Спурий Марций Прок освободил ему свое место. После нескольких боев гастаты не досчитались почти половины своего состава. Не все, правда. Манипулам, где командовали Гай Флавий Кросс и Луций Альтус Мусс, повезло чуть больше. Сильно досталось морпехам Гнея и кривоногого Пойдуса. Федор однажды поймал себя на мысли, что и Тит Курион Делий, которого он уже привык считать своим заклятым врагом, тоже, наверное, погиб. Но, к сожалению после взятия луканской крепости, обнаружил его среди живых. И не просто узрел, а узнал о том, что его тоже повысили до тессерария. Впрочем, это довольно легко объяснялось. Народу у Пойдуса полегло немало, кому-то надо было командовать. А Тит хоть и считался глупцом, но транслировать приказы старших командиров вполне мог. Да и дрался он лучше других. Чайка представлял, как он теперь раздувается от гордости. Наверняка, даже больше, чем Квинт.
Ну, а про подразделение, подвергшееся децимации, Федор вообще не хотел вспоминать. Не повезло ребятам. Причем до такой степени, что в ночном бою за пролом в стене погиб и сам Филон Секстий Требониус, центурион с корабля «Letifer». Видно, не смог пережить позора бравый вояка. И теперь, вплоть до особого распоряжения, манипулой, точнее, теми сорока шестью морпехами, что от нее остались, командовал молодой опцион.
После штурма случилось и еще одно событие, при одном воспоминании о котором руки у Федора начинали дрожать. Он провел первую в своей жизни хирургическую операцию. Раненых после той атаки случилось немного, но зато все тяжелые. Те, кого луканы столкнули со стены и или рассекли мечом, умерли быстро, не дождавшись врачебной помощи, поскольку лечить их было некому. Медицинской службы у морских пехотинцев не существовало по определению. Как, впрочем, и в обычном легионе.
Докторов, преимущественно из рабов-греков, держали только богатые легионеры. Имелся врач у Требониуса, у Гнея и остальных центурионов, даже у некоторых опционов. Иногда они разрешали им пользовать кого-нибудь из друзей за хорошие деньги. Но солдат еще никто не лечил. Те выживали, как умели. Федор, выросший в медицинской семье, читал в прошлой жизни книжки о великолепных римских госпиталях и гениях-врачах, исцелявших простых легионеров абсолютно бесплатно и не хуже, чем в двадцатом веке. Но все это происходило чуть позже. После того, как Республика превратилась в Империю. В далеком, по нынешним меркам, будущем.
И когда к его палатке притащили измазанного кровью морпеха с обломанной стрелой, засевшей глубоко в ляжке, он решил попытаться помочь парню, хотя и боялся. Не существовало еще ни нормальных инструментов, ни анестезии. К тому же Федор лишь читал о подобных операциях, но никогда и рядом не присутствовал. Стрела — не вывих. Ее просто так не обработаешь, вернее, не вырвешь, тем более, что уже пытались. И если бы этот морпех оказался из другой манипулы, то новоявленный опцион ему бы, скорее всего, отказал. Но, черт побери, они делили палубу одного корабля. А это уже многое значило для Федра Тертуллия Чайки.
Он приказал развести огонь и сам заточил кинжал до такой остроты, чтобы тот мог срезать ноготь. Не бог весть что, лезвие все равно толстое, но лучше ничего не найти. Подождал, пока сядет солнце. Заставил раненого выпить вина, раздобытого ему сослуживцами. Вымыл руки и, благословясь, взялся за нож, предварительно прокипяченный в специальном котле. Гней разрешил ему все это, но своего врача не дал.
Помогал свежеиспеченному опциону Квинт, проявивший недюжинный интерес, и вызвавшийся подержать пострадавшего друга легионер по имени Валерий Пувликола.
После того, как раненый захмелел, Федор дал ему в зубы кусок древка от пилума и, приказав хорошенько сжать зубами, быстро сделал надрез на бедре. Раздался хруст, легионер закатил глаза, но не произнес ни звука до тех пор, пока Чайка кромсал его бедро. Преодолев первый страх, сержант сделал несколько коротких надрезов и, сказав: «Терпи, браток», выдернул впившийся в кость наконечник луканской стрелы с загнутыми назад краями. Легионер чуть не перекусил деревяшку и потерял сознание от боли, а Федор промыл, как смог, рану вином и сшил края грубой, но металлической иглой и суровой ниткой, раздобытыми на походном складе, где таким инструментарием чинили порвавшиеся паруса. Шов получился ужасный, но ничего лучше он сделать не мог. Замотал искромсанное бедро чистыми тряпками и тщательно вымыл руки.
Легионера унесли. Все, что Федор, на следующий день приступивший к своим новым обязанностям опциона, о нем с тех пор узнал, сводилось к тому, что парень лежит в лагере и за три прошедших дня еще не умер. Даже громко ругается, вспоминая того луканского лучника. А Федора благодарит.
Через три дня случился новый поворот. Памплоний, торжественно вручавший ему перед строем солдат посреди Претория золотой венок, получил какое-то известие с почтовой либурной и отдал приказ половине флота немедленно отплыть. На следующее утро три квинкеремы — «Гнев Рима», «Сила Таррента» и «Хищник» — а также шесть триер и десяток либурн с принципами отплыли вдоль берега в северном направлении. Остальные корабли и легионеры остались охранять форпост на занятой территории. Ходили упорные слухи, что вот-вот должны появиться еще корабли с подкреплением для развития полного успеха.
К вечеру посланцы Памплония достигли небольшого городка, взятого в осаду и с моря, и с суши той частью кораблей «бывалых», которая отплыла от лагеря в неизвестном направлении несколько дней назад. Теперь стало ясно, чем они все это время занимались — утюжили ядрами баллист, кажется, единственный луканский порт. Он имел очень скромные размеры, и потому его прочные на вид каменные стены вызывали законное удивление. Чайка долго пытался выяснить, как называется этот городок. Гней пару раз буркнул что-то неразборчивое — кажется, Элея — и Федор его больше не спрашивал. Центуриону, похоже, было наплевать, как он называется, не он его штурмовал. В гавани окруженного порта Федор заметил несколько сожженных и притопленных кораблей, скорее торговых, чем военных. Видимо, так луканы защищали вход в гавань.
Со стороны суши морпехи выстроили вокруг блокированного города уже ставший привычным частокол, за ним, естественно, установили баллисты и онагры, регулярно беспокоившие защитников городка. За изгородью виднелся также стандартный лагерь, в котором легионеры могли спокойно отражать редкие вылазки луканов. Этот порт был покрупнее горной крепости, но римляне работали методично и уходить отсюда собирались не раньше, чем сотрут его с лица земли.
Федор решил, что они здесь остановятся, и будут теперь участвовать в осаде порта. Но ошибся. Они лишь заночевали. Памплоний провел совещание с офицерами, командовавшим осадой, а наутро, к удивлению стоявшего на палубе опциона, их флот проследовал дальше. Памплоний, видимо, остался доволен полученными накануне данными и приказал плыть дальше на север.
Новоявленный опцион несколько раз пытался выяснить, куда они теперь путь держат, но даже вездесущий Квинт, обычно осведомленный обо всех слухах, на этот раз ни о чем понятия не имел. А Гней в ответ на очередную попытку разузнать подробности маршрута движения, предпринятую Федором спустя пару дней после отплытия, ответил, что настоящий солдат не спрашивает, а воюет там, куда его пошлет Рим. Тем более такой герой, как Федр Тертуллий Чайка. Сержанту пришлось сдержанно принять похвалу и надолго заткнуться.
На следующее утро кое-что прояснилось. Флот бросил якоря в небольшой бухте с лесистыми берегами, очень похожей на ту, где они строили лагерь, и основная часть морпехов перекочевала на берег, где и занялась привычным делом. Похоже, они готовили еще один плацдарм, чтобы беспокоить отсюда луканское побережье. Но к удивлению Федора, командование этим экспедиционным корпусом поручили кривоногому Клавдию Пойдусу Григу — центуриону с корабля «Praedatoris». А квинкерема «Гнев Рима» в сопровождении трех триер двинулась дальше. На этот раз Гней не темнил — Памплония вызывали в Рим. Но больше он сам ничего не знал.
Ближе к обеду произошло небольшое морское сражение. Они наткнулись на пару луканских судов, бог весь как сюда попавших. Ими оказались две биремы, скорее всего, успевшие улизнуть из осажденного порта и теперь искавших спасения вдоль холмистого берега. Но им не повезло. Памплоний приказал своему охранению догнать и атаковать биремы. И морпехи, наблюдавшие с палубы флагмана за исполнением приказа, смогли впервые в жизни наблюдать картину настоящего таранного удара.
Все триеры бросились в погоню и, развив на веслах просто гигантскую скорость — казалось, они летели по волнам — быстро настигли противника у самого берега. Луканские кораблики спешили к побережью изо всех сил, ища укрытия. Но триеры оказались быстрее. Видя, что противник даже не пытается уклониться, они с ходу совершили маневр поворота и протаранили суда, нанизав их на свои бивни.
В момент контакта Федору показалось, что обе атакующие триеры слегка притопились, а потом вынырнули вверх из воды, подхватив биремы таранами снизу вверх. Раздался страшный треск, и сразу стало ясно, что борта суденышек проломлены насквозь. А оставшиеся на палубах луканы, из тех, что не успели выпрыгнуть раньше, посыпались от такого толчка в воду, как горох. Никакого абордажа не последовало, враг уже не мог сопротивляться, его гибель не вызывала сомнений.
И тут Федор увидел то, чего никак не ожидал. Вернее, он раньше неплохо представлял себе, что происходит в момент тарана, и не задумывался, что случается после того, как атакующие корабли насадили противника на свои ростры.[69] Раздался свисток, и на глазах удивленного опциона обе триеры, поразив противника, почти синхронно дали задний ход, выдергивая свои жала из пораженного подбрюшья бирем. Корабли сдвинулись назад и легко расцепились со своими жертвами, открывая пробоины для воды. Биремы были гораздо меньше триер, и Федор даже удивился, почему последние не разломили пополам эти утлые посудины. Но, видимо, свои корабли луканы тоже строили достаточно прочно. Хотя это и не спасло их от затопления.
Высаживаться на берег, чтобы добить поверженных мятежников, римляне не стали. Лишь подождали пока третья, не участвовавшая в атаке триера, сделает полукруг вдоль берега, и римские солдаты позабавятся, передавив барахтавшихся в воде луканов. Памплоний остался доволен успешной атакой и приказал двигаться дальше.
Оставшиеся дни плавания прошли незаметно. Ветер дул попутный, корабли шли ходко. Военные действия временно остались в прошлом. И Федор возблагодарил такую передышку. Он отдыхал вместе с остальными воинами, обозревая окрестности и недалекий, живописный берег. Изредка, раздражая капитана квинкеремы, проводил по приказу центуриона учения на палубе.
Публий Крац Кальвин ворчал, скорее, по привычке, но не мешал. Морпех есть морпех, он должен тренироваться. А инструктор по морским уставам, Домиций Аст Требра, прожженный моряк из центурии служивших на корабле триариев, оказался в меру компанейским. Федор с ним быстро нашел общий язык и узнал немало корабельных новостей и морских баек.
В пути несколько раз небольшой караван Памплония встречал римские торговые суда, бороздившие прибрежные воды. Иногда попадались и военные. С одной из двубашенных квинкерем они даже провели переговоры, ложась в дрейф посреди моря и обмениваясь сигналами. На ее борту тоже находилась какая-то важная шишка, плывшая в противоположном направлении. Кажется, на Сицилию. А затем Памплоний сел в спущенную шлюпку и, отправившись с визитом на встреченное судно, провел там без малого час. Видно, дела, ожидавшие его в Риме, не казались ему столь безотлагательными, и он мог себе позволить останавливаться по своему желанию.
К вечеру следующего дня они прибыли в Неаполь, где караван военного трибуна из Тарента остался на ночь. Федор со своей центурией получил приказ сидеть на корабле. Правда, Гней позже разрешил ему с Квинтом немного прошвырнуться по припортовым кабакам, не удаляясь, впрочем, в город. Поэтому все, что увидел в Неаполе молодой опцион Федр Тертуллий Чайка после того, как покинул квинкерему «Гнев Рима», так это дубовый стол, несколько кувшинов хорошего вина и пышных красоток, которых тискал преимущественно веселый тессерарий, в перерывах между поцелуями сумев заметить, что и этот город основали греки.
— И куда только греки не заплывали… — философически изрек Федор, допивая свою чашу.
— Да они везде были, — поддакнул Квинт, отпихнув очередную красотку и принимаясь за копченую рыбу, — любят моря бороздить. Круче них разве только карфагеняне. Те вообще, говорят, за край мира плавали и такое там видели, что лучше нам и не знать.
А наутро квинкерема отчалила, снова взяв курс на север, и еще через пару дней, прошедших вполне спокойно, бросила якоря в довольно большом порту.
— Что это за город? — спросил Федор у Гнея, стоя у ограждения и наблюдая за тем, как массивный корабль на веслах пробирается форватером в хорошо укрепленную гавань. Он еще на подходе обратил внимание, что рядом с портом в море впадает довольно широкая и с виду судоходная река, на которой виднелась еще одна пристань и несколько мелких суденышек.
— Остия, — ответил Гней, — морские ворота Рима.
— А речка — Тибр? — рискнул предположить опцион, по легенде — вчерашний рыбак из Калабрии.
— Да, — кивнул Гней, разглядывая сновавшие по руслу небольшие кораблики. — Только ты не слишком вежлив, опцион. Это не какая-то там речка. Тибр — великая река нашей страны. Самая главная. Потому что на ее берегах стоит самый главный город во всем италийском мире. И ты должен относиться ко всему этому с несомненным уважением, если хочешь сделать карьеру, которую так неплохо начал.
— Значит, мы поднимемся по ней до самого Рима? — снова спросил Федор, кивнув в знак согласия со словами командира.
— Нет, — разочаровал его Гней. — Тибр, конечно, великая река. И судоходен почти на всем протяжении, но наш корабль слишком велик даже для него. Можем сесть на мель, а это вряд ли обрадует Памплония, спешащего на встречу со своей невестой. Поэтому мы пришвартуемся в Остии, оставим здесь квинкерему, а самим придется пересесть на коней.
— Наш военный трибун женится? — удивился Федор.
— Да, — нехотя подтвердил Гней, бдительно оглянувшись вокруг, что Федор счел знаком большого доверия со стороны центуриона, — скоро должна состояться его свадьба на дочери великого Марцелла, прекрасной Юлии. Он спешит, чтобы познакомиться с ней.
— Так они еще не знакомы? — спросил Федор, но тут же пожалел об этом.
— Ты слишком любопытен, опцион, — голос Гнея мгновенно похолодел, и все же центурион процедил сквозь зубы. — Знакомы. Но великий Марцелл дал согласие на этот брак только на днях, свадьба состоится еще не скоро. Памплоний должен явиться к Марцеллу и обсудить все детали. Брак — дело серьезное. Тем более, брак военного трибуна и дочери прославленного полководца, сенатора, однажды уже избранного консулом Рима и, Юпитер меня порази, если я ошибаюсь, скоро будет избран снова.
Федор помолчал, обдумывая слова центуриона. Получалось, что свадьбу Памплоний считал гораздо важнее войны с луканами. Хотя война шла вполне успешно и без его участия — солдаты у Тарента подобрались что надо, даже новобранцы — а такой брак сулил немалые выгоды. Так что, посетив Рим в период кампании против мятежных луканов, военный трибун мог вполне одержать верх сразу на обоих фронтах, военном и любовном.
— Значит, — снова сказал Федор, — сегодня вы с военным трибуном отправитесь в Рим, а мы будем ожидать вас здесь, в Остии?
— Все остальные — да, — подтвердил главный центурион Тарента. — Но ты и вся первая центурия будете сопровождать меня и Памплония в этой поездке. Военному трибуну нужен эскорт. Мы сядем на коней и через пару дней будем уже на вилле Марцелла недалеко от Рима.
— А в сам Рим мы попадем? — не удержался от вопроса любопытный опцион, которому неожиданно привалила высокая честь эскортировать своего военачальника.
— Только если захочет Памплоний, — отрезал Гней и туманно добавил, — главное дело у него вне стен Рима. Но может статься, что он решит посетить кого-нибудь и там.

Глава одиннадцатая
Марк Клавдий Марцелл и его прекрасная дочь[70]

Самой большой проблемой для него в этот день оказалась верховая езда. «И чего я не пошел служить в катафрактарии, — ругал сам себя Федор, пытаясь усмирить норовистого коня, все время рыскавшего и стремившегося забрать влево. И сам же себе отвечал, — потому что я лошадей боюсь, и у меня нет миллиона ассов».
Ситуация создалась достаточно прямолинейная. Он дослужился до опциона, а чтобы соответствовать, приходилось привыкать, терпеть, с трудом, но удерживаться в седле, в надежде не сверзиться с коня на глазах у подчиненных. Тем более, что за время курса молодого бойца их несколько раз сажали на лошадей, пытаясь научить самым азам. Хорошо еще, что тяжеленный скутум и пилумы разрешалось транспортировать в повозке, сопровождавшей морпехов в этой поездке.
Проблема неожиданно разрешилась с помощью Гнея, в течении трех часов с ужасом наблюдавшего, как трепыхается в седле его опцион, а потом остановившего солдат и приказавшего одному из них поменяться с Федором скакунами. Авторитет немного пострадал, но зато на этот раз конь оказался смирный и шел прямо. Впрочем, у большинства морпехов случились те же проблемы, далеко не все бывшие рыбаки и ремесленники умели управляться с лошадьми — не катафрактарии, в конце концов. Но, несмотря на это, Гней шепнул своему опциону, бросив взгляд на Памплония, великолепно державшегося в седле и ехавшего впереди центурии, сверкая на солнце кирасой:
— Либурнарий Тарента должен уметь все.
Федор спорить не стал. Должен, так должен, но за смирного коня испытывал крайнюю благодарность. Постепенно он привык, преодолел свой страх, понял, что может удержаться даже в этом примитивном и грубо сработанном седле. Так он и провел весь первый день, в течение которого они неторопливо ехали по отличной, мощеной каменными плитами дороге, начинавшейся сразу от ворот Остии и долгое время тянувшейся вдоль берега Тибра.
Квинт держался неподалеку от своего опциона. Нельзя сказать, что он ездил лучше, но ему с самого начала попалась смирная коняга.
— Хорошая дорога, — похвалил Федор местных строителей.
— Ясное дело, — подтвердил Квинт, — она же лучшая в стране. Аппиева. По ней можно быстро из Рима до самой Кампании доехать, а может, и дальше.
— А до Рима нам далеко, не знаешь? — уточнил Федор.
Из путанных объяснений Квинта, Рима не видевшего, но кое-что представлявшего со слов брата, Федор понял, не очень далеко. Можно за день легко доскакать, значит, примерно километров тридцать. Но Памплоний, похоже, никуда не торопился, несмотря на торжественность момента. Поэтому заночевали они, немного не доезжая до цели, в каком-то постоялом дворе. Довольно приличном и ничем не уступающем заведению в Таренте, где Федор и Квинт недавно проводили время, еще будучи простыми легионерами.
Федор с большим удовольствием сполз с коня и передал его на попечении подскочившего конюха. А затем некоторое время прислушивался к своим ощущениям — не отбил ли себе жизненно важные органы. В целом, все оказалось в порядке, хотя измотался опцион предостаточно.
Само собой они с Квинтом хорошо напились и вкусно перекусили. Правда, за свой счет. Никто не выделил им дополнительных средств на расходы. Вероятно, Памплоний считал, что морпехам вполне хватало того, что им оказана высокая честь сопровождать его персону к невесте. Видимо, по той же причине военный трибун отдыхал не с ними, а на какой-то специально отведенной для него вилле, одной из тех, что в изобилии располагались вдоль дороги. Вообще по многим, казалось бы, довольно незаметным деталям чувствовалось, что они, еще недавно окраинные жители римских земель, попали в самое гнездо цивилизации и постепенно приближаются к его центру.
— Интересно, какая она? — вдруг спросил Федор, когда они с Квинтом наливались отличным красным вином, закусывая его жареным мясом и луком.
— Ты о ком? — Квинт оторвался от еды. — А-а, о будущей жене Памплония? Уверен, она тщедушная изнеженная бабенка, да к тому же с придурью. Какой еще быть дочери сенатора?
— Это почему? — удивился сержант.
Квинт выпил вина и продолжил свои разглагольствования:
— Говорят, она молодая еще. Совсем девчонка, пощупать нечего.
— А ты откуда знаешь? — поинтересовался Федор. — Тоже брат рассказывал?
— Да нет, — ответил тессерарий. — Марк Клавдий Марцелл — фигура видная. О нем много слухов ходит. Ну, сам понимаешь, о его дочке тоже.
— И что рассказывают? — напряг уши любопытный опцион.
— Да всякое, — Квинт откусил сочный кусок мяса и, размеренно работая челюстями, стал рассказывать. — Крепкий старик, говорят, этот Марцелл. Ему сейчас пятьдесят два должно быть. Хороший вояка, тяжел на руку. Чуть что — сразу в драку. Такой шкуру живьем сдерет и не поморщится.
Квинт прожевал, наконец, все, что было во рту, и его голос зазвучал более разборчиво.
— Он еще с пунийцами повоевал в молодости, ну, когда мы за Сицилию с Карфагеном схватились, а потом выгнали их оттуда. За это Марцелл немало наград получил и среди них самую почетную — corona civica[71] — за то, что спас в бою своего брата. В общем, папаша у будущей невесты — герой Рима, хотя и не без придури.
— Это как? — не понял Федор.
— Любит воевать не по науке, а как древние герои, один на один. Аристократ хренов. Или малыми отрядами. Большие армии недолюбливает. Это мне брат тоже рассказывал, зашел как-то разговор о его подвигах. Сейчас же вся сила в легионах, верно?
— Верно, — кивнул Чайка.
— Да и вообще этот Марцелл греков обожает.
— Это как? — изумился Федор. — Как твой овдовевший дедок, что на коров перешел?
— Да нет, ты что, — замахал руками Квинт и чуть не подавился от возмущения, — в этом деле все нормально, он баб любит. Есть, конечно, крепкозадые и среди изнеженных сенаторов, но этот вроде не замечен пока. Женат. Я хотел сказать, что Марцелл очень любит тех, кто с греческой ученостью хорошо знаком. Осыпает их похвалами и почестями. Потому что сам сенатор, говорят, недоучился наукам, хотя и пытался. Слишком много времени на войне проводил. Вот наш Памплоний и блеснул вовремя знаниями, что своей начищенной кирасой. И угодил в зятья к сенатору.
— Свадьбы же еще не было, — осторожно заметил Федор. — А невеста что, согласна?
— А это не важно, — отмахнулся Квинт. — Если папаша Марцелл с Памплонием стакнется, то невесту уже никто и не спросит. А у них, скорее всего, уже все оговорено. Так что скоро начнутся свадебные обряды, и станет наш Марк Акций Памплоний большим человеком. Наверняка в Рим переедет.
— А про дочку что рассказывают? — не отставал Федор, у которого от вина вдруг разыгралось любопытство.
— Я же тебе уже объяснял, — обиделся Квинт. — Какие у вас в Калабрии все тугодумы. Тщедушная, изнеженная бабенка. Говорят, что умна, читает много. Тоже греков любит. А вот военных на дух не переносит. Да мне вообще деревенские бабы нравятся больше, чем эти городские. Они простые и без вывертов. Здесь все при всем. Едят хорошо, работают много. И уж если пустил руки в дело, прижав где-нибудь в стогу, считай, твоя.
Федор молча слушал тессерария, поедая оливки. Рассказы друга по части сексуальных приключений были ему не в новинку.
— А эти городские, — Квинт махнул рукой, — тощие, просто ужас! Да и вообще, нам с тобой, например, к ней не так просто подкатить. Этой неженке ведь стихи надо сочинять или прочее дерьмо. Тьфу! Бедный Памплоний. Да и не ровня мы ей, хоть и карьера у нас с тобой, брат Тертуллий, быстро в рост пошла. У нее папаша сам знатный вояка, да уже в чинах и званиях. Что ей до каких-то легионеров.
— Слушай, — мысль, подспудно беспокоившая Федора на протяжении всего разговора, наконец-то прорезалась, — ты ведь мне рассказывал, что легионерам нельзя жениться.
— Ну, рассказывал, — не стал отнекиваться Квинт.
— А чего же тогда Памплоний свадьбу затеял? Да еще посреди войны.
— Ну, война в Риме всегда с кем-нибудь идет, — ухмыльнулся Квинт, — и ворота в храм Януса всегда открыты.[72] К тому же Памплоний не чета нам с тобой. Он из сословия плебеев и очень богат. А потому нашему военному трибуну можно гораздо больше, чем простым легионерам. Вот так, брат Тертуллий.
— Да, — вздохнул Федор, вспомнив местную поговорку, — что позволено Юпитеру…
— Вот-вот, — закивал Квинт, — так что, не думай о женитьбе. Сейчас выпьем — и по бабам.
— Я что-то сегодня не в форме, — вяло возразил Чайка, — седло неудачное попалось.
— А-а, понятно, — улыбнулся Квинт с нескрываемым превосходством, — ну, тогда я один справлюсь. У меня с седлом все в порядке.
Весь следующий день они так же, не спеша, ехали дальше по отличной мощеной дороге меж живописных холмов, большей частью поделенных на лоскутья обработанных полей, колосившихся не то рожью, не то пшеницей, правда, попадались и виноградники, и даже фруктовые сады, в которых Федор с интересом углядел хорошо знакомые яблони и груши. Все это шумело и благоухало под легким ветерком и радовало глаз сочными красками в лучах яркого осеннего солнца. На окрестных холмах то и дело возникали, ослепляя белизной колонн и портиков, виллы богатых римлян. А по самой дороге, снабженной даже указателями с расстоянием до ближайших населенных пунктов, главным из которых, естественно, значился Рим, в обе стороны двигалось множество повозок с товарами и всевозможным скарбом, пеших и конных людей различного звания. Ширина дороги позволяла спокойно разъехаться двум повозкам.
Большинство из путников, едва завидев блестящего Памплония с военизированной свитой, с почтением уступало дорогу. А тех, кто не торопился освобождать место, военный трибун просто распихивал своим конем, и встречным приходилось убираться с пути кавалькады вдвое быстрее, уворачиваясь от копыт благородного коня. Никого, более знатного, чем он сам, кому он должен был бы согласно положению уступить дорогу, Памплоний не встретил до самого конца пути.
Федор постепенно притерпелся к седлу, и на второй день чувствовал себя гораздо лучше. Он ехал рядом с центурионом, державшимся в седле вполне свободно. Опцион даже заподозрил, что в прошлом быковатый Гней Фурий Атилий относился к лихому племени катафрактариев. «А что, — раздумывал Федор, поглядывая на Гнея, — росту он невысокого, сидит крепко… Чем не кавалерист?» Но его сомнения так и остались неподтвержденными. Впрочем, и не опровергнутыми.
Между тем, к обеду они прибыли на место. Стоявшая на холме вилла[73] Марцелла, окруженная полями и огромным живописным парком, прекрасно виделась уже издалека, но, к удивлению Федора, оказалась не гигантским дворцом с высоченными башнями и стенами, а вполне уютным и добротно сработанным сооружением в греческом стиле. Точнее, целым комплексом зданий. В общем, самая натуральная вилла.
Состояла она как бы из нескольких строений различной высоты, возведенных из светло-коричневого кирпича. Среди прочих выделялся один большой дом с помпезным входом и плоской крышей, выложенной, судя по выступающему козырьку, керамической черепицей. Небольшие окна располагались высоко, на уровне второго этажа, и выглядели довольно прочно: крепкая деревянная рама с ажурным переплетом и вставленной в проемы слюдой. От главного здания — как помнил Федор из прочитанного о жизни римлян, оно называлось атрий — шли два крытых коридора, соединявших его с соседним строением о трех этажах. Здесь, вероятно, находились многочисленные жилые помещения для хозяев и прислуги. А между двумя зданиями этой системы, ограниченный переходами, виднелся таблинум — архивный кабинет хозяина, где тот работал с бумагами. И все это окружал великолепный парк, в глубине которого виднелись еще какие-то постройки.
Федор читал в прошлой жизни о том, что горы Италии богаты строительным лесом и камнем: базальтом, туфом, крупнопористым известняком. Он знал, что местные строители уже в эту эпоху научились изготавливать бетон на основе пуццолана,[74] но из какого материала выстроен дом сенатора, с уверенностью сказать не мог. Стены сложены из кирпичей, что не вызывало сомнений. Мрамор здесь тоже имел место. Это Федор заметил, когда центурия конных морпехов приблизилась к комплексу зданий через шикарные ворота, отделявшие его от парка. Белым с прожилками мрамором оказались отделаны плиты широкой лестницы, ведущей ко входу в атрий. А там, в глубине дома, проглядывавшей сквозь колонны, под лучами солнца, льющимися сквозь отверстие в потолке, уютно расположился фонтан в виде рыбы и скамьи для отдыха.
На мраморной лестнице в белой тунике и накинутой поверх нее тоге, украшенной пурпурной полосой,[75] стоял и сам сенатор, сложив мускулистые руки на груди. Это был невысокий, крепкосбитый мужчина в летах, немного походивший на Гнея. Сквозь седые волосы хозяина пробивалась небольшая загорелая лысина. Федор заметил его сразу, как только сопровождавшая Памплония центурия просочилась во двор через помпезный парадный въезд из двух портиков со статуями богов, и шикарные ворота. Похоже, на строительство ворот и двора Марцелл денег не пожалел. Внутри вилла Марцелла поражала гораздо больше, чем снаружи, а в привычках сенатора чувствовалась крестьянская основательность.
Разглядывая простоватого с виду Марцелла, ожидавшего, пока Памплоний спустится с коня, остановленного сразу же за воротами, Федор вспомнил легенду о другом римском сенаторе Цинциннате, жившем за триста лет до того, как сержанта из далекой России угораздило попасть сюда. То был настоящий сенатор от сохи, гораздо больше любивший копаться в своем огороде, чем протирать тогу на скамье в сенате.
В первый раз, когда он уже состоялся, как знатный и уважаемый воин, его избрали диктатором, едва племена воинственных горных эквов подошли к стенам Рима. Луций Квинкций Цинциннат возглавил армию, разбил в решительном сражении эквов, а затем вернулся к вожделенному плугу задолго до того, как истекли его диктаторские полномочия. Не составляло большого труда его понять и оправдать — настало время сажать корнеплоды.
Через двадцать лет к стенам Рима подошли племена других горных жителей, вольсков. И снова сенат попросил Цинцинната взяться за оружие. Тот сначала отказался — шел самый разгар садовых работ — но вскоре в бою с врагом погиб консул, и Луций был вынужден оставить свой любимый огород. Как всегда, ненадолго. Снова возглавив армию, он решительным ударом разбил вольсков, затем примирил патрициев и плебеев в их горячих спорах и снова удалился в сельскую глушь, где своими руками обрабатывал целый гектар земли.
Однако, его никак не могли оставить в покое. Не прошло и нескольких лет, как эквы с сабинянами вновь подошли к стенам Рима. Гонцы, посланные сенатом в имение к Цинциннату, застали старика за увлекательным делом — он рыл канаву, чтобы отвести лишнюю воду с участка. Ситуация требовала незамедлительного разрешения. Луций, вздохнув, оделся в новую тогу, выслушал многословные похвалы своим воинским талантам, принял командование над римским войском и, натурально, одержал очередную победу. Ходили слухи, что после этой кампании Луций Квинкций Цинциннат предложил сенату одним решительным ударом уничтожить всех врагов Рима на близлежащих территориях. Понятно зачем — они слишком часто отрывали его от важных дел.

* * *

Памплоний велел своему эскорту спешиться и построиться. Выскочившие невесть откуда конюхи подхватили коней легионеров под уздцы и увели в стойла, внешне походившие на приличный дом. Морпехи выстроились за спиной военного трибуна. Справа Гней Фурий Атилий, рядом Федор Тертуллий Чайка. За ними в шеренгу по десять человек все остальные, включая Квинта. А сам Памплоний быстро, но не слишком торопливо, направился к будущему тестю.
— Приветствую тебя, великий Марцелл! — приложил руку к груди военный трибун. — Пусть годы испытаний больше не настанут, и дни твои проходят в тишине и спокойствии.
— Тогда я умру от скуки, Памплоний, — неожиданно заявил сенатор, слегка стискивая прибывшего воина своими мускулистыми ручищами. — Что может быть лучше хорошей драки? Я просто мечтаю пустить кровь врагам Рима. Ты слышал, что вытворяет этот карфагенянин? Он уже захватил почти всю Испанию и даже осадил Сагунт, уже воззвавший к нам о помощи. Думаю, новой войны не миновать.
— Государственные дела не могут не беспокоить великого Марцелла, — снова запел свою песню Памплоний, бросив быстрый взгляд на показавшуюся из главного здания девушку, — но я думал, ты вызвал меня совсем по другому поводу.
— Да, — кивнул Марцелл, — пойдем в дом молодой Памплоний, нам надо обсудить кое-что насчет предстоящих празднеств.
Впрочем, они успели сдвинуться не более, чем на два шага, как юная римлянка с яркими платиновыми волосами,[76] уложенными в вычурную прическу, облаченная в изящную, вышитую узорами столу,[77] подошла к ним и остановилась, разглядывая не столько Памплония, сколько солдат за его спиной.
— Приветствую тебя, прекрасная Юлия,[78] — произнес военный трибун, едва девушка оказалась рядом.
— А-а, это ты, дочь моя, — заметил Марцелл и хохотнул по-военному. — Вышла посмотреть на своего жениха. Не торопись, прекрасный Памплоний сам летит к тебе.
— Нет, — заявила Юлия, гордо вскинув изящную головку, и произнесла разочарованно. — Я думала, что ко мне прибыл посланник из Рима. Я жду новостей от своих подруг.
— Я и есть посланник, — заметил Памплоний, переходя на более слащавый тон, — посланник Венеры.
При этом трибун, не очень довольный, что встреча происходит при свидетелях, слегка покосился на солдат, которых он еще не успел отпустить. Разговор происходил прямо на мраморной лестнице, примерно в десяти шагах от строя морских пехотинцев, вытянувшихся с каменными лицами по стойке смирно. И Федор мог неторопливо рассмотреть дочь сенатора. Он увидел узкое личико, обрамленное платиновыми волосами, и умный взгляд серых глаз. А также золотые украшения на изящной шейке, довольно высокую для юной девушки грудь[79] и бронзовый гребешок в волосах.
— А это кто? — поинтересовалась Юлия, указывая на свиту военного трибуна, но обращаясь к отцу, словно Памплония вообще здесь не существовало. — Тоже посланники Венеры?
— Скорее Марса, — ухмыльнулся сенатор.
— Значит наш доблестный Марк Акций Памплоний, — продолжала Юлия, медленно расхаживая перед строем легионеров и пристально всматриваясь в лицо каждого, словно хотела позлить незванного жениха, — решил завоевать меня силой?
Памплоний промолчал. На мгновение красавица с платиновыми волосами остановилась напротив Федора.
— А этот солдат не похож на римлянина, слишком высок, — вдруг заявила она и спросила, обращаясь прямо к опциону. — Как тебя зовут, солдат?
Федор смотрел в серые глаза изящной римлянки и не мог открыть рта, словно онемел, увидев снизошедшее божество. Красавица была хрупка и эфемерна, но вместе с тем казалась вполне земной. И решительной, подобно отцу. Она не кривлялась и не унижала, что выглядело бы вполне естественным. Ее просто снедало совсем детское любопытство. И от нее, как ни странно, веяло не заносчивостью, а скорее теплотой. В общем, Федор пришел в удивление, внимательно рассмотрев дочь Марцелла, казавшуюся на вид лет двадцати, не более. «Хорошая девушка, — решил застывший опцион. — Никогда таких не встречал». Но продолжал молчать.
Памплоний принял это за признак выучки.
— Ответь ей, боец, — нехотя разрешил он.
— Опцион четвертого легиона Тарента, морского союзника Рима, Федр Тертуллий Чайка.
— Хм, — насупилась красавица, глядя прямо в глаза опциону, — странное имя.
И повторила нараспев: «Чаа-ай-каа».
— Ладно, отец, — она нехотя отошла от строя легионеров, — пойдем в дом.
Памплоний сделал знак Гнею, что можно уводить морпехов, а также располагаться на ночлег, приготовленный где-то поблизости от виллы сенатора, и направился в дом, стараясь, не теряя времени даром, обаять Юлию. Дочь сенатора слушала его рассеянно. И прежде, чем исчезнуть в глубинах бесконечных комнат, спасавших обитателей виллы от зноя, обернулась и, словно прощаясь, ненароком одарила Федора еще одним взглядом. И парень понял, что пропал.
Гней увел солдат далеко в глубину парка. Там, на самой окраине, был выстроен еще один дом на подобный случай. Строение это напоминало скорее казармы в виде буквы «П» с проложенной к ним отдельной дорогой. Оно отличалось плоской крышей, невысокими стенами, наличием нескольких общих комнат и конюшен. Здесь, вероятно, останавливались курьеры невысокого ранга в ожидании, пока сенатор соизволит дать ответ, хотя, при желании, в этом доме легко размещалась целая манипула легионеров для охраны хозяина усадьбы. А потому всего лишь одна центурия морпехов Тарента почувствовала себя здесь совершенно вольготно.
Спустя время слуги принесли им еды и вина, что позволило морпехам неплохо скоротать вечерок.
— Все лучше, чем на войне, — заметил Квинт во время ужина и подтолкнул погрустневшего Федора локтем в бок. — Ты чего раскис, сенаторская дочка приглянулась?
— С чего ты взял? — вскинулся Чайка.
Но рыбак из Бруттия на этот раз не стал ерничать, словно почуяв исходящую от приятеля потенциальную агрессию, готовую проклюнуться вслед за любым нелестным упоминанием Юлии.
— Забудь, брат Тертуллий, — сказал он, — я же тебе говорил, она нам не ровня.
Квинт вполне серьезно пожал плечами. Тем временем вернулся центурион, наведывавшийся в дом сенатора после ужина. Гней разыскал опциона и сообщил ему новости.
— Завтра утром мы с тобой поскачем в Рим, — заявил Гней. — Памплоний приказал отвезти сообщение сенатору Кастору. Так что твоя мечта сбудется, ты увидишь великий город.
— А остальные? — слегка повеселел Федор.
— Останутся здесь под командой Квинта, — ответил бычок и хитро подмигнул опциону. — Наш Памплоний пробудет в гостях у Марцелла минимум до завтрашнего вечера. Донесение нужно доставить обязательно, но ему очень не хочется ехать самому. У него здесь дела поважнее войны. Поэтому трибун посылает меня.
Несмотря на то, что дорога к дому Марцелла вышла необременительной, а ночь они провели просто в райских условиях по сравнению с лагерными, Федор долго не мог уснуть. Сняв панцирь и сложив оружие в специальной каморке, морпех ворочался с боку на бок. В голову лезли всякие глупые мысли, а перед закрытыми глазами постоянно возникала аккуратная головка Юлии, увенчанная платиновыми волосами. Он вспоминал ее локоны и глубокий пристальный взгляд, словно пронзивший его насквозь. А когда наконец уснул, то до рассвета мучился кошмарами. Во сне он снова видел, как тонет, разломившись пополам карфагенская квинкерема. Как сыплются в бушующие волны солдаты и сразу уходят на дно под тяжестью доспехов. А он один барахтается среди волн, цепляясь из последних сил за обломок мачты.
Затем он видел Памплония, держащего за ноги жертвенного петуха, из рассеченной шеи которого на алтарь стекает кровь. В воздухе бесшумно кружатся перья мертвой птицы, медленно опускаясь на землю. Рядом с военным трибуном покачиваются в трансе гаруспик и авгур,[80] читающие знаки богов. И все трое бросают на Федора недобрые взгляды, словно именно он должен стать новой жертвой на легионном алтаре.
Проснулся опцион с нехорошим предчувствием.

Глава одиннадцатая
Город на семи холмах

Окончательно пробудившись и встав на ноги, Федор сейчас же окатил себя ледяной водой, что принес раб. А потом, наскоро перекусив, вскочил на коня и только тогда почувствовал, что ему полегчало. Дорога звала. А центурион явно торопился.
— В Риме достаточно еды, — говорил ему Гней, надевая панцирь, — и он недалеко. Сделаем дело, а там и поедим, как следует солдатам.
Центурион не обманул. Спустя всего пару часов неспешной скачки по хорошей дроге они, обгоняя повозки купцов, поднялись на вершину одного из холмов и снова увидели Тибр. Разглядев же город, Федор даже придержал коня, чтобы получше ощутить предмет своих грез, ведь он так рвался сюда, так хотел проникнуться духом этого центра древнего мира, представлявшегося ему в прошлой жизни просто образцом для подражания.
На левом берегу реки, запруженной купеческими лодками, раскинулось большое поселение, обнесенное мощной, но старой на вид крепостной стеной со множеством башен. По деревянному мосту, наведенному у самого узкого места, к ближайшим воротам спешили люди. Рядом виднелось переброшенное через реку странное сооружение, похожее на двухпролетный акведук. Чуть пониже Федор заметил вытянутые вдоль реки плоские строения, очень смахивающие на склады. С того места, где они сейчас находились, хорошо просматривались возвышавшиеся над стенами немногие большие здания. Часть из них, несомненно, относилась к храмам, а другая напоминала арены для развлечения народа. Хотя, сколько ни всматривался Чайка в городскую архитектуру, привычных глазу арок Колизея среди них так и не заметил. Лишь одно массивное сооружение вызывало ассоциации с футбольным стадионом. В целом же Рим словно расползался по нескольким холмам, пряча за ними, а также в зеленых садах, видневшихся повсеместно, половину своих зданий. Кое-где Федор даже рассмотрел нечто, напоминавшее огороды. Размеры главного города древности вызывали уважение, но не производили впечатления грандиозности. В душе он ожидал большего.
— Ты что? — прикрикнул на него Гней, дергая проводья. — Нам надо торопиться. Сенаторы не любят долго сидеть в духоте присутственных мест, а скоро наступит самое пекло. И тогда их придется искать в термах, где они проводят все свое время. Успеешь еще налюбоваться.
— Красивый город, — неискренне брякнул Федор. Честно говоря, он сильно разочаровался отсутствием Колизея. — И холмов много.
— Целых семь, — неожиданно помягчел обычно замкнутый Гней, не обративший должного внимания на настроение Федора. — Вон там Капитолий, рядом Палатин, затем Виминал, правее Квиринал, Эсквилин, плоский Целий и, наконец, Авентин. А здесь, на правом берегу, где мы с тобой тратим время Памплония, еще два холма — Яникул и Ватикан.
Центурион неожиданно стал серьезным, будто приняв некое решение и сразу же входя в роль:
— Запоминай, опцион из Калабрии. Перед тобой великий город, который ты должен беззаветно любить. И если он ответит тебе тем же, то будущее твое обеспечено. А сейчас — за мной!
И они поскакали вниз, к мосту через Тибр. Гней, видимо, бывал здесь не раз. Он быстро сориентировался в местных улицах, замощенных, надо сказать, превосходным камнем и, миновав несколько широких площадей, направился прямиком к массивному зданию с высокими колоннами и огромным входом в виде арки с ведущим к нему множеством ступеней. Того, что на пути попадалось немалое число прохожих, он, казалось, не замечал, раздвигая их грудью своего коня. Пункт назначения оказался штабом ведомства, отвечавшего за контроль над союзниками, находившимися в ведении сенатора по имени Кастор.
Оставив коней на попеченье местных конюхов, он вошли в величественное строение, призванное, вероятно, вызывать трепет у каждого посетителя. Однако, долго они здесь не задержались. Быстро выполнив поручение военного трибуна, центурион и его помощник почти сразу же покинули штаб. Несмотря на кажущуюся тайну вокруг предстоящей свадьбы, сенатор Кастор и остальные офицеры знали о помолвке Памплония с дочкой Марцелла. И, принимая во внимание сие обстоятельство, постарались не разглядеть явного нарушения субординации. Хотя до самого Кастора Гней так и не добрался, препорученный заботам адъютантов, невзирая на то, что являлся главным центурионом — примпилом — морских пехотинцев Тарента и даже мог принимать участие в военных советах наравне с трибунами легионов. Его звание позволяло при случае общаться напрямую и с сенаторами, но Гней, похоже, не любил подолгу мозолить глаза высшему руководству. Отдав свиток, тут же замененный на другой, с новым приказом, который надлежало передать Памплонию, центурион и его помощник направились к выходу. Им предстояло еще раз преодолеть множество мраморных ступенек парадной лестницы (правда, теперь уже, хвала Юпитеру, вниз), уставленной бюстами богов и полководцев.
Но неожиданно, когда посланцы спустились уже до второго этажа, им пришлось задержаться — Гней повстречал старого знакомого, центуриона из первого легиона союзников, стоявшего на самой границе Римских владений в северной Италии.[81]
— Как дела, Гней? — ухватил бычка за лорику крепкий офицер в дорогой кирасе. — Или ты теперь зазнался и не узнаешь старых товарищей?
Гней Фурий Атилий, уже поставивший ногу в калигах[82] на следующую мраморную ступеньку, замер и развернулся в сторону говорившего.
— Эбуций! Острый пилум мне… — начал центурион, но осекся, увидев проходившего мимо военного трибуна. — Раздери меня лев, Эбуций Гемин Руф! Ты еще жив?
— Еще как! — подтвердил здоровяк в шлеме с таким же поперечным плюмажем, как у Гнея. — Не только жив, но и бодр, несмотря на то, что постоянно вижу эти волосатые размалеванные варварские рожи на северной границе, только и ждущие, чтобы отрезать мне голову и прибить на стену своего дома.[83]
— Зато ты можешь потрошить их, сколько хочешь, — ответствовал Гней с легкой завистью. — Я бы с удовольствием схлестнулся с галлами, у меня к ним старые счеты. Но на мою долю достались луканы.
— Да, ты прав, — кивнул Эбуций Гемин Руф, — галлы — дикие животные, которых надо истреблять, пока не убьешь всех. Мы стараемся удержать их в узде изо всех сил, но их очень много. Даже те, кто уже под нами, так и норовят взбунтоваться. Не успеваешь разбить одно племя, как из-за гор приходит еще несколько. И все начинается сначала.
— Ничего, — пообещал Гней. — Я слышал, наши консулы занимаются ими вплотную.
— Это так, — подтвердил Эбуций. — Но им не хватает воли. Они слишком миролюбиво управляют покоренными галлами. Вот если бы Марцелл снова стал консулом, он бы с них шкуру содрал. Легионы на севере помнят его подвиги.[84]
Все это центурионы обсуждали, не стесняясь Чайки, внимавшего, между тем, во все уши. Разобрав по косточкам последние новости, друзья, наконец, распрощались. Гней повел Федора в таверну, где они получили давно обещанный завтрак, уже больше смахивающий на обед. В отличие от Квинта, центурион не призывал своего опциона поскорее идти к местным красоткам, да и красноречия после бурного общения со старым другом весьма поубавилось. Он молча ел и пил вино, а Федор делал то же самое, попутно размышляя о своем, благо никто не досаждал разговорами.
«Хорошо, что ее зовут Юлия, — думал опцион как-то отстранено, — а не Лукреция или, например, Агриппина. Не Цецилия какая-нибудь, опять же. Нормальное русское имя — Юлия — даже красивое. Хотя, какая она Юлия — совсем девчонка еще. Юлька, да и только».
Поев, центурион заторопился обратно на виллу сенатора. Но, увидев разочарованный взгляд Федора, все же решил задержаться и сделать небольшой крюк, показав опциону из Калабрии, впервые попавшему в столицу, несколько достопримечательностей, призванных поразить его деревенский ум своим великолепием. Первой был грандиозный храм Юпитера Капитолийского, стоявший в Риме, по словам Гнея, с древнейших времен, то есть, по прикидкам Чайки, ему стукнуло уже не меньше четырехсот лет.
Второй, по мнению центуриона, достойной внимания постройкой, оказался большой цирк. Этот цирк, построенный всего лет сто назад, значительно отличался от подобного заведения из прошлой жизни Федора. Прежде всего, он не имел круглой арены. И, по словам Гнея, здесь никогда не выступали клоуны, гимнасты и тем более дрессированные животные. Да и самим словом «цирк», как выяснилось, римляне называли большое пространство без углов, вокруг которого располагаются места для зрителей. Этот римский цирк имел арену продолговатой формы и почти таких же размеров, как и знакомый Федору в прошлой жизни стадион «Петровский», где выступал его любимый футбольный клуб «Зенит», уже несколько лет подряд тщившийся стать чемпионом России. Но в данном случае арена предназначалась исключительно для конных состязаний. Проще говоря, являлась ипподромом. И на нем вот-вот должны были начаться скачки наездников на колесницах.
Но Гней не проявил интереса к развлечениям. Он направил своего коня дальше, рассказывая по пути, что при цирках повсюду организованы особые клубы во главе с председателем для организации скачек. Различаются эти клубы по цвету одежды своих членов. Существуют клубы красных, белых, зеленых и даже голубых. А наездниками и возницами могут стать только римские граждане. Римляне, как сообразил Федор, никогда не представляли себе жизни без помпы. Еще до начала самих игр они устраивали торжественные шествия, в которых принимали участие сотни музыкантов и танцоров, а также юноши из сословия всадников верхом на лошадях. Все остальные граждане шли пешком, в основной колонне, причем украсить ее своим присутствием не считали зазорным ни группы сатиров, ни жрецы, несущие жертвенных животных и везущие статуи богов на колесницах, ни консулы в триумфальных одеждах, ни магистраты и даже суперзвезды того времени — наездники, участники предстоящих скачек.
Как понял Чайка из повествования центуриона, тот при любой возможности посещал скачки в Риме и неплохо разбирался в лошадях. Откуда у прибрежного жителя из Тарента такие увлечения, он не стал выяснять. Как-нибудь сам расскажет, если захочет. В забеге, как разъяснял Гней, указывая на оставшийся позади цирк, участвовало по одной или даже по три колесницы от каждого клуба, запряженные большим количеством лошадей. Их численность зависела от квалификации возничего — если высокий профессионал, запрягали сразу шесть, а если новичок, могли обойтись и всего двумя рысаками. Такие скачки могли длиться полдня, а то и больше.[85]
По дороге к следующей достопримечательности, Федору повезло ознакомиться с несколькими крупными общехозяйственными сооружениями, протянувшимися через весь город и созданными не для богов, а для удобства простых жителей города. Первыми оказались огромная каменная сточная труба, даже целый подземный канал, именуемый Клоакой Максима, а также водопровод, названный в честь цензора Клавдия. Свежая вода подводилась в Рим акведуками. А в самом городе текла под землей на протяжении нескольких километров по деревянным, глиняным или свинцовым трубам со специальными отверстиями в верхних секторах. «Чтоб не задыхалась», — пояснил Гней. Система водоснабжения имела довольно разветвленную сеть артерий и питала как общественные здания, так и многие частные дома.
Но Клоака Максима произвела на Федора гораздо большее впечатление, чем водопровод. Да и воняло из нее — просто ужас! Местность в Риме была довольно болотистой, и поэтому его жители давно соорудили густую паутину каналов, отводивших воду, собиравшуюся в долинах между холмами, а также все городские нечистоты сначала в Клоаку Максима, а затем в Тибр. Клоаку, по словам Гнея, построили давно, несколько раз ремонтировали, но в целом она осталась с доисторических времен в неизменном виде.[86]
Но для данного времени это был колоссальный прогресс, настоящая цивилизация. «Вот бы Квинт взглянул, — Федору страстно захотелось, чтобы приятель оказался рядом, — у них в Бруттии такое вряд ли есть». Гней напомнил ему и про мощеную дорогу из Рима в Капую, по которой они сюда прибыли — гордость римских строителей.
— А сколько дорог ведет в Рим? — с интересом спросил опцион, придерживая коня.
— Из Рима выходит сразу несколько отличных дорог, — охотно пояснил Гней, — по ним легко перебрасывать легионы туда, где появляются недовольные нашим порядком. Самую первую, Аппиеву — царицу дорог — ты видел, она вымощена квадратными каменными плитами, и по ней можно доехать не только до Капуи, но теперь и до самого Брундизия!
Федор молча кивнул. Это ему ничего не говорило. Хотя с трудом припомнил, что Брундизий находился где-то недалеко от того места на побережье, где его «спасли» римляне. То есть, на его «родине», в Калабрии.
— Вслед за ней между Тибуром и Корфинием, поперек полуострова, построили Валериеву дорогу. Ну, а в прошлом году цензор Гай Фламиний закончил строить новую дорогу между Римом и Аримином. Она проходит по Этрурии и Умбрии, до впадения в море небольшой речушки Рубикон.[87]
Сказав последние слова, Гней плотоядно осклабился.
— Там живут галлы. И теперь по этой дороге легионы смогут часто наведываться к ним, чтобы новые подданные не забывали про наши порядки.
Слушая рассказ самодовольного центуриона, Федор разглядывал окружавшие его здания. На взгляд человека бог весть как занесенного сюда из двадцать первого века, Рим сейчас представлял собой поселение с нерегулярной планировкой, узкими улицами и домами из дерева и сырцового кирпича, самым большим достижением которого являлись водопровод и Клоака Максима.
Скоро они въехали в огромную толпу, целое море людей, и стали пробивать себе дорогу привычным способом. Это был центр местной жизни — Форум, главная площадь города. «Римский форум», как сообщил Гней. Он располагался между тремя холмами, их названия центурион не преминул повторить еще раз: Капитолийский, Палатинский и Эсквилин. По форме же напоминал неправильный прямоугольник.
Гней рассказал, что раньше здесь лежала болотистая долина, и чтобы осушить ее, пришлось рыть канал. Рядом с форумом Федор заметил какое-то странное место — небольшой холм со следами огромного костра.
— А это что? — поинтересовался Федор, разглядывая титаническое пепелище, и едва не сморозил чушь, потому что захотел спросить, не готовят ли здесь еду по случаю гуляний. Но, хвала Юпитеру, удержался.
— Это Вулканал, — ответил Гней. — Священное место.
И пояснил, уловив полное непонимание опциона.
— Храма Вулкана в самом городе нет, но здесь, в центре Рима, есть эта священная площадка — вулканал — где, словно у государственного очага, сенат иногда проводит совещания. А все храмы Вулкана, как божества, что повелевает огнем, находятся за пределами городских стен. Люди боятся пожара.
— Зато не боятся его жены,[88] — не удержался Федор.
— Ты прав, опцион, — ухмыльнулся Гней.
Скоро они оставили это священное место позади, но на пересечении Форума и еще одной площади — Комиций,[89] как уведомил Гней — морпех заметил огромный черный валун, рядом с которым стояли два каменных льва.
— Это самая древняя могила, — проговорил центурион, перехватив его взгляд и останавливая коня, — священная могила Ромула. Черным камнем древние отметили место, где похоронен основатель великого города.
Посмотрев некоторое время на могилу человека, заложившего в незапамятные времена Рим на этом месте, и убившего ради этого своего кровного брата, несогласного с ним, Федор тронул коня.
— А театры здесь есть? — поинтересовался он, когда Форум и Комиция исчезли за поворотом новой улицы, запруженной народом.
— Ты знаешь, что такое театр? — казалось, Гней удивлен не меньше, чем сам полагал поразить своего спутника, отсталого рыбака.
— Слышал, — соврал опцион. — К нам в Калабрию приезжали странствующие комедианты.
Театр в Риме, конечно, существовал, причем не один, но тот, который показал ему центурион, тоже не произвел на Чайку особого впечатления. Нет, представления в нем играли, но этот театр не походил на колоссальное многоярусное сооружение из камня, разделенное на сектора и способное вместить в себя тысячи поклонников прекрасного. Он был лишь примитивной деревянной площадкой с рядами скамеек возле нее. Федор долго переваривал ощущение убогости, навеянное этими неказистыми подмостками, вспоминая деяния еще не родившегося Помпея,[90] запомнившиеся по нескольким историческим книгам.
Некоторое время ехали молча, пока не показалось следующее, привлекшее внимание Чайки строение. К его немалому удивлению, то, что он издалека принял за стадион, действительно являлось простейшей ареной для упражнений, размещенной на Марсовом поле. Правда, спустя пару сотен лет, насколько удалось припомнить Федору, ее реконструируют и сделают просто великолепной. В нынешние дни здесь тоже проходили бега с колесницами и разнообразные состязания по случаю ежегодных торжеств. Прикинувшись деревенщиной, бывший сержант попросил напомнить ему, о каких, собственно, праздниках идет речь, и Гней немедленно заглотил наживку:
— Ближайшие — «Великие Римские игры в честь трех Капитолийских богов», потом наступит сезон «Плебейских игр», а за ними — состязания в честь Цереры.[91]
— А гладиаторы там будут? — спросил Федор, надеясь услышать отрицательный ответ. Колизея-то, как ни крути, еще не существовало.
Но центурион его огорчил.
— А как же! — ответил он. — обязательно! Что за праздник без боев. Несколько пар на «Великих римских играх» точно выставят.[92]
Федор не стал развивать тему. Гладиаторы, значит, уже есть, и то ладно. Главное, не попасть в их ряды. И Чайка снова переключился на созерцание городских строений, стараясь не вдыхать местные запахи слишком глубоко.
Наблюдая культурный уровень жителей столицы, Федор понял, что в определенном смысле он ниже уровня некоторых завоеванных народов. Очень многое римляне позаимствовали у этрусков — любознательный сын профессора когда-то читал об этом — покоренных раньше остальных, особенно в строительстве. Но практически неоспоримым эталоном служили все-таки греки. На эллинских богов и мифы, пустивших крепкие корни на этой земле, можно и не отвлекаться. А портики, колонны и изваяния богов уже сейчас занимали примерно четверть Рима.
Времена империи, когда здесь один за другим начнут вырастать величественные здания — Форум Мира, Колизей,[93] Арка Тита, колонная Траяна, не говоря уже о сотнях великолепных театров, еще не наступили. Судя по всему, нравы со времен Цинцинната еще не успели сильно измениться. Рим по-прежнему оставался большой деревней, окруженной сотнями обычных селений. Но одно обстоятельство прямо-таки бросалось в глаза — повсюду роилось множество народу. Несмотря на то, что Рим еще не вырос до своих гигантских размеров, им уже владела толпа. Ее дух витал над семью холмами. И этот дух уже готовился требовать крови и зрелищ.
— Сколько здесь солдат? — спросил Федор, когда они покидали Рим той же дорогой.
— Чтобы охранять такую крепость, нужно держать здесь много легионеров, — туманно заявил центурион. — Она способна вместить десятки тысяч человек.
— Десятки тысяч только для обороны Рима?
— Это сердце, — снисходительно ответил Гней, — и его нужно защищать.

Глава двенадцатая
Цизальпинская галлия[94]

В свитке, что привез главный центурион своему командующему, содержался приказ, обязывающий Памплония прервать свой приятный визит. Военный трибун немедленно, хотя и с кислой физиономией, отдал соответствующие распоряжения, а Гней сразу уведомил морпехов, что они получили новое задание: временно перебросить часть сил из морского корпуса Тарента на север для поддержки первого легиона и легиона союзников, стоявших в Цизальпинской галлии. У разведки появились свежие данные, что горные племена готовят новое вторжение на покоренные римлянами территории, и сейчас же началась подготовка к крупной карательной операции, имеющей задачу предотвратить новое восстание галлов. Флоту Тарента, оказавшемуся в относительной близости от Рима, неожиданно выпала роль морской поддержки первого легиона. Вероятно, остальные морские силы Рима оказались заняты, морпехи же Тарента со своей миссией справились раньше намеченного. Первый легион — тот самый легион союзников, где служил друг Гнея центурион Эбуций Гемин Руф. Узнав о содержании приказа, Гней откровенно обрадовался, чего нельзя было сказать о командующем.
Военному трибуну предписывалось немедленно приступить к выполнению приказа. Он и приступил. Но по-своему. Отправил Гнея за подкреплением в луканские земли, а сам остался нежиться в доме сенатора, дожидаясь, пока все корабли стянуться в гавань Остии.
На этот раз они скакали быстро и к вечеру спешились в гавани, где их поджидала флагманская квинкерема «Гнев Рима» и сопровождающие ее триеры. Гней Фурий Атилий во главе своей центурии поднялся на борт флагмана и передал приказ командующего капитану. А на рассвете следующего дня они уже плыли к берегам мятежной Лукании, подняв паруса и обгоняя грузовые караваны с зерном.
Прибыв в скором времени к осажденному порту, к тому моменту уже взятому и сожженному дотла, Гней Фурий Атилий вызвал к себе из лагеря, расположенного, как всегда, на берегу, офицера, руководившего боевыми действиями. А когда кривоногий Клавдий Пойдус Григ явился пред очи, то получил приказ немедленно грузиться на корабли со всем личным составом. Гней распорядился оставить в землях поверженных луканов лишь первый укрепленный лагерь и часть флота, находившуюся поблизости, а также отправить туда половину либурн для усиления. Все остальные корабли он забирал с собой. Основная ударная сила состояла теперь из тринадцати квинкерем, причем только три из них были укомплектованы гастатами — «Гнев Рима», «Сила Таррента» и «Хищник» — остальные же десять, в том числе и двухбашенные, с командами делили старослужащие. Флот дополняли пятнадцать остроносых триер с принципами, в скорости и маневренности этих кораблей Федор уже убедился. Он никогда еще не встречался с галлами, но пребывал в уверенности, что если поступит приказ заблокировать их побережье, то морпехи Тарента справятся с этим без особого труда. Ни одна лодка не проскользнет.
Проскучав у разрушенного луканского порта пару дней, они дождались подхода кораблей с первой стоянки и, наконец, подняв якоря, вся армада направилась в сторону Рима.
— А что если мятежники соберутся с силами и нападут на наш лагерь? — спросил Федор у центуриона, когда они отчаливали от берегов Лукании.
— Не нападут, их уже слишком мало, — заявил Гней Фурий Атилий, разглядывая скалистые, поросшие лесом берега. — Мы перебили многих на этом побережье, а с оставшимися скоро разберутся легионы консула. Луций Эмилий с помощью своих солдат и четвертого легиона союзников Прокула Постумия уже взяли большинство горных крепостей мятежников и пустили им кровь. Дни тех, кто восстал против Рима, сочтены. Так что мы можем заняться более сильным врагом — галлами. Вот кого стоит истребить до последнего ребенка, очистив наши северные окраины. Иначе они снова захватят Рим.
— Они так опасны? — удивился Федор.
— Очень, — признался Гней. — Они бесстрашны, сильны и живут битвой. Каждый галл стоит в открытом бою трех, а то и пяти римлян. И их с каждым годом становится все больше — приходят целыми племенами с той стороны Альп.
Чайка слушал, не перебивая.
— Но они бьются каждый за себя… Варвары, — Гней сплюнул в воду и ухмыльнулся. В его глазах сверкнул недобрый огонек. — Поэтому мы скоро разобьем их. Наша сила в едином строю. А перед строем римской пехоты ничто не устоит.
Сержант опять промолчал. У него уже сформировалось свое мнение, но не стоило сообщать его центуриону. Спустя положенное время караван военных кораблей снова прибыл в Остию, и Гней отправил Федора за Памплонием. Получив такой приказ, Чайка удивился и обрадовался одновременно, стараясь не отдавать себе отчета в причинах подобных эмоций. Из каких соображений Гней выбрал именно его, проблемы не составляло — с тех пор как Федор стал опционом, он по долгу службы чаще других общался с командиром манипулы. Квинт, конечно, завидовал, но поделать ничего не мог. Он был только тессерарием.
На сей раз Федор гнал коня по мощеной дороге во весь опор, обгоняя повозки, и на вилле сенатора Марцелла появился к вечеру. К его удивлению, первым человеком, увиденным им в имении, оказалась Юлия. Дочь сенатора прогуливалась по парку в сопровождении двух служанок и мальчика-раба, тащившего тяжелый кувшин с водой. Чайке хватило одного беглого взгляда, чтобы заметить — она выглядела великолепно. Красота ее подчеркивалась изящными платиновыми локонами, обрамлявшими высокую прическу, скрепленную элегантным золотым гребнем. Юлия, размышляя о чем-то, шла в сторону виллы по дорожке, пересекавшей главную аллею, ведущую к воротам. Служанки и мальчик с кувшином немного отстали от своей госпожи, видимо, повинуясь ее распоряжению.
И когда гонец и дочь Марцелла встретились почти у самых ворот, она, увидев легионера, остановила его, повелительным жестом вскинув руку. Федор повиновался, осадив взмыленного коня.
— Куда ты спешишь, солдат? — поинтересовалась дочь сенатора. — К моему отцу?
— Везу сообщение военному трибуну Памплонию, госпожа, — ответил Чайка, не спешиваясь.
— Он должен уехать? — догадалась девушка.
Федор промолчал, но в ответе она и не нуждалась. По всей видимости, Юлия даже обрадовалась. «Интересная у них будет семейная жизнь, — промелькнуло в голове опциона, — чистый расчет. А может, стерпится-слюбится?» Но интуиция подсказывала ему, что эта девушка не из утаивающих свои чувства. И вряд ли станет мириться с обстоятельствами.
Дочь сенатора, преградившая ему путь, всмотрелась пристальнее и вдруг сказала:
— А я помню тебя, солдат. Ты Чайка-аа! Самый высокий легионер Памплония. Ты не римлянин.
— Я из Калабрии, госпожа, — соврал Федор.
— Я бывала в Калабрии, там нет похожих на тебя, — продолжала гнуть свою линию Юлия.
Разговор затягивался, и Федор решил спешиться, чтобы не проявлять неуважения. Он спрыгнул на землю и взял лошадь под уздцы, бросив косой взгляд на служанок, остановившихся в десяти шагах от них и словно застывших перед невидимой магической линией. Но уши, скорее всего, они навострили. «Надо проявить осторожность, — подумал опцион, — а то донесут сенатору о нашем разговоре. Еще понакрутит невесть что, и придется заканчивать службу в гладиаторах».
— Моя мать из Калабрии, — осторожно сказал Федор, щурясь от солнечного зайчика, пробившегося сквозь листву, — но я не знаю, кто отец. Она не говорила.
Заинтригованная Юлия снова вперила в него проницательный взгляд, придумывая новый вопрос. Она была умна не по годам и сердцем чуяла несоответствие, оставленное без внимания военным начальством. Похоже, ей не терпелось вывести этого легионера на чистую воду.
«Хороша, чертовка, — думал Федор, невольно разглядывая дочь Марцелла, — но пора бы и в дом, а то Памплоний меня не поймет».
Однако, Юлия не торопилась. Видимо, дочь сенатора решила развлечь себя разговором с новым человеком, пусть и солдатом. И привыкла всегда доводить начатое до логического конца.
— Кем ты был до армии? — спросила девушка, глядя ему прямо в глаза.
— Рыбаком, госпожа, — схитрил Федор, едва не покраснев, чего с ним отродясь не случалось даже в прошлой жизни.
Юлия прищурилась. Ее девичья грудь стала вздыматься чаще.
— Для рыбака ты слишком долго размышляешь над каждым словом, — заявила дочь сенатора, закончив свои наблюдения и тряхнув локонами. — Но мне не верится, что ты тугодум. Твоя латынь оставляет желать лучшего. Ты не похож на калабрийца и ты не рыбак. Ты что-то скрываешь, Чайка-аа?
У Федора пропал дар речи. Вот это выводы. Прямо в цель. Дочь Марцелла рассуждала, словно прожженный контрразведчик. Правда, несмотря на молодые годы, Федор тоже неплохо разбирался в женщинах и верил в интуицию. Юлия скорее угадала его тайну, повинуясь своим подсознательным чувством, чем сопоставила факты. «И откуда такое внимание? — расстроился Федор. — Неужели из праздного любопытства? А может, Квинт все-таки прав? Но не признаваться же в том, что я из далекого будущего».
— Нет, госпожа, — ответил опцион, придерживая норовившую взбрыкнуть лошадь, — я настоящий рыбак. Просто я попал в шторм, тонул и почти потерял память.
Он думал, что Юлия рассмеется, услышав этот незамысловатый рассказ о его злоключениях. Но вместо этого в глазах девушки отразился сначала испуг, а потом жалость. На секунду ему даже показалось, что Юлия сочувствует ему, как простому рыбаку.
— Ты чуть не утонул в море? — спросила она, еще пристальнее вглядываясь в его лицо. — Наверное, это страшно, когда почти расстаешься с жизнью?
— Страшно, — согласился Федор, пытаясь завершить разговор, грозящий завести неизвестно куда, — Но я выжил. И теперь я солдат. Госпожа, разреши мне исполнить свой долг.
— Ах, да, великолепный Памплоний, — она вернулась в реальность, как показалось Федору, с некоторым сожалением. — Ступай, Чайка-аа, передай свое сообщение.
И направилась по дороге к дому. А Федор вскочил на коня и, по широкой дуге объехав дочь хозяина, оказался во дворе виллы. Уведомив слуг, среди которых было несколько чернокожих эфиопов, живописно смотревшихся в белых туниках, что он ищет гостя сенатора, Памплония, опцион остался у крыльца в ожидании. Коня подоспевшему конюху он не отдал, мало ли что решит военный трибун.
Марк Акций Памплоний показался на крыльце нескоро, прочитал свиток и приказал Федору переночевать в уже знакомом ему домике, с тем, чтобы наутро вместе отправиться в Остию.
По лицу военного трибуна при прощании с прекрасной Юлией легко читалось, что он остался недоволен первой встречей со своей прекрасной невестой, хотя это старательно скрывалось. Да и невеста весьма холодно обошлась с будущим мужем. Но, похоже, чувства предназначенных друг другу молодых — не главное для знатных римлян. Своего Памплоний добился. Марк Клавдий Марцелл его принял вполне радушно и подтвердил все договоренности. А потому, простясь со столичным сенатором, военный трибун с легкостью вскочил на коня. Федор бросил последний взгляд на Юлию, стоявшую рядом с отцом, и поскакал вслед за своим командиром.
Через четыре дня флот прибыл в Геную, лигурийский торговый город, как оказалось, всего пару лет назад захваченный римлянами и превращенный теперь в одну из морских крепостей великой нации. Однако Памплоний решил не ограничиваться морским патрулированием вполне безопасных берегов, отправив в дозор десяток триер, а приказал готовиться к выгрузке на берег. Предстояла сухопутная операция.
— Солдаты Тарента! — начал свою речь Памплоний перед выстроившимися в гавани морскими пехотинцами. — Вы отлично показали себя в первом бою с луканами, но теперь вас ждет новый враг — галлы, не жалеющие жить с нами в мире. Это сильный противник, но и вы уже не просто новобранцы. Наш долг помочь первому легиону усмирить этих животных.
Услышав об этом, Федор в очередной раз поймал себя на мысли, что в этой стране почему-то очень многие не желали жить в покое, просто подчиняясь римскому порядку. Видимо, что-то их не устраивало в таком образе жизни. И посещение столицы только усилило сомнения опциона в правильности сделанного им выбора. Правда, если разобраться, особого выбора у него не существовало изначально. Так сложилось. А осознанные действия в этой новой реальности, кажется, только начинались. Рим не собирался прощать тех, кто не принимал установленный им порядок. Строить отношения здесь предписывалось только по-римски. А галлы этого не хотели. Они привыкли жить по-своему.
Высадившись в Генуе, морпехи Тарента еще несколько дней шли форсированным маршем сквозь горы в глубь галльских земель, пока без особых происшествий не достигли верховий реки По, где им полагалось соединиться с силами первого легиона союзников. К сожалению Via Flaminia — та знаменитая мощеная Фламиниева дорога, недавно связавшая Рим и часть заселенного галлами Адриатического побережья — проходила по Этрурии и Умбрии значительно правее пути морпехов. А в окрестностях Генуи и дальше, особенно в горах, дорог практически не существовало. И то, что называлось дорогами тянуло не больше, чем на горные тропы. Так что Федор снова вспомнил марш-броски с полной выкладкой из прошлой жизни.
В день небольшая армия, не превышавшая двух с половиной тысяч человек, с несколькими осадными орудиями и обозами, в которых морпехи везли все необходимое для обустройства лагеря, проходила километров по тридцать. Иногда и больше. Шли довольно быстро, несмотря на то, что тропа все время поднималась в горы, но Гней Фурий Атилий все равно находил повод подгонять своих солдат.
— Не забывайте, что вокруг вас враг, — стращал он морпехов на очередном привале, — галлы храбры и могут напасть в любую минуту. Поэтому вы должны, как львы, всегда быть готовы к ответному прыжку.
Строить лагерь в горах гораздо сложнее, чем на равнине, но они продолжали делать это как заведенные каждый вечер, согласно накрепко усвоенному правилу. Порядок сворачивания лагеря тоже запомнился раз и навсегда. По первому сигналу трубы свертывались палатка трибуна. Затем солдаты складывали свои палатки и снаряжение. А когда раздавался следующий сигнал, тащили это все к обозу и нагружали вьючных животных. Третий трубный глас заставлял колонну морпехов выступать в путь.
Далеко не все везли на повозках. Помимо собственного снаряжения, каждый морпех, за исключением офицеров, нес связку кольев для изгороди. Поначалу это здорово отягощало, но потом привыкли. Несколько облегчало жизнь то, что тяжелые скутумы легионеров крепились кожаными ремнями на плече, а потому единственными предметами в их руках были дротики. Три или четыре кола легко связывались вместе и также вешались, но уже на другое плечо. Процедура повторялась каждое утро.
На второй день, пройдя несколько селений, они встретили в горах римскую конницу из первого легиона союзников, высланную по приказу военного трибуна Секста Навтия Медуллина. Сам трибун, по сообщению декуриона, ждал их в лагере у верховий реки По. Идти туда предстояло еще пару дней.
— Смотри, — сказал Квинт, увидев приближавшихся конников, — конные экстраординарии[95] пожаловали. Правда, что-то маловато. Человек триста, не больше.
— Какие еще экстраординарии? — удивился Федор, уже привыкший называть всех конных воинов катафрактариями.
— Конница, что будет нас прикрывать, — кратко пояснил уставший Квинт, хоть и кичившийся своей выносливостью, но в горах немного сдавший.
Рассматривая прибывшее охранение, Федор с грустью вспомнил своего кроткого коня, несколько раз доставлявшего его по Аппиевой дорогое до виллы Марцелла и обратно. Поначалу морпех, конечно, усиленно преодолевал природный страх к лошадям, присущий ему от рождения. Но затем оценил удобство и скорость конного передвижения. Особенно сожалел он об отсутствии оного именно сейчас, когда на нем висел тяжелый щит, а ноги гудели от долгой ходьбы по камням. Хорошо еще колья он мог теперь не таскать, перепоручив это рядовым.
Все последующие дни экстраординарии, разбившись на авангард и арьергард, рассыпанным строем проводили разведку впереди колонны, возглавляемой Памплонием и манипулой Гнея, а также прикрывали обоз сзади. Когда к горной дороге, слишком часто походившей на тропу, вплотную подступала разросшаяся буйная зелень леса, командир экстраординариев высылал летучие отряды в стороны от направлния движения колонны. Федора сильно удивляло, что на завоеванной несколько лет назад территории римляне ведут себя, как на вражеской, постоянно ожидая нападения местных жителей.
К счастью, до самых верховьев реки По, где их поджидали основные силы легиона союзников, галлы никак себя не проявили. Вечером добрались, наконец, до лагеря. Памплоний тут же перепоручил их небольшое войско старшему центуриону, направившись с визитом в палатку своего временного командира, военного трибуна Секста Навтия Медуллина.
Гней же быстро разыскал приятеля. А Эбуций Гемин Руф указал им место для палаток у восточной стены лагеря. И Федор, как опцион, руководил теперь установкой палаток и расквартированием своих подчиненных, поскольку, едва повстречав друга, Гней Фурий Атилий исчез вместе с ним в неизвестном направлении. Лагерь первого легиона союзников, где расквартировали прикомандированных к нему морпехов из четвертого, располагался на высоком правом берегу реки По, неширокой в этом месте, но бурной. И оказался, естественно, выстроен по утвержденному раз и навсегда плану: Преторий, от которого под прямым углом расходились две улицы, форум, жертвенный походный алтарь, контора квестора, бани, мастерские по ремонту оружия, арсенал, склады и тюрьма. Несколько баллист и пару онагров, притащенных морпехами с самого побережья, разместили в местном осадном обозе.
Окруженный частоколом и рвом лагерь стоял на плоском прибрежном холме и тремя сторонами упирался в подошву высоких скал. На другом берегу реки тоже возвышались горы — из лагеря хорошо просматривались сразу две узкие, поросшие лесом долины, плавно уходящие меж отрогов вверх.
После того, как все морпехи включились в несение караульной службы, начатой манипулой гастатов Гая Флавия Кросса с квинкеремы «Сила Таррента», вновь появившийся Гней выстроил перед палатками личный состав и свирепо сообщил, что вчера разведчики видели недалеко от лагеря отряды галлов. И это значит, что утром будет предпринята карательная вылазка с прочесыванием местности на другом берегу, где до ближайшей горной гряды еще своя территория, правда, чисто условно, а на самом деле за отрогами уже хозяйничают инсубры — гальское племя. Ожидается, что другие племена галлов со дня на день предпримут массированное вторжение на северном направлении. Там, недалеко от городка Плаценции, стоит лагерем с первым и вторым легионами римлян консул Павел Марк Ливий по прозвищу Салинатор. А здесь, в полном соответствии с его приказом, силами первого легиона союзников и морпехов из четвертого следует вразумить распоясавшихся варваров, чтобы они не вздумали помогать своим соплеменникам в случае агрессии. Поэтому завтра морпехам предстоит навестить ближайшие селения инсубров.
Как именно надо вразумлять варваров Гней не разъяснил, а опцион не стал уточнять, он уже это видел. Скорее всего, в воспитательных целях придется вырезать всех. Поэтому, если у галлов не найдется сил для защиты, их селения обречены.
Караула в эту ночь его манипула не несла, поэтому Федору удалось выспаться, закутавшись в шерстяной сагум. Всю ночь уставшему опциону снилась Юлия, с которой он вместо Памплония гулял по бесконечному парку и трепался о разной ерунде. Красавица дочь Марцелла держала его под руку и от души смеялась в ответ на шутки. Слуг они отправили в дом, наслаждаясь встречей. А, забравшись в дальний уголок парка, где в увитой плющом беседке их никто не мог видеть, неистово целовались. И долго не могли расстаться. Пока Юлия, наконец, не произнесла: «Тебе пора, Чайка-аа».
А потом Федор неожиданно ощутил себя настоящей белоснежной птицей, парящей над морскими волнами. А где-то там, внизу, рассекала воды неизвестного моря огромная армада грозных квинкерем, направляясь под парусами к чужим берегам. А он просто парил, раскинув крылья и наблюдая за кораблями. И вдруг, выскользнув из облаков, на него налетел золотой орел, ударив острым клювом. Завязалась неравная схватка, хлынула кровь. Федор вздрогнул и проснулся.
Почти в тот же момент раздался звук горна, будивший легионеров.
— Что-то я размечтался, — произнес вслух Федор, вспоминая только что виденный сон, и стал натягивать кожаный панцирь. — И что бы это все значило?
Признаться он себе не хотел, хотя догадаться труда не представляло. Но следовало торопиться. Утро начиналось. Приближался визит в деревни галлов. Федор перебросил через плечо кожаный ремень, крепивший ножны меча, и вышел из палатки.

Глава тринадцатая
Юпитер, спаси нас от галлов!

Над рекой висел туман, только-только начинавший отрываться от воды. Построившись, две манипулы гастатов, самого Гнея и кривоногого Пойдуса, не считая только что сменившегося с караульной службы подразделения Гая Флавия Кросса, покинули лагерь и направились по тропе вниз. Вслед за ними из лагеря вышли еще четыре манипулы принципов.
Давно разведанная переправа — не зря лагерь построили именно здесь — находилась всего в полукилометре вверх по течению. Тут берега сходились так близко, что между ними оставалось не больше двадцати метров. Но и этого оказалось бы достаточно, случись здесь чуть глубже. Горная река — штука опасная. Унесло бы в момент, стукнуло разок головой о камни, и поминай, как звали. Это Федор отлично усвоил еще в прошлой жизни, когда до армии ходил в горные походы сначала с отцом и матерью, поневоле, а затем и добровольно с настоящими туристами. Тогда им приходилось отправлять первого человека на другую сторону вброд, прикрепив к нему прочный капроновый тросик, чтобы не унесло. Первопроходец намертво привязывал захваченный с собой конец веревки к ближайшему дереву или камню, и остальные преодолевали водную преграду уже над водой, по налаженной пути, пропустив тонкое средство переправы через прицепленный на груди карабин и обвязку.
Возможно, римляне и знали о подобной технологии, но применять ее не стали. Их было слишком много, а переправа по веревке пяти манипул заняла бы полдня. Здесь все оказалось гораздо проще. Солдаты, спустившись к воде по неширокой тропе, выстраивались в линию и, обнявшись за плечи, переходили реку, стараясь не ломать строй. Крайний левый рассекал течение подобно волнолому, а остальные служили ему подпорками, не давая упасть. Так все пять манипул довольно быстро оказались на противоположном берегу, хотя и промокшие до нитки в ледяной воде. «Впрочем, — размышлял Федор, осторожно передвигая ноги по каменистому дну, — туристы так тоже иногда переправляются».
Вспомнив об отце с матерью, Федор загрустил. Почему-то в этой новой жизни, сразу закружившей его, не давая опомниться, он размышлял о них не так часто, как привык ранее. Все больше по ночам, перед сном, или даже во сне. Днем центурион заботился о том, чтобы Федор был постоянно занят. Служба не давала расслабиться. Федор приказывал себе о родителях пока не думать и старался принять новую жизнь, как данность. Только получалось это не всегда гладко. Но, привыкая к иной реальности, в глубине души он все же надеялся на чудо. Вдруг ситуация резко изменится? Вдруг его сейчас, когда он войдет в этот туман на галльском берегу, снова перенесет обратно? И сразу в Питер, к родителям. Но шел уже третий месяц, а ничего подобного не происходило. Зато он уже четко понимал, если расслабиться не вовремя, то галльский меч в этой реальности достанет его быстрее, чем он окажется в родной эпохе. Значит, не судьба еще релаксировать. Надо служить Риму.

* * *

После переправы Гней выслал вперед разведчиков, а когда они спустя короткое время вернулись, разделил войско на две равных части и приказал провести короткий марш-бросок, чтобы согреться. Вторым отрядом командовал кривоногий Пойдус, рядом с которым Федор с неудовольствием заметил своего личного врага, Тита Куриона Делия, новоиспеченного тессерария. Он тоже увидел Федора, криво усмехнулся и отвернулся. По его роже Чайка понял, что сведение счетов еще впереди.
Выстроившись в две колонны и разделившись, отряды, переходя на бег, одновременно втянулись в обе долины. Спустя всего двадцать минут такого бега в полном вооружении, опцион полностью согрелся. От него, как от скаковой лошади, уже валил пар, струившийся вверх, смешиваясь с еще оставшимися клочьями тумана. Остальные легионеры практическаи ничем от него не отличались.
Взбодрив таким образом своих людей, Гней Фурий Атилий дал команду остановиться и снова выслал вперед разведчиков. А стоявшему рядом опциону пояснил:
— Мы уже почти у перевала. А за ним селение инсубров. Надо быть начеку.
Федор это и сам понимал. Когда вернулись разведчики, посланные вперед, выяснилось, что селение инсубров абсолютно безлюдно. Там никого не обнаружилось — ни людей, ни даже скота, видимо, уведенного поселенцами с собой. Зато остались четкие следы, по которым можно их выследить. Ситуация с луканами повторялась точь-в-точь.
— Проклятые галлы, успели сбежать, — процедил сквозь зубы Гней и взмахнул рукой. — Ну, ничего. Мы их догоним. Они близко. Вперед.
А когда первые легионеры, и в их числе Федор, спустившись с перевала, вступили в опустевшую деревню, опцион приказал:
— Селение сжечь, путь назад для них отрезан!
Федор нехотя принялся выполнять приказание, велев своим солдатам запалить факелы и пустить в жилища галлов красного петуха. Пока морпехи предавали огню крытые соломой и дранкой приземистые хижины, опцион осматривался по сторонам. Туман почти растворился, зато поднимавшийся от деревни дым стал заметен. Впрочем, Гней, скорее всего, утвердился в мысли, что галлы недалеко, а потому и не особенно скрывался. Ведь это была акция устрашения.
Оставив за спиной пылающие дома, морпехи Тарента устремились вниз, в поросшую лесом долину. Проверив ближайшую на пути чащу, разведка ничего не нашла, и колонна немедленно втянулась в нее. А когда легионеры показались с другой стороны зарослей, то, выйдя на широкий простор, увидели в дальнем конце долины длинный ряд раскрашенных в бурые цвета высоких щитов, преградивших им дорогу. Галлы действительно далеко не ушли. Впрочем, сразу же стало ясно, что они и не собирались уходить или бежать, как поступили совсем недавно луканы. Поставив свои огромные щиты на землю, галлы готовились драться.
— Развернуть строй! — приказал Гней, и рядом с его манипулой тут же встала манипула принципов, перегородив небольшую долину. Это не соответствовало правилам, но гастаты числом не вышли. Еще два подразделения принципов встали сзади, перед самым лесом, растянувшись в глубину второй линии.
Пока совершались перестроения, галлы молча наблюдали за врагом, не предпринимая атак. Словно их совершенно не волновало с кем биться — с противником, которого можно захватить врасплох или с блестящими прямоугольниками римской пехоты, прикрывшихся щитами и готовыми отразить удар.
Федор со своей позиции хорошо видел все и тоже внимательно разглядывал нового неприятеля. А посмотреть было на что. В лучах пробившегося, наконец, сквозь растаявший туман солнца рослые галлы выглядели устрашающе и действительно походили на сборище диких животных, как описывал их Эбуций Гемин Руф. Их волосы были чем-то пропитаны и стояли дыбом — вверх и назад — словно гривы львов или лошадей, а лица размалеваны синей краской.
Но самое удивительное, что сразу же бросилось в глаза опциону — отсутствие какой-либо одежды. Вернее, на телах, прикрытых щитами, угадывались только штаны из грубого сукна. На нескольких кельтах (Федор продолжал определять их привычным для себя названием) зоркий опцион все же разглядел железный шлем с вертикальным плюмажем, украшенный какими-то фигурками, и кольчугу.[96] Но эти, скорее всего, являлись вождями. У большинства же кельтов не усматривалось даже худых доспехов… Только высокий, от земли до груди, щит. Зажатый в руке дротик. И невероятной длины меч, висевший справа на цепи, переброшенной через плечо.
Помимо этого Федор заметил в строю множество горнистов со странными трубами в виде кабаньих голов с языками, приспособленными под прямым углом к самому горну. И еще несколько человек в рогатых шлемах, державших в руках копья с широченными наконечниками и висевшими под ними небольшими пестрыми штандартами. Другие знаменосцы стояли, опершись о длинные копья с навершием в виде голов все тех же кабанов, волков и других диких зверей, которые иначе как тотемами отрядов было и не назвать. Сами же они держались очень гордо, как и подобает знаменосцам.[97]
Федор испытывал крайнее удивление. Он ожидал увидеть простую толпу горных жителей, а перед ними стояла вполне организованная армия. Вообще, на первый взгляд, галлов здесь собралось немало. Во всяком случае, ничуть не меньше, чем самих римлян. А это, если вспомнить слова центуриона Эбуция о том, что каждый галл стоит троих римлян, приводило к неприятным выводам.
Внезапно один из галльских горнистов поднял свою длинную трубу и дунул в нее изо всех сил. Над горной долиной прокатился глухой рокочущий звук. Федор вздрогнул от неожиданности. Вскоре звук затих, но висевшая так долго тягостная тишина больше не вернулась. За первым горнистом второй издал тот же звук, а затем еще несколько огласили окрестности надсадным ревом.
То, что произошло следом, Федор запомнил на всю жизнь. Стоявшие смирно галлы вдруг вскинули вверх свои огромные щиты, выхватили длинные мечи и стали стучать ими друг о друга, издавая дикий шум. При этом они разом раскрыли свои глотки и заорали так, словно стремились добиться схода лавины с ближайшего ледника. Многие выскакивали из строя вперед и разведя руки в стороны, потрясали оружием, выкрикивая в сторону римлян какие-то оскорбления. Переводчик в данном случае не требовался. Особенно рьяных, добежавших едва ли не до первой шеренги римлян, оказалось человек десять. Они продолжали орать не переставая. А вскоре, побросав щиты на землю, вскинули вверх мечи и стали вращать ими над головой, как обезумевшие.
Это было так непохоже на поведение дисциплинированной римской пехоты, что Федор снова застыл в изумлении.
— Чего это они? — хрипло брякнул Федор, осмелившись нарушить тишину и задать вопрос стоявшему в двух шагах центуриону.
— Это зачинщики, — снизошел до ответа Гней, — вызывают на бой нашего лучшего воина. Хотят спеть свою последнюю песню.
— Песню? — не понял обескураженный Федор, разглядывая галлов, казалось, совсем не стремившихся сохранить собственную жизнь. — Какую песню?[98]
Но на этот раз центурион не ответил. Вместо этого он вскинул руку вверх и крикнул, перекрывая рев галлов.
— Убить зачинщиков!
И тотчас из передней шеренги вылетело множество пилумов, пронзив ничем не защищенные тела. Остальные галлы мгновенно затихли, и на несколько секунд над долиной повисла глубокая тишина. Настолько мертвая, что Федор явственно услышал удары своего сердца. И вдруг галлы буквально взорвались ревом. Вскинув оружие, они бросились в атаку на стоявших неподвижно римских пехотинцев. И в первой лавине галлов бежал не один десяток полуобнаженных до пояса воинов, вообще отбросивших щиты. Они вращали над головой огромными мечами, а их стоявшие дыбом волосы мотались из стороны в сторону, словно львиные гривы.
«Боже, — взмолился Федор, — спаси нас от галлов!». Пару минут назад, еще до того, как были убиты зачинщики, Гней приказал своему опциону отправить четырех гонцов. Двое из них должны достичь соседней долины в поисках солдат кривоного Пойдуса. А двое других отправиться непосредственно в лагерь. Им приказано сообщить, что галлы настигнуты, но потребуется помощь. И Федор успел выполнить распоряжение — оставив тяжелые щиты, гонцы бросились в путь, исчезнув в лесу буквально в тот момент, когда галлы ринулись в атаку.
Нет, галлы — не луканы, хотя и тех трусами не назовешь. Впечатление было такое, словно на деревянный частокол наехал бульдозер. Размахивая своими мечами и не обращая внимания на взметнувшиеся навстречу пилумы — они казались заговоренными, поразить удалось лишь немногих — полуобнаженные галлы добрались до первой шеренги и обрушили на щиты легионеров удары своих мечей. Раздался звон и треск. Первая шеренга римлян полегла почти сразу, причем, как успел заметить Федор, манипула принципов сражалась ничуть не лучше гастатов. Внезапно все выпало из поля зрения. Кроме одного…
На него налетел здоровенный враг, с усатой рожей, размалеванной по всей ширине синей краской. От удара его меча скутум Чайки завибрировал, но не раскололся. Следующий удар обещал снести ему голову, если бы Федор не пригнулся, уходя вниз и в сторону. Его спасло лишь то, что меч, не найдя жертвы, по инерции заставил галла на мгновение развернуться к нему вполоборота, подставив ничем не прикрытый бок. И опцион, справившись с первым оцепенением, не стал упускать такого шанса. Коротким и точным движением он всадил свой меч галлу под ребра и мгновенно выдернул обратно. Горный воин издал вопль, но меча не выпустил, а лишь отступил на шаг назад, с удивлением воззрившись на свой распоротый бок, из которого ручьем лилась алая кровь.
Он оказался настолько силен, что даже вскинул меч над головой, чтобы уйти в мир иной вместе с противником. Но опцион и на этот раз не оплошал. Резкий выпад, и меч вонзился в шею, чуть выше золотой цепи из широких квадратных бляшек. Но и этот смертельный удар не остановил галла. Уже падая замертво, он все же нанес свой последний удар, но Федор легко отразил его, отведя длинное лезвие в сторону. Бросив быстрый взгляд по сторонам, опцион нагнулся, чтобы получше рассмотреть золотую цепь.
— Возьми себе эту торкву,[99] — крикнул ему не без труда поразивший своего противника центурион, меч его алел кровью. — Это твоя добыча.
Но Федор не стал срывать золото с груди мертвого галла, его принципы не допускали мародерства. Пусть украшение останется на месте. Хотя, если победят римляне, этого точно не произойдет. Если цепь не заберет сам опцион, то ее сорвет другой легионер, первым добравшийся до убитого.
Чайка бросил новый взгляд по сторонам, оценивая обстановку. Лихо развалив три ровных шеренги морпехов первой линии, разъяренные галлы продолжали рубить римлян направо и налево, словно кололи дрова. Трупы римских солдат усеяли долину. Бой двух, уже вступивших в схватку манипул, почти рассыпался на отдельные схватки. Вернее, они выглядели водоворотами, в центре которых, как правило, находился бешено вращавший мечом галл, не перестававший орать на своих врагов, осыпая их проклятиями, а вокруг него прыгали римские морпехи, стараясь увернуться от ударов и достать его своими короткими мечами. Кое-как удерживали строй лишь последние шеренги.
Галлы были отважны, но римляне лучше вооружены. Единожды Федор увидел, как вражеский воин с размаху ударил мечом по щиту римлянина, но тот не раскололся. Даже наоборот. Морпех принял удар на верхнюю кромку щита, усиленную металлом, отчего меч атакующего весьма заметно погнулся. Галл тут же забыл про своего противника и, воткнув меч в землю, попытался ударом ноги выпрямить клинок, но налетевшие со всех сторон легионеры мгновенно искромсали свою жертву на куски.
И все же римляне проигрывали бой. Варвары теснили их по всему фронту, прижимая к лесу, где они уже не смогли бы держать строй. И каждый солдат понимал — строй, даже сильно прореженный и разбитый, их единственное спасение. Если морпехи побегут, то в лесу их перебьют, как зайцев. Один на один против такого врага не выстоять. Эти дикари, если надо, будут рвать их зубами.
Спустя почти час такой сечи погибла едва ли не половина римлян. Гней Фурий Атилий, раненый в ногу, продолжал бешено орать на своих солдат, вселяя в них уверенность. Окровавленный, в покореженном шлеме, устоявшем под ударом галльского меча, со щитом, почти изрубленым в куски, он, казалось, обратился в бога войны. Это помогало. Морпехи стояли насмерть. И все же поражение казалось неминуемым. По сигналу горна остатки почти уничтоженных подразделений первой линии расступились, и в образовавшиеся проходы выдвинулись сразу две свежие манипулы принципов.
Тут же затрубили карниксы галлов, и на римлян обрушилась новая лавина горных воинов. Федор бросил взгляд вперед, стараясь разглядеть, сколько бойцов осталось у противника. И с удивлением узрел четко организованные отряды, выстроившиеся прямоугольниками, со знаменосцами по правому краю.
На этот раз никто из них не бросил своих щитов. Во всяком случае, до того момента, пока не схлынула волна пилумов, прошивавших насквозь большие, но не очень прочные щиты с металлической полосой посередине. Выждав время, галлы отшвырнули их и сами стали метать копья и дротики в римлян, а затем врубились в ряды морских пехотинцев, стараясь развалить строй противника. Причем у многих варваров второй волны Федор заметил не только длинные мечи, но и огромные топоры в руках. Удар такого топора означал верный конец скутуму. Ну, может, и два удара.
«Нет, — пронеслось в мозгу опциона, сгонявшего своих солдат в шеренгу и заставлявшего их держать строй, как учили отцы-командиры, — эти ребята, хоть и дикие, но воюют тоже по науке. Правда, по своей».
Глядя на бесстрашно атакующих галлов, обходящихся совершенно без доспехов, он поймал себя на предательской мысли — эти дикие люди ему чем-то очень нравились. Правда, до тех пор, пока не стремились его убить. А это могло произойти очень скоро.
Новый удар варваров оказался ничуть не слабее первого. Оборона римлян трещала по швам. Стоявший чуть в стороне раненый Гней, поддерживаемый с двух сторон Квинтом и еще одним легионером, часто вглядывался в окрестные горы, словно ожидая, что произойдет чудо. Но Федор, пока еще не получивший ни единой царапины, на подмогу надеялся слабо.
Манипулы кривоного Пойдуса, втянувшиеся в соседнюю долину, вполне могли попасть в такую же западню. Кто знает, сколько галлов скрывается в этих горах. А вдруг консул Павел Марк Ливий по прозвищу Салинатор зря поверил своей разведке, и главный удар галлов наносится именно здесь. Вдруг манипулы Гнея наткнулись только на авангард галльских армий? Судя по тому, как бьются эти волосатые чудовища, они отличаются не только безумной храбростью и презрением к жизни, но и вполне подчиняются организации. Во всяком случае, их вожди совсем не такие безрассудные и глупые, как трубили римские полководцы на каждом углу. Еще немного, и они уничтожат все манипулы, направленные для их устрашения. Карательная экспедиция бесславно завершится.
Теперь Федор со всей ясностью осознал, что стратеги консула просчитались. Но бежать нельзя, значит, придется умирать во славу Рима. Он изо всех сил гнал прочь эти панические мысли, покрепче сжимая рукоять меча, которым сразил уже четверых галлов и обрабатывал пятого.
Этот полуобнаженный воин вращал над головой боевым топором. Первый удар пришелся на металлическую обивку верхней кромки щита, которым прикрылся опцион, но топор — не меч и он не погнулся. Наоборот, на этот раз покорежился металл канта, и щит треснул. От второго удара он раскололся — галл снес всю верхнюю часть — а от третьего рассыпалось все остальное. Федор отступил на шаг, отбросив ненужную ручку, а варвар, не перехватывая топора, просто повел им в обратную сторону и зацепил опциона за левую ногу. К счастью, удар пришелся на защитные поножи, иначе Чайка остался бы без конечности. Кельтский топор имел два лезвия и мог рубить в обе стороны. Несмотря на сильный удар и тупую боль ниже колена, ноги опцион не лишился, но зато потерял равновесие и рухнул на спину прямо перед галлом. Тот уже снова вздымал свой топор для окончательного расчета с поединщиком, когда поверженный опцион, не вставая, снизу воткнул свой меч ему в оголенный живот и провернул клинок. Гигант застыл, покачнулся, выронил массивный топор и рухнул вперед, подминая под себя Федора.
И вот тут чудо все-таки случилось. С ближайшего перевала, что нависал над левым флангом галлов, раздался звук рога. И следом покатилась вниз, сверкая пурпуром и золотом, змейка римской пехоты. Это спешили манипулы Пойдуса, переместившиеся в тыл врагам и ударившие в самый нужный момент. Еще немного, и спасение бы не состоялось.
Оттолкнув руками тяжелое тело мертвого воина, Федор с трудом поднялся и вскинул меч на случай нового нападения. Опцион тяжело дышал и был весь покрыт галльской кровью. При падении он потерял шлем, слетевший с его головы. Но атаки так не последовало.
Оставшиеся в живых галлы, разглядев манипулы Пойдуса, под звуки карниксов откатились назад и быстро выстроились в две линии, встав спиной к спине. Каждая линия насчитывала в глубину по четыре шеренги воинов, но теперь их оставалось очень мало. В несколько раз меньше, чем римлян, зажавших горцев с двух сторон.
Солдаты Пойдуса бросились в атаку, но их отбросили. Изможденные варвары отбили подряд три атаки свежих сил легионеров. Тогда римляне выстроились с обеих сторон оборонительного построения галлов, повинуясь крикам своих командиров. И в горцев снова полетели пилумы. Волна за волной. Впиваясь в щиты и полуобнаженные тела без доспехов. И когда их оставалось уже не больше нескольких десятков, Федор увидел завершающую атаку гордых дикарей.
Последний раз протрубили карниксы. Издав боевой клич, и окончательно отбросив ненужные теперь щиты, все галлы, от вождей до знаменосцев, бросились навстречу своей смерти. Так они и погибли. Все, до последнего. Ни один не дрогнул и не побежал. Ни один не попросил пощады.
После битвы ожесточенные римляне бродили между поверженных варваров и в бессильной ярости отрубали уже мертвым воинам головы или конечности, срывали золотые торквы. Они с радостью предали бы пленных жестоким пыткам и казням, но казнить оказалось некого. А потери морпехов Тарента выглядели ужасающими. Галлы начисто выкосили вторую центурию манипулы Гнея и две манипулы принципов, перебив всех командиров. Из центурии самого Федора выжило двенадцать человек. Гнея чувствительно ранили в ногу, Квинту отрубили три пальца на правой руке. И только Федор остался невредим, хотя и окровавлен, но то была кровь врагов.
Таких бесстрашных людей морпех еще не встречал на своем пути. И больше не хотел бы встречать. Не из собственного страха, нет. Бился он не хуже других римлян, и даже лучше. Но в этом бою опцион внезапно проникся уважением к новым противникам, защищавшим свою землю от захватчиков. И больше не хотел их убивать.
Сидя на земле с непокрытой головой, потрясенный Федор наблюдал за жестокостью своих солдат, грабивших мертвых галлов, но не мешал им. У него в душе что-то перегорело. Словно щелкнул выключатель, и загорелся яркий прожектор, высветив главное желание, в котором он давно боялся себе признаться. Он больше не хотел служить Риму.
— Интересно, как там Леха, — вдруг произнес опцион вслух по-русски, испустив вздох и насторожив стоявших рядом легионеров словами незнакомого языка.

Глава четырнадцатая
Кровная дружба

В юрте воздух дрожал от жары. Леха даже вспотел. «И зачем было так топить, — подумал он, вытирая ладонью выступивший на лбу пот, и покосился на жаровню с тлеющими углями. — Баня какая-то. Не сильно холодно ведь снаружи, можно бы и так…»
Но Иллур приказал своим рабам согреть жилище для гостей. Надвигалась какая-то сходка, о которой он ничего толком не знал. И Леха решил не напрягаться попусту и стал исподтишка разглядывать все еще прибывавших гостей — бородатых скифских воинов, многие из которых были уже в годах. То и дело снаружи раздавался конский топот. А затем, откинув полог, появлялся новый, грозного вида воин в пластинчатом панцире и, поприветствовав гостя Иллура легким поклоном, садился у войлочной стены, придерживая ножны короткого меча.
Скоро в юрте набилось не меньше двадцати человек. Дышать стало совсем невмоготу. У Лехи мелькнула мысль выйти на свежий воздух, глотнуть кислорода, но что-то его удержало. С тех пор, как Федор уплыл с этим карфагенянином, ему приходилось думать самостоятельно. Но от безысходности чему только не научишься. К счастью, скоро появился и сам Иллур.
Сев в центре жилища, напротив морпеха, он взял у возникшего из-за спины раба глубокую золотую чашу с двумя маленькими ручками, наполненную до половины красным вином и вытянул руку перед собой. «Господи, — с разочарованием подумал Леха, взглянув на чашу, — неужели я так долго ждал в этой бане, чтобы просто напиться? Сейчас, небось, раздавим по кружке мира и разойдемся по своим юртам, как обычно».
Но Иллур на этот раз не торопился пить вино. Вместо этого скифский вождь вдруг ловким движением выхватил короткий изогнутый кинжал из богато украшенных золотом ножен и полоснул себя по руке чуть ниже локтя. Осторожно, чтобы не вскрыть себе вены, но быстро и точно. Из рассеченной руки потекла струйка крови. Иллур тотчас подставил под нее чашу с вином и подождал, пока туда упадет несколько капель. Затем протянул ее Лехе, жестом показав: «Теперь ты».
— Это еще зачем? — спросил вслух Леха, посмотрев сначала на вождя скифов, а затем скользнув взглядом по бородатым лицам его знатных родственников, но ответа не получил.
И тогда — а что прикажете делать? — вытащил свой кинжал, который тоже с недавних пор носил на поясе, и резанул по руке. Потекло сразу. Леха всегда отличался полнокровием. Дав быстрой алой струйке стечь в чашу с вином, он вернул ту Иллуру.
Вождь принял чашу осторожно, даже с каким-то почтением. Поднял вверх, словно приветствуя сидевшего напротив Леху и, немного взболтав, отпил пару глотков. Посидел не двигаясь. Даже закрыл глаза, словно только что принял яд, а не просто глотнул вина. В юрте стояла полная тишина, лишь было слышно, как на краю стойбища глухо заржал конь. Тогда Иллур снова открыл глаза и протянул чашу Лехе.
«Что я, вампир, что ли, кровушку человеческую пить?» — подумал с неприязнью Леха, но за несколько месяцев, проведенных в стане скифов, он уже научился их понимать и знал, что Иллур никогда ничего не делает зря. Значит, надо соответствовать.
Тогда он зажмурился и тоже отпил немного. Кровь, перемешанная с вином, почти не ощущалась, а вино попалось превосходное. Он глотнул еще. Хорошо, что вовремя остановился и половину все же оставил. Когда расцветший в улыбке Иллур получил чашу обратно, она тотчас пошла по кругу, и всем сидевшим в юрте воинам досталось по чуть-чуть. «И на кой черт нужно это совместное распитие крови? — недоумевал Леха — Лучше бы вина побольше принесли».
Но все оказалось не так просто. Едва последний из присутствовавших скифов опростал чашу и вернул ее хозяину, Иллур оскалил свои желтые зубы и сказал:
— Теперь, мы с тобой кровные родственники, Аллэксэй.
— Вот те раз, — удивился Леха, — значит, это мы с тобой так породнились. Как вампиры, хлебнув крови. Ну, вы, даете. Е-мое.
Иллур кивнул, хотя и не все понял. Но он уже привык, что спасший ему жизнь иноземный воин Аллэксэй произносит много незнакомых и ненужных слов на своем языке. Хотя уже давно вполне сносно мог изъясняться на скифском или просто жестами. Жесты понимали все воины.
— Да, Аллэксэй. И все это видели, — Иллур обвел широким жестом сидящих у стен юрты бородатых степняков — Они наши свидетели и тоже кровные родственники. Теперь никто из них не бросит тебя в беде и поможет в бою, если придется плохо. Но и ты для них сделаешь то же самое.
Потрясенный от такого количества новых родственников, Леха все же выдавил из себя:
— Сделаю, не боись. За мной не заржавеет. Леха Ларин еще никого не подводил.
Иллур довольно кивнул, несмотря на то, что в разговоре наотрез отказывался называть его Лехой. Это имя напоминало ему, как выяснилось, какого-то местного демона. Поэтому вождь и все прочие воины из его рода называли морпеха только Аллэксэй, что ужасно огорчало Ларина, очень любившего свое короткое имя. А произносимое нараспев «Алл-лэк-сэй» напоминало ему говор южных рыночных товарищей из прошлой жизни, оставшейся неведомо где.
Поначалу морпех часто вспоминал о ней, об отце с матерью, которые, наверное, выплакали все глаза, решив, что они с Федором утонули в море. Но постепенно его закружила нынешняя кочевая жизнь, состоявшая из постоянных скачек и стычек, перемежаемых затяжными праздниками и короткими периодами отдыха. Но, как ни странно, такой ритм ему очень даже подходил. Настолько, что Леха быстро втянулся в новую для себя жизнь. Он и сейчас в минуты отдыха вспоминал о родителях, грустил, но это происходило все реже.
Тот факт, что он вдруг оказался в Крыму, в глубоком прошлом, почему-то Леху не сильно нервировал. Его мозг воспринял сие обстоятельство довольно просто. Ну, оказался, с кем не бывает. Не вешаться же теперь. Тем более, что если вовремя прошарить, то и здесь можно устроиться. А ему повезло.
После нападения неизвестного отряда степняков, оказавшихся родственниками плененных девиц, на обоз Магона Иллур привез морпеха к себе в кочевье, находившееся примерно в двадцати километрах от Неаполя. Как мог, объяснил, что теперь они друзья, а не враги. Это Леха быстро понял, даже не зная языка. Особенно после того, как ему принесли скифские доспехи, привели коня и выделили отдельную юрту рядом с богато украшенным жилищем самого Иллура. Вообще, местный вождь оказался нормальным мужиком, добро не забыл и даже женщину дал. Так что первые дни своего пребывания в Крыму Леха провел вполне сносно — ел, пил, отдыхал, тискал на кошме красавицу, оказавшуюся наложницей восточного типа, подаренной ему для совместного проживания.
А потом состоялся «разговор» с вождем. Леха по-скифски, ясное дело, не понимал, а Иллур другого языка тоже не ведал. Не было особого смысла. Переговорами обычно занимался толмач, но в тот момент его рядом не оказалось. Тем не менее, они быстро пришли к общему знаменателю. Помогли международные жесты, которыми оба темпераментных бойца владели в совершенстве. Матерились оба, когда выходили из себя, тоже знатно, только каждый на своем родном наречии. Спустя час такого «разговора» Леха понял, что Иллур оценил его, как воина, и предлагал ему стать членом своего отряда. Рабом его, как и предвидел Федор, делать никто не собирался. Только иноземец обязан научиться воевать, как настоящий скиф. Леха согласился. И начались тренировки.
Целый день с утра до ночи бывший морпех учился скакать на коне и стрелять из лука. Конь у него был что надо, не единожды выбрасывал его из седла, но это только раззадоривало морпеха. И, в конце концов, он научился усмирять скакуна. Да и лук ему подарили знатный, он такого никогда и не видел. Мудреный двояковогнутый лук, что принес ему однажды утром бородач в блестящем нагруднике и таком же шлеме, состоял из двух рогов и бил почти на двести метров. На концах его имелись костяные наконечники, чтобы увеличить силу (как ему объяснили позже) и без того, на взгляд морпеха, тугой тетивы.
Когда Леха в детстве смотрел фильмы про кочевников, он думал, что тетиву все натягивают одинаково. Чего там сложного — взял в руки лук и тяни тетиву к животу. То есть к груди. Но скифы натягивали тетиву к плечу, причем стрелять могли с обеих рук. И проделывали то же самое на скаку, что твои циркачи. Только для них это являлось не столько забавой, сколько суровой необходимостью. Жить в степях без подобных навыков невозможно — если не ты, то тебя.
Поначалу у Лехи совсем не получалось, и скифы, приставленные Иллуром для обучения благоприобретенного брата воинскому искусству, над учеником откровенно посмеивались, если не сказать — издевались. Ведь то, что они объясняли здоровенному парню, любой ребенок в их племени знал едва ли не с рождения. Но однажды Леха не выдержал и дал одному из учителей по сопатке, — нечего ржать над новобранцами. Тот обиделся, выхватил меч и хотел его зарубить, в гневе позабыв, что перед ним неприкосновенный друг самого вождя племени. Но не на того напал. Леха быстро лишил его оружия, сбил с ног и едва не сломал шею. А потом взялся за остальных, расшвыряв их вокруг дерева, где висела мишень. К счастью не успел никого покалечить — подоспел сам Иллур, быстро объяснивший ученику-обидчику и потерпевшим-учителям, что с Лехой надо обращаться повежливей. Да Ларин и сам это быстро понял.
С тех пор морпеха зауважали. Даже сам поверженный учитель несколько раз обращался с просьбой научить его столь эффективным приемам боя под странным названием «караэчтэ», опробованным им на собственной шкуре. Ничего даже близко похожего он раньше не видел. Ведь скифы всегда вели войну только верхом, никогда не спешивались. Надеялись больше на свои луки, хотя и поклонялись мечу. А избитый Лехой учитель оказался из видных воинов, гордившихся своим мастерством по праву. И тут такой конфуз! Леха пообещал научить, но позже. Когда сам овладеет стрельбой из лука и остальными премудростями кочевников.
За месяц упорных занятий он освоил все необходимые азы, учителя остались довольны. Кроме изучения древних боевых искусств степняков, морпех даже научился немного разговаривать на местном наречии, подкрепляя разговор общепринятыми жестами. И неожиданно для него новые приятели тоже усвоили многие русские ругательства. У них это неплохо получалось. А скифский акцент придавал матерным выражениям даже некоторый шарм. Да и сами бородатые воины веселились от души, повторяя за Лехой эти фразы и пытаясь понять по жестам, что же они на самом деле значат.
Так он и жил. Но примерно через три или четыре недели — Леха быстро потерял счет времени — морпех впервые принял участие в настоящей битве. Оседлав коней, орда Иллура выступила в поход. Они скакали недолго, всего пару дней на восток, где возвышалась горная гряда, и к вечеру второго дня оказались у небольшой крепости. На взгляд Лехи это была даже не крепость, а так, обнесенный двухметровым каменным забором поселок горных жителей. Как выяснилось, здесь жил небольшой народ, провинившийся перед скифами в недавней войне, поскольку принял сторону Боспорского царства. Их следовало наказать. А потому царь и совет старейшин послал орду Иллура выполнить этот приказ.
Скифы, вероятно, хорошо знали эту местность и считали ее обитателей слабаками. А потому с ходу попытались атаковать, но неожиданно натолкнулись на упорное сопротивление. Защитники оказались тоже ребятами не промах. Проносясь мимо стен поселка, скифы осыпали противника стрелами. Но и осажденные отвечали им тем же, спрятавшись за каменой стеной и оставаясь невредимыми. Многие из оборонявшихся вели довольно эффективный обстрел с крыш своих домов. Воины Иллура понесли немалые потери после первой атаки и отошли.
Спешиваться, чтобы взять поселок обходным маневром, как предлагал Леха, они не захотели, несмотря на все его старания объяснить, что со стороны примыкавших с востока гор можно подобраться незамеченным. К сожалению, только без коней. Там просматривалось несколько ложбинок, очень удобных для скрытного подхода диверсантов.
Но скифы просто сменили тактику, вернее, метод нападения, и стали обстреливать поселок подожженными стрелами. Поскольку атака происходила в сумерках, то оперенные снаряды, чертившие огненные линии в сгущавшихся сумерках, выглядели очень живописно. Однако, подпалить дома, сложенные из камня — задача, практически невыполнимая. Правда, крыши кое-где занялись, даже потянуло дымком. Но защитники пресекли пожар в зародыше.
Тогда Леха, никого не ставя в известность, воспользовался темнотой и ускакал один. Вернее, хотел ускакать. Но за ним тут же увязался Уртей — тот самый учитель, которому он надавал по морде. Леха решил было от него отвязаться (и один бы справился!), но не вышло. Уртея, в обязанности которого входила охрана и, скорее всего, слежка, приставил к нему сам Иллур. Выбирать не приходилось, и Леха втолковал Уртею, чтобы молчал и повторял все за ним. Привязав коней в зарослях, они, пригнувшись, нырнули в складки местности и добрались почти до самых стен. Перемахнуть через каменную преграду грубой кладки для подготовленного морпеха не составляло никакого труда, да и Уртей не отставал. С той стороны никого не оказалось, все защитники сконцентрировались на обороне главной стены, отделявшей селение от равнины. Наступившая темнота помогла лазутчикам. А тлевшие крыши нескольких домов вблизи арены основных событий послужили ориентирами.
Вынув кинжал, Леха быстро и бесшумно пробирался к воротам между безлюдных домов. Уртей тенью следовал за ним. Возможно, внутри зданий кто-то и скрывался, но два темных силуэта остались незамеченными. У Ларина созрел простой, как мычание, план: проскользнуть к воротам, перебить охрану, распахнуть створки и впустить основные силы скифов в город. К ближайшей постройке у ворот они прокрались по узкой изломанной улочке беспрепятственно. Оставалась небольшая загвоздка: бойцы. Трое — на крыше дома и еще пятеро — впереди, у наглухо перекрытых створок ворот. Еще добрый десяток горцев с луками и мечами находился на расстоянии сотни метров. Но в случае хорошего расклада они не успеют помешать. Лехе так представлялось.
— Возьми тех, кто на крыше, — приказал Леха, осторожно перемещая кинжал в ладони.
И Уртей, натянув лук, отступил на несколько шагов из-под скрывавшего их козырька крыши и выпустил три стрелы, демонстрируя невероятную скорость. У самого морпеха так еще не получалось. С глухим стуком три мертвых тела ударились о камни, а одно даже издало приглушенный звон. Это слетевший металлический шлем откатился в сторону.
Люди у ворот сразу же услышали шум позади и развернулись, натянув луки.
— Прикрой меня! — крикнул Леха и, неуловимым движением выдернув еще один кинжал из-за пояса ближайшего мертвеца, сделал кувырок вперед.
Над ним просвистели вражеские стрелы. Поздно. Леха привстал на колено и метнул тускло блеснувшие ножи обеими руками, ориентируясь по слабому движению теней. У ворот послышались два сдавленных стона. Попал. Уртей на звук положил еще двоих своими стрелами. «Нет, все-таки ребята стреляют отменно», — мелькнуло в мозгу у морпеха, когда он бросился под ноги последнему, оставшемуся в живых защитнику.
Кувырок вперед, подсечка, стрела уходит вверх, лук выбит, удар ногой в пах, рукой — в горло. Все. Готов.
— Помоги… быстрее! — крикнул Леха, подхватывая с одной стороны тяжелый засов, запиравший массивные, обитые железными полосами ворота.
Уртей выпустил еще несколько стрел по еле видимым в темноте врагам и в два прыжка оказался рядом.
— Раз-два взяли! — крикнул Леха, и длинная, крепкая балка, которую полагалось поднимать, наверняка, втроем, пошла вверх, а потом с шумом грохнулась наземь.
Морпех толкнул ворота, и обе половинки со скрипом распахнулись, открывая вход в осажденное селение. Скифские лучники оказались совсем близко и, заметив брешь, тотчас устремились в нее.
— Бежим отсюда, — крикнул Леха, выскакивая наружу и отпрыгивая в сторону от несущейся навстречу конницы, — пока свои не пристрелили.
Уртей метнулся вслед за ним, но вдруг споткнулся, нелепо вскинул руки и упал. В неверном мерцании, отбрасываемом горящими крышами, Леха увидел тонкую стрелу, торчавшую из его спины…
Ворвавшиеся в селение скифы растеклись лавой по улочкам и очень споро перебили всех, кто там еще оставался. Приказы царя и распоряжения совета старейшин выполнялись неукоснительно…
— Хороший был воин, — вспоминал ночью, сидя у костра с жарившейся в его пламени тушей кабана, Иллур. — Мы похороним его с почестями. С боевым конем. Но и ты молодец, Аллэксэй. Ты достоин командования другими воинами, теперь я это вижу. Хотя еще и не все наши уроки усвоил… Пройдет время, и ты станешь хорошим вождем.
Иллур назначил его начальником десятка скифов. Как понял Леха после объяснений и нескольких жестов, ему доверили воинов-разведчиков. Леху, не ожидавшего такого поворота событий — ведь если честно, ему при нападении просто надоело ждать, пока не желавшие спешиваться конники расстреляют всех защитников издалека — теперь распирало от гордости. Надо же, он, два года прослуживший рядовым морпехом, да еще нынче самовольно принявший решение, дождался вместо положенного вроде бы за такой проступок нагоняя повышения по службе. Здесь, похоже, лихих людей уважали. И в этой армии ему нравилось служить больше. Даже не возникало желания хамить Иллуру, когда тот его напрягал. Да и зачем хамить? Брат ведь теперь. Кровный, как ни крути. Обижать неудобно.
Леха еще слабо разбирался в местной иерархии, но знал, что Иллур — вождь одного из крупных племен, удерживавших на мечах власть местного царя. Да и в совете старейшин Иллур являлся не последним человеком. Так ему объясняли учителя. Он владел многочисленными солдатами и рабами, а также несколькими кочевьями в северной части Крымского полуострова, где выпасали скот. В общем, Иллур был богат и мог бы жить в шикарном каменном доме. Непосредственно в столице. Но не жил. Этот скиф больше любил просторы степей, любил коней, битвы и свой верный лук, а царя за глаза называл изнеженным. Правда, подчинялся. Поскольку считал, что власть в Скифии должна быть твердой, а значит, ее надо уважать и поддерживать. У нее много окрестных врагов, а еще больше тех, кто помнит, как несколько веков подряд скифы вторгались в пределы их государств, лежащих очень далеко от Крыма. Даже за соленым морем.
— В прежние времена, — рассказывал ему Иллур у ночного костра, — наши предки уходили в походы за высокие горы на много лет… Брали дань со всех народов, что обитают за ними. А теперь…
Иллур даже махнул рукой, отпив вина из золотой чаши.
— Теперь мы просто живем на этой земле и никого сюда не пускаем. А ведь раньше, в далекой древности, нас боялись даже греки, жившие по берегам моря до самого Византия. Даже сирийцы платили нам богатую дань.[100]
Леха познаниями в географии не отличался, но главное понял — Иллуру не давала покоя память о великих подвигах предков. Его тянуло в дальний поход, когда можно собрать все силы скифов в единый кулак, сразиться с сильным врагом и победить его на поле брани, снискав себе громкую славу.
— Ну, может, еще все вернется, — попытался подбодрить кровного брата Леха.
— Я хочу этого больше всего, — воскликнул Иллур и даже привстал от возбуждения, — но сначала нам нужно разбить близких врагов, не дающих нам ощутить себя хозяевами всей этой земли.
В поход на Херсонес, начавшийся почти сразу по возвращении, Леха отправился во главе десяти бородатых конников. Как правильно выговаривалось его новое звание на местном наречии, он еще не запомнил, труднопроизносимое оказалось слово, поэтому величал себя просто десятником. Так понятнее. Не бог весть что, но уже командир отделения. Считай, сержант.
«Интересно, как там Федор поживает, — думал Леха, покачиваясь в седле и изредка посматривая, как его отряд продвигается среди колючих кустарников на юг полуострова в авангарде сборного войска, состоящего из орды Иллура и еще трех соединений, возглавляемых другими вождями, — наверное, как сыр в масле катается. Магон, небось, ему уже и виллу отгрохал за свое спасение, и медаль дал. Молодец, Федор. Но и у меня жизнь налаживается».
Колчан со стрелами мерно постукивал его по бедру. А на другом боку пристроился небольшой топорик с остро отточенным лезвием. Леха окрестил его «томагавком», вспомнив подходящее название…
Херсонес оказался скифам не по зубам. Новоиспеченный десятник не стал вдаваться в политические распри и не расспрашивать Иллура, почему нужно нападать на еще вчера дружественный город, ведущий со скифами активную торговлю. Политика дело тонкое, ну ее к бесу! Леха предпочитал воевать.
Скрытно спустившись со своим отрядом с горного перевала, он попытался разведать все подходы к городу, но вскоре напоролся на многочисленный разъезд греческих конных наемников и еле унес ноги. Иллур нисколько не удивился — греки хорошо охраняли свой город, выстроенный на берегу теплого моря. Он и не надеялся застать его защитников врасплох. Поэтому пришлось схлестнуться с ними еще на дальних подступах.
В открытом бою скифы превзошли греческих наемников, рассеяли их войско и отогнали к стенам Херсонеса, обложив его со всех сторон. Однако, штурм города, укрепленного высокой и крепкой каменной стеной с многочисленными башнями, оказался нелегким делом. Тем более, что на стенах находились метательные машины, поражавшие своими ядрами и стрелами даже быстрых скифских конников, появлявшихся в близи стен.
— Нам бы такие машины, — разочарованно бурчал Леха, глядя как греческие стрелки старательно выкашивают ряды скифов, сами оставаясь неуязвимыми.
Но осадных машин у скифов в этом походе почему-то не оказалось. Зато были корабли. И Леха уломал Иллура произвести атаку города с моря. Правда, и тут не вышло. Заблокированный по суше Херсонес продолжал получать продовольствие и подкрепление с моря, где постоянно курсировали его боевые суда, оберегая свои коммуникации от любого нападения.
План, предложенный Лехой, сложностью не отличался. Ночью, силами пяти крупных гребных кораблей, способных нести по полторы сотни солдат, и еще десятка суденышек поменьше, пробраться в гавань Херсонеса, чтобы устроить там переполох. Но, и на этот раз лихо не получилось. Греки заметили атаку с моря и забросали приближавшиеся крупные суда из своих метательных машин горшками с зажигательной смесью. А остальные корабли, ставшие заметными в отблесках огня, разгромили вышедшие на ночную охоту триеры противника. Сам автор проекта чудом избежал смерти, добравшись в плавь до скалистого берега.
Спустя месяц бесплодных попыток Иллур решил, что час еще не настал. Ограничившись демонстрацией силы, скифы опустошили окрестности, подожгли все встреченные селения и ушли восвояси.
Последним уходил отряд Лехи. Морпех остановил коня на перевале и, развернувшись в сторону греческого города, погрозил ему кулаком.
— Ну, погоди у меня, — пообещал он по-русски, — я сюда еще вернусь.

Глава пятнадцатая
Госпожа

Морпехи Тарента оставались в лагере на берегу По еще целую неделю, продолжая прочесывать окрестности в поисках галлов, но крупных сил больше не обнаружили. Они жгли деревни и убивали всех, кого удалось отыскать. Лишь после того, как консул Павел Марк Ливий прислал в лагерь гонца с известием о том, что немалые соединения галлов обнаружены и разгромлены на участке предполагаемого вторжения, стало ясно, что помощь морпехов Тарента впредь не потребуется. А потому военный трибун Секст Навтий Медуллин разрешил Памплонию со своими людьми вернуться в Геную, откуда им предписывалось вновь отплыть в Луканию. И уже позже, если одержана окончательная победа, отбыть домой, в Тарент.
Но, оказавшись опять на берегу моря, Памплоний решил дать своим людям небольшой отдых. Тем, кто выжил. Больше половины численного состава манипул гастатов, приписанных к кораблям, уже не существовало. Пострадали и принципы. Хорошо еще, что моряки не принимали участия в этой карательной экспедиции, так что с управлением кораблями проблем не возникало.
Федор сидел на облюбованной им лавке в изрядно опустевшем помещении для морпехов на борту квинкеремы «Гнев Рима» и смотрел на унылую физиономию Квинта, баюкавшего свою лишенную трех пальцев и замотанную тряпками ладонь, когда явился ординарец Памплония. Он сообщил, что военный трибун вызывает опциона первой манипулы к себе.
Каково же было его удивление, когда Марк Акций Памплоний кинул перед ним на доски массивного стола скрученный в трубочку свиток с личной печатью и объявил, что Федор немедленно отправляется в Рим. Вернее, на виллу сенатора Марцелла с тем, чтобы передать ему это послание.
— Твой центурион ранен, а великий Марцелл должен знать, что я скоро снова посещу его дом, — кратко пояснил военный трибун суть задания, снизойдя до откровенности и сладострастно ухмыльнувшись. — Пусть это не станет для него… неожиданностью. Отправляйся немедленно, я прикажу дать тебе самую быструю триеру.
Федор взял свиток и со странным ощущением неправильности происходящего покинул каюту военного трибуна. Увидевшись с раненым в ногу центурионом, которому его врач приказал не вставать, опцион сообщил Гнею о полученном задании. А затем навестил еще раз Квинта, поведав тому, что срочно отбывает в Рим, и рыбаку из Бруттия придется пока остаться за старшего.
Выходя, Федор даже попрощался.
— Ты чего? — не понял Квинт. — Через несколько дней еще выпьем за победу над галлами, Юпитер порази этих ублюдков!
— Выпьем, — не стал спорить Федор и вышел вон.
Триера не плыла, а просто летела над волнами, выбрасываемая вперед мощными рывками весел полутора сотен гребцов. И в Остии он оказался уже через три дня. Там он взял на почтовой станции коня — на этот раз Памплоний не жадничал и даже подкинул ему в дорогу кошелек, набитый ассами. В нем, кроме жалования, выданного чуть раньше положенного, находилась и «наградные», вполне приличная сумма золотыми монетами достоинством по двадцать ассов каждая. Да и жалование у него, с тех пор, как Федор стал опционом, выросло вдвое. Кошелек просто распух от такого количества денег. Живи да радуйся, но радости Чайка почему-то не испытывал. Впрочем, лишь первое время. До того момпента, пока не устремился вскачь по вымощенной каменными плитами и уже такой знакомой дороге на виллу сенатора.
Тем же вечером он вступил в поместье Марцелла и, бросив поводья подбежавшему конюху, поднялся по мраморной лестнице в атрий. Там его встретил чернокожий раб, попросивший подождать его здесь, пока он сходит за госпожой Юлией, поскольку сам хозяин сегодня ночует в Риме на своей городской вилле.
— Валяй, — кивнул Федор, прислонившись к колонне, и поймал себя на мысли, что он еще не видел жены Марцелла, только его самого и красавицу-дочь.
«Странно, что она до сих пор ни разу не появилась. Может, она никогда не выходит к гостям или, не дай бог, вообще умерла?» — предположил уставший морпех, размышляя, что в отсутствие самого сенатора он вполне может передать свиток его дочери, чтобы понапрасну не терять сутки — вряд ли там содержится военная тайна.
Юлия долго не показывалась, и он, от нечего делать, стал изучать внутренне убранство атрия, где кроме него присутствовали еще два раба, занимавшихся устранением пыли со всех имевшихся поверхностей и мебели.
Из комплювия[101] падало еще достаточно света, чтобы четко различать предметы. Федор перевел взгляд на неглубокий резервуар прямо под ним, явно предназначенный для стекающей с крыши воды. Вокруг этого небольшого бассейна, подпирая деревянный потолок, стояли колонны. А в специальных настенных нишах помещались какие-то шкафы. Раб открыл один из них, вероятно, что-то искал, и Чайка успел заметить искусно сделанные посмертные маски и бюсты. Скорее всего, это предметы имели отношение к предкам Марцелла и представляли собой его семейную родословную. Фотографии ведь еще не изобрели.
Федор скользнул взглядом по стенам. Они были покрыты штукатуркой, побелены и украшены фресками на различные сюжеты. В основном, на морпеха c них взирали многочисленные и грозные боги Рима, но иногда попадались сценки из охотничьей жизни. Пол устилали каменные плиты. Двустворчатые двери, сквозь которые он вошел, выделялись распахнутыми настежь половинками, впуская в раскаленный дом вечернюю прохладу. Бросались в глаза накладки из металла, явно служившие украшениями, а на одной из створок морпех даже заметил подвешенную к ним снаружи колотушку. Обнаружились здесь и засовы, правда, вертикальные, по одному за каждую створку.
Из мебели в атрии находились только небольшой круглый столик, несколько кресел с выгнутыми на греческий манер спинками, пара лежаков и стул, более похожий на обычный табурет, с сильно изогнутыми ножками, изготовленный, видимо, из слоновой кости. Этот странный стул поразил своим видом Федора, никогда не предполагавшего, что cтоль прозаические вещи могут быть сделаны из слоновой кости. Не менее вычурными выглядели и два спальных ложа — лектуса — стоявших у ближайшей стены, со спинками в изголовье и сбоку. Также роскошно украшенные слоновой костью, черепаховым панцирем, и золотом. На них виднелись небрежно брошенные расшитые матрасы, поверх лежало несколько подушек.
«Они здесь спят что ли?» — удивился Федор. Но потом вспомнил, о странной привычке римлян есть, писать и читать, лежа наподобие греков, и все встало на свои места. Он хорошо помнил, Марцелл являлся известным любителем всего греческого. Впрочем, Чайка и сам с удовольствием рухнул бы сейчас на один из этих лектусов и поспал, но сначала следовало выполнить поручение. Не по рангу ему еще расслабляться в атрии у сенатора.
Он так увлекся разглядыванием шикарных причиндалов, что не заметил, как вошла Юлия. Все рабы тотчас покинули помещение, словно находиться одновременно с хозяйкой им там запрещалось.
Провожая их взглядом, Федор поднял глаза и увидел дочь Марцелла. Юлия была прекрасна в своей белой столе. Никакие складки облачения не могли скрыть ее девичью грудь, по последней моде поддерживаемую кожаным ремнем, о котором Чайка, конечно, мог только догадываться. Ее изящная фигура казалась такой привлекательной, что Федор, видевший дочь сенатора последнее время только во сне, не смог оторвать глаз. Он стоял и молча смотрел на нее. Так долго, что, наконец, вызвал неудовольствие гордой римлянки, итак неизвестно почему терпевшей его невежливость.
— Ты слишком смело смотришь на меня, солдат, — произнесла Юлия подчеркнуто серьезно, делая тем не менее шаг навстречу. — Я могу приказать слугам схватить тебя, а потом попрошу отца, чтобы тебя казнили.
Пройдя еще несколько шагов, она оказалась рядом с легионером. Ошеломленный Федор, наконец, опустил глаза.
— Прошу простить меня, госпожа, но вы так прекрасны.
— Это грубая лесть, — произнесла Юлия и добавила, внезапно повеселев. — Но ты прощен. Сегодня у меня хорошее настроение, и я оставляю твою грубость без наказания. Что за известие ты мне привез?
— Я привез вашему отцу послание от военного трибуна Памплония, — Федор слегка поклонился и протянул девушке свиток.
Юлия взяла его и, даже не удостоив взглядом, бросила на стоявший в двух шагах небольшой круглый столик.
— Гельвеций! — крикнула она, и когда раб явился, приказала. — Отнеси этот свиток в таблинум отца и положи в ящик для важных посланий.
Когда же раб тихо исчез, чтобы исполнить распоряжение, Юлия шагнула к выходу.
— Не хочу сейчас ничего читать, — заявила дочь сенатора, — я хочу прогуляться по аллеям парка, и ты будешь меня сопровождать.
— Там уже темно, госпожа, — удивился Федор.
— На главных аллеях скоро зажгут факелы, — отмахнулась Юлия. — Или легионеры Памплония боятся темноты?
Опцион, молча проглотив оскорбление, вышел за дочерью сенатора. Юлия направилась по главной аллее в глубь парка размеренным шагом, никуда не торопясь, но, тем не менее, скоро вилла осталась позади. Никто из слуг не сопровождал их. Во всяком случае, оглянувшись назад, Федор никого не увидел.
— Где ты так долго пропадал, Чайкаа? — вдруг после затянувшегося молчания спросила Юлия таким тоном, словно он обещал ей вернуться еще неделю назад.
Федор не знал, что и ответить. Недавний сон не выходил из головы.
— Я воевал, госпожа, — выдавил из себя Федор. — В галльских землях.
— Ты убивал галлов? — Юлия на мгновение остановилась, повернувшись к нему.
— Да, — нехотя признался опцион.
— Но тебе это не пришлось по нраву, — дочь сенатора уловила смену настроения уставшего морпеха и неожиданно добавила. — Я вообще ненавижу войну. Почему римляне должны всех убивать и подчинять? Зачем лить столько крови. Неужели эти галлы так опасны?
— Да, опасны, госпожа, — ответил Федор первое, что пришло в голову. — Но они защищают свои дома. А я солдат и только выполняю приказы.
— Вот и мой отец такой же, — недовольно буркнула девушка. — У него в голове одна война. Он не может жить, не убивая кого-нибудь.
— Я могу, — заметил вполголоса Чайка.
Этот странный разговор затих ненадолго, чтобы вспыхнуть с новой силой. Они преодолели еще с десяток метров, разгоняя тишину парка шорохом своих шагов по выстланной каменными плитами аллее, где рабы еще не успели зажечь факелы в специальных подставках, а Юлия все не могла успокоиться.
— Если бы я могла заседать в сенате, то запретила бы войны, — вдруг заявила она, остановившись.
«С тебя станется, девочка, — подумал Федор, улыбнувшись, — Но вот войну ты вряд ли остановишь. Этого еще никто не смог. Люди — звери, им нравиться убивать».
— Ты не веришь мне? — Юлия снова встала перед ним, словно почуяв во тьме, что он улыбается. — Ты смеешься над дочерью великого сенатора Рима?
— Война кормит Рим, — осторожно заметил опцион. — И многим дает кусок хлеба. Ваш отец и военный трибун Памплоний это хорошо знают.
— Это так, — согласилась Юлия, глядя в сторону. — Иногда мне кажется, что они оба хищники и питаются кровью.
Федор промолчал. Сумерки сгустились уже до темноты. На огромный парк опустилась ночь.
— Пойдемте в дом, госпожа, — проговорил он, наконец. — Наверное, вам холодно.
— Ничуть, — Юлия тряхнула локонами, выбивавшимися из высокой прически, сооруженной, вероятно, мастером своего дела. — Пойдем дальше, Чайкаа, я хочу еще гулять и беседовать с тобой. Ты странный рыбак. И я желаю показать тебе одно здание.
Они прошли еще двести шагов, и Федор вдруг понял, что они приближаются к тому большому дому, похожему на казарму, где легионеры ночевали в прошлый раз. Сейчас это строение казалось пустынным. В нем не было ни души, даже слуг, лишь две жаровни с углями тлели у входа, излучая слабый свет.
— Вот здесь я впервые села на лошадь, — сообщила дочь сенатора, указав на площадку перед конюшней, — и здесь же с нее упала, едва не сломав ногу. Моя мать так кричала на меня тогда…
Морпех не стал спрашивать, что стало с ее матерью, но девушка поведала сама.
— Она недавно умерла, — пробормотала Юлия и вдруг прикоснулась к его руке.
Федор остолбенел.
— Не знаю почему, но мне хорошо с тобой, Чайкаа, — заявила девушка, глядя ему в глаза. — Я никогда еще такого не ощущала. Ни с кем…
— Но ваш будущий муж… — попытался отстраниться Федор, но какая-то сила словно толкала его к Юлии, заставляя молчать доводы разума.
— Я его не люблю, — просто ответила девушка, увлекая изумленного морпеха в дом.
Там, сразу за дверью, стоял огромный стол, на котором солдаты раскладывали и проверяли амуницию перед выходом. На нем сейчас лежало грубое покрывало и несколько походных плащей. Федор больше не боролся с собой, он легко поднял девушку и положил ее на этот стол, прямо на груду плащей. Сорвал с Юлии верхнюю одежду, сразу ощутив ладонями горячее тело, ждавшее его так долго. Именно его, теперь он в этом не сомневался.
Пока Чайка снимал с себя панцирь и прочие доспехи, она сама расстегнула застежки на кожаном ремне, поддерживавшем ее грудь, и Федор тут же припал к упругой плоти губами, лаская набухшие соски. «Господи, что я делаю, это же верная смерть», — вспыхнула в его мозгу паническая мысль, но всепоглощающие желания души и тела заставили ее бесследно раствориться.
Затем он сорвал с девушки повязку, прикрывавшую бедра, страстно прижал ее к себе, впившись в губы и до головокружения вдыхая запах ее волос. А Юлия обвила его шею ласковыми тонкими руками. И только потом, почувствовав, как дрожь сотрясла тело девушки, скользнул ниже. И вошел в нее.
Они любили друг друга всю ночь, неистово, словно боясь не успеть до рассвета. Позабыв обо всем, потеряв всякую осторожность. Простой солдат и дочь великого сенатора. И лишь однажды, когда они отдыхали в сладостной неге, Чайке показалось, что за дверями мелькнула чья-то тень, потревожив слабый свет, исходивший от жаровен. Но запах тела Юлии дурманил его, и Федор не обратил на эту тень внимания. Он снова и снова входил в нее, пока его силы не иссякли окончательно. И лишь перед самым рассветом они немного вздремнули, крепко обнявшись и накрывшись плащом. Ночи стояли теплые.
Их разбудил топот конских копыт, донесшийся издалека. Услышав его, Юлия вскочила, как подброшенная. Скользнула босиком к узкому окну в дальней комнате. Вернулась. Главное здание размещалось слишком далеко, отсюда, из глубин сада, разглядеть что-либо не представлялось возможным.
— Неужели это отец вернулся так рано? — прошептала она со страхом и, обернувшись к лежавшему неподвижно Федору, сказала. — Вставай, Чайкаа. Ты должен бежать.
— Зачем? — пробормотал он спросонья, не в силах избавиться от дурмана сладостной ночи. — Разве нам что-то угрожает?
— Если тебя увидят здесь, тебя убьют, — быстро ответила Юлия. — А может быть, и меня. Отец не простит, если свадьба сорвется. Он уже все рассчитал.
Дрема с него слетела моментально. Федор вскочил и стал одеваться, Юлия помогла ему зашнуровать панцирь и застегнуть застежки. Потом оделась сама. И когда он снова стал похож на легионера, а она на дочь сенатора, отрывисто произнесла, словно отдала приказ:
— Сейчас ты выйдешь отсюда и покинешь наш дом через дальние ворота парка.
— А как же мой конь? — вспомнил Федор. — Ведь он остался в конюшне. Да и слуги меня видели вчера.
Юлия задумалась на мгновение. На ее милом личике словно промелькнули тени обуревавших ее мыслей. А Федор не мог оторвать глаз от платиновых волос и до сих пор пребывал в каком-то расслабленном состоянии, несмотря на грозящую и вполне реальную опасность.
— Конюшни на дальнем краю виллы, — наконец сказала она, словно размышляя вслух, — туда можно подобраться незамеченным по аллее парка. Если отец будет в доме, то коня можно незаметно вывести, очень осторожно. Со слугами я разберусь. Другого выхода нет… Идем. Потом я что-нибудь придумаю.
— А как же ты? — вдруг всполошился Федор, — Если нас увидят вместе, что ты им скажешь?
Девушка помолчала.
— Теперь не знаю… Но…Чайкаа, время уходит. Идем.
Перед тем, как открыть дверь в парк, опцион снова притянул к себе возлюбленную и страстно поцеловал. Юлия попыталась тихонько оттолкнуть его, но потом сдалась. Они еще долго не могли оторваться друг от друга, а когда, наконец, это случилось, Юлия шепнула ему:
— Не забывай меня, Чайка, что бы не случилось… И я тебя никогда не забуду.
— О чем ты? — воскликнул морпех, поправляя шлем. — Никто ничего не узнает.
Но едва они вышли наружу, как впереди, на главной аллее, послышался конский топот. Федор увидел трех катафрактариев из личной охраны сенатора. Чуть позади спешил верный раб Гельвеций. Даже с такого расстояния Федор заметил мерзкую ухмылку, игравшую на лице раба. И ему все стало ясно.
— Обещай мне… — повторила Юлия, бросив на него полный муки взгляд, словно знала все наперед.
— Обещаю, — твердо ответил легионер, поправляя ножны меча.
Услышав желанный ответ, девушка улыбнулась.
Тем временем всадники приближались. Оказавшись на расстоянии десяти шагов, первый катафрактарий осадил коня и приказал, вперив тяжелый взгляд в Федора:
— Опцион Федр Тертуллий Чайка, отдай мне свой меч и следуй за мной.
— Как ты смеешь так говорить в моем присутствии, солдат! — вскрикнула Юлия.
Но это не произвело должного впечатления.
— А вам, госпожа, сенатор Марцелл приказывает немедленно явиться в дом, — ледяным тоном добавил катафрактарий, очевидно, считавшийся старшим. — В случае вашего нежелания мне разрешено применить силу.
Юлия остолбенела — ей приказывали в собственном доме. А всадник обнажил свой меч. Остальные двое к оружию пока не прикасались. Никто и не предполагал, что опцион вздумает сопротивляться приказам. Но солдата римской армии больше не существовало, и тот человек, что стоял сейчас перед охранниками сенатора, уже перешел невидимую грань.
— Только попробуй, — предупредил Федор, делая шаг вперед и прикрывая Юлию собой.
Катафрактарий правильно оценил угрозу и тут же вскинул меч, но морпех его опередил. Молниеносным движением он выхватил клинок и всадил его, вспарывая доспех снизу вверх, под ребро воину. Выронив оружие, тот охнул и свалился под копыта собственному коню. Юлия вскрикнула, отбежав в сторону.
Два других конника, державших в руках по копью, пустили своих коней с места вскачь, стремясь взять Федора в клещи. Один метнул копье в опциона, но промахнулся. Федор увернулся, и копье вонзилось в дерево. Зато ответный бросок кинжала прервал жизнь самого катафрактария. Он схватился за горло и рухнул с коня. Второе копье просвистело у самого виска Чайки, мгновением позже нырнувшего под стоявшую рядом лошадь, совершившего стремительный кувырок и оказавшегося позади римского всадника. Свирепый удар мечом в бок — и третий противник оказался повержен, и шарахнувшаяся лошадь унесла вглубь парка его мертвое тело, запутавшееся ногой в стремени.
Федор огляделся — поле битвы осталось за ним. Юлия смотрела на эту кровавую схватку обезумевшим взглядом. А по аллее поспешно улепетывал в сторону виллы верный раб Гельвеций. Долго не раздумывая, опцион вскочил на ближнего коня и в несколько секунд нагнал раба.
— Получи, гнида, — рявкнул Федор, рубанув раба по затылку.
Гельвеций противно хрюкнул и упал лицом на камни, заливая их кровью. Натянув поводья, морпех придержал коня, затем развернул его и споро приблизился к тому месту, где стояла Юлия. Спрыгнул вниз.
— Бежим со мной, — предложил он, махнув рукой в сторону парка. — Пока путь свободен.
Она отрицательно покачала головой, прикусила губу и положила ладошки ему на плечи.
— Нет, — прошептала Юлия, обнимая его, — ты должен бежать один, Чайкаа. Я останусь здесь. Отец пощадит меня. Обещай только, что не забудешь меня, что бы не случилось.
— Никогда, — Федор отыскал ее губы и застыл в долгом поцелуе. Потом с сожалением отстранил девушку и снова вскочил в седло. — Я вернусь за тобой, обещаю. Я ведь люблю тебя, госпожа.
И пришпорив коня, рысью ушел к дальнему краю парка. Аллея вывела его прямиком к воротам, у которых стоял еще один раб, но створки оставались открытыми, и морпех сделал вид, что не заметил соглядатая. А просто проскакал мимо. Вырвавшись на простор, он повернул направо и погнал коня к Аппиевой дороге, изредка оглядываясь назад в ожидании погони.

Часть третья
Qart Hadasht[102]

Глава первая
Карфаген

Конь поверженного катафрактария оказался быстр и вынослив. Только это и спасло беглому морпеху жизнь. Он скакал весь день без отдыха, обгоняя повозки и постоянно оборачиваясь. Лишь к вечеру достигнув небольшой таверны на въезде в Остию, он позволил себе отдохнуть полчаса. Погоня не могла отстать слишком надолго. В том, что она где-то в пути, Федор не сомневался. Не такой человек Марцелл, чтобы прощать.
Но как ни странно, Федор не испытывал страха. Напротив, его переполняла уверенность в своих силах. Он сделал свой выбор, а погоня ему не помеха. Он уйдет. Только вот куда? Не важно, лишь бы выбраться с подвластной Риму территории, где его быстро отыщут. Ведь никаких контактов, кроме военных, у него здесь нет, а на них теперь рассчитывать не приходится. И долго размышлять времени не осталось, надо немедленно что-то решать. И спасительная идея возникла сама собой — в Карфаген! Перебраться через море и найти Магона. Если сенатор жив, то есть шанс, что еще помнит своего спасителя. Другие плодотворные мысли беглого морпеха не посетили, и первый замысел он воспринял сердцем. В любом случае, в Риме он больше оставаться не хотел. Да, собственно, и не мог.
Продав коня хозяину таверны практически за бесценок, он к тому же выторговал у него какие-то лохмотья в обмен на доспехи римского легионера. Хозяин, уяснив, что ему предлагают, сначала с испугом отказался, но к счастью, жадность взяла свое. Доспехи стоили прилично, и он мог втихую пристроить их знакомому оружейнику, получив за это неплохие деньги, благо странный опцион отдавал их просто даром. Конечно, оставалась возможность и погореть, если кто-нибудь донесет. Но мысль о хорошей прибыли не выходила у толстого торговца из головы.
Переодевшись в серую, видавшую виды тунику, подпоясавшись тонким кожаным ремешком и накинув на плечо затертую тогу, Чайка сразу стал похож на простого горожанина. Отнюдь не на раба. А большего ему сейчас и не требовалось.
Отсыпав хозяину за молчание щедрую горсть ассов — в надежде, что не сдаст хотя бы сегодня — Федор покинул кабак и двинулся пешком в близкую Остию. Достигнув города и смешавшись с пестрой толпой, он решил направиться сразу в порт, чтобы найти там первый же корабль, собиравшийся в дальние страны. Неважно куда, лишь бы сегодня. Правда, шансы таяли с каждой минутой — на город опускались короткие южные сумерки, грозившие быстро перейти в ночь.
Встречая по пути римские патрули, Федор старался держаться естественно, хотя с непривычки это оказалось непросто. Свой меч он тоже отдал трактирщику, оставив себе лишь кинжал убитого катафрактария, спрятанный под тогой. К счастью, римляне мало интересовались горожанином, бредущим в сторону порта.
Торги в городе уже закончились, но кое-кто из купцов еще разгружал свои корабли, подготавливая товар на завтра. Федор осмотрелся и беспрепятственно прошел в ту часть порта, где стояли римские зерновозы и другие торговые суда. Акватория Остии, где швартовались боевые корабли, находилась левее. Само собой, Федор старался держаться подальше от нее, чтобы не столкнуться со знакомыми моряками или солдатами с триеры Памплония, ожидавшими его возвращения от сенатора.
«Долго придется ждать, — с сарказмом подумал Федор, пробираясь между многочисленных лестниц и сходней, сброшенных с кораблей на пирс, — а когда дождутся, то Памплоний вряд ли обрадуется этому известию. Юлию жаль, что с ней будет теперь?».
Но что сделано, то сделано. Иначе случиться и не могло, теперь Федор в этом не сомневался. И глубине души надеялся, что у сенатора возобладают отцовские чувства, и он не убьет свою дочь, хотя бывали здесь и такие эксцессы. Дело-то, по местным меркам, выходило серьезное.
Миновав пять крутобоких, почти круглых кораблей со спущенными парусами Федор остановился напротив следующего, немного отличавшегося от предыдущих оснасткой. Повидав в этом времени уже немало судов, морпех сразу угадал в нем «иностранца». Очень уж походил тот на зерновоз из Греции или даже Египта. Не теряя времени, Федор с независимым видом поднялся на борт под удивленными взглядами трех моряков, возившихся на носу с канатами.
— Где хозяин? — спросил он по-латыни.
Его поняли, но отвечать не спешили, бросая вопросительные взгляды в сторону трюма, откуда раздавалась громкая брань. Однако, хозяин — с виду чистый грек, бородатый, с горбатым носом — скоро сам поднялся по лестнице из трюма, где распекал своих работников.
— Что ты хочешь, путник? — спросил его хозяин на сносной латыни. — Купить мое зерно? Но я уже все продал на сегодня. Торги окончены, приходи завтра, и ты получишь лучшее зерно во всем Риме. У меня еще немного осталось.
— Мне не нужно твое зерно, — усмехнулся Федор. — У меня к тебе совсем другое дело. И оно может тебя озолотить.
Услышав про золото, горбоносый хищно осклабился, а затем сделал знак, чтобы Федор следовал за ним. Сам же вдоль борта направился на корму. Оглядевшись по сторонам и нащупав рукоять кинжала, морпех двинулся по пятам. Хозяин остановился у рулевого весла. Никаких надстроек на палубе не наблюдалось, если не считать мощной мачты и ограждений вдоль борта. Они по-прежнему оставались в поле зрения матросов, но теперь те вряд ли могли их услышать. Да и сумерки над морем быстро сгущались.
— Долго вы пробудете здесь? — спросил Федор, бросив взгляд в сторону боевых кораблей, маячивших на рейде.
— Я собирался завтра распродать остатки зерна и отправиться домой, — буркнул «грек». — Но что за дело ты хотел предложить мне, путник?
Федор не торопился с ответом, пытаясь выудить как можно больше информации о судне и его владельце.
— Откуда вы? — спросил он.
Горбоносый, чуявший наживу, пристально взглянул на странного римлянина, но, тем не менее, ответил.
— Из Каралиса… — он заметил недоумение в глазах незнакомца и поспешно добавил. — Что на острове Сардиния.
— Понятно, — кивнул Федор, услышав знакомое название. — Значит, сарды.
«Хорошо, что не греки, — слегка успокоился морпех. — С греками договариваться — дохлый номер, а этот, может, еще и согласится».
— Мне срочно нужно отплыть из этого города, — начал он издалека.
— И куда хочет добраться путник? — помог ему горбоносый.
— Мне нужно, чтобы твой корабль заплыл немного дальше, чем находиться твой остров, и высадил меня на другом берегу моря, — Федор помолчал, изучая хитрое лицо собеседника, вздохнул и открылся. — Мне нужно в Карфаген.
«Грек» ухмыльнулся.
— Это будет дорого стоить, путник, — довольно заметил он. — Римские граждане не частые гости в Карфагене. А воды за Сицилией бороздят триеры консулов. Мне придется обойти все опасные места, а это лишний день.
— Я заплачу, — произнес волшебную фразу «римский гражданин».
Торговались они довольно долго. Хозяин происходил из сардов, умевших блюсти выгоду ничуть не хуже греков, тем более, что ему уже стало ясно — выбора у Федора нет, да и с местным законом, похоже, не лады. Слишком часто озирается. А с такого путника можно было снять последнюю рубашку. В конечном итоге, в жадные руки горбоносого перекочевали почти все ассы из кошелька Чайки и половина наградного золота, полученного за избиение галлов. На такие деньги хозяин мог себе купить столько зерна, что хватило бы снова заполнить трюмы. Оставшуюся часть морпех согласился отдать только по прибытии на место. «Грек» долго не соглашался, но потом сдался.
— Ночью не пойду, — предупредил он. — Да и не выпустят из гавани. Отправимся утром.
Федор же недвусмысленно пояснил, что его никто не должен видеть до самого отплытия.
— Я спрячу тебя в трюм, — ответил владелец зерновоза. — Полезай прямо сейчас. За оставшимися мешками тебя никто не увидит.
— Сколько плыть до Карфагена? — спросил Чайка, бросив взгляд на едва различимые во мраке волны.
— Так, чтобы не перехватили, дней семь, — сообщил горбоносый, занимавший на судне, скорее всего, и должность капитана.
— Ясно, — кивнул беглый опцион и, придерживая тогу, полез в трюм, где двое моряков в полумраке перекладывали непроданные мешки пшеницы поближе к люку, чтобы назавтра без дополнительных хлопот подать их наверх.
Капитан что-то рявкнул им на своем диалекте, и они, бросив работу, полезли на палубу. Укрывшись за баррикадой из мешков, Федор устроился на широкой лавке, спешно доставленной самим хозяином. Приставив ее к борту, укрепил мешками, чтобы не елозила, лег на спину, закутался в тогу и попытался расслабиться. Если горбоносый не сдаст, то придется плыть целую неделю в этом вонючем трюме, где под ногами что-то постоянно пищало и шуршало. Но это лучше, чем сразу лишиться головы за убийство трех катафрактариев и одного раба. О том, что сейчас происходит с Юлией, он ничего знать не мог. Но для него теперь главное — уйти от римского правосудия, а уж в будущем он найдет способ сообщить ей о себе. Ведь он обещал.
Положив руку на кинжал, Федор некоторое время лежал, вслушиваясь в голоса матросов на палубе и затихавшие звуки порта, а потом задремал. День безумной скачки давал себя знать.
Когда он проснулся, корабль покачивался из стороны в сторону, а снаружи раздавался приятный уху плеск волн. Приподнявшись, морпех выглянул из-за мешков. Сквозь открытое квадратное отверстие люка в трюм падали солнечные лучи, разгоняя царивший здесь полумрак. Федор пробрался к отверстию, сделал три шага по узкой скрипучей лесенке, что вела наверх, и осторожно высунул голову наружу. Вокруг простиралось безбрежное море. На палубе возились матросы, натягивая носовой парус. «Свобода», — восхитился Федор, вдыхая соленый морской воздух.
Он поднялся на палубу и подошел к капитану, стоявшему на корме рядом с моряком, управлявшим рулевым веслом.
— Где мы? — спросил он.
— Уже полдня, как вышли в море, — усмехнулся хозяин. — Ты долго спал.
— Я устал.
— Бежишь? — нагло уточнил горбоносый.
Федор не удостоил его ответом. Он немало заплатил, чтобы игнорировать подобные вопросы.
— Сегодня тебе лучше посидеть в трюме, — посоветовал «грек», — мы можем повстречать римские триеры. Если хочешь доплыть, не нужно вызывать подозрений. Ты не похож на простого моряка, хотя и крепок с виду.
Морпех кивнул. Резонно. Он вернулся в трюм и провел там остаток дня, в течение которого ему пару раз приносили солонину, вино и хлеб. Не бог весть что, но жить можно.
Корабль, поймав парусом ветер, шел ходко, рассекая встречную волну.
Через пару дней они добрались до Сардинии и еще некоторое время плыли вдоль ее берегов. Нередко им встречались патрульные триеры — как ни крути, вокруг простиралось Тирренское море, с недавних пор внутренние воды Рима, — а один раз Федор даже углядел знакомые очертания квинкеремы из неизвестной флотилии. Но капитан знал свое дело, и зерновоз ни разу не был остановлен военными.
Скоро они оставили Сардинию за кормой, выйдя в открытое море. А еще через пару дней, Федор, дремавший на своей скамье, услышал крик впередсмотрящего матроса и, выскочив на палубу, увидел берег. Им оказался песчано-желтый полуостров с раскинувшимся на нем невероятных размеров городом.
— Мы доплыли, путник, — заявил капитан. — Я выполнил уговор. Пора бы и рассчитаться.
— Это Карфаген? — спросил Федор.
Капитан ухмыльнулся.
— А ты думал, я привез тебя в Александрию?
— Хорошо, — кивнул Федор, взявшись за мачту и всматриваясь в приближавшуюся полосу прибоя. — Как только я окажусь в порту, ты получишь свои деньги.
Капитан с неудовольствием поморщился, но Федор остался неумолим.
Вдоль берега, укрепленного мощной крепостной стеной с башнями, выстроенными на расстоянии полета стрелы друг о друга, курсировало несколько квинкерем. Там же имелись внешние массивные каменные причалы. А вход во внутреннюю гавань был перегорожен мощной дамбой, рассекаемой надвое узким сквозным проходом. Метров тридцати, не больше. В него, едва не задевая веслами край, чтобы разойтись со встречным транспортом, сейчас заходило крупное военное судно. А помимо зерновоза из Сардинии, ко входу в гавань спешило еще с десяток судов. Движение здесь оказалось оживленным, и вполне могла образоваться очередь.
«Да, тут и мышь не проскочит, — подумал Федор, переводя взгляд с дамбы на живописный город, поражавший воображение. Его внимание привлек высокий холм с защищавшей его со всех сторон могучей цитаделью и выстроенным на вершине пирамидальным храмом, служившим как бы продолжением самого холма. От подножия храма земля расходилась террасами, поросшими яркими цветами. — Так вот где обосновалась царица Элисса[103]».
С моря город казался огромным. Это был лучший порт в западной части Средиземного моря, где обитало чуть меньше миллиона жителей. Если историки, труды которых он читал в прошлой жизни, не обманывали, то Федор приближался сейчас к берегам одного из самых крупных и богатых городов античного мира. И на первый взгляд, это весьма походило на правду.
Когда военная квинкерема прошла в порт, а зерновоз только приблизилась к проходу, Федор услышал лязг скрытых в дамбе механизмов, а затем на пути зерновоза возникла из воды массивная железная цепь. Капитан выругался и приказал спустить парус. Зерновоз едва успел сбросить ход, продолжая плавно двигаться вперед по инерции. Решив, что ему лучше не мозолить глаза охранникам в своем римском одеянии, Федор нырнул в трюм.
— Морское чудище поглоти этих карфагенян, — выругался «грек» вполголоса, поглядывая на охранников, стоявших у ограждения по верху дамбы.
Один из них свесился, бегло осмотрел палубу, стоявших на ней моряков и зычным голосом по-финикийски выкрикнул:
— Откуда вы?
— Из Гадеса, — соврал капитан.
— Зачем прибыли в Карфаген?
— Торговать, — объявил хозяин судна, владевший, как выяснилось, и финикийским. — Я слышал на здешнем рынке сейчас много хорошего зерна. И еще я бы не прочь прикупить тирского пурпура, если, разумеется, хватит денег, ведь он не падает в цене.
Удовлетворившись таким ответом, начальник охраны махнул рукой, и цепь опустилась под воду.
— И все? — удивился Федор, снова поднимаясь на палубу. — Нас даже никто не досматривал…
— Подожди, — успокоил его горбоносый, — главный досмотр еще впереди.
Миновав узкий проход, зерновоз вошел в огромную внутреннюю гавань, имевшую форму эллипса и со всех сторон окруженную крепостными стенами. Они попали в акваторию торгового порта Карфагена — обширное пространство, где находились десятки разномастных кораблей. Часть из них, плывших встречным курсом, выстроилась в очередь, чтобы покинуть Карфаген, загрузившись товарами. Остальные стояли у казавшейся бесконечной каменной пристани.
Когда зерновоз оказался на середине пути к ближайшему пирсу с возвышавшимися за ним складами, Федор заметил вдалеке еще одно громадное сооружение, отгороженное от торговой гавани двойным рядом крепостных стен. В одной из стен зияло отверстие узкого прохода, куда неспешно входила та самая квинкерема, что пересекла границу порта чуть раньше зерновоза. А в глубине внутренней акватории, скрывавшейся за неприступными стенами, заинтригованный морпех увидел массивное, увенчанное башней сооружение, возведенное, скорее всего, на острове.
Когда зерновоз подходил к причалу, Федор обнаружил, что их встречает досмотровая команда из шести солдат в уже знакомых ему кожаных панцирях и одного чиновника в зеленом балахоне и высоком колпаке.
— Лучше тебе рассчитаться сейчас, — напомнил капитан, — а то, кто тебя знает, еще улизнешь… Или что другое приключится…
Федор оглядел солдат и согласился. Капитан свою работу выполнил, а дальше — будь что будет. Они оба нырнули в трюм, где Федор отсыпал горбоносому практически все оставшиеся ассы и золотые монеты. Его кошелек после этого почти опустел. За душой морпеха осталось только два золотых кружочка достоинством в двадцать ассов каждый. Неплохие деньги для Рима, но в ходу ли они здесь, Федор не знал.
Капитан как в воду глядел. Едва взойдя на борт, чиновник осмотрел трюм и навел справки у капитана относительно его планов и товаров, сильно удивившись, что тот приплыл в Карфаген со своим зерном. Но пассажир в римских одеждах заинтересовал его гораздо больше. По дороге сюда Федор придумал себе легенду, суть которой заключалась в том, что он — житель местного городка Утики,[104] ремесленник, отправившийся торговать в чужие страны и в дороге захваченный римлянами. Долго находился в тюрьме, потом бежал. Приплыл в Карфаген тайно, ничего внятного не сообщив капитану нанятого судна. Это он и поведал таможеннику.
Чиновник внимательно выслушал легенду, изложенную на ломаном финикийском, и без долгих разговоров велел препроводить его в тюрьму для проведения разбирательства.
— Если ты не врешь, тебя отпустят, — сообщил чиновник, прищурившись на солнце и улыбнувшись, — но если ты лазутчик, тебя повесят. Римляне нам тут не нужны.
Обступив его со всех сторон — мало ли чего можно ожидать от рослого римлянина, тем более, что руки ему все же связывать не стали — солдаты под предводительством таможенника повели Федора с причала.
Скоро они миновали склады, где масса пестро одетого народа сновала между кораблями и огромными амбарами, перетаскивая туда свои товары. Таможенник покрикивал на толпу, а шедший рядом с ним командир охраны щедро раздавал тумаки рабам и ремесленникам. Федор не делал резких движений, но лихорадочно размышлял, как бы ему избежать обвинений в шпионаже в пользу Рима. А то еще и в самом деле повесят. Не затем он здесь оказался, чтобы сразу угодить в преступники.
Но тут случилось чудо. Иначе и назвать нельзя. У самой башни располагался небольшой рыночек, где торговцы со всех концов света перед отплытием распродавали, похоже, все, что не успели реализовать за время пребывания в Карфагене. У одного из развалов стоял Акир, собственной персоной, в синей тунике и яростно торговался из-за десятка богато отделанных слоновой костью кинжалов с каким-то смуглым человеком в расшитом хитоне с узкой заплетенной бородкой. «Скорее всего, египтянин», — решил Чайка, тем более, что он когда-то видел похожего на базаре в Афинах. Хотя мог и ошибиться.
Когда эскорт пленного морпеха поравнялся с местом бойкой торговли и, повернув, направился к высоченной, метров двадцати, крепостной башне, Федор заорал изо всех сил, так, что охранники схватились за мечи:
— А-киии-р!
Конвоиры остановились, воззрившись на странного римлянина, но убивать не стали, поскольку он никуда не бежал. Слуга Магона вздрогнул и обернулся. Несколько секунд он смотрел на Федора, наконец, узнал, а потом, забыв про кинжалы, бросился к солдатам, которые, толкнув пленника в спину и предложив заткнуться, продолжили путь к башне.
Акир, растолкав других торговцев, забежал вперед, догнал таможенника и начал что-то быстро лепетать по-финикийски. Федор разбирал лишь отдельные слова вроде «зачем» и «этого достойного человека». Перед самой башней таможенник нехотя становился, видимо, признав слугу сенатора. Акир отвел его в сторону и после коротких переговоров, в течение которых в ладонь бдительного таможенника перекочевало несколько монет, ухитрился освободить Федора.
— Что же ты сразу не сказал, что спас жизнь нашему великому Магону? — удивился таможенник, велев охранникам расступиться.
— Вы бы мне все равно не поверили, — ответил Федор. — Ведь я так похож на римлянина…
— Это верно, — с кривой усмешкой согласился чиновник. — Надеюсь, ты не держишь на меня зла?
— Ничуть, — уверил его радостный морпех. — Вы выполняли свой долг.
С тем и расстались. Акир, абсолютно забыв про кинжалы, так и не сторгованные им у египтянина, повел Чайку в город, расспрашивая его на ходу обо всем, что случилось с тех пор, как они столь трагически расстались, и не обращая внимания на неприязненные взгляды, бросаемые прохожими на одежду беглого опциона. Федор отрывисто рассказывал, но то, что он видел вокруг, интересовало его гораздо больше. Он едва успевал вертеть головой.
— Большой у вас, наверное, рынок, — вскользь заметил Федор, желая как-то потрафить Акиру за помощь, — столько кораблей стоит в порту.
— О, у нас самый лучший рынок во всем Обитаемом мире! — воздел руки к небу Акир. — На наших складах, а ты их наверняка разглядел, есть все, что пожелаешь. Масло из Греции, сладкие вина с Родоса, тончайшие ткани с близкой Мальты. А еще серебро из Испании и железо из страны северных галлов. Жители Сахары везут к побережью рабов и слоновую кость. А еще драгоценные камни, страусовые перья, и дерево. Есть даже соль! В Карфагене много мастеров, и потому самые известные золотые украшения делают именно здесь.
Акир прервался на мгновение и с достоинством закончил:
— Многое из этого добра привезли из дальних стран корабли моего хозяина.
Миновав крепостную стену сквозь открытые ворота, они попали в город. Как попутно объяснял словоохотливый Акир, их маршрут пролегал через самый центр старого города, и его первым строением являлась цитадель Бирса. С тех пор, как царица Элисса ступила на эти благословенные земли, город вырос в три раза, что являлось несомненным знаком благоволения богов к Карфагену, процветавшему от занятия благородной торговлей.
У подножия Бирсы — так назывался тот живописный холм, который Федор узрел еще на подходе к гавани — вольно раскинулся форум, широкая, мощеная камнем площадь, куда сходились три улицы, запруженные сейчас народом. Вдоль этих городских артерий теснились семиэтажные дома, и Федор, глядя на них, удивленно покачал головой. В Риме тоже хватало высоких строений, но такого размаха еще не наблюдалось.
— Кто здесь живет? — спросил любознательный морпех, рассматривая уходящие вверх стены, аккуратные окна и ступеньки у ближайшего входа.
— Ремесленники, мелкие торговцы и прочий работящий люд, — отмахнулся Акир, вздохнул и добавил, посмотрев на спутника. — Как обрадуется хозяин, когда узнает, что ты выжил. Ведь тогда утонула половина каравана. Много людей забрали к себе боги. Но о тебе он часто вспоминал. Говорил, что не смог вернуть тебе долг, и это его огорчало.
— Ему еще представится такая возможность, — заверил собеседника Федор и указал на вершину Бирсы, увенчанную величественным пирамидальным зданием. — А как называется тот храм?
— Храм Эшмуна, — ответил Акир и пояснил. — Это бог здоровья и врачевания.
— Хороший бог, — кивнул Федор, придерживая тогу.
Оставив позади дома, в которых жили «представители среднего класса», морпех в римской одежде и приказчик сенатора направились по одной из улиц дальше. Акир заявил, что путь их будет недолгим. Прямые проспекты со столь же высокими зданиями, берущие начало от форума, разбивали город на правильные прямоугольники. Во всем чувствовалась рука талантливого архитектора, и Федору даже вспомнились почти забытые слова «ландшафтный дизайн».
Миновав несколько таких «правильно» застроенных кварталов, они словно попали в другой мир. Многоэтажные дома внезапно сошли на нет, и взору морпеха предстал квартал особняков и вилл, утопающих в зелени садов. Акир направился к воротам одного из таких строений, высившегося пирамидой посреди парка. Это была огромная вилла, или, скорее, многоярусный дворец с украшенными колоннами и башенками этажами. У ажурных ворот стояли стражники в полном вооружении, с удивлением воззрившиеся на римлянина, спокойно разгуливающего посреди Карфагена.
— Что же ты остановился? — окликнул Акир замершего перед входом морпеха и зашагал прямиком ко дворцу, не обращая внимания на охранников, — Сенатор сейчас дома, и я хочу побыстрее сообщить ему радостную весть о твоем возвращении.

Глава вторая
Купец или воин?

— Твое повествование убеждает меня в том, что я не ошибся в тебе, — проговорил Магон, отпив вина из массивной золоченой чаши, инкрустированной драгоценными камнями. — Время расставило все по местам. Я рад, что ты выжил и помогу тебе начать жизнь в Карфагене. А опыт римского легионера может тебе очень скоро пригодиться.
Федор слушал, не перебивая.
— Конечно, я не смогу сразу сделать тебя суффетом,[105] — улыбнулся умудренный жизнью сенатор, — но кое-что в моих силах. Чего ты хочешь — торговать или воевать?
Несмотря на довольно-таки простой вопрос, Чайка призадумался. Воевать он уже пробовал, а торговать нет. Вдруг получится? Это вполне мирное занятие здесь всемерно поощрялось. Для того же, чтобы стать полководцем высшего ранга, ему не хватало знатности, а без родословной пути наверх практически не существовало. Собственно, военная карьера всегда терниста. И все же торговать ему не хотелось.
Видя замешательство собеседника, Магон подбодрил:
— Ты можешь подумать. Я вижу, ты не привык принимать решения мгновенно. Я тоже. Это кое о чем говорит. Поживешь пока в моем доме, или Акир снимет тебе собственный. Как пожелаешь. Надеюсь, за месяц ты к чему-нибудь придешь. В любом случае, я помогу тебе сделать первый шаг. Обещаю, что ты станешь гражданином Карфагена. А, получив статус, военный или гражданский, ты все равно окажешься перед необходимостью выбирать дальнейший путь.
Федор не стал спорить, тем более, что ему уже пообещали то, на что он и не надеялся в самых смелых своих мечтах. Иногда он казался себе немного тугодумом, но это происходило только в тех случаях, когда ситуация требовала неоднозначной оценки и осторожности. Если же все казалось ясным, Федор действовал мгновенно. Но жизнь довольно часто преподносила ему сюрпризы.
Магон, облаченный в длинный темно-синий балахон, умолк, поставив чашу на столик с гнутыми позолоченными ножками. Федор, уже переодевшийся в соответствии с местной модой в зеленый хитон, тоже молчал и скользил рассеянным взглядом по широкой террасе, отделанной мозаичными плитами. Она выдавалась вперед и являлась как бы продолжением второго этажа виллы, где они вольготно расположились на завтрак. Здесь спокойно могли бы разместиться человек пятьдесят, но сейчас у стола сидели только двое. Даже верный Акир отсутствовал, отправленный по делам своего именитого хозяина. Лишь чернокожий раб прислуживал им, маяча за спиной бессловесной тенью.
Возвышавшиеся недалеко от дома незнакомые деревья с пышными тропическими кронами давали небольшую тень, но для южного солнца они не являлись надежной преградой. Хотя стояло еще раннее утро, зной уже давал себя знать.
Эту ночь Федор провел здесь же, в отведенных ему апартаментах дальнего крыла вилы. Он вкусно поел и отлично отдохнул, отказавшись от нумидийской рабыни, заботливо предложенной Акиром, чем его несказанно удивил. Но Федор пресек все разговоры на эту тему, сообщив, что очень устал и хотел бы для начала выспаться.
С сенатором они повстречались еще вчера. Обниматься, как старые друзья, конечно, не стали — не так уж они были близки, да и по рангу не положено. Все разговоры отложили на завтра, благо сенатор оказался свободен и не выезжал ни на какие заседания. Федор тихо радовался, что обстоятельства сложились именно так. Во всяком случае, он сбежал от верной смерти в Риме. Здесь, конечно, придется все начинать сначала, но знакомство с Магоном обещало неплохие перспективы. И морпех, немного отдохнувший от треволнений, снова чувствовал себя веселым и бодрым.
Магон с момента последней встречи в Афинах изменился не особенно. Он выглядел все тем же седовласым и бородатым мужем. Правда, в домашних условиях он не носил высокого колпака, постоянно украшавшего его голову в Крыму, но на груди все так же сверкала золотая цепь с каким-то странным амулетом, похожим на штандарт Карфагена, впервые замеченный Федором на квинкеремах, но его значения морпех пока не мог истолковать. Наверное, он являлся знаком власти. «Надо будет расспросить потом Акира, — решил Чайка. — Пора понемногу изучать местные символы».
За обильным завтраком беглый опцион рассказал обо всем, что с ним случилось. Ну, или почти обо всем. Насчет своей внезапно вспыхнувшей страсти к Юлии он умолчал, считая, что это дело личное. Какое может иметь значение любовь простого солдата и дочери римского сенатора для Карфагена? Наверное, никакого.
Через несколько дней Федор переехал. Гостеприимство сенатора — это хорошо, но свой дом лучше. Тем более, что на виллу Магона часто заглядывали высокопоставленные гости, и от вереницы охранников и рабов, представлявших собой их эскорт, в просторных покоях становилось тесно. И Федор чувствовал себя не в своей тарелке посреди такого столпотворения.
Проворный Акир быстро нашел ему неплохое бунгало — небольшой, по меркам местных богачей, трехэтажный домик, окруженный садом, в обширном новом предместье Мегара. Вокруг обитали купцы среднего достатка и знатные воины. Такие соседи вполне устраивали Федора, пламенно желавшего хоть иногда оставаться в одиночестве. Но ему не удалось полностью осуществить свой замысел. Вместе с ним в его новое жилище переехали трое смуглолицых слуг-охранников, одна кухарка и нумидийская рабыня, от присутствия которой он так и не смог отвертеться. Акир очень настаивал, и морпеху пришлось согласиться из уважения, но едва наперсник сенатора удалился, он первым делом выделил чернокожей наложнице отдельную комнату на третьем этаже и приказал ей оттуда нос не высовывать в ожидании вызова. Девушка подчинилась. Охранников и кухарку он поселил на первом, где, собственно, и располагались приемные залы, а также некое подобие кухни. Сам Федор с большим удовольствием разместился на втором этаже, в шикарных комнатах, обставленных тяжелой, но удобной мебелью, и смог, наконец, расслабиться по-настоящему.
Но едва он остался наедине с самим собой, как тут же нахлынули воспоминания о Юлии. Как там она, и что с ней сталось? Бесстрашная девушка пожертвовала своим положением и будущим ради него, а он все еще ничем не может ей помочь. Ведь собственные перспективы пока скрыты туманом.
Однако долго грустить ему не дали. На следующее утро явился Акир, и они гурьбой, прихватив для солидности двух охранников, отправились осматривать город. Акир предлагал ехать на колеснице, доставившей его к дому, но морпех решил прогуляться пешком.
Предместье Мегара оказалось обширным, и кварталы здесь тоже отличались разнообразием. Покинув близлежащие окрестности, где обитали вполне состоятельные карфагеняне, небольшая процессия через широкие ворота втянулась в разбитый на холме парк. Здесь было так много аккуратно подстриженных цветущих кустов и даже деревьев, разделенных дорожками, фонтанами и веточными клумбами, что порою здешний парк напоминал морпеху самый настоящий сад. У фонтанов, сидя на каменных скамьях, отдыхали многочисленные праздные карфагеняне, неторопливо обсуждая всевозможные темы.
Пройдя парк насквозь и преодолев по мостикам несколько оросительных каналов, они оказались почти на окраине города, где Федор с удивлением увидел хижины местной голытьбы и распаханные почти у крепостных стен огороды.
— А зачем высаживать капусту и артишоки прямо в городе? — удивился Чайка, рассмотрев эти дары природы. — Разве у Карфагена не хватает плодородных земель за крепостной стеной?
Акир, казалось, обиделся.
— У Карфагена множество плодородных земель и на юге, до самой пустыни, и на востоке, и на западе, до самых гор, — произнес он с гордостью. — Но эти огороды нужны на случай войны. Мы слишком богаты, и у нас много врагов.
Федор начал понимать.
— Чтобы не умереть от голода в случае осады? — спросил он напрямик.
Акир кивнул.
— А что вы делаете, чтобы не умереть от жажды? — добавил он.
— Мы запасаем воду, — спокойно ответил Акир.
— Хотелось бы взглянуть, — заинтересовался Федор, тем не менее, ожидая вновь увидеть подобие клоаки Максимы.
Акир повел его в южную часть города. По дороге удивленный морпех увидел множество фонтанов. При большой ценности воды в столь жарком климате Чайка, тем не менее, насчитал уже не один десяток фонтанов, построенных для увеселения народа. Самый мощный из них, устроенный в центре города, недалеко от подножия Бирсы и форума, отличался необычайной красотой и носил поэтическое название «Фонтан тысячи амфор».
— Вы и сюда водопровод дотянули? — спросил Федор, когда они присели отдохнуть на скамью у влажного парапета. Он даже повертел головой, пытаясь определить, где уложены трубы под каменными плитами.
— Нет, — охотно пояснил Акир, видя какое впечатление на гостя произвели все эти оросительные устройства, — в этот фонтан вода подается из подземного хранилища.
И добавил, уловив во взгляде собеседника растущее восхищение:
— Много лет назад наши мудрые правители устроили под городом специальные хранилища для воды, чтобы люди не погибли от жажды в случае осады Карфагена. Это надежнее, чем строить акведук, который враг может разрушить.
— Разумно, — согласился Федор. — А канализацию вы тоже провели?
Естественно, разветвленная сеть в городе имелась, обеспечивая поддержание чистоты на вполне приемлемом для своего времени уровне.
Знакомство с военными сооружениями заняло у Федора гораздо больше времени, чем ожидалось, и растянулось не на один день. Город оказался огромен и сооружения тоже. На перешейке, отделявшем Карфаген от материка, финикийцы возвели сразу три ряда укреплений высотой примерно метров пятнадцати. Толщину же Федор определил в десяток. Со стороны моря полуостров защищала только одна стена, зато несколько выше. Правда, существовала еще и внутренняя преграда, отгораживавшая город от акватории порта.
В мощных зубчатых башнях, разделенных на этажи и напичканных метательными машинами, строители соорудили подвалы, уходившие под землю на десятиметровую глубину. И чтобы они не пустовали в мирное время, там оборудовали склады, либо арсеналы, или даже тюрьмы. Вероятно, в одну из них Федор едва не угодил, как только ступил на берег.
Однажды он все же упросил Акира посодействовать в удовлетворении его непомерной любознательности, и, договорившись с охраной, они поднялись на одну из башен внутренней крепостной стены, с которой открывался великолепный вид на торговый порт и море. Стоя на самой верхней площадке, морпех заметил слева еще одну круглую, словно специально вырытую человеческими руками довольно обширную бухту, также отгороженную от прочих мощными стенами. О предназначении этой внутренней акватории Акира расспрашивать не стоило, все и так лежало на поверхности. Она являлась военной гаванью Карфагена, сердцем ее некогда могучего флота.
И все же кое-какие разъяснения Акира понадобились — Федор обнаружил на просторах бухты много странных сооружений. В центре находился остров с расположенной на нем ставкой наварха,[106] возвышавшейся над окрестными зданиями и военными сооружениями настолько, что командующий всегда имел возможность наблюдать за морем и кораблями. Как своими, так и неприятельскими.
— Резонно, — согласился Федор, выслушав короткий пассаж приятеля. — А что за башня венчает резиденцию?
— Оттуда подают сигналы кораблям, — просто ответил Акир.
Вокруг острова и самой гавани тянулись внушительного размера судовые доки, пренебрежительно названные сенаторским помощником сараями и рассчитанные, с его слов, на две сотни кораблей. Здесь же располагались склады и арсенал. У входа в каждое такое строение, легко вмещавшее квинкерему со всеми потрохами, не говоря уже о более мелких посудинах, высилось по две колонны, что придавало всей бухте, и особенно клочку каменистой земли с резиденцией наварха, вид сплошного греческого портика колоссальных размеров.
Глядя на все это военно-морское великолепие, Федор почувствовал, как у него защемило сердце. И он снова ощутил желание попасть в морские пехотинцы. Спускался вниз он совсем нехотя. Море манило его своими волнами, имевшими у этого африканского берега какой-то особенный, лазурный оттенок.
В черте города также размещались казармы для двадцати тысяч пехотинцев и пяти тысяч всадников. Акир полагал, что его спутника, в недавнем прошлом лихого бойца, подобная информация весьма заинтересует, тем более, что тот все еще мучительно размышлял, встать ли ему снова на путь воина или избрать благородное ремесло торговли. А потому, напустив на себя таинственный вид, помощник Магона излагал это Чайке якобы под большим секретом.
Проходя мимо казарм пехотинцев, Федор хоть издалека, но узрел еще одно военное чудо — место расположения «тяжелых боевых машин» карфагенской армии. Точнее, сначала услышал страшный рев, а затем своими глазами увидел, как из-под широкой арки каменного здания на улице неторопливо появились сразу три огромных слона, управляемые сидевшими на шеях погонщиками. Покачивая острыми бивнями, гиганты прошествовали мимо.
— И много у вас таких чудовищ? — зачарованно спросил Федор, проводив слонов восхищенным взглядом.
— Много, — на сей раз кратко сообщил приятель. — Только здесь несколько сотен. Хватит, чтобы растоптать любую неприятельскую армию.
Акир, как помощник сенатора, занимавшегося вербовкой в армию, поведал, что даже нумидийские рекруты, привлекаемые в легкую конницу Карфагена, живут неплохо, не говоря уже о наемных воинах из других земель и, тем более, о гражданах города, посвятивших себя службе в армии или флоте. Наемникам платят очень хорошо. Карфаген не скупится на содержание своих защитников.
Обдумывая свою перспективу, Федор вспомнил, что до сих пор носит на плече клеймо четвертого легиона морпехов Тарента, и тут же решил, что его требуется немедленно вытравить. Независимо от того, какой путь он себе изберет, это клеймо могло существенно осложнить жизнь, попади он в казарму. О карьере можно будет забыть, не то, что о «священном отряде».
Посетили они во время прогулок и несколько храмов. В Карфагене поклонялись многим богам, перекочевавшим сюда с далекой родины финикийцев. Уже знакомые морпеху Мелькарт и Эшмун занимали не последнее место, но главными божествами этого африканского города являлись Баал-Хамон и небесная царица Таннит. Несмотря на всеобщее почитание грозного Баал-Хамона, которому, как богу плодородия, кроме скота и обычных даров земли, в особых случаях приносили кровавые жертвы, многие жители с большим трепетом относились именно к богине Таннит.[107] Она считалась богиней-девственицей, и ей служило множество жриц.
Местные храмы отличались броской красотой, хотя и не такой величавостью, как те, что Федор привык видеть в прошлой жизни. Большинство из них представляли собой просто открытые площадки с каменными изваяниями богов и алтарем в центре. Всевозможных жрецов здесь расплодилось великое множество, и Федор решил отложить вопросы религии на более поздние времена, хотя и принес Баал-Хамону в жертву целую корову, купленную на деньги, выделенные сенатором на его временное содержание. Жест сей выражал благодарность за спасение и ту помощь, что он сразу получил, прибыв в Карфаген. Не забыл Федор в краткой молитве попросить и за Юлию, но горевшее в очаге пламя так полыхнуло при его словах, что изумленный морпех не знал, что и думать. То ли Баал-Хамон принял его просьбу, то ли отверг.
В течение следующих недель Чайка, все больше растворявшийся в местной жизни, подобной бурлящему водовороту, часто бывал на базарах и в лавках богатых купцов, и несколько раз даже выезжал на колеснице с приказчиком сенатора в ближайшие пригороды Карфагена. Акир показал ему одно из имений сенатора, владевшего множеством гектаров земли в разных областях государства. Сюда тянулось ответвление водопровода, за счет которого орошались расположенные на холмах оливковые рощи и плантации финиковых пальм. Хозяйство Магона процветало.
А когда месяц истек, и Федор предстал перед сенатором в его кабинете, все метания и сомнения остались далеко позади.
— Я хочу служить во флоте, — заявил морпех.
— Что же, — ответил, помедлив Магон, — у тебя было достаточно времени подумать… Я напишу наварху Карфагена, и он примет тебя на службу. Но — простым солдатом. А дальше все зависит от тебя самого.
— Благодарю, сенатор, — Чайка поклонился. — Это больше, чем я надеялся получить.
Магон подошел к окну.
— Ты сделал достойный выбор, Федор. Многие свободные граждане нашего города поступают так же. Это особенно важно сейчас, когда флот Карфагена в последних битвах почти уничтожен римлянами, и мы всеми силами строим новый. Мы должны возродить нашу морскую славу. И ты очень скоро сможешь показать, на что способен. Вчера пришло сообщение из Нового Карфагена[108] от Ганнибала. Со дня на день наш военный вождь возьмет Сагунт,[109] и его армия двинется на Рим. Грядет великая война, каких еще не знали под этим солнцем.
Магон повернулся к морпеху, давая понять, что аудиенция закончена.
— Отправляйся домой, а завтра утром Акир проводит тебя на прием к наварху, который укажет корабль, где отныне ты будешь служить нашей державе.

Глава третья
Ганнибал

Плечо еще побаливало. По рекомендации Акира перед самым отплытием новый солдат Карфагена Федор Чайкаа посетил-таки местного мастера татуировок. Невысокий лысый толстяк, голый по пояс, но в атласных шароварах, раскалив над очагом железный прут, быстро и очень болезненно выжег ему с плеча предательскую цифру «Четыре». Язва на этом месте осталась приличная, но зато это была просто рана, а не символ верности Риму.
«До свадьбы заживет, — с грустью подумал Федор, стоя у борта квинкеремы, что шла вдоль африканского побережья в сторону Сунгута в составе небольшого флота из пятнадцати таких же судов, — а шрамы, как известно, украшают мужчину».
Расставшись с впечатанным в кожу помимо его воли символом обязательства служить Риму, Федор испытал просто физическое облегчение. И хотя теперь он снова оказался обычным морским пехотинцем, но бедным назвать себя уже не мог. Совесть не позволяла. В благодарность за свое спасение у скифов Магон не только обеспечил безродному варвару протекцию у наварха, но и подарил ему гражданство Карфагена, засвидетельствованное в специальном документе его личной печатью. А также закрепил за спасителем тот самый дом в квартале Мегара, где Чайка провел целый месяц. Но и этим дело не ограничилось. На прощанье Акир принес ему кошелек с золотыми монетами и еще один свиток, в котором Федору было отписано небольшое деревенское имение, где, помимо корнеплодов на обширных огородах, произрастало еще пятнадцать оливковых деревьев, обрабатываемых десятью рабами. Само собой, что все рабы тоже перешли в собственность нового хозяина имения.
Исходя из реалий прошлой жизни, морпех и представить себе такого не мог, но не отказываться же от постоянного источника дохода, тем более, что Акир за скромную плату вызвался нанять управляющего и приглядывать за имением до возвращения Федора из похода. Так что на войну Федор отплыл, уже имея за спиной кое-какую недвижимость и тугой кошелек. Теперь ему было что терять, кроме собственной жизни, чего он, собственно, делать и не собирался. А к нумидийской рабыне он так и не притронулся, оставив ее скучать в одиночестве.
Когда, спустя несколько дней, их эскадра бросила якоря у побережья близ Сагунта, город оказался уже взят и сожжен. Пополнению предстояло оставаться в гавани до особых распоряжений, усилив охрану расположенных неподалеку серебряных рудников. Но Софоникс, командир морпехов корабля «Удар молнии», где теперь служил Федор, отправлялся на общий сбор армии и не преминул взять с собой пятерых человек, в том числе и Чайку.
Так новый солдат Карфагена появился в лагере армии Ганнибала, о котором много читал в прошлой жизни. Если историки не ошибались, ему сейчас должно было стукнуть всего двадцать восемь. Для вождя, подчинившего себе столь огромные пространства, вообще не возраст. «Правда, молодость в военном деле не порок, — думал Федор, рассматривая коричневые, выжженные солнцем скалы Испании вокруг многочисленных изгибов горной дороги, выбранной командиром морпехов для движения на общий сбор, — случались в истории маршалы и помоложе. Посмотрим, что это за гений».
Они добрались к вечеру. Лагерь, где поместилась большая часть армии пунов, располагался у самой дороги, на скалистом холме, и немного напоминал римский, хотя и не имел четкой прямоугольной формы. Скорее, он напоминал небольшую походную крепость с двумя вынесенными вперед и укрепленными позициями метательных машин, хищно смотревших в сторону гор и по направлению к морю, туда, где продолжала полыхать крепость Сагунт, так и не дождавшаяся от римлян поддержки.
Место для цитадели было выбрано идеально. Находясь у развилки, Сагунт контролировал единственную дорогу, что шла вдоль побережья, и Федор мысленно поаплодировал Ганнибалу за то, что тот уничтожил слабое звено прежде, чем оно смогло проявить коварство в предстоящей войне. Теперь, похоже, тыловым коммуникациям армии пунов в Испании ничего не угрожало.
Еще на подходе к лагерю Чайка заметил, что далеко не все войска карфагенян укрывались за высоким частоколом. Многие шатры и палатки воинов стояли вдоль склона, не имея особой защиты. Но когда морпех разглядел, кто жил в этих шатрах и сидел сейчас вокруг костров в ожидании, пока туши кабанов зажарятся получше, то сразу схватился за меч, — настолько сильны оказались воспоминания.
Это были кельты. Чуть по-другому одетые, многие в странных кожаных шлемах. Но раскрашенные лица и стоявшие дыбом волосы большинства воинов не оставляли сомнений. А число их переваливало за десяток тысяч.
Федор с трудом оторвал ладонь от рукояти меча и поспешил за своим командиром через укрепленные ворота в громадный лагерь. Палатки здесь тоже выстраивались рядами, хотя и не такими ровными, как у римлян. Скорее, они расставлялись группами, в соответствии с еще неизвестным Чайке, но явно существующим здесь принципом. Внутри лагеря ветвились дороги, а кроме шатров и палаток находилось еще множество деревянных бараков, конюшен и других сооружений, не совсем для морпеха понятных. Здесь же располагался осадный обоз с внушительным количеством метательных машин. Наибольшее же впечатление произвели на Федора гигантские помещения для слонов, спокойно взиравших из глубин своих стойл на кипящую вокруг них людскую круговерть.
Состав воинов, попадавшихся на глаза, отличался, по мнению морпеха, некоторой пестротой. Как, впрочем, и их вооружение. На самом же Федоре новенький темно-синий кожаный панцирь с нашитыми поверх него металлическими пластинами сидел как влитой. Бедра почти до колен прикрывало некое подобие юбки из прочных кожаных ремней, способных противостоять рубящему удару, а ступни облегали сандалии на толстой подошве.
В общем, морпех оказался вооружен почти по-гречески. Панцирь, шлем с плюмажем и короткий меч. Все знакомо. Римляне, учившиеся всему у эллинских героев, носили похожие доспехи. Овальный щит с железным умбоном, похожий на скутум с закругленными краями, Софоникс разрешил оставить на корабле.
В лагере Ганнибала Федор повстречал множество тяжело вооруженных пехотинцев, носивших в отличие от него круглый щит, а на левом боку не короткий обоюдоострый меч, а более массивный, изящно изогнутый. Это было внушающее уважение оружие с длиной клинка примерно сантиметров пятьдесят. Некоторые из ливийских воинов, замеченных Федором при продвижении сквозь бурливший лагерь, прикрепляли к своим ножнам еще и короткий кинжал. Сам меч назывался фалькатой, как объяснил Софоникс, и являлся любимым оружием солдат Ганнибала.
У Федора с первого взгляда сложилось впечатление, что здесь, в лагере, собралось множество самых разных племен со всех концов света. Помимо примелькавшихся в Карфагене смуглолицых ливийцев, тут роились кельты, делившиеся на множество племен, а ближе к центру наперерез морпехам вдруг устремился отряд из чернокожих всадников-копьеносцев, не признававших, очевидно, ни седел, ни стремян. Тем не менее, они лихо управлялись с конями лишь коленями и пятками, словно американские индейцы.
— Нумидийская конница, — пояснил удивленному Федору командир морпехов, державший его за новичка, ведь по весьма правдоподобной легенде, изложенный наварху, Чайка был иноземцем, лишь недавно получившим гражданство Карфагена за особые заслуги, — лучшие среди африканцев.
Как Ганнибал управлялся с таким разношерстным войском, Федор представлял с трудом. Правда, сразу чувствовалось, что молодой вождь позволял своим солдатам одеваться и даже вооружаться согласно собственным родовым традициям, не сильно докучая единообразием.
Морские пехотинцы вступили на форум, здесь также имевшийся, в тот момент, когда сквозь привычный шум лагеря прорвался рев горна. В центре главной площади лагеря возвышался выстроенный из тонких бревен помост, куда под восторженные крики солдат взошли три военачальника в дорогих доспехах. Вперед выступил высокий и смуглолицый финикиец без шлема.
— Кто это? — спросил у Софоникса Федор.
— Это Ганнибал, — дрогнувшим голосом ответил командир морпехов. — А рядом его братья — Гасдрубал и Магон.
— Как? — удивился Федор, — Тоже Магон?
Но Софоникс его уже не слышал. Восклицание Федора бесследно растворилось в реве кельтов, к тому же ударивших в щиты при виде командующих. Однако, едва молодой вождь Карфагена поднял руку, как все крики смолкли, и многотысячная толпа застыла, обратившись в слух.
— Сагунт взят! — объявил Ганнибал, — И за это я благодарю вас, мои храбрые воины!
Форум снова захлестнул восторженный рев тысяч глоток.
— Сегодня мы победили, — вновь заговорил Ганнибал, выждав, пока крики стихнут. — Но наша главная цель впереди. Мы должны уничтожить сильного врага, почти отнявшего у Карфагена море и желающего властвовать на всей суше. В наших владениях. В землях, что принадлежат нам по праву!
Ганнибал умолк, дав выплеснуть эмоции собравшимся по его приказу войскам, затем завершил свою короткую речь:
— Мы нанесем удар первыми. Завтра на рассвете армия Карфагена выступает в поход. Мы начинаем эту войну, чтобы победить и вернуть Карфагену власть над миром.
Он вскинул руку вверх и крикнул:
— Мы идем на Рим!
— На Ри-и-и-м!!! — колыхнулось в едином порыве море человеческих тел, вздевая к небу мечи и копья.

Санкт-Петербург
Март, 2007

Александр Прозоров, Алексей Живой
Карфаген атакует
(Легион — 2) 

Часть первая
Путь Геракла

Глава первая
Новые друзья

Мощная волна саданула в борт, заставив судно накрениться, и попутно обдала лицо стоявшего у поручней морского пехотинца холодными брызгами, заставив его вздрогнуть. Флагманская квинкерема[110] «Удар молнии» слегка завалилась на бок, нырнув в яму меж двух больших волн, но быстро выровнялась, продолжая рассекать острым тараном беспокойное море у берегов Испании.
Федор Чайка оторвал взгляд от горизонта, на котором маячили римские суда, и перевел его на свой корабль. Ветер, наполняя прямоугольные паруса на мачтах, толкал квинкерему вперед. Кроме паруса, передняя мачта гордо несла на себе штандарт с изображением диска и полумесяца — символ Карфагена. На палубе, развернутые вполоборота в сторону врагов, стояли метательные машины. Корпус грандиозного корабля завершался массивной, но изящной кормой в виде загнутой вверх балки, напоминавшей морпеху хвост доисторического животного.
Квинкерема ходко шла под парусами, развивая скорость в несколько узлов. Порты для весел на всех пяти ярусах были надежно задраены кожаными пластырями, чтобы не набрать воды. Вдоль поручней, опоясавших весь корпус, виднелись закрепленные овальные щиты морских пехотинцев.
Гребцы, скрытые под палубой, отдыхали. Морпехи, готовые в любой момент вступить в бой, тоже. Хотя кое-кто бродил по палубе или, как Федор с двумя товарищами, располагался у ограждения, рассматривая потенциального противника. Корабли римлян шли параллельным курсом на приличном расстоянии от эскадры Карфагена.
Проводив одного из «римлян» взглядом, Федор Чайка поднял голову и прищурился на солнце, недавно миновавшее зенит. Неторопливо, с наслаждением, вдохнул полной грудью свежий ветер, гулявший над морскими волнами.
Уже третий день корабли карфагенян бороздили прибрежные воды Испании, следуя вдоль скалистых холмов и лишь изредка удаляясь в открытое море при появлении неприятеля в зоне видимости. Однако, римляне, маячившие на горизонте, пока не стремились ввязываться в открытый бой, ограничиваясь разведкой, несмотря на то, что превосходили морское охранение выступившей в поход армии Ганнибала, как минимум, вдвое.
На охранение возлагалась задача не подпускать римских разведчиков к берегу до тех пор, пока армия Ганнибала не углубится в земли кельтов. Это была серьезная задача, учитывая тот факт, что небольшой флот состоял всего лишь из пятнадцати квинкерем и восьми триер. Их сопровождали еще три небольших суденышка, быстроходные биремы, предназначенные не столько для боя, сколько для организации связи между соединениями.
Конечно, они представляли не весь карфагенский флот, дюжина квадрирем и почти столько же триер оставались в Новом Карфагене для защиты штаба испанской армии, которой в отсутствии самого Ганнибала командовал его брат по имени Гасдрубал. Ожидались и подкрепления из столицы, где спешно достраивался новый флот. Но пока, к большому огорчению моряков, былая слава властелина морей все еще ускользала от Карфагена. Сейчас в западном средиземноморье хозяйничали римляне, имевшие неоспоримо больше кораблей. Но, несмотря на это, они давно не рисковали вступать в открытые столкновения с более маневренными кораблями финикийцев, имевшими на борту хорошо обученные экипажи и опытных морпехов.
Да и повода пока не находилось — о том, что Ганнибал двинул свои войска на восток, сенаторы в Риме наверняка еще не знали, прошло слишком мало времени с момента падения Сагунта. Даже если в войске или поблизости от него находились римские шпионы — а римляне повсюду имели своих шпионов — то еще нужно было передать эту информацию в столицу, а потом дождаться приказа из Рима. А без приказа сената ни один римлянин не мог вступить в войну. Субординация прежде всего. Эти порядки Федор успел хорошо изучить за несколько месяцев, проведенных по воле случая на римской службе, в морской пехоте Тарента. Туда его занесло после крушения во время шторма финикийского судна, шедшего из далекого Крыма.
Многочисленная армия Ганнибала, в отличие от римских вооруженных сил, уже имела приказ своего сената перейти в наступление, и четвертый день продвигалась в глубине прибрежной территории, скрываясь за скалами и стараясь выиграть время. Римляне не могли видеть ее с моря. А флот карфагенян должен был до последнего момента оставлять морскую разведку римлян в неведении.
Так, во всяком случае, новоиспеченному морпеху Карфагена объяснил Софоникс, командир его спейры, аналога римской манипулы. В отличии от немногословного Гнея Атилия, занимавшегося воспитанием Федора в римском мире, местный «центурион» не гнушался разговорами по душам со своими подчиненными, тем более, что здесь во флоте служили только состоятельные граждане Карфагена и наемники из далеких земель. Многие знатного происхождения.
Впрочем, до панибратства не доходило. Софоникс держал всех морпехов в узде. И знатных, и не знатных. Он вообще показался Федору достаточно профессиональным командиром, четко определявшим, когда солдата нужно гнуть к ногтю, а когда поговорить с ним по душам, расположив к себе. Федор, похоже, не показался ему слишком глупым, а потому за неполные две недели службы отношения со своим командиром у морпеха сложились вполне нормальные.
Хотя до конца всех тонкостей Федор еще не изучил. Он не знал, например, как тут обстоит дело с подношениями и откупами от трудных работ, о которых постоянно приходилось думать на службе у римлян. Но до сих пор с него здесь никто не пытался «вытрясти» денег сверх меры, если не считать покупки обмундирования за свой счет.
От службы Федор не отлынивал, несмотря на то, что деньги у него теперь водились. Один тугой кошелек, наполненный мелкими серебряными монетами с чеканным изображением пегаса, хранился у казначея корабля в специальном крепком ящике, обитом железными листами. А второй кошелек с золотыми монетами, на которых красовался вездесущий слон и профиль Ганнибала, — у главного казначея, в Новом Карфагене. Там, где находилась походная казна всей испанской армии. Под охраной кельтов и африканцев брата вождя Гасдрубала.
Копать траншеи морпеха пока никто не заставлял. Лагерь ставить тоже — до выхода в море они обитали во вместительных и по-походному комфортных бараках уже отстроенного лагеря на побережье недалеко от Сагунта. Этот испанский город, чьи жители выразили желание перейти на сторону римлян, был недавно сожжен Ганнибалом. Прочие же «прелести» походной жизни — тренировки, марш-броски по прибрежным скалам, отработка абордажа и битвы на мечах — являлось нормальной службой, уже вполне привычной для Федора после прохождения «курса молодого бойца» в составе четвертого легиона Тарента, морского союзника Рима, где он пребывал несколько последних месяцев, пока не сбежал и не оказался по воле судьбы здесь, среди солдат Карфагена.
За время своей недолгой службы Федор уже сошелся с двумя солдатами-финикийцами. Оба сейчас стояли рядом с Федором, наблюдая за морем. Сам Чайка, как и его друзья, был облачен в кожаный панцирь темно-синего цвета с нашитыми поверх него металлическими пластинами. Верхнюю часть бедер защищало подобие юбки из кожаных ремней, а ступни уютно устроились в сандалиях на очень толстой подошве. Федор мог спокойно наступить на металлический гвоздь, не беспокоясь о том, что повредит стопу.
Вооружение морпехов состояло из короткого меча и крепкого овального щита синего цвета с железным умбоном. Имелся также и дротик для метания, находившийся сейчас в арсенале под верхней палубой. Щит же крепился на поручне в десяти шагах от мирно беседовавших приятелей. Каждый морпех на квинкереме «Удар молнии» знал, где висит его щит, и в случае внезапной атаки мог подхватить его одним заученным движением. Софоникс всего за неделю выдрессировал своих солдат так, что любой мог отыскать свое вооружение с закрытыми глазами.
Один из стоявших рядом финикийцев, такой же новобранец, как и Федор, был сыном купца средней руки и происходил родом из соседнего с Карфагеном богатого города Керкуана. Его отец в последние годы занимался поставкой для армии Карфагена коней из жаркой Нумидии и нажил на этом неплохие барыши. Он хотел, чтобы сын продолжил его дело, но парня потянуло на романтику армейской службы. Сказались гены. Ведь и его отец, и его дед перед тем, как осесть на берегу, всю свою молодость провели на кораблях купцов-мореплавателей, проникавших в неведомое. Туда, откуда возвращались далеко не все. И когда в Керкуане вновь стали раздаваться голоса вербовщиков, он долго не раздумывал.
Звали парня Урбал. На вид он был чуть старше Федора, лет двадцати пяти. Невысокий, широкий в плечах. Черноволосый, как все финикийцы, с узким лицом. Знал толк в лошадях и торговле, но совсем не походил на человека, думающего только о барышах. Урбал, как выяснилось, много читал и знал о путешествиях своих предков. Из-за любви к чтению, обнаружившейся совершенно случайно, они и сошлись.
У них с Федором всегда находились темы для разговора. От него любознательный Чайка, бывший сержант морской пехоты России, по воле рока перенесшийся в этот мир из двадцать первого века вместе со своим сослуживцем Лехой Лариным, многое узнал о тех временах, что предшествовали его появлению. Сын торговца конями из Керкуана, как выяснилось, успевал не только торговать, часто выезжая вместе с отцом в соседнюю Нумидию, но и проводить дни напролет в библиотеках, коих здесь существовало достаточно. Как в самом Керкуане, так и в столице.
— Слушай, Урбал, — спросил его как-то раз Федор, когда они, закончив тяжелейший марш-бросок и сложив на теплые камни оружие, с разрешения Софоникса переводили дух на скалистом берегу, разглядывая спокойную гладь моря, — у вас ведь много было всяких мореплавателей, расскажи о ком-нибудь из великих.
Урбал, как и все солдаты спейры, знал, что Федор не местный, а прибыл из далеких северных земель, поэтому его слова «у вас» не вызвали особого удивления. Хотя Федор недавно сам стал гражданином Карфагена.
— Да, ты прав Чайкаа, — ответил Урбал, произнося имя Федора немного нараспев. Но здесь все так делали, и морпех уже привык, — наши предки совершили множество экспедиций. Гимилькон во время одного из плаваний добрался до Бретани и даже побывал в землях северных кельтов. Но, возможно, самое великое свершение — это путешествие Ганнона Мореплавателя к берегам Западной Африки.
— Расскажи, — попросил Федор, оглядываясь на Софоникса, совсем не торопившегося прервать затянувшийся отдых морпехов и наслаждавшегося безмятежностью моря в одиночестве, — я интересуюсь.
И сын торговца конями с удовольствием начал свое повествование. Он по праву считался здесь лучшим рассказчиком. Поэтому, заслышав его голос, поближе подтянулись еще несколько бойцов, желавших послушать о славных путешествиях предков.
— Однажды Ганнон Мореплаватель решил узнать, что находится за пределами Мелькартовых столбов[111] и раздвинуть еще шире границы Карфагена.
Сделав такое заявление, Урбал замолчал, оглядывая собравшихся вокруг него морских пехотинцев. Все, затаив дыхание, слушали, ожидая, что будет дальше.
— Нашлось немало купцов желавших вместе с ним совершить это плавание и посмотреть на неизвестные земли, — продолжил Урбал. — На его зов откликнулось почти тридцать тысяч человек. Они принесли жертву Баал-Хамону, погрузились на шестьдесят квинкерем и отправились в дальний путь.
— И что с ними случилось? — спросил один из солдат.
— Оставив Мелькартовы столбы позади, они повернули на юг и долго плыли вдоль побережья, исследуя новые земли, — ответил Урбал. — Эти места так поражали путешественников своим великолепием, что многие сходили на берег, чтобы основать там новое поселение.
— А что, — уточнил Федор, — африканские аборигены, то есть местные жители, всегда встречали их мирно? Хлеб-соль, баня, блины с икрой и все такое?
— Я тебя не совсем понял, — поразмыслив немного над словами странного сослуживца, заявил Урбал. — Ведь они пришли торговать, а этот язык понимают все.
— И никто не выступал против поселенцев? — не унимался Федор.
— Карфагеняне умеют договариваться, — улыбнулся Урбал, но справедливости ради добавил. — Конечно, не все местные жители оказались мирными. Иногда происходили стычки. Но ведь финикийцы приплыли на квинкеремах, а эти корабли умеют не только волны рассекать, ты же сам знаешь.
— Знаю, — согласился Федор, вспомнив о метательных машинах, установленных на палубе. — Если надо они в состоянии утихомирить любого нерадушного аборигена. Торговля — дело тонкое.
— Ганнон Мореплаватель провел в этом путешествии несколько лет, — продолжал Урбал, — и доплыл до большого залива с огромным островом в самом сердце жаркого континента.
Федор не удержался, попросив Урбала нарисовать ему примерную карту этого пути. Урбал не заставил себя долго ждать — он являлся большим знатоком карт. Вынув кинжал из ножен, новобранец начертил на сухой земле между камнями довольно точные контуры Африки, поставив крестик где-то в районе знакомого Федору из прошлой жизни Камеруна. Получалось, что купцы действительно обогнули половину черного континента, основав там массу городов и населив их финикийцами.
— Нормально сплавали, — подтвердил Федор, отрываясь от рисунка на земле.
Урбал справедливо считал, что память о таких великих людях, как Ганнон Мореплаватель, переживет века. Федор не спорил, ему даже кое-что припомнилось из прочитанных в прошлой жизни стихов Гумилева, поминавшего добрым словом одного из финикийских мореплавателей. Возможно, того самого.
— Это ты о каком Ганноне рассказываешь? — вмешался в разговор Федора и Урбала сидевший рядом здоровяк, который, воспользовавшись минуткой отдыха, чистил свои кинжалы и краем уха слушал рассказ. Кинжалов было целых три, и этот морпех, казалось, с ними никогда не расставался.
— Это не он сначала всыпал мавританцам, а потом решил сэкономить на жаловании наемников и недоплатил им? — поинтересовался здоровяк. — Наемники — народ горячий. Это ты сам знаешь. Им, попробуй, недоплати. Не долго думая, взялись за оружие, пожгли полстраны и даже осадили Карфаген.
Высказавшись, здоровяк, наконец, оторвался от чистки кинжалов и посмотрел прямо в глаза Урбалу, добавив для солидности:
— Хоть это и случилось двадцать лет назад, у нас в Утике об этом еще помнят.
— Нет, — отрицательно мотнул головой Урбал. — Тот Ганнон, что был великим мореплавателем, давно умер. А этот, — Урбал осмотрелся по сторонам и произнес, понизив голос, — осел, да накажет его Баал-Хамон, еще жив. Он сенатор, богат и процветает. Хотя по всему видно, что упрям и глуп. Говорят, этот Ганнон раньше ненавидел Гамилькара Барка, отца Ганнибала. А с тех пор, как тот погиб, ненавидит нашего вождя и вообще все его семейство.
— А мне плевать, кого он там ненавидит, этот Ганнон, — заявил воин, рассматривая лезвие блестевшего на солнце кинжала. — Ганнибал отличный вождь, он победил многих, солдаты ему верят, и я тоже пойду за ним до конца. Что бы там ни мутил этот Ганнон, который не мореплаватель.
Федор уже привык к тому, что местная знать не баловала своих подданных обилием имен. Впрочем, как и римская. А потому люди здесь различались в основном по прозвищам, дававшимся им друзьями или недругами за какую-либо черту характера или внешности. Барка, например, на финикийском означало «Молния». Из множества известных Федору римлян, включая уже умерших и еще не народившихся, — он когда-то узнал о них из книг, прочитанных еще в прошлой жизни, — морпех, прежде всего припомнил Цицерона, прозвище которого в переводе означало «Горох». Сенатор Катон звался так, потому что слыл «Ловким», ну а Брут вообще означало «Туповатый». Не очень лестная кличка, но правдивая. «Так что ты не прав, „кислый помидор“», — вспомнился Федору анекдот из прежней жизни, уже подернутой пеленой забвения и давно казавшейся ему сном.
Солдата, что прибыл во флот из соседней с Карфагеном Утики и не разбирался в запутанной истории с Ганнонами, звали Летис. Этот здоровенный и слегка грубоватый парень вымахал почти на голову выше Федора. Летис был третьим сыном богатого ремесленника, владельца гончарной мастерской, тоже не захотевшим просиживать штаны в лавке отца. Вместо этого он решил попытать счастья на военной службе. Благо его старшие братья не отходили от гончарного круга и постоянно подменяли в лавке главу семьи.
В отличие от Урбала морпех Летис читать особенно не любил, зато не расставался с мечом, а в свободное время тренировался метать кинжалы. Делал он это, надо сказать, превосходно. С вдохновением. Даже Федор, прошедший школу российской морской пехоты, был удивлен, увидев впервые, как это делает простой гончар из Утики, только вчера попавший во флот. Его профессиональная гордость оказалась уязвлена.
Однажды, с разрешения Софоникса, они решили повеселить сослуживцев и устроили состязания прямо на палубе плывущего корабля, метая кинжалы в нарисованную мишень на раскачивавшейся мачте с расстояния в двадцать шагов. Победил к удивлению экс-сержанта, уверенного в своем превосходстве, здоровяк Летис.
Техники ему, на взгляд Федора, не хватало, но крепыш компенсировал ее скоростью и убийственной точностью броска. Его рука разгибалась за долю секунды и выбрасывала пружинящим движением довольно тяжелый клинок точно в цель. Изящества японских ниндзя Летису, конечно, не доставало. Но для того, кому брошенный кинжал вопьется в шею быстрее, чем тот успеет схватиться за оружие, это роли не играло. Раз — и ты уже в царстве мертвых. Переживать больше не о чем.
Отсчитав под общий хохот победителю пару мелких серебряных монет с изображением пегаса, Федор немного поговорил с ним о жизни, познакомился. В общем, с Летисом они сошлись на почве любви к оружию и спортивным тренировкам.
И Летис, и Урбал слыли людьми не бедными, но, выяснив, по чьей протекции Федор попал во флот, стали уважать его в два раза сильнее. Хотя Летис сначала сомневался, о каком именно Магоне идет речь, но Урбал доходчиво объяснил ему, что как раз о том самом сенаторе, одном из совета судий, или, как его называли в народе «совета ста четырех». Именно этому совету, а не сенату и не народному собранию, на деле принадлежала вся власть в обширной республике финикийцев.
Узнав об этом, Федор испытал странное чувство. До сих пор он считал, что Магон — богатый купец и сенатор, но понятия не имел, насколько высокого полета птицу ему удалось спасти от стрел грозных скифов. За такой поступок его могли бы сразу сделать генералом или хотя бы начальником морских пехотинцев.
Но, поразмыслив о своей судьбе в свете новых знаний, Федор решил, что все случилось правильно. Магон не назначил его генералом, хотя являлся одним из тех, кто выбирал главнокомандующего армией Карфагена. Сенатор Магон не первый год находился у высшей власти, безусловно зная все ее нюансы, и неплохо разбирался в людях. Иначе и быть не могло. Он наверняка рассуждал так: Федор, конечно, молодец, но еще слишком молод и не знает местной жизни. Ведь беглый римский морпех пробыл в Карфагене немногим более месяца. Ему еще только предстояло показать себя, а для этого совсем неплохо изучить жизнь республики с самых низов. Например, начиная с места рядового солдата.
Впрочем, Федору Чайке было грех жаловаться. Его ведь не предали, не обманули и не продали рабство, когда он под видом римского гражданина прибыл во враждебный Риму Карфаген, где его считали утонувшим. Но сенатор добро помнил. А службу в армии Федор выбрал сам, после долгих раздумий. Его никто не принуждал. Да и служить пошел туда уже не безродным иностранцем, а полноправным гражданином Карфагена. И не бедным, надо заметить, гражданином.
За свое спасение Магон подарил ему обставленный мебелью дом в огромном предместье столицы под названием Мегара. Дом, по меркам местных богачей, был небольшим — всего лишь трехэтажным, окруженным садом строением. Вокруг жили купцы среднего достатка и знатные воины. К дому также прилагались три смуглолицых охранника, исполнявших роль слуг, одна кухарка и нумидийская рабыня для развлечений.
Кроме своего дома в Карфагене Федору отошло небольшое деревенское имение, где, кроме многочисленных огородов, росли пятнадцать плодоносящих оливковых деревьев. Обрабатывали все это сельское хозяйство десять рабов под надзором управляющего, подобранного ему Акиром, приказчиком и правой рукой Магона.
Так что, рядовой морпех карфагенского флота Федор Чайка, конечно, еще не стал генералом, но уже являлся законным владельцем дома, имения и массы людей. Проще говоря, рабовладельцем. И это, не считая кошелька с золотом на прощанье. Как относиться ко всему свалившемуся на него, словно с неба, богатству, Федор еще так до конца и не осознал. А насчет карьеры тоже сильно не беспокоился — даже после всех этих подарков путь в дом сенатора ему не был заказан.
Скоро ветер на море начал стихать.
— Смотрите, — заметил вдруг Урбал, отрывая стоявшего рядом Федора от приятных воспоминаний, — римляне поворачивают к берегу. Неужели что-то заметили?
Федор повернул голову сначала в сторону приближавшейся римской эскадры, а затем, прищурившись, посмотрел на берег, мимолетом пожалев, что когда-то продал свой, случайно захваченный из «старого мира» бинокль Магону. Правда, за десять золотых «слонов». Но и без бинокля он увидел, что на одном из горных перевалов, находящихся у самого берега, блестят доспехи, и солнце играет на копьях солдат армии Ганнибала, золотой змейкой перетекавших из одной долины в другую. Похоже, римлян тоже заинтересовали эти блики, и они решились приблизиться к берегу, рискуя нарушить шаткое перемирие.
Морпехи, заметив перестроения врага, загомонили. Но тотчас над палубой разнесся звук горна, означавший боевую готовность.
— Пехотинцы! — крикнул Софоникс. — Римляне приближаются. Разобрать оружие и щиты! Построиться по спейрам вдоль бортов!
Огромный военный корабль ожил и стал готовиться к битве. По палубе зашуршали кожаные подошвы башмаков. Прислуга баллист зарядила орудия каменными ядрами. Расстояние между кораблями финикийцев и римской эскадрой постепенно сокращалось.

Глава вторая
У берегов Испании

Судя по маневрам, римляне вознамерились подойти к самому берегу, во что бы то ни стало. А может быть, и высадить десант, чтобы попытаться остановить продвижение армии финикийцев. Они отлично понимали, что в этом случае боя не избежать, но больше и не стремились к этому. Римляне на ходу перестроились в две линии, первая из которых состояла из десяти квинкерем. А вторая, насколько мог рассмотреть Федор со своего места в ряду морпехов у борта, примерно из двадцати. И это, не считая еще дюжины триер, маячивших отдельной группой на левом фланге.
Римляне почти вдвое превосходили противника. Тем не менее, флотоводец Адонисл, командовавший морским охранением карфагенян, решил дать бой. Десять его квинкерем, развернувшись в линию, устремились навстречу римлянам. Остальные пять массивных кораблей и восемь быстроходных триер сформировали вторую линию, которой отводилась роль резерва. Флагманский корабль «Удар молнии» с Адонислом на борту тоже находился среди них. Но Федор был уверен, что резерв долго не останется без дела — слишком не равны силы. Связные биремы, лишившись одной, немедленно отправленной Адонислом с сообщением к берегу, тоже шли рядом.
Тем временем ветер почти стих, а корабли первых линий начали сближение. И тотчас с ними, прямо на глазах Федора, начали происходить метаморфозы. Исчезли сначала паруса, а затем и обе мачты, снятые проворными матросами и аккуратно уложенные на палубе. После этого все квинкеремы карфагенян разом уменьшились в размерах почти вдвое, и Чайка увидел, как вдоль бортов забегали моряки, накидывая на ограждения шкуры, словно развешивая белье. По палубе, между метательных орудий, они тоже разбросали немало таких шкур, обильно полив все это забортной водой.
— А это еще зачем? — удивился Федор и подтолкнул стоявшего рядом Урбала.
За время службы Риму, о которой его новые соратники ничего не ведали, он ни разу не видел ничего подобного. Как убираются съемные мачты, видел — так всегда делали перед боем, когда использовались только весла. Но вот прием карфагенян с мокрыми шкурами оказался для него в новинку.
— Защищаются от горшков с зажигательной смесью, — пояснил всезнающий Урбал.
Затем послышались звуки горнов и свистки, означавшие, что в дело вступают гребцы. Тотчас в бортах открылись порты, и в воду погрузились длинные весла, окрашенные в черный цвет. Все пять рядов, включая нижний. Римляне также перевели свои корабли на гребной ход.
— Ну, сейчас мы им покажем, — заявил Летис, в нетерпении сжимая меч. Он тоже стоял рядом с Чайкой. — Наши корабли быстроходнее. И маневрируют лучше.
— Это так, — кивнул Федор, — но их больше.
Морпех, внимательно вглядывавшийся в корабли римлян, рассмотрел среди квинкерем противника большое количество судов с «воронами» на носу — абордажными мостиками, увенчанными острым крюком. Он не знал, приходилось ли карфагенянам испытывать на себе это «секретное оружие» римлян, и знакомы ли с ним местные капитаны. Оказалось, хорошо знакомы. И довольно давно. Федор осмелился задать этот вопрос находившемуся поблизости Софониксу, указав рукой на массивные сооружения, венчавшие носы римских квинкерем.
— Видели, — ничуть не обиделся Софоникс на проявленную подчиненным бдительность, — опасная штука. Немало наших кораблей римляне с ее помощью в прошлой войне потопили. Но ничего, у нас теперь тоже есть кое-что в запасе.
Тем временем первые линии эскадр, подойдя на расстояние выстрела баллисты, начали артиллерийскую дуэль. Послышались звуки горнов, и с обеих сторон в небо взметнулись десятки ядер. Большинство из них цели достигли. Это Федор понял по грохоту проламываемых досок и воплям, доносившимся даже сюда. Вторую линию карфагенян отделяло от первой всего метров триста. Несколько солдат с борта ближайшей к ним квинкеремы упало за борт. Тут же вторая волна ядер накрыла корабли. А потом и третья.
Бой разгорался. Прислуга баллист — баллистарии, как их называли римляне, — на нескольких кораблях сменили боеприпасы и в небо взметнулись огненные шары. Оставив за собой в небе черный дымовой след, горшки посыпались на палубы кораблей. Но римляне горели «охотнее», чем суда карфагенян. Видно, мокрые шкуры неплохо выполняли свою задачу.
Спустя двадцать минут обстрела зажигательными снарядами, три квинкеремы из первой линии римлян заполыхали, словно подожженные бензовозы, и попытались выйти из боя. Один объятый пламенем корабль, на полном ходу даже протаранил соседнюю квинкерему. Раздался страшный треск, когда его ростр[112] пробил ее борт ниже ватерлинии, обломав заодно и все весла. В довершение закрепленный вертикально на специальных приспособлениях абордажный мостик, тоже объятый пламенем, от удара сорвался и рухнул на палубу второго корабля, намертво связав оба судна. Потеряв ход, римляне так и остались дрейфовать сцепленные вместе. А скоро пожар перекинулся с пылающего корабля на соседний. По его палубе замельтешили обезумевшие матросы, отчаянно пытаясь потушить разбушевавшийся огонь, но время оказалось упущено. Многие прыгали в воду и плыли назад к римским кораблям.
— Ты это видел! — толкнул Летис в бок Федора. — А ты говорил — «их больше»! Сейчас мы их всех отправим в царство мертвых.
Мастерства финикийцам, действительно, было не занимать. Еще не достигнув строя римлян, они сумели нанести противнику значительный урон. Пять кораблей первой линии получили повреждения. Строй атакующих смешался. Карфагеняне же потеряли пока лишь одну квинкерему, чья команда увела ее в сторону, пытаясь бороться с пламенем. Остальные, хоть и испытали на себе обстрел ядрами баллист и горшками с зажигательной смесью, получили незначительный урон. Они продолжали бой и скоро, прекратив обстрел, сошлись с противником для абордажного боя.
Так думал Федор, но, вероятно, не капитаны карфагенских квинкерем, стремившихся уничтожить противника без помощи морской пехоты. Они прекрасно знали о неплохой подготовке римских солдат и не желали предоставлять им возможность выиграть бой на море за счет сил абордажных команд, хотя сами несли на борту достаточно умелых бойцов. Рукопашную схватку, в отличие от римлян, они рассматривали как последнее средство, ведь у них имелись и другие. И когда метательные орудия сделали свое дело, и карфагеняне получили тактическое превосходство над первой линией противника, они прибегли к излюбленной тактике проплыва и тарана.
Сразу две квинкеремы с разных сторон ринулись навстречу одной римской, оторвавшейся от своего смятого строя. И хотя римляне отлично видели атаку, они до последнего момента не знали, как среагировать, ведь их атаковало сразу два корабля. Разогнавшись до большой скорости, обе квинкеремы подошли под углом к римскому судну — на мгновение Федору даже показалось, что они идут к разным кораблям — совершили молниеносный поворот и, убрав весла, прошлись в нескольких метрах от борта ошарашенных римлян. Капитан атакованного корабля, видимо, ожидал таранного удара, но его не последовало. Зато он потерял все весла, разлетевшиеся в щепки, и опоздал с применением «ворона». Незадолго до того, как его хищный крюк устремился вниз, карфагенская квинкерема, немного отклонилась в сторону и успела уйти на приличное расстояние. Этого хватило — «ворон» лишь царапнул по борту, обрушив часть ограждения, но больших разрушений не причинил и, более того, сам рухнул в воду, вырвав часть собственной палубы.
— Ты гляди! — не унимался Летис. — Вот молодцы! Ну, теперь ему конец.
Римский корабль, действительно, ждала незавидная участь. Лишенный хода и абордажного мостика он стал легкой добычей третьей карфагенской квинкеремы, вспарывавшей волны следом за первыми. Сделав изящный поворот, она протаранила его высокий борт, несмотря на яростный обстрел из римских баллист. Но это был жест отчаяния. В момент контакта раздался страшный треск, и уже израненное судно окончательно потеряло шансы на спасение. После того, как карфагеняне дали «задний ход», расцепившись со своей жертвой, и римская квинкерема сползла с тарана, в открывшуюся пробоину хлынула вода. Корабль быстро накренился на бок, и все, кто находился на палубе и кто еще не упал за борт, посыпались в море вместе с метательными орудиями.
Но в сотне метров от этой схватки римлянам удалось все же зацепить «воронами» два корабля противника, на которые тотчас же ринулась морская пехота. Там завязался ожесточенный абордажный бой. С обеих сторон до последнего момента в упор «работали» баллисты, пока еще не захваченные неприятелем, превращая солдат атакующей стороны в кровавое месиво. Но у римлян была еще и башня, с которой они вели огонь из стрелометов по бойцам противника. На одном из кораблей озлобленные разгромом первой линии римляне скоро взяли верх. Но вот наблюдая за другой схваткой, Федор увидел еще один поразивший его маневр.
К сцепленным с помощью «ворона» кораблям, где шла кровавая бойня, приблизилась карфагенская квинкерема. Еще до ее подхода морпехам финикийцев удалось изгнать неприятеля со своей палубы и почти разрубить абордажный мостик. Второй корабль на большой скорости скользнул мимо римлян со свободного борта и на ходу с кормы зацепил его длинной балкой с большим крюком. Балка сверкнула на солнце матовым боком, и Федору показалось, что она вся состоит из металла. Благодаря быстроте перемещения карфагенянам удалось оторвать борт нападающих от борта своих соратников и сдвинуть с места римский корабль с изумленным экипажем, оттащив его на свободную воду. Чем тут же воспользовалась еще одна финикийская квинкерема, сходу протаранившая борт вражеского судна, всего пять минут назад предвкушавшего победу.
Наблюдая за очередным унижением воинов Рима, Федор посмотрел на Софоникса — тот довольно улыбался. «Видимо, это и есть тот секретный маневр, — подумал Федор. — Похоже, финикийцы держали его про запас для того, чтобы нейтрализовать абордажные мостики противника. Хитро.[113] Ему понравились слаженные действия моряков, превративших атаку гордых римлян в неожиданный и полный разгром их первой линии.
Но после вскружившего голову успеха наступило протрезвление от хмеля легкой победы. Разметав напавшие на них корабли, карфагеняне, словно вырвавшиеся на простор морские хищники, настолько увлеклись атакой, что позабыли об осторожности. Пока они вели бой с первой линией противника, корабли находившейся за ней второй, вдвое превышавшие по численности зачинщиков, раздвинули фронт и почти охватили финикийцев полукольцом. И теперь вся эскадра Адонисла находилась под угрозой окружения.
С левого фланга к ним спешила быстроходная флотилия римских триер. Справа заходили многочисленные квинкеремы противника. Еще немного, и они могли полностью замкнуть кольцо. Флотоводец отреагировал так быстро, насколько это представлялось возможным в возникшей ситуации. Сначала он отослал оставшиеся суда связи по двум разным маршрутам. Одно снова ушло к берегу, где виднелись аванпосты армии Ганнибала, уже не таившиеся и наблюдавшие за схваткой с римскими кораблями. А другое на большой скорости заскользило вдоль берега на юг, в сторону Сагунта и Нового Карфагена, неся весть о случившемся. Бой еще не был проигран, квинкеремы финикийцев еще в азарте добивали разрозненного противника в центре, но ситуация менялась с каждой минутой.
— Кораблям первой линии отойти к берегу! — приказал Адонисл, и тотчас над водой разнесся пронзительный рев горна.
Получив сигнал, пять целехоньких квинкерем финикийцев, сделав быстрый разворот, устремились ко второй линии своих кораблей, за которой виднелся недалекая полоска прибоя. Им вслед полетели ядра и горшки с зажигательной смесью. Один из кораблей загорелся, потерял ход и скоро был протаранен настигшей его квинкеремой противника. Другие римские суда отсекли увлекшиеся атакой корабли финикийцев от второй линии. Поняв, что уйти без схватки не удается, те приняли бой, вспыхнувший с новой силой.
— Атаковать флотилию триер противника! — отдал новый приказ Адонисл.
И все восемь карфагенских триер устремились навстречу римлянам. Трем квинкеремам из второй линии Адонисл приказал атаковать самый край правого фланга. А сам, вместе с оставшейся квинкеремой, решил отойти ближе к берегу и напасть на прорвавшие левый фланг корабли. Римляне явно собирались высадить десант и рвались к галечной отмели. Они успешно связали на втором этапе боя почти все суда неприятеля, заманив их в ловушку. И, похоже, решив, что их участь предопределена, не обращая больше внимания на оставшийся финикийский флот, устремились к берегу.
— Не успеем, — спокойно и как-то даже отстраненно заметил вслух Федор, наблюдая, как пять римских квинкерем, обойдя зону схватки триер, отрезают их от берега. Но Картал, капитан квинкеремы «Удар молнии», и не помышлял о бегстве. Напротив, повинуясь приказу находившегося здесь же командующего, он направил таран своей квинкеремы на корпус ближайшего римского судна. То же самое сделал и капитан второй квинкеремы.
Берег приближался, но римляне оказались проворнее. Морпехи Карфагена буравили недобрыми взглядами корабли противника, на палубах которых уже можно было рассмотреть легионеров. Заметив атаку сзади, две ближайшие квинкеремы римлян стали совершать маневр отсечения финикийцев, чтобы оставшиеся корабли спокойно достигли берега, но делали это не слишком быстро. «Удар молнии» настиг одну из них раньше, чем та успела полностью развернуться, и врезался в ее кормовую часть.
Корабль, мчавшийся на всех веслах, вдруг резко остановился на месте. От столкновения двух массивных корпусов многие морпехи Карфагена пошатнулись, а некоторые даже попадали на палубу. Федор, к счастью, удержался, схватившись за ограждение. Зато римляне десятками посыпались в море с палубы своего корабля.
Удар достиг цели. Тупое острие тарана проделало огромную пробоину в борту римской квинкеремы. Раздался свисток для гребцов, и «Удар молнии», поразив врага, быстро дал «задний ход», высвобождая свой таран. И все же римляне были еще далеки от уничтожения. С палубы тонущего корабля, пока он неторопливо кренился, несколько раз огрызнулись баллисты — рядом раздались крики и стоны. В двух шагах от Федора упало несколько обезображенных тел. Прямое попадание каменного ядра — жуткое зрелище. От человека, даже прикрытого доспехом, остается мешок окровавленных костей, если он вообще не разорван на части.
— Приготовиться к бою! — разнеслась команда над головами морпехов.
Обернувшись на шум, Федор увидел, что второй финикийский корабль тоже успешно протаранил римскую квинкерему. Но тут их самих атаковал поспешивший на помощь своим «римлянин».
Тарана избежать не удалось. Их застали врасплох. Но капитан Картал все же успел немного изменить положение корпуса, и удар пришелся вскользь. Ростр римской квинкеремы со скрипом и грохотом пробороздил борт карфагенян, соскользнув в сторону. К счастью, пробоины удалось избежать. Федор впервые убедился, что металлическая броня из пластин, опоясывавшая квинкерему карфагенян ниже ватерлинии, сделана не зря. Зато от удара сорвалась со своих креплений на корме и упала в воду шлюпка. Тут же Федор убедился и в другом: наличие «ворона» в ближнем бою — это преимущество. Неудачно протаранив борт противника своим ростром, удивленные римляне на этот раз не растерялись и тут же применили абордажный мостик, с грохотом рухнувший на палубу «Удара молнии», намертво сцепив две квинкеремы. Благо, они уже встали борт к борту. И на палубу финикийского судна тотчас ринулись римские пехотинцы.
В первую секунду Федор решил, что у него «дежа вю». Всего несколько месяцев назад он сам точно также, правда, в тренировочных схватках, прыгал на борт корабля противника, облаченный в римские доспехи и крепко сжимая скутум. И вот теперь на него набегали те же римские солдаты, с которыми он сам ходил в атаку плечом к плечу. Только сейчас, подняв меч и прикрывшись щитом, облаченный в доспехи другого цвета, Федор стоял в линии спейры морпехов Карфагена и сверлил взглядом римлян, ожидая увидеть среди них своих бывших товарищей по оружию.
Но не увидел. Первый римлянин, бросившийся на него с мечом, оказался ему незнаком. Как ни странно, это успокоило. Будь это сослуживец Квинт, которому он некогда спас жизнь, или сам центурион Гней, то Федор, возможно, немного замешкался бы, прежде чем убить своего противника. Но теперь он мгновенно перешел в состояние боевой машины и, приняв удар на щит, нанес ответный в область живота. Меч с треском вспорол кожаный панцирь легионера, рассекая внутренности. Римлянин пошатнулся, упал на колени и, выронив оружие, уткнулся лицом в палубу. Федор снова принял боевую стойку, бросив короткий взгляд в сторону. Их линия держалась, отбив первую атаку римлян, но те тут же предприняли новую.
На правом фланге нападавших размахивал мечом и орал на своих легионеров здоровяк со щербатым лицом в шлеме с поперечным «ирокезом» — римский центурион. Софоникс заприметил его и, крикнув «В атаку!» вместо привычного для уха «Держать строй!», увлек за собой морпехов Карфагена, напав на римского центуриона первым.
Успев заметить, что невдалеке вторая квинкерема финикийцев тоже сцепилась с римской, а триеры ведут успешный бой с превосходящими силами противника, Федор вместе с товарищами бросился вперед. Две линии солдат — коричнево-алая римская и темно-синяя карфагенская — сшиблись у кормы квинкеремы и стали давить друг друга щитами. С носа на корабль финикийцев проникла вторая манипула римских воинов, предварительно связав борта абордажными крюками, — чтобы не растащили.
«Поумнели, сволочи», — с раздражением отметил Федор, отталкивая щитом своего противника, и слегка присев, рубанул его по выставленной чуть вперед левой ноге. Раздался звон — римлянина спасли поножи — металлический щиток, прикрывавший ногу ниже колена. Зато, получив удар по ногам, легионер слегка опустил и отвел в сторону щит. Увидев это, Федор распрямился, сделал выпад вперед и угодил в бок противника, слегка разрубив панцирь. Римлянин отпрыгнул назад, словно ужаленный, снова закрылся.
В пылу схватки Чайка успел рассмотреть по уже знакомым ему признакам, что против них бьются бывалые морпехи из «принципов» — уже послуживших солдат, а не молодые «гастаты». И Федор на себе ощутил, что противник ему попался крепкий. Но выбирать не приходилось («хороший римлянин — мертвый римлянин!») — и он снова бросился на врага. Они рубили друг друга в исступлении еще несколько минут, позабыв обо всех вокруг, и за это время измочалили в конец свои щиты. Отбросив их, сжали покрепче мечи.
Встав в прочную стойку, Федор выжидал, прищурившись на солнце, и римлянин бросился на него первым. Морпех ушел от рубящего, направленного в голову удара, присел и нанес удар в пах. А когда тот достиг цели, добил согнувшегося, но продолжавшего двигаться по инерции противника ударом меча по шее, отрубив ему голову. Когда обезглавленный римлянин рухнул на палубу, Федор поднял меч повыше и осмотрелся по сторонам.
Их атака нанесла римлянам большой урон. На корме легионеры были почти уничтожены и отброшены к мостику. Софоникс зарубил центуриона. Но вот на носу квинкеремы римляне побеждали, выкосив почти всю вторую спейру морпехов Карфагена. Им активно помогали «огнем» из двух «Скорпионов» стрелки римлян, засевшие на башне своего корабля, откуда они видели всю схватку, как на ладони. Римлянам удалось поразить из своих мощных стрелометов уже не меньше десятка финикийцев, беззащитных перед ударом крепкой стрелы длиной чуть меньше метра.
«Эх, жаль, гранат нет, — расстроился Федор, вспомнив службу в морской пехоте двадцать первого века, — один бросок — и нет башни. А еще лучше гранатомет бы…» Но гранаты, естественно, остались в прошлой жизни, а тем более гранатомет, зато в руках был меч. Приходилось воевать тем, что есть.
Рядом сражался Урбал. И неплохо сражался для сына торговца лошадьми. Он отправил на тот свет уже трех римлян, а четвертый только что напоролся на его меч, придавив своей тушей. Урбал поднатужился и скинул мертвого римлянина с себя, испачкавшись в его крови. Затем встал на грудь поверженного легионера ногой и выдернул свой застрявший меч.
Летис, словно легендарный герой древнегреческих мифов, наносил размашистые удары своим врагам. Сразу трем легионерам. Причем ни один не успевал приблизиться к нему больше, чем на пару метров прежде, чем получал новый удар и едва успевал прикрыться щитом. Присмотревшись, Федор решил, что Летис скорее напоминает своими повадками разъяренного кельта, и римляне, судя по всему, думали так же. К противникам Летиса добавилось еще двое, и Федор решил прийти ему на помощь, но пока он подбирался, финикиец успел убить двоих. Федор уложил еще одного, а подскочивший Урбал третьего. С оставшимся Летис разделался сам.
Расчистив часть кормы от римлян, три финикийца оказались на открытом пространстве и сразу привлекли внимание стрелков с башни.
— Берегись! — крикнул Федор, заметив направленные на них жала сразу двух «Скорпионов» и отпрыгивая в сторону. Летис с Урбалом успели поднять щиты. Выпущенные стрелы пробили их насквозь, но застряли, не причинив вреда.
И тут Летис, бросив меч на залитую кровью палубу, резким движением выхватил сразу два кинжала из висевших на поясе ножен и молниеносно метнул их в сторону башни, возвышавшейся на палубе римского корабля. На заряжание «Скорпионов» требовалось время, а его-то Летис римлянам и не дал. Оба стрелка, схватившись за горло, рухнули с башни на палубу, успев издать только предсмертный хрип.
— И гранат не надо, — с удовлетворением заметил Федор.
— Ты о чем? — не понял его Урбал.
— Не бери в голову, — ответил Федор, — лучше скажи, что делать будем.
Урбал перевел взгляд на палубу и понял, о чем толкует морпех. Римляне победили. Весь нос и большая часть палубы находилась уже в их руках. В сторону кормы, где скопилось всего пять оставшихся в живых финикийцев, считая Софоникса и еще одного парня, осторожно приближался строй римских легионеров, прикрываясь щитами. В пылу схватки погибли все, включая капитана корабля и самого Адонисла. Они оба лежали чуть поодаль среди десятков окровавленных трупов. Один с рассеченной головой, другой со стрелой в спине.
— Солдаты! — раздался негромкий приказ командира спейры, — я приказываю вам покинуть корабль. Мы проиграли. Плывите к берегу и добирайтесь до армии Ганнибала. Кто выживет, расскажет обо всем, что случилось.
Летис выхватил из ножен последний кинжал и ловким движением распорол завязки на боках панциря, скинув его на палубу. Отдав кинжал Урбалу, он поднял с палубы два меча и встал рядом с Софониксом, ожидая римлян, которые совсем не спешили. Бежать карфагенянам было некуда. Урбал замешкался с завязками, и когда дело дошло до Федора, римляне оказались уже в двух шагах, а командир спейры и Летис с трудом отбивались от десятка солдат, наседавших на них со всех сторон.
Урбал прыгнул в воду первым, Федор, так и не успев снять панцирь, за ним. Тяжелый доспех сразу же потянул его под воду, но морпех успел вдохнуть побольше воздуха и распорол завязки кинжалом, который так и не выпустил из рук. Сорвав панцирь уже на глубине, он успел всплыть, едва не задохнувшись.
Пока он жадно глотал воздух, пытаясь рассмотреть берег, рядом в воду грохнулось что-то массивное — это был Летис, и еще одна фигура поменьше показалась невдалеке — солдат имени которого Федор не знал. Морпех первым заметил, что в сотне метров на волнах качается шлюпка, та самая, упавшая с их квинкеремы в воду после тарана римлян.
— Плывем туда, — крикнул он вынырнувшему Летису и барахтавшемуся невдалеке Урбалу.
Плавали все, как выяснилось, неплохо. Могли при необходимости доплыть и до берега, тем более, что до него оставалось совсем немного, на глаз не больше полукилометра. Но не пришлось. В лодке оказались прикрепленные весла, целых три пары для шести гребцов. Но их спаслось всего четверо, считая малознакомого солдата. А вот командира они не досчитались.
— Софоникс погиб, — сообщил Летис, поглядывая в сторону сцепленных кораблей, по палубе которых носились римляне, показывая в сторону удалявшейся шлюпки. — Успел зарубить еще троих, а потом закололи и его.
Римляне их не преследовали. Флагман финикийцев был захвачен, сам флотоводец убит. А четытрех спасшихся солдат они не боялись. Но Федор, посматривая с быстро удалявшейся шлюпки в сторону римских кораблей, заметил, что победа у испанских берегов досталась им дорогой ценой. Две трети кораблей римского флота горело или тонуло, а оставшиеся квинкеремы, отвернули от берега, отказавшись от высадки десанта. Тем более, что их на берегу поджидали, — вдоль кромки скал постоянно курсировали конные разъезды. Но и финикийцы потеряли почти все суда. Лишь три квинкеремы и несколько триер прорвались и уходили сейчас вдоль берега в сторону Сагунта.
— Не зря сражались, — заметил вслух Федор.
— Не зря, — подтвердил Урбал.

Глава третья
Снова в армии

Пока они подгребали к скалистому берегу, обрамленному небольшой полоской песчаного пляжа, Федор, обернувшись, заметил в нескольких сотнях метров в стороне еще одну триеру финикийцев, севшую на мель. Солдаты выпрыгивали из нее, и вплавь добирались до суши. Кроме того, сидевшие в шлюпке морпехи по дороге выловили еще трех солдат Карфагена с других судов, взяв их на борт.
С высокого берега за ними наблюдали конные разведчики Ганнибала. А когда лодка уткнулась килем в песок, и спасенные морпехи, одетые только в исподнее, выбрались на песок, их встретила половина спейры пеших солдат, вооруженных щитами и мечами. У всех мечников были большие вытянутые щиты бордового цвета, похожие на кельтские, и короткие мечи. Головы укрывали странные кожаные шлемы с невысоким гребнем, но без всяких наверший. Носили они только белые туники, окаймленные пурпурной полосой. Панцирей Федор не заметил. Впереди стоял командир — загорелый бородатый мужик в высоком шлеме с навершием и плюмажем из перьев.
«Судя по одежке, — подумал Федор, разглядывая их туники, перетянутые ремнями, и вспоминая рассказ погибшего Софоникса, — иберийские пехотинцы».
— Вы с корабля Адонисла? — спросил бородатый ибериец в шлеме.
— Да, — кивнул Федор.
— Ганнибал послал нас узнать, что сталось с флотом. Жив ли Адонисл? — спросил он, разглядывая всех прибывших на шлюпке.
— Он погиб, — ответил Федор, сплевывая соленую слюну и стараясь отдышаться после быстрой гребли, — вместе с капитаном корабля.
— А ваш командир жив? — уточнил ибериец.
— Нет, его тоже убили, — на этот раз ответил Урбал, покосившись на Летиса, — вот он видел это своими глазами.
— Это правда? — уточнил ибериец, переводя взгляд на рослого морпеха.
— Да, бой был жаркий. И его закололи римляне на моих глазах, — подтвердил Летис, с которого ручьями стекала вода вперемешку с потом, — но, Софоникс успел унести с собой немало римских жизней.
Командир иберийцев помолчал, отвернувшись в сторону песчаной отмели, откуда к ним спешили морпехи с триеры севшей на мель неподалеку.
— Что же, вы бились славно, — проговорил, наконец, командир иберийской пехоты. — Я доложу об этом Ганнибалу. А вы дождитесь остальных и следуйте все вместе в лагерь. Он стоит у перевала, вы легко найдете его. Там примут решение, что с вами делать дальше.
Сказав это, ибериец развернулся и стал подниматься по тропе между скал. Его солдаты последовали за ним. А пехотинцы с «Удара молнии» — Федор, Урбал, Летис и малознакомый им боец — присев на край шлюпки стали дожидаться остальных морпехов. Среди них оказался командир спейры, рослый африканец, которого звали Магна. За неимением другого командира, он принял на себя командование объединенными силами спасшихся после битвы морпехов и повел их в лагерь, куда они прибыли через пару часов. Вместе с Федором и компанией из погибшего флота Адонисла здесь набралось человек восемьдесят морских пехотинцев.
Когда они прибыли в лагерь, стоявший у подножия горы, то обнаружили, что он почти пуст. В нем оставалось для охраны лишь несколько сотен пеших воинов-иберийцев и кельтов. Да еще примерно триста иберийских всадников. Вся армия уже ушла на север, а Ганнибал, похоже, не сильно опасался римского нападения с тыла, словно знал, что его не будет.
Охрана препроводила морпехов к пустому бараку, где они смогли немного отдохнуть и поесть — еду им принесли туда же. А затем, едва пехотинцы закончили обед, в барак неожиданно явился сам Ганнибал в кирасе почти черного цвета, богато украшенной золотым орнаментом. Его сопровождали пять неизвестных Федору военачальников в не менее богато отделанных доспехах. Кто это такие, морпех не знал, а объяснить было некому.
Увидев вождя, которого все знали в лицо, солдаты вскочили со своих мест. Ганнибал поднял руку в знак приветствия и, выйдя на середину широкого барака, громко спросил:
— Мне доложили, что Адонисл погиб. Кто из вас видел смерть моего флотоводца?
Летис, узрев перед собой вождя армии, от удивления потерял дар речи. Федор толкнул его в бок, но сын владельца гончарной мастерской продолжал молча смотреть на Ганнибала, так и не издав ни звука. Урбал тоже молчал. Тогда Федор решил спасти ситуацию и сказал, нарушив затянувшуюся тишину:
— Мы втроем это видели, — он указа на Летиса и Урбала, стоявших рядом.
— Как он погиб? — спросил Ганнибал, строго глянув на Федора.
— Его убили римляне из «Скорпиона», стрелой в спину — пояснил Федор и добавил. — А капитана корабля зарубили мечом.
Ганнибал ненадолго замолчал, словно обдумывая что-то.
— Вы с честью выполнили свой долг, — снова заговорил военный вождь Карфагена, — и хотя флот разбит, вы все равно настоящие герои. Мы проиграли морское сражение, но выиграли время. Римляне не смогли помешать нам пройти этот важный перевал, а теперь уже поздно.
Он сделал несколько шагов и остановился, скрестив руки на груди, словно принимая решение.
— Армия уходит дальше, — заявил Ганнибал, — у меня нет свободных судов, чтобы отправить вас в Новый Карфаген. И я тороплюсь. Поэтому вы отправитесь в поход на Рим вместе со мной. Вам выдадут новое оружие и доспехи. Если так случиться, то я снова отправлю вас служить на корабли. Но теперь, — он обернулся в сторону одного из военачальников, бородатого крепыша, — вы солдаты сухопутной армии и поступаете в распоряжение Атарбала, командира моих африканцев. С этого дня вы будете исполнять все, что он вам прикажет.
Закончив свою короткую речь, Ганнибал развернулся и вышел наружу, придерживая ножны меча. Полководцы последовали за ним. Лишь сам Атарбал задержался, чтобы узнать, есть ли среди спасшихся морпехов командиры. Отозвался только Магна.
— Ты будешь командиром этой спейры, — подтвердил его полномочия новый начальник, — немедленно следуй ко мне в шатер. Там я сообщу тебе, что ты должен будешь делать завтра.
Когда Атарбал, наконец, покинул барак в сопровождении Магны, Федор выдохнул и мысленно подытожил случившееся за последнее время: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день». Получалось, что он теперь снова должен отправиться в италийские земли. Да не просто на прогулку, а с экспедиционным корпусом Ганнибала, мечтавшего покорить или уничтожить ненавистный Рим. Чем это дело закончилось через шестнадцать лет, Федор отлично помнил из прочитанного в прошлой жизни, но его подобный конец совершенно не устраивал. Идти просто на бойню совсем не хотелось. Но в глубине души вдруг родилось какое-то смутное предчувствие, что раз уж он появился здесь вопреки здравому смыслу, то, значит, бывают на земле и другие чудеса. Кто знает, чем закончится этот поход великого Карфагенянина. И если Федор теперь служил Карфагену, а судьба снова отправляла его в римские земли, то морпех решил как-нибудь применить свои исторические познания в предстоящем походе на благо армии финикийцев. Авось, поможет.
Одно беспокоило его во всем этом сильнее, чем своя собственная судьба — Юлия. Что же будет с ней, если Ганнибал победит? Вернее, что будет с ними? Любовь к юной римлянке, дочери сенатора Марцелла, внезапно вспыхнувшая в его сердце, заставила Федора бежать из Рима в Карфаген сразу после их единственного свидания. Что сталось со знатной девушкой, ответившей на чувства простого легионера вопреки воле отца, собиравшегося скоро выдать ее замуж, он не знал, но очень хотел бы знать. Тем более, что обещал Юлии никогда не забывать о ней. Да он и не мог. Она снилась ему по ночам такой, как в день их последнего свидания — в изящной вышитой узорами столе[114] с яркими платиновыми волосами, уложенными в вычурную прическу. Он видел словно наяву ее узкое личико, обрамленное пышной короной волос, и умный взгляд серых глаз. Помнил запах этих волос и тепло юного тела.
Об их краткой связи в Карфагене не знал никто, включая благодетеля Магона. Федор решил не рассказывать даже ему о своей личной жизни у римлян, только о службе. Зато знал об этом отец Юлии, сенатор Марцелл, и запросто мог задушить дочь своей собственной рукой. С него станется. Тот еще зверь. Матерый. Никого не прощает. И Федор боялся даже подумать о том, что Юлии уже нет в живых. В любом случае, он собирался как-нибудь разузнать о судьбе римлянки во время похода и надеялся, что судьба ему подскажет, что делать. А пока выбор оставался невелик: следовать за Ганнибалом.
— Ну, как тебе такой поворот? — толкнул его в бок неожиданно повеселевший Урбал, оторвав от воспоминаний.
— Ты о чем? — не понял Федор.
— Я о том, что нам предстоит поход, о котором сложат легенды, — заявил он. — Мы идем на Рим. И, может быть, мы с тобой прославимся в этом походе, а наши имена попадут в свитки историков. А потом, спустя столетия, люди прочтут о нас в библиотеках Карфагена.
— Я так далеко не заглядывал, — честно признался Федор и посмотрел на Летиса. — А ты что думаешь обо всем этом?
— А мне все равно, — ответил здоровяк, отряхивая еще влажную тунику от крошек после недавнего обеда. — Я пойду за Ганнибалом хоть по морю, хоть по суше. На корабле, конечно, быстрее, но и на земле можно повоевать. Главное, чтобы дали кинжалы.
— Думаю, тебе не откажут, — заметил на это Федор, — особенно, если ты им продемонстрируешь, как ты их кидаешь.
Этим вечером они заночевали в полупустом лагере. Римские корабли ушли, не высадив десанта. А наутро началась новая жизнь. Морпехам, потерявшим во время боя и бегства амуницию, по приказу Атарбала выдали новую. Таких солдат оказалось немного, всего семеро. Четверо — из состава спейры погибшего Софоникса и еще трое, выловленных ими из воды по пути к берегу, — с другой квинкеремы. Все остальные морпехи, служившие под началом Магны на триере, свое оружие и доспехи сохранили. Ее капитан погиб в бою, часть морпехов тоже. Гребцов с разбитого корабля отправили служить в осадный обоз, благо дел там хватало. А из остальных сформировали спейру тяжелых пехотинцев, добавив в нее еще пятьдесят финикийцев и ливийцев, оставшихся после осады Сагунта без своих подразделений.
У морпехов с триеры были свои темно-синие панцири и короткие прямые мечи. А вот Федору и его товарищам, вместо таких панцирей выдали кожаные доспехи коричневого цвета, обшитые на груди пластинами из металла. Хорошо хоть шлемы им достались нормальные, железные, греческого образца, а не из кожи, как у иберийских пехотинцев. Федор на прочность его, конечно, не проверял, но тот факт, что у иберийской пехоты не усматривалось на теле, кроме туники, никаких панцирей и кольчуг, наводил его на мысль, что они легко могли служить Ганнибалу расходным материалом, как легковооруженные велиты у римлян. Правда, иберийцев было несравнимо больше. И не только пеших.
Единственной вещью синего цвета, предоставленной ему, оказался круглый щит с массивным умбоном. Такие же щиты вручили и всем остальным пехотинцам, оставшимся без амуниции. Пополнившие ряды новой спейры финикийцы и ливийцы были одеты и вооружены так же, как и Федор. Так что получалось, что морпехи Магны теперь немного выделялись из общего ряда своими панцирями, овальными щитами и прямыми мечами. Тем более, что Федору в качестве оружия выдали не привычный испанский меч-гладий,[115] а ту самую изогнутую и слегка тяжеловатую фалькату, что он уже видел у пехотинцев в лагере возле Сагунта. Это было надежное оружие с клинком примерно в полметра.
Немного помахав приобретением в воздухе и сделав несколько рубящих движений, Федор остался доволен новым оружием, оценив его возможности. Круглый щит оказался значительно легче римского скутума, он даже годился для замаха, хотя и прикрывал не половину тела, а только треть. Зато фальката весила значительно больше меча, и от ее удара не спасала практически никакая защита. Кроме того, фалькатой можно было не просто колоть и рубить, а рубить «с оттягом», благодаря изогнутой форме более широкого в передней части клинка.
Федору дали также кинжал с отдельными ножнами. Сначала он решил прикрепить их к широким ножнам фалькаты, как это делало большинство воинов в испанской армии Ганнибала, но потом надумал повесить на пояс.
Летису, кроме аналогичного вооружения, к его большой радости тоже выдали кинжалы работы местных кельтских кузнецов. К тому же сразу два, о чем он специально попросил. Не удержался. Он хотел выклянчить еще два, но на этот раз ему отказали. Однако, та пара, что уже находилась у него в руках, была добротной работы и доставила вчерашнему морпеху настоящее удовольствие. Длинные прямые лезвия. Каждый в узких ножнах. Едва заполучив их в свое распоряжение, Летис тут же стал доводить до нужной кондиции и без того острые, на взгляд Федора, клинки.
Урбал удовольствовался одним кинжалом, как и все. Тяжелая фальката ему тоже пришлась по вкусу.
— Надежное оружие, — рассудил Урбал, взвесив его в руке.
Теперь спейра под командой Магны насчитывала сто тридцать бойцов, имела седьмой номер и входила в состав двадцатой хилиархии двадцатитысячного корпуса тяжелой ливо-финикийской пехоты, которым командовал полководец Атарбал.[116] Федор впервые слышал о таком подразделении, но Магна, его новый командир, во время коротких привалов утреннего марш-броска, когда они, преодолев перевал и оставив море за спиной, догоняли основную армию, охотно объяснил «иностранцу» с далекого севера, что хилиархия — это соединение примерно в тысячу воинов. Иногда больше. Оказалось, что Ганнибал мог менять в зависимости от родов войск и просто по своему усмотрению численный состав хилиархий и спейр. Например, спейра кельтов в этом войске могла содержать не сто с лишним, а двести или даже двести пятьдесят воинов.
Федор, с одной стороны, этому был рад, но, с другой, не мыслил армию без дисциплины и боялся увидеть в скором времени разброд и шатание. Особенно среди кельтов. Тем не менее, никакого разброда и шатания в войске не наблюдалось. В этом он скоро убедился, когда морпехи настигли, наконец, растянувшийся по горной дороге осадный обоз, охраняемый многочисленными иберийскими всадниками.
Правда, первые, увиденные им части испанской конницы показались Федору немного странными. Нет, они четко держали строй и одеждой походили на тех пехотинцев, которых он видел ранее на берегу и в лагере: белая туника, отороченная красной полосой, на голове колпак из жил, украшенный гребнем из конского волоса. За спиной круглый щит бордового цвета, в руке у каждого — копье, а на боку — уже знакомая Федору фальката. Странным было то, что они ехали по два человека на одной лошади, восседая в одном широком седле.
— У них, что, лошадей не хватает? — не удержался Федор от вопроса, когда Магна разрешил короткий привал, и морпехи уселись прямо на камни у обочины неширокой дороги.
— Почему не хватает? — удивился командир спейры. — Лошадей достаточно. Просто во время боя один, а то и оба спешиваются.
— Интересная конница, — только и сказал Федор, стараясь быстрее отдышаться.
Пока они рысцой обгоняли обоз, Федор насчитал не меньше сотни различных метательных орудий, большинство из которых оказались не полевыми, а осадными. Основную массу везли разобранными на возах, но попадались и иные, самые легкие, поставленные на деревянные колеса, их тянули за собой упряжки коней или быков. По всему было видно, что Ганнибал готовился к серьезной войне, где предстояло не только уничтожать легионы пехотинцев, но и брать города.
Обогнав грандиозный обоз и пехотные хилиархии иберийцев, они к обеду настигли африканские части, в составе которых им предстояло совершать свой путь дальше. Заняв свое место в колонне, определенное порядковым номером хилиархии и спейры, Федор перешел на шаг и смог, наконец, отдышаться, привыкая к другому ритму. Когда морпех пришел в себя, то стал смотреть по сторонам, впитывая новую информацию. А посмотреть было на что.
С двух сторон дорогу сжимали высокие коричнево-желтые скалы, а впереди поднималось облако пыли, почти перекрывая видимость. Люди, даже в большом количестве, так пылить не могли. Приглядевшись, Федор увидел впереди целое стадо из нескольких сотен боевых слонов, устроивших на горной дороге настоящую пыльную бурю. Животные резво шли вперед, размахивая бивнями из стороны в сторону. На каждом слоне сидел погонщик, позади него виднелась притороченная к спине благородного животного кабинка с крышей и деревянными бортиками, за которыми могли легко укрыться сразу несколько солдат-лучников.
Федор долго и с интересом разглядывал эти ходячие «танки» античности. Неожиданно один из слонов заревел, заставив Федора вздрогнуть. Морпех даже инстинктивно дернулся, толкнув шагавшего рядом Урбала.
— Ты чего? — поднял голову тот. — Слонов испугался?
— Немного, — кивнул Федор, — с непривычки. Подумал, вдруг он взбесится и на нас бросится. Потопчет всех.
— Не успеет, — успокоил его Урбал.
— Почему? — искренне удивился Федор. — Кто же его остановит? Летис, что ли, со своими кинжалами?
Летис, шагавший позади Федора, не расслышал издевки товарища.
— Почему Летис? — Урбал снисходительно улыбнулся. — Хотя, если он прицелится…
Житель Керкуана поднял руку и указал на ближайшего слона.
— Видишь, у каждого боевого слона на шее сидит махут, погонщик.
— Вижу, — подтверди Федор, — ну и что? Да слон его одним ударом хобота расплющит.
— Не расплющит, — возразил словоохотливый Урбал. — Махут дрессировал этого слона много лет. Слон его слушается.
— А если он все же взбесится? — не унимался Федор. — От зажигательных стрел, например.
— Ну, если боевой слон взбесился, — терпеливо объяснял Урбал, — и погонщик его не может успокоить, тогда, чтобы не потоптал своих пехотинцев, придется применить металлический клин.
— Какой клин? — не понял Федор.
— У махута на такой случай имеется при себе специальный клин, — не торопясь, рассказывал Урбал. — Довольно длинный, чтобы проникнуть глубоко.
— Ну… — начал понемногу догадываться Федор.
— Так вот, если слона уже не успокоить, — спокойно закончил Урбал, — махут просто вобьет этот клин одним ударом ему в затылок, чтобы обезвредить животное. Каждый погонщик этому специально обучен. Ведь если слон впал в бешенство, то надо спасать людей.
— Гуманно, — заметил пораженный предусмотрительностью местных полководцев Федор, припоминая, что против слонов в античных войнах, с целью испугать животных и направить их на своих солдат, применяли не только зажигательные стрелы. Был один греческий гений (Федор читал о нем), который разработал прототип противотанкового минного поля. В землю вбивались железные клинья, связанные цепями и закрепленные так, чтобы наступающий слон разодрал в кровь свои нежные ступни. Ведь этот исполин хоть и толстокожее животное с мощными бивнями, но ступни у него — самое уязвимое место. Греки не только изобрели подобное замечательное средство борьбы с могучей наступательной силой противника, но и успешно испытали его в боях, изувечив немало животных.
Федор присмотрелся к погонщику ближайшего слона, как раз объезжавшему очередное препятствие и ненадолго попавшему в поле зрения морпеха при развороте животного. Чайка действительно заметил у него на боку длинный металлический клин. На некоторое время Федору стало жалко слонов. «Это до первого случая, — тут же поправил себя он, отогнав размягчающие мысли, — пока слон не попер на меня самого».
К вечеру они прибыли в походный лагерь, точнее, целую систему лагерей, растянувшуюся по широкой долине на несколько километров и вопреки правилам не огороженную высоким частоколом. Удивленному Федору, прихваченному Магной с собой, в составе команды из двадцати солдат для получения палаток со склада, находившегося в дальнем конце лагеря, командир объяснил, что они передвигаются все еще по своей территории.
— Вот через пару дней, когда дойдем до реки Ибер, — пояснил Магна, поправив меч на боку, — будем уже строить лагеря регулярно. Да и с миром нас никто через Пиренеи не пропустит. Придется повоевать.
— А что там, за этой рекой? — искренне удивился Федор, припоминая, что до Рима еще далеко, и легионов поблизости размещаться не может.
Магна изумленно посмотрел на Чайку, но все же ответил, очевидно, приняв во внимание историю его появления у финикийцев:
— Там кончаются владения Карфагена.
«Интересно… — размышлял Федор, вместе с другими солдатами закидывая на повозки большие кожаные палатки, в которых им предстояло спать в походе, напоминавшие более шатры на пятнадцать человек. — Это что же получается? Для того, чтобы напасть на Рим со стороны суши, придется захватить все земли и государства, находящиеся на пути к нему? Однако! Ганнибал по мелочам не разменивается…»
Он стал последовательно вспоминать все, что располагалось между Испанией и Италией, куда вела пара очень старых дорог, точнее, два торговых маршрута, прозванные еще древними греками «путями Геракла». Сначала пунктир дорог шел через Пиренеи, затем мимо болотистых прибрежных земель через Рону, или Родан, как эта река сейчас называлась у римлян, в сторону греческой Массалии. За Массалией главная дорога разделялась еще на два ответвления. Один из них, как помнилось Федору, шел вдоль лигурийского побережья в сторону Генуи, где он уже успел побывать дважды. На этом пути жило множество кельтских племен, основавших свои города и укрепленные поселки. А второй заворачивал в Альпы, где тоже жили кельты. Там их селилось великое множество, все эти племена отличались воинственностью и далеко не всегда дружили даже между собой. Какой дорогой поведет Ганнибал свою армию, и договорился ли он предварительно с кельтскими вождями, Федор не знал.
Для начала предстояло миновать все горные племена, что живут здесь по обе стороны Пиренеев и посматривают на Рим в ожидании помощи против Ганнибала. А потом уже думать про Галлию, исконные земли кельтов,[117] именуемые так римлянами. До них оставалось пока далеко. В конце концов, он не командир корпуса, хилиархии или даже спейры, а простой солдат. Стратегия сейчас не его забота.
Но окружающее не переставало его живо интересовать. Проходя рядом с повозками через лагерь огромной армии, раскинувшийся на всю долину, Федор с интересом рассматривал многочисленные и непохожие друг на друга подразделения, собранные здесь из разных концов обширных владений финикийской республики.
Изредка он расспрашивал Магну, откуда пришли и как называются те или иные солдаты. И, слушая ответы командира спейры, Федор начинал думать, что Ганнибал не стремился к излишнему единообразию в армии, на первый взгляд представлявшей собой многочисленное собрание разных народов, одетых и вооруженных по-своему, и этим сильно отличавшейся от римской, где все были «на одно лицо».
Каждым подразделением, собранным из кельтов или нумидийцев, командовал собственный вождь на своем родном языке. Солдаты из десятой хилиархии иберийцев могли абсолютно не понимать, о чем говорят их сослуживцы из пятой хилиархии ливийцев. А объединенное командование у карфагенян, скорее всего, осуществлялось только на батальонном уровне. Как Ганнибал ухитрялся управлять всей этой разношерстной массой, новобранец седьмой спейры двадцатой хилиархии африканцев Федор Чайка пока не понимал. Но, видимо, вождь Карфагена отлично знал, какие пружины в этом механизме надо приводить в движение, чтобы он работал бесперебойно. И он, судя по всему, работал.
Вечером, когда морпехи установили огромный шатер и, уставшие после первого дня похода, улеглись спать, Федор поделился своим сомнениями со всезнающим Урбалом. И с удивлением услышал от него, что верховные военачальники финикийцев считают, будто солдаты, не знающие языков друг друга, никогда не смогут составить заговор и поднять серьезное восстание против власти Карфагена.
— Из тех же соображений, говорят, Ганнибал, перед походом отослал многих иберийцев из Испании в Африку, защищать столицу, на которую могут напасть римляне, — вполголоса сообщил Урбал, — а сюда вывез ливийцев, поменяв их местами.
В принципе, Федор был с этим согласен, но управлять такой массой «иностранцев», наверняка, являлось делом не самым легким. С одной стороны, не знаешь, какой язык учить. Но с другой, в иноземный отряд тебя точно служить не отправят. Будешь тянуть лямку только со своими, с теми, кого понимаешь. Так что особых проблем именно для него не существовало.

Глава четвертая
За рекой Ибер

Как и обещал Магна, корпус африканцев достиг берегов реки Ибер, по которой походила граница владений Карфагена в Испании, через пару дней, ближе к полудню. А когда Федор, Летис и Урбал увидели эту реку своими глазами, половина финикийской армии уже находилась на другом берегу.
Весь предыдущий день они шли вниз, спускаясь с гор, и к полудню следующих суток почти оказались на равнине. Ибер в этом месте был довольно широк и плавен, огибал невысокие прибрежные холмы, поросшие редкими деревцами. К своему удивлению, Федор увидел не просто сотни лодок и плотов, предназначенных для переправы огромной армии Ганнибала, но и довольно широкий мост, выстроенный инженерными частями в самом узком месте реки. По нему сейчас переходила Ибер первая хилиархия африканцев под командой Атарбала. Тяжелая испанская конница и слоны были уже на другом берегу, а осадному обозу только предстояло туда попасть. Параллельно мосту сновали в обоих направлениях многочисленные лодки, перевозя легкие пехотные части, выстроившиеся у временных деревянных причалов в ожидании своей очереди.
Увидел Федор чуть в стороне и небольшую флотилию бирем с морпехами на борту — Ибер оказался судоходен в этой части для небольших кораблей. Всего насчитывалось восемь бирем, охранявших переправу с воды. Заметив на реке суда, все морпехи, словно по команде, переглянулись, сожалея о том, что вынуждены идти пешком. Но вслух никто не высказался. Приказы Ганнибала не обсуждались.
К счастью, африканцы Атарбала должны были пересечь Ибер по мосту, и долго ждать не пришлось. Организация инженерного дела находилась на должном уровне. Этого Федор не мог не заметить. Да и прочность моста не вызывала сомнений, раз уж по нему уже провели слонов. Единственное, чего не понимал Федор, — почему никто их не атаковал на переправе, ведь, по сути дела, они уже вторглись в чужие земли. Но, присмотревшись, увидел многочисленную конницу, маячившую в нескольких километрах впереди, у холмов, предвещавших очередную гористую область прямо по курсу. Там же располагалось несколько подразделений легкой иберийской пехоты, прикрывавшей переправу армии Ганнибала, по большей части уже втянувшейся на вражескую территорию и устремившейся вперед, не встречая пока сопротивления от местных племен.
Скоро и седьмая спейра двадцатой хилиархии африканцев оставила реку позади.
— Ну что же, — озвучил это событие Федор, толкнув Урбала в бок, — Ибер перейден. Назад дороги нет.
— Да, — подтвердил сын торговца конями, — значит, скоро начнется бойня.
— Ты уверен? — усомнился Федор. — Пока что-то тихо.
— Это потому, что передовые отряды, наверняка, отогнали иллергетов подальше от побережья Ибера, — пояснил всезнающий Урбал, — но это ненадолго. Весть о приближении Ганнибала скоро разнесется по всем предгорьям, и на нашем пути возникнет не одно войско местных племен.
Когда солдаты отошли на несколько километров от переправы, Федор заметил у дороги с десяток трупов, одетых в черные кожаные рубахи. Здесь явно случилась скоротечная схватка с небольшим отрядом горцев. Все убитые были длинноволосыми и бородатыми, как кельты. Только не носили боевой раскраски. Попадались и мертвые африканцы.
— А кто здесь живет? — поинтересовался Федор.
— В этих местах и вдоль моря, там, куда направляются наши передовые части, живут иллергеты, — ответил Урбал, — а в нескольких днях пути, уже высоко в горах, стоит Илерда, их главный город. А вон там, — он махнул рукой влево, в сторону далеких скалистых гряд, из которых брал начало Ибер, обитают васконы. Сильное и многочисленное племя. Еще дальше бероны. А за ними, до самых истоков Ибера в Кантабрийских горах, еще много других племен, не считая самих кантабров.
— И что, все они будут с нами воевать? — задал вопрос Федор.
— А я откуда знаю? — просто ответил ему Урбал, но тут же добавил. — Думаю, что просто так они нас не пропустят. Они очень воинственны. Да и Ганнибал не тот вождь, что оставит у себя в тылу такую угрозу своим коммуникациям. Ведь если мы пойдем на Рим, оставив все, как есть, то иллергеты и васконы тотчас начнут грабить наши обозы.
— А договориться с ними никак нельзя? — осведомился морпех, тщетно пытаясь отыскать в глубинах своей памяти хоть какие-нибудь знания о племенах, перечисленных Урбалом. Но все названия абсолютно ни о чем не говорили Федору. Единственное, что ему удалось припомнить, это то, что васконы, кажется, являлись предками знаменитых даже в двадцать первом веке басков, обитавших все в тех же местах. И это обстоятельство уже само по себе означало немало. Да и остальные племена, наверняка, не отличались тихим нравом, раз их до сих пор никто не смог покорить.
— Если бы Ганнибал смог, то договорился бы, — ответил Урбал, — но, судя по этим трупам иллергетов, переговоры закончились довольно быстро.
— Короче, мы тут застряли надолго, — подытожил Федор, настороженно всматриваясь в ближайшие холмы, между которыми петляла колонна африканцев, прикрытая с двух сторон конным и пешим охранением.
— О чем вы тут болтаете? — вступил в разговор Летис.
— Я говорю, скоро будет весело, — кратко передал ему суть разговора Федор, указав на новую порцию трупов, валявшихся у дороги.
— Это верно, — кивнул Летис, погладив ножны своих кинжалов, — скорей бы.
До самого вечера никаких столкновений не случилось. Во всяком случае, спейра Федора Чайки в них участия не принимала, хотя морпех видел многочисленных разведчиков из нумидийской конницы, проносившихся со скоростью ветра вдоль строя основных частей в сторону ближних холмов. Вскоре, перед наступлением темноты, африканские части вошли в укрепленный частоколом, но еще не достроенный до конца лагерь. Его возводили все те же инженерные части и, по первым наблюдениям, возводили достаточно капитально. Похоже, Ганнибал приказал обосноваться здесь надолго. Лагерь находился на вершине высокого каменистого холма, у основания которого проходила дорога, соединявшая переправу со страной иллергетов, — еще незнакомых Федору горцев.
Приказав одному из своих помощников по имени Цербал руководить расстановкой палаток, привезенных в обозе, Магна отправился к Атарбалу на срочное совещание командиров спейр. Цербал, как уяснил себе Федор, был правой рукой командира спейры, то есть чем-то вроде опциона, лейтенанта у римлян.
Расставив палатки и отужинав в специальном бараке копченым мясом с овощами, морпехи с разрешения Цербала залегли спать в своем шатре, не дождавшись возвращения командира спейры с затянувшегося совещания. Возблагодарив Баал-Хамона за то, что их опять не поставили в караул, Федор и его друзья с удовольствием растянулись на своих походных лежаках, сколоченных из длинных досок. Ночных нападений не случилось, но всю ночь им мешал спать шум топоров и молотков, раздававшийся во всех концах лагеря.
А наутро, после плотного завтрака, стоя в строю и получая указания от Магны, Федор не узнал лагеря. Он вырос почти вдвое и теперь вмещал в себя по самым скромным подсчетам никак не меньше сорока тысяч солдат, причем половину из них составляли африканцы Атарбала. Еще не до конца достроенный лагерь занимал весь холм и представлял собой вытянутый четырехугольник высокого частокола с выдававшимися вперед угловыми полукруглыми бастионами, на которых уже установили метательные машины. Кроме этих бастионов в стены были встроены четыре больших башни с воротами, снабженные навесными мостами, и еще несколько наблюдательных башен поменьше. Вокруг всего лагеря тянулся ров глубиной не менее двух метров. Внутри обширный лагерь, состоявший из тысяч шатров, палаток, бараков и конюшен, разгораживался таким же частоколом на несколько зон, отделявших африканцев от кельтов и других частей. Все необходимое от форума до святилища Баал-Хаммона присутствовало в нем так же, как и в лагере, запомнившемся Федору у Сагунта.
«Если враг даже прорвется в эту твердыню, — размышлял Чайка, осматривая окружавшие его строения, — то ему придется брать лагерь по частям. Его никогда не захватить одним ударом».
Седьмая спейра, как и вся двадцатая хилиархия африканцев была расквартирована у восточной стены, неподалеку от нумидийской конницы. Топот коней этих неистовых обитателей пустыни слышался постоянно, даже минувшей ночью, вперемешку со стуком топоров. Видно, разведка Ганнибала, не теряя времени, пыталась собрать максимальное количество сведений о врагах, с которыми скоро предстояло столкнуться.
Но, как вскоре выяснилось со слов Магны, большая часть армии во главе с Ганнибалом еще вчера ушла вперед, атаковав и рассеяв войско иллергетов. Сегодня они уже должны были достичь Илерды и осадить ее. А здесь, в лагере, командовал младший брат вождя финикийцев Гасдрубал. И он приказал трем африканским хилиархиям Атарбала, среди которых числилась и двадцатая, выступить сегодня же на запад, вверх по течению реки Ибер, с тем, чтобы провести разведку боем в ближайших землях иллергетов. Для выполнения задачи Атарбалу придавалось несколько метательных орудий, пятьсот нумидийских всадников, две сотни балеарских пращников и еще одна хилиархия кельтов. Другой корпус, вдвое превосходивший силы отряда Атарбала, отправлялся в сторону моря с целью подчинить все земли, лежащие в дельте Ибера и дальше вдоль морского побережья, раздвинув при этом владения Карфагена вплоть до города Тарракона.
Получив приказ Гасдрубала, предводитель африканского корпуса немедленно распорядился выступить в поход. И почти пятитысячная армия под его личным командованием выдвинулась из лагеря вдоль пологих холмов долины Ибера. Еще две трети его африканцев были распределены между корпусами, атаковавшими Илерду и отправленными в Тарракон. Оставшиеся несколько тысяч солдат смешанного ливо-финикийского корпуса под командой Гасдрубала вместе с хилиархиями кельтов и частями испанской конницы охраняли базовый лагерь армии, где находились слоны, обозы и запасы провианта.
Покинув лагерь, Атарбал выслал вперед две сотни нумидийских конных разведчиков — одних по дороге вдоль берега, других в сторону ближайших холмов — и, поставив первой хилиархию кельтов, усиленную пращниками, разместил за ней две тысячи африканцев и обоз с продовольствием. Замыкала колонну двадцатая хилиархия под командой Акрагара, в центре которой вышагивал Федор Чайка со своими друзьями.
Придерживая одной рукой ножны кинжала, а другой бившую по бедру фалькату, закинув за спину крепившийся на ремне круглый щит, морпех осматривался по сторонам. Дротиков им не полагалось, для этого имелись две первые спейры, состоявшие сплошь из копейщиков, в чьих руках Федор с удивлением заметил на построении не только по два коротких пилума для метания, но и еще один длинный, с зазубренным наконечником, сделанный целиком из железа. Разглядывая это массивное, почти трехметровое копье, Чайка поинтересовался на первом же привале у друзей, как оно называется.
— Это саунион, — ответил ему Летис, щурясь на солнце, — я как-то тренировался его метать. Но мне не очень понравилось. Слишком тяжелый, хотя пробивает любой щит.
— Я слышал, что бойцов в первую и вторую спейры специально набирают покрепче, — сообщил Урбал и предложил Летису, оглядев его массивную фигуру. — Может, тебе тоже туда попроситься?
— Зачем? — не понял шутки Летис. — Я больше люблю клинки и кинжалы. Копье при случае тоже сойдет, но вообще это не для меня.
До обеда все шло хорошо. Небольшая армия, по численности равнявшаяся римскому легиону без учета союзников, продвигалась вдоль берега полноводного Ибера, на чьих просторах ее сопровождало две биремы охранения с морскими пехотинцами. Но стоило дороге чуть забрать в сторону, нырнув за холмы, а горам подступить к самой реке, сузив вдвое долину, как состоялся первый контакт с иллергетами. Едва биремы охранения пропали из вида, а обоз втянулся в зажатую с двух сторон долину, как послышался грохот падающих камней. Вскинув голову, Федор заметил, что справа по крутому склону на них катятся валуны, поднимая тучи пыли. А еще выше, по гребню скалы, выстроились сотни одетых в черные кожаные рубахи солдат, потрясавших мечами.
Удар пришелся в самый центр замыкавшей колонну хилиархии.
— Расступись! — крикнул Магна, углядев опасность.
Но пехотинцы и так уже разбегались в стороны, пытаясь увернуться от подпрыгивавших на каждой кочке камней. И все-таки увернуться удалось не всем. Разогнавшись до огромной скорости, валуны, словно гигантские шары в знакомом Федору по прошлой жизни боулинге, на бреющем полете врезались в шеренги солдат, оставляя после себя кровавые следы. Один из таких камней угодил в шеренгу морпехов, вмиг размазав по дороге пятерых финикийцев, служивших под началом Магны еще на триере. Это случилось так близко, что Федор услышал даже жуткий хруст перемалываемых костей и треск раздавленных черепов. В мгновение ока на земле образовалась каша, среди которой только по темно-синим, залитым кровью доспехам можно было опознать тела пяти погибших солдат. И подобные широкие борозды от больших камней пролегали в порядках африканцев еще в десятке мест. Камнями помельче убивало одного-двух солдат, калеча одновременно еще нескольких.
Когда внезапный камнепад прекратился, а пыль немного осела, то на изумленных солдат обрушился сверху целый рой стрел. Послышались новые стоны.
— Поднять щиты! — рявкнул Магна. — Построиться в шеренги!
Седьмая спейра, потерявшая во время каменного схода человек двадцать, выполнила приказ незамедлительно. Федор едва успел вскинуть щит, как в него со стуком впилось сразу две стрелы. Стоявшего рядом пехотинца стрела поразила в шею. Еще одного прямо в глаз. У Летиса отскочила от шлема. Рядом раздались крики других командиров. И пока в остальных поредевших спейрах, а именно в пятой и шестой, спешно наводили порядок, ожидая атаки, иллергеты с воплями уже бежали вниз по склону горы, черной лавиной накатываясь на выстроившихся внизу африканцев.
Но и карфагеняне не забыли своей выучки. Где-то во главе двадцатой хилиархии раздалась команда Акрагара, и перед строем пятой и шестой спейры, мгновенно оказались копейщики из второй. Перехватив одной рукой тяжелые саунионы, а в другой зажав по два пилума,[118] они растянулись длинным строем и ждали, пока первые ряды иллергетов добегут до самого низа. И едва это произошло, и между разъяренными горцами и копейщиками осталось не более тридцати метров — пыльный воздух рассекла короткая команда, и в иллергетов полетели копья.
Первая шеренга нападавших полегла на месте. Ничто не могло противостоять удару тяжелого копья, пущенного умелой рукой. Федор своими глазами видел, как саунион прошивает тела в доспехах, и часто вместе со щитами, выставленными для прикрытия. Не дожидаясь новой команды, заранее заученными движениями, солдаты-копейщики произвели еще пару бросков, с близкого расстояния уложив пилумами не один десяток горцев, а затем, сделав свое дело, мгновенно просочились назад в просветы между выстроенными спейрами.
Несмотря на то, что первую спесь с горцев сбили, ярости у них еще хватало. Федор перехватил покрепче фалькату, еще ни разу не пущенную им в дело, и вперил взгляд в бежавших на него солдат противника. Иллергеты в черных доспехах наступали по всему фронту одновременно, но не плотной массой, а просто толпой. Такая тактика была Федору уже знакома. Так бились многие «дикие» народы. И он заранее знал, что более организованные карфагеняне победят. Но, видев однажды атаку кельтов, еще на службе у римлян, привык откладывать самовосхваления на потом. Те кельты наступали вообще без доспехов, почти голые, и сумели покосить своими длинными мечами все организованные и хорошо вооруженные манипулы легионеров. И если бы не вовремя подоспевшая подмога, то победа была бы за ними. Точнее полный разгром. «Не надо недооценивать ярость», — решил тогда Федор. И сейчас он отгонял в сторону все подобные мысли, сжимая фалькату и прикрывая плечо и бок круглым щитом.
Федор стоял в первой шеренге. И уже ясно видел распаленные лица иллергетов. В отличие от кельтов их вооружение состояло из коротких мечей, которыми они размахивали одновременно со щитами, такими же круглыми, как и у карфагенян, но чуть меньшего размера.
Наконец, черная лавина достигла первых рядов карфагенян и захлестнула их, потеснив в нескольких местах. Но тут же откатилась. И началась мясорубка. Федор схватился с длинноволосым воином — шлемов иллергеты не признавали — с ходу обрушившим на него сразу несколько ударов меча и один раз попытавшимся толкнуть его щитом. Морпех, удивленный скоростью горца, едва не перепрыгнувшего через него с разбега, все же удачно прикрылся щитом и увернулся от удара. А затем, не долго думая, взмахнул рукой сам и снизу вверх полоснул фалькатой по груди раскрывшегося на мгновение бойца. Удар морпеха прошел с трудом — все же это оружие было для него еще тяжеловатым и непривычным — но слегка задел доспех, распоров его верхний слой. Горец вскрикнул и шарахнулся назад. Федор, перейдя в атаку, нанес сильный удар сверху, раскрошив легкий щит иллергета, а затем, отбив ответный удар, нанес еще один. На этот раз тяжелый клинок фалькаты, рассек ключицу и вошел в плоть нападавшего, словно в мягкое тесто, едва не отрубив руку.
— Хороший клинок, — Чайка сплюнул застрявший на зубах песок, глядя, как горец, выронив меч, рухнул ему под ноги.
Рядом упал еще один. Это Летис, обезоружив своего противника, поразил его резким выпадом в голову. Тот вскинул руки и залившись кровью, завалился, испустив дух.
— Ты прав, — крикнул Летис, поймав взгляд Федора, — отличный клинок!
Урбал бился со своим горцем в нескольких метрах поодаль, но кто из них победил, морпех не успел увидеть. На него напал еще один иллергет, в ярости вращавший мечом над головой. Первым ударом он заставил Федора отступить на несколько шагов, вторым присесть, а вот третьего он нанести не успел. Сделав движение рукой на себя, словно выкашивая траву серпом, Федор полоснул его фалькатой по ноге и глубоко рассек ничем не защищенную икру, из которой тут же выплеснулась кровь. Взвыв от дикой боли, воин выронил щит, но и не подумал отступать. Вместо этого он подпрыгнул на здоровой ноге и наотмашь рубанул мечом по голове Федора, и морпех от неожиданности не успел защититься. Удар пришелся по касательной, снеся часть плюмажа на шлеме, но голова осталась цела. Чайка с трудом распрямился и сделал ответный выпад, проткнув тело раненого острым клинком. Тот плотно уперся обеими ногами в землю, словно перестал ощущать боль, затем харкнул кровью и, словно нехотя, завалился на спину.
Поразив врага, Федор отскочил от поверженного тела, прикрылся щитом и бросил взгляд по сторонам. Урбал метким ударом все же расправился со своим противником, не смотря на то, что в пылу схватки остался без щита. Летис, слегка раненый в руку, яростно атаковал сразу двух иллергетов. Одного он проткнул так же, как и Федор, а второму рассек череп сильнейшим ударом сверху.
— Солдаты! — разнесся крик Магны, вдруг оказавшегося в десяти шагах от друзей. — В атаку!
И седьмая спейра с устрашающими воплями перешла в наступление, отбросив оставшихся в живых нападавших к самому подножью горы. Недавние морпехи Карфагена — хотя, по мнению Федора, бывших морпехов в природе не существует — сплотив ряды, обрушили могучий удар своих клинков на врага, быстро рассеяв его и без того разрозненные порядки. То же самое предприняли остальные спейры по всему фронту, обратив оставшихся иллергетов в бегство. И лишь загнав врага обратно на склон, карфагеняне прекратили преследование. Военачальники посчитали, что враг разбит, предоставив завершение боевых действий копейщикам и нумидийской коннице.
В карабкавшихся вверх по склону иллергетов снова посыпались дротики, разя их наповал. А тех, кто успевал избежать летучей смерти, выпущенной из рук метателей, на своих быстрых конях настигали конные нумидийцы и добивали копьями. Уйти смогли только несколько десятков лучников, засевших на самой вершине горы.
— Чертовы горцы, — выругался Летис, вытирая свой клинок о доспех одного из мертвецов, облаченного в черную кожу, и поглядывая на раненное предплечье, из которого сочилась кровь, — только попадитесь мне еще раз. Уложу не меньше десятка.
— Успеешь, — заметил на это Урбал, — они еще не один раз постараются устроить нам подобное.
Спустя полчаса разгром противника был завершен. Когда по приказу Акрагара все командиры спейр построили своих солдат после боя и провели перекличку, подсчитав потери, выяснилось, что больше всего досталось пятой спейре. Она не досчиталась тридцати шести человек, львиную долю которых задавило камнями еще до боя. Основные потери в других спейрах тоже имели причиной камнепад, устроенный иллергетами. А от рук самих горцев погибло не более сотни человек во всей хилиархии. Получалось, что если нападавшим, использовавшим внезапность, удалось убить не больше спейры солдат армии Ганнибала, то сами карфагеняне в этом бою уничтожили целое племя иллергетов. Не меньше пятисот человек. Хотя в момент атаки казалось, что их бегут тысячи. Особенно отличились в бою Летис и Федор, пожалованные за храбрость благодарностью Магны.
Посчитав мертвых и погрузив раненых на телеги обоза, замыкающая колонну хилиархия снова заняла свое место. А спустя пару часов был получен приказ Атарбала становиться на ночлег. Лагерь разбили на холме, вблизи реки, в том месте, где биремы сопровождения смогли подойти к берегу.
На сей раз Федор вместе с Урбалом и Летисом, которому помог забинтовать руку, впервые принял участие в строительстве лагеря. Двадцатой хилиархии поручили возвести западную стену походного лагеря. Они втроем выкопали в каменистой почве несколько метров траншеи и забили в нее выструганные колья, привезенные в обозе. Частокол получился не выше человеческого роста, но это было лучше, чем ничего. Римляне, насколько знал Федор из своего опыта, строили такой же, если лагерь ставился на одну ночь.
Ему эта работа оказалась вполне знакома, а вот его друзья не могли привыкнуть к мысли, что после недавнего боя их еще и заставляли вколачивать колья. Это, похоже, случилось впервые за период их недолгой службы в морской пехоте, временно сменившейся службой в пехоте обычной.
— Наш новый военачальник Атарбал мог бы захватить с собой и строителей, оставшихся в лагере, — бурчал себе под нос Летис, потирая раненную руку.
— Действительно, чего нам здесь корячиться, — вторил ему изможденный Урбал, перехватывая очередной кол и мечтательно добавляя. — Эх, если бы мы плыли сейчас на корабле, вот было бы здорово.
Федор помалкивал, слушая жалобы друзей. У Гасдрубала на строителей, вероятно, имелись свои виды. Наверняка, ему не хватало инженерных частей на все задачи, внезапно возникавшие перед воинством Карфагена. Они только вчера вторглись в чужие земли, и у огромной армии уже обозначились более важные направления ударов, а то, в котором проводилась разведка боем силами солдат Атарбала, являлось, скорее всего, второстепенным.
Так они и вкалывали до самой темноты, посматривая на две биремы с морпехами, вытащенные на берег неподалеку от лагеря.
После горячего ужина, приготовленного им в специально выстроенном бараке, солдаты завернулись в свои походные шерстяные плащи и улеглись спать, возблагодарив в очередной раз Баал-Хамона за то, что их ко всему еще не поставили в караул, выпавший на долю третьей и четвертой спейры. Ночь прошла спокойно, и на лагерь, в котором скопилось почти пять тысяч человек, никто не осмелился напасть. Хотя бы на сегодня с иллергетами было покончено.

Глава пятая
Перевалы

На следующее утро Атарбал решил поберечь свои силы и побольше разузнать о врагах, прежде чем двигаться дальше. Вчерашнее нападение научило его осторожности. Он приказал продолжить разведывательные действия малыми силами, не дожидаясь, пока враг устроит новую засаду. Основную часть солдат — три хилиархии, включая кельтов, — он оставил в лагере с обозом. А той, где служил Федор, приказал прошерстить ближайшие к лагерю горы, там нумидийцы еще вчера обнаружили небольшие посты у перевалов, что могло означать только существование селений иллергетов.
Почему он выбрал именно побывавшее в бою и понесшее потери соединение, Федор не понял, но пришел к выводу, что, видимо, героизм арьергарда во вчерашнем бою произвел на их военачальника впечатление. И Атарбал решил выковать из двадцатой хилиархии самое закаленное подразделение своих африканских пехотинцев. Акрагар — командир полка, как называл его Федор, — в свою очередь продублировал боевую задачу подчиненным ему офицерам. И уже непосредственное начальство спейры на рассвете следующего дня довело ее до солдат.
— Нужны разведчики, — заявил Магна, стоя перед строем седьмой спейры, поднявшейся по команде ни свет, ни заря. — Есть добровольцы?
И тут Федор, не ведая причины, толкнувшей его на подобные действия, шагнул вперед. Тотчас рядом с ним оказались Летис и Урбал.
— Отлично! — заявил Магна. — Вы пойдете первыми. Надо скрытно подняться в горы и разнюхать, что замышляют иллергеты, спрятавшиеся за перевалами. Задача понятна?
Все трое кивнули.
— Ты будешь старшим, — приказал Магна, посмотрев на Федора.
Но, после недолгого размышления, командиру спейры показалось, что для выполнения боевой задачи троих слишком мало, и он «добил» новоиспеченный взвод разведчиков еще десятком человек.
Еще толком не рассвело, и речной туман не успел слишком оторваться от поверхности воды, а они уже пробирались меж камней, закинув за спину щиты. Старались ступать осторожно, чтобы ненароком не вызвать осыпь, наделавшую бы много шума. Следом за ними, на расстоянии километра, очень медленно продвигалась вся седьмая спейра, а за ней еще две, готовые в любой момент прийти на помощь, если начнется бой.
— Слушай, Урбал, — обратился Федор к другу, когда они в очередной раз переводили дух за большим камнем, ежась от холода, — а кто живет с той стороны реки? Тоже эти… как их… иллергеты?
Урбал повернулся в том направлении, куда указывал Федор, и ответил, не отрывая взгляда от едва различимых холмов.
— Нет, там еще наша земля.
Скрываясь в складках местности, они беспрепятственно добрались по середины подъема в гору. И там, когда уже рассвело совсем, шедший первым Федор заметил нескольких прятавшихся за камнями людей, одетых в знакомые кожаные рубахи. Жестом подозвав Летиса — Чайка вошел в роль командира разведчиков ненавязчиво и быстро, правда, никто этого и не оспаривал — он указал на три скорчившиеся за камнями фигуры. Часовые, выставленные на пути в горную деревню, похоже, спали.
— Сможешь отсюда аккуратно снять? — спросил Федор вполголоса. — Кинжалом.
Летис смерил расстояние взглядом и кивнул.
— Смогу, но придется немного приблизиться.
— Давай, — распорядился Федор, — только осторожно. Не наделай шума.
Здоровяк Летис, получив приказ, снял щит, выхватил кинжалы и обогнув камень стал пробираться вверх по насыпи. Но не успел он пройти и пяти метров, как из-под подошвы башмака выскользнул камень и сорвался вниз, увлекая за собой небольшой камнепад. Заснувшие часовые встрепенулись, один из них вскинул лук. Тут бы Летису и конец, если бы не его умение бросать кинжалы. Две руки резко разогнулись, и оба горца схватились за шеи, испустив предсмертные хрипы. Третий, узрев разведчиков, бросился бежать вверх по склону, петляя между камней.
Федор подозвал ливийца-лучника, одного из трех, приданных его отряду, и приказал достать беглеца. Никто в деревне не должен был узнать об их приближении. Ливиец натянул короткий лук, подождал не больше секунды, пока убегавший не покажется на мгновение из-за камня, и выпустил стрелу, с чавканьем вошедшую в спину иллергету. С внешним охранением было покончено.
Разведчики из седьмой спейры беспрепятственно взобрались на перевал, где обнаружили и прикончили еще двоих, спавших под шерстяными плащами горцев. Обоих сморило в уютном уголке, у каменной стены. Никому из них так и не пришлось дотянуться до своего копья, стоявшего рядом.
А, спустившись с перевала, они обнаружили деревню примерно в полукилометре от скал. Несмотря на то, что иллергеты знали о стоявшем в соседней долине войске, они и не думали бежать. Видимо, надеялись на скорую помощь от соседних племен или не собирались уступать свою землю без боя, предпочитая смерть. Но все это сейчас не сильно волновало новоиспеченного командира разведчиков. Федор, Летис и Урбал подобрались как можно ближе к небольшой, погруженной в сон деревне, обнесенной грубо сработанной стеной из камней, и, спрятавшись на холме, внимательно все оглядели. Скорее всего, там находился отряд человек в шестьдесят или восемьдесят пеших горцев. У крепких ворот, закрытых от возможного неприятеля, маячило пятеро. Окажись у Федора за спиной хотя бы одна спейра, он и без подмоги попытался бы управиться сам. Но сейчас он предпочел вернуться за перевал и, оставив на нем двоих наблюдателей, лучинка и мечника, дожидаться основных сил. Еще одного бойца Чайка отправил вниз с посланием к Магне, приказав сообщить, что двигается к соседнему перевалу.
Всемером они добирались до него всего лишь около двух часов, да и то потому, что Федор не стал спускаться, а пошел траверсом между двумя соседними вершинами, благо там имелась тропка. Незаметная обычному глазу, она просто бросалась в глаза человеку, привыкшему находить путь в горах. А Федор, в прошлой жизни хаживавший в горные походы, хоть и не считал себя мастером, но уже сталкивался и с «горной болезнью», и с эйфорией после нее: когда стоишь на краю обрыва, а тебе не страшно, даже наоборот — хочется прыгнуть вниз и расправить несуществующие крылья.
Вот и сейчас, несмотря на грозившую отовсюду опасность, Чайка невольно отвлекся на воспоминания, осторожно выбирая место для того, чтобы поставить ногу и не сорваться на небольшой ледничок, видневшийся прямо под тропой. Вопреки размерам, ледник оказался весь испещрен глубокими трещинами, и при падении на него обратно можно было и не выбраться. Никто из африканских сослуживцев Федора не обладал даже простейшими навыками горных путешествий. Не говоря уже о применении ледорубов, кошек и веревок. «Кстати, — подумал вдруг Федор, — местные кузнецы — умельцы что надо. Сложную кольчугу в два счета собирают. А если им показать, что надо выковать, могут ведь и ледоруб с кошками легко изготовить. А веревки в лагере и так есть. Надо бы перетереть с Магной этот вопрос. Глядишь, выпестуем лучшее для своего времени подразделение горных разведчиков».
Сделав короткий привал за камнями, Чайка стал рассматривать своих спутников с учетом только что родившихся в голове мыслей. Одеты они были в стандартную амуницию — туники, кожаные панцири, сандалии на толстой подошве. И никаких штанов. Холодновато для гор, однако! Поэтому на ночь воинам полагались шерстяные плащи, на время задания оставленные ими внизу. Сейчас, постоянно перемещаясь по скальным поверхностям, они не то что не замерзли, а даже взопрели. Тем более, что за спиной у каждого висел круглый щит, а на поясе болтался меч. Впрочем, на такой высоте движение — вещь необходимая, иначе быстро замерзнешь и околеешь. «Ладно, — рассудил Федор, вставая, — этот экстремальный выход мы как-нибудь переживем. А там видно будет».
Все солдаты, к удивлению Федора, оказались неплохо подготовленными для горных прогулок, хотя и родились в песчаных холмах Африки. Спрятавшись за валунами, в изобилии разбросанными по склону, Федор оглядел сначала снежный козырек, нависавший над ними, а затем иллергетов, также притаившихся за валунами метрах в ста ниже. И смотрели они, к счастью, тоже вниз, ожидая нападения оттуда. На этот раз часовых оказалось больше — десять человек. Зато на широком перевале, как смог удостовериться Федор, на первый взгляд не было ни души.
Некоторое время он размышлял, не пробраться ли тихо за спинами иллергетов и не посмотреть ли для начала, что там, за перевалом. Но потом решил, что всего не предугадаешь. Тихо может и не получиться. Небольшой камешек под ногой — и они окажутся между двух огней. Так что придется действовать, как обычно.
— Слушай, Летис, задачу, — позвал Федор друга.
Одного лучника он поставил наблюдать за перевалом. Мало ли что могло оттуда надуть. А все остальные осторожно, насколько позволяла сноровка, приблизились со спины к горцам. Но те недаром провели здесь всю свою жизнь. И второй раз за одно утро карфагенянам не выпало удачи нарваться на спящих. Когда их разделяло метров пятнадцать, иллергеты заметили нападавших, подняли крик и схватились за оружие.
Но Летис не зря получил задание. Двое рухнули, сраженные кинжалами. Еще двоих Федор взял на себя и тоже не промазал. Хотя одному угодил не в открытую шею, а в грудь. Но кинжал был хорош, а бросок силен. Так что горца не спасла и кожаная рубаха. Еще двоих убили лучники, прикрывавшие диверсантов. С оставшимися пришлось повозиться — бились они на мечах яростно. Один — здоровенный одноглазый бугай, со шрамом через всю щеку — умудрился завалить двоих ливийцев. Но его самого, в конце концов, зарубил подоспевший Летис. Двоих оставшихся записали на свой счет Федор и Урбал. Оба вышли победителями и не получили ран. Правда, теперь их осталось всего пятеро.
Оглядев убитых и выдернув из мертвых свои кинжалы, карфагеняне направились вверх. Федор приказал идти на перевал, где по-прежнему царили тишина и покой. Но едва они оказались на вершине широкой, похожей на большую проезжую дорогу седловины, как в изумлении остановились и рухнули за ближайшие камни. Снизу, из соседней долины, к перевалу двигалось огромное войско иллергетов, безошибочно узнаваемых по черным кожаным рубахам. Причем в авангарде на этот раз виднелись и всадники, числом не менее трех сотен. Следом за ними двигались воины, облаченные в стеганые куртки серо-коричневых цветов, с почти квадратными щитами, длинными копьями и мечами. Всего солдат в этой армии горцев насчитывалось, в первом приближении, около двух тысяч человек, но конца колонны с перевала не просматривалось. Он терялся за огромной скалой.
— Твою мать! — только и выдавил Федор. — Ничего себе, деревня за перевалом!
Деревня, кстати, имела место. Буквально в двух шагах, домов тридцать. Но там сейчас не было ни души. А те горцы, которых они уделали пять минут назад, вероятнее всего, являлись разведчиками наступавшей армии.
Федор оглянулся налево, пытаясь разглядеть соседнюю деревню, найденную ими два часа назад. Он ожидал увидеть там бойню, но не увидел ничего. Вопреки его опасениям, все там оставалось по-прежнему. То ли Магна решил не нападать на нее, то ли уже захватил селение, но не закатывал праздник по этому поводу. Во всяком случае, отсюда она была видна и выглядела именно спящей горной деревней, хотя рассвет уже давно наступил, и солнце пробивалось сквозь рваные облака. Но вот снизу обзор этого гнездовища горцев перекрывала скала, поэтому его обитатели не могли наблюдать приближавшегося войска. Да и солдаты не могли видеть деревню, хотя к ней из долины поднималась извилистая тропа.
Ветер на перевале гулял приличный, и разведчики быстро замерзли, лежа на холодной земле и поглядывая на скопившийся в ложбинах снег.
— Это кто такие? — спросил Федор Урбала, указав на вторую часть колонны, где двигались неизвестные солдаты в серо-коричневых куртках.
— Не уверен, — ответил начитанный Урбал, присматриваясь, — но, вероятно, это васконы. Их земли лежат дальше, за владениями иллергетов. Очень воинственное племя. И если они уже объединились, то нам придется не сладко.
— Догадываюсь, — кивнул командир разведчиков, осторожно поднимаясь. — Ладно, слушай приказ. Встаем и бегом вниз. Не так, как сюда пришли, а прямо по дороге с перевала. Иначе не уйдем. Или, того хуже, окажемся в тылу у армии горцев. Надо быстрее сообщить в лагерь об этих…
Он взмахнул рукой и вдруг увидел, как ближайшие к перевалу конники пришпорили коней. Они могли оказаться здесь минут через двадцать.
— Слушай, Федор, — начал было Урбал, — а что если…
— Все, базар окончен, — оборвал его морпех, — бегом вниз, а то схлопочем по стреле в спину.
И все пятеро, пригибаясь за камнями, бросились вниз. Но предчувствие не обмануло Федора, последним покидавшего перевал, — конники приближались довольно быстро. Стараясь отогнать от себя мысль о том, что лошадь скачет быстрее, чем бежит человек, Федор рысью кинулся догонять товарищей. Перепрыгивая с камня на камень, он успокаивал себя тем, что и коням здесь придется не сладко. Хотя дорога, очень похожая на широкую тропу, здесь несомненно имелась. И вела она в ту самую долину, из которой они сюда поднялись.
Когда они очутились у основания предперевального взлета, Федор обернулся и увидел, как на седловине показались фигурки всадников. Они быстро спустились к тому месту, где лежали их мертвые сородичи, и, огласив долину криками, бросили коней вниз. Теперь уже никого не стоило уговаривать бежать быстрее. Чтобы срезать путь, все карфагеняне свернули с тропы, забиравшей сильно в сторону, на насыпь из мелких камешков и запрыгали по ней, как заправские горные козлы. И хотя временами они утопали в камешках почти по колено, насыпь съезжала вместе с ними. Так они добрались почти до самого подножия склона, где Летис и один из лучников упали, зарывшись лицом в камни. Но тут же, не обращая внимания на ссадины, снова вскочили на ноги.
— Быстрее, ребята, — подбадривал их Федор, то и дело оглядывавшийся назад, — еще немного — и мы дома.
Они находились уже почти у подъема на первый перевал, по-прежнему казавшийся пустынным, равно как и долина вокруг них. «Черт, где же наши?» — выругался Федор, разглядывая склоны горы и путь наверх, частично перегораживаемый большой скалой. Всадники иллергетов, числом человек в двадцать, их уже нагоняли.
— Вперед! — заорал Федор. — Бегом за скалу… Приготовиться к бою!
Когда они добежали до скалы, им вслед уже летели стрелы. Они свистели над головами беглецов, словно разозленные осы. Одна вонзилась в щит, прикрывавший спину, и Федор возблагодарил Баал-Хаммона, что тот не оставил его в беде. Правда, морпех тут же сообразил, что здесь, внизу, им уже не убежать от коней.
— Лучники! — заорал он, останавливаясь и выхватывая меч. — Стрелять по врагу! Остальные ко мне!
Все, кто бежал, остановились, как вкопанные. Лучники, развернувшись, открыли стрельбу по приближавшимся всадникам. А спустя мгновение рядом с Федором уже стояли Летис и Урбал, обнажив фалькаты и прикрывшись щитами. Втроем они образовали короткую шеренгу.
Но когда конные иллергеты приблизились, в ярости размахивая мечами, произошло непредвиденное. Из-за спины приготовившихся к последнему бою друзей в нападавших вдруг полетели саунионы. В одно мгновение все иллергеты оказались поверженными и валялись теперь на земле, пронзенные копьями и стрелами, поскольку по ним «работали» еще и лучники.
Обернувшись, Федор с радостью увидел две спейры африканцев под общей командой Магны, показалавшихся из-за скалы. Карфагеняне явно прятались там и давно заметили конных, но не спешили показываться им до самого последнего момента.
— Все живы? — деловито, как будто ничего не случилось, осведомился командир седьмой спейры, разглядывая, однако, не своих бойцов, а больше поверженных всадников. И заключил. — Иллергеты.
— Да, у нас все нормально, — ответил в тон ему Федор. — Только мгновение назад мы уже собрались умереть за Карфаген.
— Не спеши, — успокоил его Магна, приблизившись. — Такой случай вам еще представится. Мне нужны храбрые бойцы. Ну, что там, за перевалом, из-за которого явились эти всадники?
— Там большое войско, примерно тысячи две пехотинцев и пара сотен всадников, — отрапортовал Федор, запихивая фалькату в ножны. — Авангард мы убрали, но нас заметили конные. Остальное известно.
— Две тысячи, говоришь, — заметил Магна, что-то прикидывая в уме.
— Да, и еще, — вспомнил Федор, взглянув на Урбала. — Похоже, там не только иллергеты. За ними идут солдаты в серо-коричневых панцирях. Урбал утверждает, что это васконы.
Магна поднял голову.
— Васконы уже здесь? — казалось, он не верил своим ушам. — Что же, если ты прав, это не очень хорошее новости. Но вы успели вовремя. Это главное.
— Они будут здесь очень скоро, — еще больше огорчил его командир разведчиков.
— Эй, Цербал, — позвал своего лейтенанта Магна, — возьми половину спейры и поднимайся на перевал. Как увидишь, что противник втянулся в бой, ударишь ему в тыл.
— Там же деревня, — напомнил Федор.
— Она уже наша, — усмехнулся Магна. — Твой посыльный прибыл вовремя.
— Я с половиной свой спейры и спейрой копейщиков останусь здесь, за скалой. Буду ждать врага, — продолжил Магна. — А вы бегите в лагерь и доложите Акрагару или Атарбалу о приближающемся войске. Я уверен, они пришли для того, чтобы уничтожить нашу базу, и надеялись застать нас врасплох. Но благодаря тебе это им не удастся.
— А потом? — спросил Федор. — Вернуться сюда?
— Оставайся в лагере, — приказал Магна и, увидев недовольное выражение лица командира разведчиков, добавил. — Думаю, мы примем только первый бой и скоро тоже вернемся. Если Атарбал не решит иначе.
Приказ есть приказ, и Федор, велев соратникам следовать за собой, устремился в лагерь. Туда они прибыли спустя еще час. К этому моменту в ущелье уже, вероятно, завязался бой. Решив не нарушать субординацию, хотя очень хотелось, Федор разыскал Акрагара, сообщив ему о приближающемся войске иллергетов и васконов. Командир полка затребовал подробности. Узнав, как действовали разведчики, которым удалось осмотреть оба перевала и уйти от погони, он сообщил, что их наградят.
— Разрешите нам вернуться в строй спейры? — попросил Федор, польщенный похвалой, но больше стремившийся помочь своим. — Там наверняка уже идет бой.
— Нет, — отрезал Акрагар, уже облачавшийся в свои боевые доспехи с помощью слуги. — Твоя спейра скоро вернется. Мы отправим в помощь ей кельтов. А когда они войдут в лагерь, встретим наступающего противника метательными машинами.
Уяснив план, поведанный Акрагаром, снизошедшим до подчиненного, Федор с товарищами занял место за частоколом, рядом с метательными машинами, уже собранными и развернутыми в сторону наступающего врага. Скоро из ворот показалась и легким бегом устремилась вверх по склону спейра кельтов, но, учитывая, что врагов насчитывалось в десять раз больше, это был лишь отвлекающий маневр. Их обогнала сотня конных нумидийцев. И, тем не менее, Федору стало легче на душе — бойцов из его спейры погибнет меньше. Видно, главнокомандующий поддержал план Акрагара заманить наступавших иллергетов под огонь метательных машин, прежде чем вступать в решающую схватку.
В лагере, тем временем, все готовились к битве. Африканцы и кельты разделились по своим хилиархиям и заняли места в соответствии с приказами. Африканцы, копейщики и лучники — вдоль частокола. Оставшиеся мечники и кельты построились в глубине лагеря по спейрам, ожидая сигнала к контратаке.
Противник не заставил себя долго ждать, и скоро Федор увидел, как его седьмая, сильно потрепанная, спейра и копьеносцы из первой отступают, сдерживая натиск врага. Удар кельтов и нумидийцев отсек их от противника и позволил отойти к лагерю, где их впустили сквозь открытые ворота. Следом показались отступающие кельты, умудрявшиеся при этом рубить наседающего противника на части, устилая путь отступления трупами. Последними в ворота лагеря ворвались нумидийцы, изрядно потрепавшие противника своими атаками. Глядя, как лихо чернокожие африканцы, у которых из доспехов и вооружения имелись только туника, щит, копье и два дротика, носились из конца в конец ущелья, нанося разящие удары неповоротливым иллергетам, Федор оценил их по достоинству. Эти всадники не использовали ни удил, ни поводьев и скакали даже без седла, словно индейцы. И, тем не менее, они ловко терроризировали противника, заставляя его на ходу менять план наступления.
Конечно, для фронтального боя с тяжеловооруженной конницей они не годились, но в роли застрельщиков и догоняющих были бесподобны. Когда нумидийцы, изрядно разозлив наступавших иллергетов, вернулись под защиту частокола и метательных машин, горцы уже буквально висели у них на хвосте. Но их ждали.
Не успели конные иллергеты приблизиться к стенам лагеря, опередив колонну пеших, как воздух рассекла команда, и им навстречу устремился десяток каменных ядер, мгновенно превратив в кашу первые ряды наступавших. Второй залп усилил впечатление Федора, с интересом наблюдавшего за этой войной машин и людей. Машины побеждали. Тем более, что лагерь стоял на холме, а наступавшие сгрудились на обширной площадке прямо под ним. Артиллеристам даже не было особой необходимости целиться, поскольку наступавшие иллергеты заняли все свободное пространство от частокола до ближайших скал. Исходя из того, что он уже видел, Федор решил, что здесь собралась добрая половина армии горцев.
И, тем не менее, в ярости первые ряды иллергетов достигли частокола и бросились на штурм. Они прыгали в ров, затем лезли наверх, цепляясь руками за осыпающуюся землю и бревна, а обороняющиеся, в числе которых находились Федор, Летис и Урбал, просто рубили эти руки и головы сверху.
Обстрел, тем не менее, не прекращался. Он велся навесом, через головы солдат первых шеренг нападавших. Метательные машины прекратили свою сокрушительную работу лишь после того, как ворота открылись, и сквозь них по врагу ударили сразу две хилиархии — кельты и африканцы — быстро отогнав врага от стен лагеря. После часа такой мясорубки карфагенянам удалось выкосить подчистую почти всех иллергетов и вступить в бой со второй армией, солдаты которой оказались действительно васконами.
Они бились храбро и держались долго, уничтожив много финикийцев, но последних все же оказалось гораздо больше, чем рассчитывали встретить нападавшие. Федор и его друзья, снова вставшие в ряды седьмой спейры, приняли участие в этом бою, умертвив немало васконов. Сначала, после ожесточенной стычки, они отбросили васконов в долину, а затем обратили в бегство, преследуя их до самого перевала и перебив почти всех. А потом Атарбал пустил по следу отступающего врага нумидийскую конницу, так что уйти удалось лишь немногим.
В том бою погиб Цербал, и Магна сделал своим помощником Федора, проявившего в этот день всю свою удаль. А главнокомандующий корпусом африканцев, выяснив, что иллергетам помогали васконы, на общем сборе победившего войска карфагенян объявил:
— Васконы выбрали свою судьбу. Мы идем в их земли.
Но финикийцам пришлось потратить еще не одну неделю на усмирение оставшихся иллергетов и захватить немало горных крепостей и деревень по левому берегу Ибера, прежде чем они вступили во владения самих васконов, лежавшие в среднем течении реки. Теперь отряд африканцев был усилен еще двумя хилиархиями, которые Ганнибал, узнав об успехах на этом направлении, разрешил снять с других, где сопротивление оказалось менее сильным. Кроме того, Атарбалу прислали еще пятьсот тяжеловооруженных испанских всадников и пять осадных орудий — высоко в горах у васконов имелись укрепленные города.
Предсказание Урбала сбылось. Ганнибал, к тому моменту уже почти взявший Илерду и окруживший Тарракон, прежде чем идти дальше на Рим, похоже, решил захватить все земли по эту сторону Пиренеев от моря и вплоть до самых истоков Ибера. А направление удара, на котором находились африканцы Атарбала, из второстепенного неожиданно сделалось главным.

Глава шестая
Леха Ларин и скифы

Дождь в Крыму — явление редкое. Хотя иногда и случается. Как сегодня утром. В такие дни Леха Ларин любил сидеть у выхода из юрты и смотреть, как стекают теплые капли по крепким «елочным» листикам можжевельника, росшего в двух шагах от порога. Вода струилась ручейками по траве и быстро пропадала, впитанная соскучившейся по влаге землей. А Леха все сидел и вдыхал тяжелый запах можжевельника, излечивающий, говорят, многие болезни.
Беспокоиться ему было особенно не о чем. Соседние племена пока вели себя мирно и проблем воинам его благодетеля Иллура не создавали. Крупных военных походов ни на восток, к Боспорскому царству, ни на юг, к Херсонесу, где плотно обосновались хитроумные греки, скифские племена давно не предпринимали, а все остальные земли в Крыму находились в их власти. Сиди себе в юрте, да радуйся жизни. Вместе с наложницей. Либо скачи на быстроногом коне по степям, заставляя хвататься за луки беспокойных соседей.
Вспомнив о Херсонесе, Леха немного загрустил. Последний поход на этот крупный греческий город, с которым скифы то торговали, то воевали, оказался печально памятным. Незадолго перед ним Иллур сделал его начальником десяти скифов-разведчиков. Понятное дело, конных разведчиков, поскольку пешие скифы в природе не встречались. Вместе с ними Леха должен был выступать впереди войска, разыскивая неприятеля раньше, чем тот сам найдет скифов из племени Иллура, служившего местному царю Палаку[119] и совету старейшин. Свой первый поход в качестве десятника, как он сам себя называл, Леха провел бодро, но безрезультатно. Греки, отсиживаясь за крепкими стенами Херсонеса, отбили все попытки скифов взять город. Да и попытки эти, надо сказать, являлись не очень удачными.
Воины Иллура, конечно, рассеяли греческую конницу в поле, но вот опыта захвата укрепленных городов у них было маловато. Давно не практиковались в этом деле. Тем более городов, ощетинившихся метательными орудиями, что превращали своими каменными ядрами скифских храбрецов в окровавленные мешки костей и мяса. С моря тоже ничего значительного предпринять не удалось, хотя и имелись у скифов собственные корабли, да только в бою с греками-мореходами они все равно сравниться не могли. Не хватало выучки экипажей, да и самих боевых кораблей тоже не доставало. Скифы все больше развивали морскую торговлю да строили зерновозы и прочие торговые суда. Неплохо, надо сказать, строили, но для серьезного ратного дела они все равно не годились. Вот и получалось, что одна триера из флотилии Херсонеса с обученными гребцами успевала пустить на дно залива не меньше трех двухрядных скифских судов, чьи команды надеялись, в основном, на лучников, не дававших, однако, на море такого же эффекта, как на суше.
И даже, несмотря на героические усилия бывшего морпеха российской армии Лехи Ларина, попытавшегося подойти ночью с моря на нескольких кораблях и запустить подожженный брандер в самую гавань Херсонеса, чтобы спалить к чертовой матери весь этот греческий флот, ничего не получилось. Греки его заметили даже ночью и потопили всех, кто пытался вместе с Лехой сотворить сию каверзу. Сам автор идеи еле доплыл до берега живьем, прыгнув с протараненного корабля в море и чудом увернувшись от стрел. Херсонес стоял незыблемо, и сильный греческий флот продолжал охранять его с моря, не позволив скифам блокировать город со всех сторон. Припасы и помощь продолжали свободно поступать в город морем из других греческих колоний. В конце концов, Иллур признал поражение и снял осаду.
С той поры минуло почти полгода. Теперь Лехе, в бессильной злобе погрозившего Херсонесу с перевала кулаком на прощанье и обещавшему вернуться, подчинялось уже тридцать воинов. А Иллур, после внезапной смерти своего престарелого родителя, местного царька Акчея, вошел в совет старейшин, заняв по праву постоянное место своего предка.
По местным меркам Иллур являлся крупным вождем. У него было много солдат и рабов, несколько кочевий для выпаса скота на севере полуострова. Как вождь, он мог бы жить в шикарном каменном доме в новой столице, управляя жизнью племени оттуда. Но не жил. Более того, не любил всех этих излишеств культурной жизни, незаметно спеленавших волю кочевников. За подобное кредо Леха его уважал.
Этот бородатый скиф больше любил просторы степей, быстрых коней, горячую схватку и верный лук. В нем не проглядывало спокойствия царя и изнеженности старейшин, разменявших пятый десяток и грезивших только о покое, хотя Иллур тоже был немолод. Ему недавно стукнуло двадцать восемь. А при кочевой жизни, полной опасностей, совершенно Иллура не страшивших, редко кто среди воинов доживал до таких лет. Но кочевая жизнь в пределах полуострова уже не кишела опасностями, а за его пределы с большим войском скифы выходили довольно редко. Во всяком случае, Леха точно не выходил. Правда, он был наслышан, что в степях к северу кочуют какие-то сарматы и что эти кочевники находятся сейчас в силе, не уступая ни в чем скифам. Но в Крым залетные гости пока не вторгались и потому Леха о них вообще ни вспоминал. И здесь событий хватало.
«Ну, теперь будет дело», — решил Леха, узнав о том, что Иллур вошел в совет, решавший судьбу народа вместе с царем Скифии. И не ошибся.
Иллур, до того появлявшийся в совете лишь изредка, заменяя отца, немедленно начал мутить воду. Он призывал всех скифов объединиться для нового великого похода, чтобы память предков, перед которыми в древности склонялись далекие Мидия, Сирия и даже Палестина, вновь стала явью. Он внушал им, что копыта скифских коней снова могут топтать берега далекого моря. Но, начать нужно с близкого. С того, чтобы взять под свой контроль весь благодатный полуостров, прогнав с него жадных до чужих богатств греков вместе с их союзниками.
Царь и старейшины, уже много лет привыкшие жить в относительном покое на полуострове, где удобно обороняться от внешних врагов, и не помышлявшие о расширении скифских владений до прежних границ, пришли в трепет. Ведь Иллур предлагал заново покорить огромные территории, от Персии до Византия, вокруг ближнего моря и вглубь от его берегов. Снова дойти до самого Истра,[120] где еще теплились отдельные скифские поселения. А может быть, и двинуться дальше.
С тех пор, когда все это принадлежало грозным скифам, кочевая империя сильно уменьшилась в размерах. В их руках остался лишь Крым, да и то не весь, а сверх того часть земель в дельте Борисфена.[121] Скифы стали оседлыми, развили в Крыму ремесла, освоили морскую торговлю. Среди них народилось немало кузнецов, оружейников, золотых дел мастеров и ювелиров, поделкам которых дивились даже видавшие виды заезжие мастера из греческих полисов.[122] А их здесь крутилось немало.
Недавние кочевники, еще вчера не мыслившие себе существования без коня и вольных степей, научились строить корабли и большие города. Чего стоила только столица — не так давно возникший Неаполь Скифский,[123] хорошо укрепленный город, где царь и многие из скифских вождей обитали не в юртах, а во вполне «современных» домах, устроенных на греческий манер с портиками и колоннами. Им комфортно жилось здесь и совсем не хотелось сниматься с обжитого места только для того, чтобы возродить память предков и снова испытать ужасы затяжной войны. Но старейшины были скифами по рождению, они слушали Иллура, и его горячие речи находили в их заснувших сердцах отклик. Слушал его и царь Палак. И скоро в воздухе запахло грозой.
Сам Леха на жизнь не жаловался. Оказавшись каким-то чудом в этом времени вместе со своим другом по имени Федор Чайка, он быстро здесь приспособился. Первые дни вспоминались, конечно, с ужасом — унесенные в море на утлой лодчонке, они оба угодили в плен к карфагенянам, приплывавшим в Крым по торговым делам. Сначала заезжие африканцы, не разобравшись, намяли им бока — не без вреда для себя, конечно, не зря же рядовой Леха Ларин и сержант Федор Чайка только что отслужили срочную в морской пехоте.
Потом связали и долго держали в трюме своего военного корабля, как пленников, собираясь продать в рабство. Как назывался тот корабль, Леха поначалу не запомнил. А зачем? Здоровая посудина, метров пятьдесят в длину, с пятью рядами весел и парой мачт, утыканная метательными машинами. Она Лехе поначалу, ясное дело, не очень приглянулась. Он в своем родном времени плавал на настоящих десантных кораблях, те покруче смотрелись. Но после позорного штурма Херсонеса бывший рядовой морпех оценил боевые возможности этих кораблей со странным названием «квинкерема». Они легко расправлялись со всеми противниками помельче, даже не прибегая к таранному удару, — метательных машин хватало.
Будь под командой Лехи хотя бы пяток таких шаланд с обученными экипажами, ох, уж он бы показал этим грекам, где раки зимуют. Такого шороху бы навел, век бы вспоминали морскую пехоту. Хотя, кто он таков был в своем родном времени, теперь не знал никто, кроме Федора. А тот уплыл с карфагенским купцом по имени Магон, оказавшимся, к слову, какой-то важной птицей. Развели их пути-дороги. Быстро развели, оглянуться не успели.
Еще час назад оба были пленниками, предназначенными в подарок его нынешнему покровителю Иллуру, скифскому другу заморского купца Магона, в обмен на кое-какую услугу. Для этого даже с берега в Неаполь Скифский притащили. Но не сложилось. Федор ощутимо пнул вождя ногой во время «осмотра», а скифский предводитель обиделся и отказался принять в подарок двух крепких рабов. Хорошо еще, что не прирезал тут же. Хотел, но Магон не дал. А на обратной дороге, когда снова их везли на корабль, случилось нападение одного из враждебных Иллуру племен. Перебили налетчики почти всех охранников Магона и скифский отряд сопровождения. Тут бы Лехе с Федькой и бежать, но для них все срослось по-другому. Взыграло чувство взаимовыручки, вроде, как на них тоже напали. И вместо того, чтобы дать деру, они оба в драку встряли и случайно спасли жизни своим врагам.
Леха — скифскому вождю Иллуру, а Федор — купцу карфагенскому. Вот и пришлось им расстаться. Иллур Леху к себе взял и отблагодарил за спасение по-царски. Юрту подарил, наложницу восточную, скота дал с пастухами, чтобы было с чего жить, и даже сделал кровным другом. А потом и с карьерой в армии помог. Так что теперь у Лехи все устроилось совсем неплохо. И жилье имелось, и доходы, и женщина, и карьера в рост пошла, даже масса новых родственников после обряда кровного породнения в племени образовалась, так что он даже не успевал вспоминать про свою прошлую жизнь в двадцать первом веке.
Как ни странно, Леха не сильно удивлялся тому, что оказался здесь, с кем не бывает. Привык быстро. Грустил только, что с родителями больше не увидится. А что там у Федора в жизни теперь происходит, жив ли вообще, он не ведал. Но надеялся, что все путем у сержанта, и когда-нибудь они все-таки свидятся. Приведет их судьба к одному перекрестку.
Дождь скоро закончился. Выглянуло солнце, и над прелой землей стал подниматься водяной пар. Невдалеке послышался стук копыт, и Леха вылез из своего убежища, чтобы посмотреть, кто это пожаловал к нему в гости. Наложница Зарана, что жила с ним в юрте, тоже хотела было наружу податься, интересно ей стало. Но Леха приказал не высовываться. Мало ли кто мог по делам приехать.
Леха встал во весь рост, одернул куртку и штаны, заправленные в мягкие кожаные сапоги, стянутые специальными завязками на щиколотке. Привычно провел рукой по шевелюре, а затем почесал пальцами небольшую бородку, отпущенную на местный манер, разглядывая подъезжавшего всадника. Это оказался один из тяжеловооруженных конников Иллура, исполнявший роль посыльного, в панцире, с мечом, луком, колчаном и даже топориком.
Доскакав до юрты командира разведчиков, он осадил коня, но слезать не стал.
— Алл-лэк-сей, — привычно, но не очень приятно для слуха Лехи, пропел его имя посыльный. Никак иначе его имя скифы произносить почему-то не хотели, — вождь Иллур ждет тебя сегодня вечером у себя в юрте. Хочет говорить.
— Хорошо хоть не прямо сейчас, — кивнул Леха. — Передай, буду.
Скиф хлестнул коня нагайкой и ускакал, глухо стуча копытами по тяжелой от недавнего дождя земле. А Леха прищурился на солнце, потянулся, скользнул взглядом по стоявшим в сотне метров скученным юртам его солдат, напоминавших небольшую деревню. Затем по табуну лошадей, рядом с которыми крутился пастух из его подневольных людей. Посмотрел на близлежащие холмы, переходившие на востоке в горную гряду. Набрал полную грудь можжевеловых запахов и нырнул обратно в командирскую юрту. «До вечера далеко, — подумал Леха, подбираясь поближе к лежавшей на ковре и подушках Заране, — успею еще».
Длинноволосая девушка восточного вида, по внешности — лет двадцати, уловив намерения своего хозяина, улыбнулась, но немного отодвинулась в сторону. Видно, ей не очень хотелось. Зато Лехе вдруг так приспичило, что мочи терпеть не стало. Слава богу, Зарана была женщиной подневольной и не могла отказать, сославшись на головную боль. Хотя Леха обходился с подарком Иллура вполне тактично, сильно не неволил, работать не заставлял — и без нее хватало у него работников — и вообще жил с ней уже полгода почти как с женой в гражданском браке. Только при желании он мог эту жену продать или подарить кому-нибудь. А себе завести новую, помоложе. Только Леха не торопился, эта ему тоже нравилась, а жить сразу с кучей женщин он как-то не привык. Пока.
Сняв с себя длинную рубаху, Леха быстро освободился от сапог, штанов, упал на живот и медленно подполз к девушке, смотревшей на него с опаской, но в то же время игриво. Не маленькая уже, отлично понимает, чего вдруг так захотелось бравому солдату. Да и сама, когда в настроении, такая затейница!
Без лишних слов Леха стянул с Зараны недлинное, похожее на рубаху платье и всякие исподние подвязки, повалил на спину. Провел ладонью по груди, ощущая исходивший от нее жар, а затем по очереди стал облизывать соски. Девушка сначала напряглась, но долго, как водится, не смогла сопротивляться таким проявлениям чувств, расслабилась и обняла Леху за шею. Даже притянула к себе, одарив поцелуем. Но Леха еще некоторое время ласкал ее руками и языком, и лишь когда Зарана полностью отвлеклась от своих беспокойных мыслей, отдаваясь хозяину, вошел в нее.
Леха сегодня неистовствовал, и они предавались страсти долго. Много раз, с небольшими перерывами для того, чтобы набраться сил и слегка перекусить фруктами, в изобилии лежавшими на подносе в углу. Ничему другому Леха сейчас уделять внимания не хотел. Зарана, казалось, позабыла свои страхи, постанывая каждый раз от удовольствия. Но когда Леха, наконец, иссяк, полежав немного рядом с ним, снова забилась в угол. «Нет, — решил Леха, поймав ее взгляд, опять ставший задумчивым, — что-то с бабой не так».
— Ты часом не заболела, Заранушка? — поинтересовался он, называя ее по-своему, по-русски. За полгода совместной жизни морпех обучил ее азам родной словесности, не взирая на то, что Зарана хорошо говорила и по-скифски. — Может, съела чего несвежего?
— Нет, — тряхнула головой наложница, так, что ее длинные волосы закрыли лицо с раскосыми глазами.
— Тогда чего грустишь? — засомневался Леха. — Так хорошо было.
— Хорошо, — согласилась Зарана и добавила, — мне с тобой хорошо. Как ни с кем.
— Ясное дело, — подтвердил Леха. — Я парень не промах.
Зарана опять замкнулась. А Леха откусил яблоко и, почуяв неладное, обернулся в угол, из которого на него смотрели два озадаченных глаза.
— Ну, чего случилось-то? — не выдержал Леха. — Говори толком.
— Мне сегодня приснился сон, — начала издалека Зарана. — Я сидела в нашей юрте, вот как сейчас, и меня посетила Великая Богиня, и с ней была богиня Табити.[124]
— Ну, и что они тебе сказали? — Леха не сильно заморачивался насчет местных божеств, да и вообще насчет богов, не верил он в эти сказки. От природы Леха уродился атеистом и не сомневался только в собственных силе и удаче. Но скифам верить в своих богов не мешал, да и сам нередко посещал их святилища, как ни крути, а он теперь принадлежал к этому племени.
На людях Леха местных богов поддерживал — и Великую Богиню, и хранительницу семейного очага Табити, и Ойтосира, бога силы и красоты, и даже морского бога по имени Тамимасадас — но дома по-прежнему предпочитал быть атеистом.
— Они сказали, — наконец решилась Зарана, — что скоро пошлют нам ребенка.
— Когда? — уточнил Леха, доедая яблоко.
— Когда закончатся теплые дни, — выдохнула Зарана.
И только тут до Лехи дошел смысл сказанного. Он даже чуть не подавился яблоком, натужно закашлявшись.
— Что ты сказала? — чуть не вскрикнул он. — Повтори.
На лице Зараны появился испуг.
— Боги пошлют нам ребенка, — пролепетала она, забившись еще дальше в угол.
— Вот те раз, — ошарашенный Леха опустил руку с огрызком и уставился на свою наложницу, — это что же получается, что я скоро стану папашей? Ты поэтому такая смурная с утра?
Зарана не все поняла из сказанного — в своей юрте говорил Леха только по-русски — но кивнула. Не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, Леха быстро оделся и вылез наружу, буркнув: «Пойду, пройдусь». По привычке, оставшейся от прошлой жизни, очень захотелось курить, а еще лучше выпить, но с этим Леха решил повременить. Скоро к Иллуру ехать, а он насчет неуместного пития строг. Видать, о серьезных делах говорить звал, раз бойца прислал. Да только новость о беременной наложнице разом все заслонила.
Жаркий день уже клонился к вечеру, Леха и не заметил, как он пролетел, — одно сплошное удовольствие. «Было удовольствие, — напомнил себе Леха, направляясь к табуну лошадей, щипавших неподалеку траву, — а теперь будут одни заботы».
Надо сказать, он оказался немного не готов к такому повороту. Нет, секс — это понятно, приятно и для здоровья всегда полезно. Но дети? Такого с ним еще не случалось. Дети меняли все. Ему казалось, что дети ставят крест на личной жизни, а эта жизнь у него еще только начиналась. Но вдруг он вспомнил, что Зарана ему не жена, а просто наложница. Девчонка для утехи, которую можно просто продать или подарить кому-нибудь. А вместо нее взять новую наложницу или сразу двух. По местным законам это считалось нормальным. Но Леха не спешил менять ее на другую — как-то за полгода попривык к этой несвободной женщине, давно привезенной Иллуром откуда-то из-за Кавказских гор.
Подойдя к табуну, Леха приметил двух лошадей с жеребятами. Долго смотрел на них, а потом подошел к ближней кобыле, черной, как смоль. Кобыла его подпустила, признав хозяина. Морпех обнял ее и потрепал по холке. Лошадь стояла смирно, словно все понимала, лишь косила на Леху мудрым глазом.
«Да и ребенок ведь мой, — озадачился вдруг Леха, глядя в глаза кобыле, — родится невесть где, и кем он там будет? Ясное дело, рабом, раз от рабыни рожден. А здесь я за ним пригляжу, может, воином сделаю. Работать Заране опять же, не надо, средства к существованию добывать».
Простояв так минут десять, он отошел от кобылы, обернулся в сторону юрты и громко произнес по-русски, напугав пастухов:
— Ладно, пусть рождается.
Спустя полчаса он уже сидел на своем боевом коне, одетый по всей форме. Являться по вызову вождя всегда следовало в полной амуниции, чтобы можно было сразу отправляться в поход, если только Иллур особо не оговаривал, что предстоит дружеский пир или праздник. На этот раз ничего не уточнялось, но Леха пребывал в уверенности, что пока это только совет. Однако, традиция есть традиция.
Повеселевшая Зарана помогла надеть ему доспех и принесла короткий меч-акинак в ножнах, обложенных золотыми пластинами. Леха прикрепил его к поясу, рядом с боевым топориком. Нагнулся, поцеловал девушку и, хлестнув коня, погнал его во весь опор к стойбищу Иллура, что располагалось всего в получасе хорошей скачки. За ним устремилось еще пять конных скифов из его отряда.

Глава седьмая
Греческий проект

Стойбище, где Иллур жил большую часть времени, представляло собой целый кочевой город из доброй сотни юрт и размещалось на холме. Внизу, под присмотром пастухов, паслись козы и овцы. Приближаясь, Федор рассмотрел чуть поодаль огромный табун, а за ним еще одно стойбище, уже освещенное кострами. Теплый южный сумрак быстро сгущался.
Недалеко от богато украшенной юрты Иллура, что стояла на самой вершине холма, тоже горел костер, над которым на огромном вертеле жарился кабан. Рядом виднелся огромный котел с каким-то варевом, источавшим приятный аромат. А в метре от него был расстелен ковер, где на специальной подставке выстроились искусной работы кувшины с вином, изящные широкие чаши из чистого золота и поднос с фруктами.
Однако, кроме вождя, слуги, что заведовал приготовлением мяса, и еще одного, незнакомого Лехе пожилого бородатого скифа, у костра никого не замечалось. Морпех, ожидавший увидеть настоящий военный совет, где обычно присутствовали все мелкие вожди, служившие Иллуру, слегка удивился столь немногочисленной компании. Но раз уж так случилось, значит, скифский вождь действительно хотел обсудить с ним что-то важное, но предназначенное не для всяких ушей.
Отдав коня одному из своих бойцов, он приказал им дожидаться в специальной юрте для гостей, куда им поднесут вина. Туда его бойцов проводили всадники самого Иллура, крутившиеся неподалеку. Вообще, стойбище Иллура напоминало скорее военный лагерь, да оно им, по сути, и являлось. Стоило вождю только крикнуть, как в седлах сразу же могло оказаться несколько сотен всадников. А наличие многочисленного скота вокруг ничуть не мешало, ведь в большинстве своем скифы, как успел узнать Леха за прошедшие полгода, все свое таскали за собой, включая коз, овец и лошадей. Появились среди них, конечно, и землепашцы, но эти пока считались вторым сортом среди местных граждан. Всем, как и повсюду, заправляли воины.
— Здравствуй, Ал-лэк-сей, — приветствовал, приобняв своего кровного брата, Иллур, облаченный в украшенный золотом панцирь, — садись поскорей к костру. Мясо скоро будет готово. А вино у нас никогда не переведется.
— Это хорошо, — кивнул Леха, поклонился незнакомцу с седой бородой и сел на небольшой коврик, постеленный прямо на землю у костра. — Ты звал, я пришел.
— Познакомься, — представил старца Иллур, — это наш мудрый Фарзой, советник моего отца, а теперь и мой.
До сих пор Леха никогда не бывал на совете старейшин — по рангу не положено. Его вершиной был совет мелких князьков, подчинявшихся лично Иллуру. И морпех просто не знал, как себя вести с местной знатью. Ведь, похоже, именно к ней принадлежал этот задумчивый старец в длинном сером одеянии. Его грудь украшала витая золотая цепь, на которой висела бляха с вычеканенным орлом. Птица сидела на ветке, сложив крылья и грозно взирая сверху вниз на невидимую добычу. Но что-то, тем не менее, требовалось сделать. Поэтому Леха просто встал и слегка поклонился.
Фарзой, смеривший его пронзительным взглядом, на мгновение блеснувшим сталью, просто кивнул в ответ, и Леха снова уселся на коврик в ожидании разговора и ароматного мяса. Ни то, ни другое не заставило себя долго ждать.
«Интересный дедушка, — составил первое впечатление о Фарзое морпех, поневоле учившийся разбираться в людях, — такой прирежет и не поморщится. Видать, именно таких и берут в советники к олигархам».
Скоро кабан действительно был готов, и над костром поплыл аромат сочного мяса, тогда слуга начал отрезать от него самые вкусные ломти и бросать на широкое блюдо. Он же насыпал из котла на другое блюдо странный гарнир, с виду похожий на плов с овощами, наполнил чаши вином и, сделав свое дело, удалился на приличное расстояние. Встав так, чтобы не слышать разговора, но вовремя заметить, когда кубки Иллура и его гостей окажутся пустыми, а мясо на блюде закончится.
Надо сказать, что Леха все еще не мог отойти от недавних новостей, и его пока что не сильно интересовало, зачем его позвал Иллур. Поэтому, размышляя о своем, он с удовольствием — весь день не ел, как-то между делом забывалось — откусил кусок сочного мяса, подцепив его кинжалом. Насыпал руками в рот закуски, походившей по вкусу на тушеные овощи вперемешку с какими-то бобами, и запил красным вином. Благодарный желудок заурчал, принимая горячую пищу.
— Фарзой расспрашивал меня о нашем последнем походе на Херсонес, — начал Иллур, евший мясо и говоривший одновременно, что Леху нисколько не смущало. — И я рассказал ему о том, как ты пытался проникнуть в гавань. Фарзой сказал, что ты молодец, несмотря на то, что нам это не удалось.
Федор бросил благодарный взгляд на молчавшего до сих пор советника, взявшего себе самый маленький кусок мяса и лишь слегка пригубившего вино. По всему выходило, что для него это деловое совещание, а не обычная пирушка. Зато Иллур и его кровный брат ни в чем себе не отказывали.
— Фарзой сказал, — продолжал Иллур, — что если бы у нас был большой военный флот, то мы смогли бы одолеть Херсонес.
— И не только Херсонес, — вставил слово Леха, отпив изрядный глоток вина, — с большим флотом можно ходить и к дальним берегам. Да только кроме флота нужны еще метательные машины, как у греков. Без них ни флот не поможет, ни крепостных стен не взять. Только зря народ положим.
— Фарзой спрашивал о тебе, — вдруг сказал скифский вождь.
— Что именно? — Федор перевел взгляд на все еще молчавшего старика, потихоньку цедившего вино. Такой способ общения его немного нервировал. Леха привык общаться по-простому.
— Он сказал, что ты странный, — заявил Иллур. — Не здешний.
— Ясное дело, не местные мы, — ответил Леха, откусывая очередной кусок мяса и запихивая в рот пальцами порцию тушеных овощей. И добавил. — Да какая разница на ком доспех. Главное, чтобы воевал хорошо, верно?
— Откуда ты? — вдруг прервал свой обет молчания Фарзой, и его тихий голос показался Лехе шепотом шамана. Он стелился и тек, словно ручеек, стараясь проникнуть в самую душу.
Леха даже жевать перестал, правда, ненадолго. Обдумывал, как бы ответить этому въедливому старикану. Не рассказывать же сказки, что угодил во временной провал. Вышел с другом в море на лодке из Туапсе, попал в шторм и угодил в прошлое, за две с лишним тысячи лет от своих дней. Правда, оказался посреди все того же моря, на пути каравана карфагенских судов. И так получилось, что попал к ним в плен. Это являлось чмстой правдой, но Фарзой все равно бы не поверил. А остальное Иллур знал. Но даже он не допытывался сильно, из каких краев сюда занесло бывалого морпеха Леху Ларина, удовлетворившись ответом, что «прибыл с севера».
Иллура действительно больше интересовали личные качества бойца, а кто он от рождения его мало трогало. Главное, что теперь он самый настоящий скиф, даже по крови. А свои личные качества Леха показал быстро. И когда Иллура случайно от смерти спас, и когда начал «учиться на скифа», не зная ни одного слова на местном наречии. Характер у Лехи был что надо, боевой. Он хоть на коне достойно скакать и не умел, да из лука с обеих рук стрелять, чем и отличался каждый в этом племени, зато быстро начистил физиономию не одному из умудренных опытом скифов, пока те пытались научить дорогого гостя уму разуму. Так что зауважали его почти сразу.
Поэтому Леха решил, что придется темнить поневоле. Не было у него верного ответа для Фарзоя, а потому он прожевал очередной кусок мяса и сказал то же, что когда-то скифскому вождю:
— Я прибыл с севера.
— Из какой страны? — не отставал Фарзой.
Но Леха нутром чуял, что старик так просто от него не отвяжется, и решил больше не темнить, ответить честно. А там пусть этот мудрец, как хочет, так и думает.
Леха вынул из ножен акинак и начертил на разогретой костром земле карту. Черное море. Крым. Как смог. А потом изобразил море Балтийское, Кольский полуостров и северное побережье. Закончив, ткнул острием короткого меча туда, где должен был находиться Питер.
— Я отсюда. Из России. Русский я, короче, по паспорту.
Фарзой некоторое время смотрел на Лехины чертежи, но особого удивления не проявлял, словно только вчера вернулся из этих мест. Хотя русских, таких, как Леха, там не встречал.
— Откуда ты знаешь эти земли? — все же спросил Фарзой, указав на северные моря и то, что лежало между ними, — ни один скиф там не бывал.
— Плавал, — соврал Леха.
— Ты мореход? — уточнил Фарзой.
— Можно сказать и так, — туманно ответил Леха. — Корабли водить не умею, но плавал много, как боец. Правда, больше в здешних водах и в Средиземку заходил.
— Где корабль, на котором ты прибыл к нашим берегам? — не унимался советник.
— Карфагенские вояки утопили, — честно ответил Леха, бросив взгляд на Иллура, и воскресил в памяти картинку, как дефилировал перед тараном военного корабля, осыпая его команду матерными выражениями до тех пор, пока на его лодчонке не сломалась мачта.
— Он был большой? — продолжал допрос Фарзой, домучив, наконец, свой кубок с вином.
— Средний, — соврал Леха, решивший погрешить против истины для поднятия авторитета, брякнуть, что приплыл на триере, но в последний момент передумал. — Метательную машину на него не поставишь.
Фарзой прекратил свой допрос и надолго замолчал. А Леха с облегчением вздохнул, взявшись за новый кусок мяса, заботливо подложенный слугой на его блюдо. То же самое он сделал для остальных, заново наполнив чаши. Кругом уже стоял кромешный мрак, разгоняемый лишь светом горевшего костра, потрескивавшего сучьями. Изредка ржали вдалеке кони. Леха, слегка захмелев, откинулся на локоть и стал смотреть на звезды в небе, большие, яркие и очень близкие.
Пауза затягивалась, даже весельчак Иллур ел молча, словно чего-то ждал. Наконец, Фарзой поднял глаза и коротко кивнул скифскому вождю, который, казалось, обрадовался решению советника.
— Завтра на рассвете ты возьмешь две сотни всадников и отправишься в крайние пределы Ольвии,[125] — заговорил Иллур, — с тобой отправиться мой проводник, он укажет тебе место. Это на самой границе со Скифией, и греки не успеют перехватить твой отряд.
Федор перестал жевать и обратился в слух. Запахло новым военным походом.
— Там на берегу чинит свои корабли небольшой греческий караван, всего три судна, — продолжал Иллур, — триера и две биремы. Охранников немного. Они не смогли дойти до Ольвии из-за шторма. Но времени мало, скоро они закончат свои работы, а мы должны успеть использовать этот шанс.
Иллур отпил вина и встал, приблизившись к Лехе.
— Наши лазутчики донесли, что среди этих греков есть человек по имени Гилисподис, умеющий строить боевые корабли. Ты захватишь его, привезешь в Скифию.
— Но как я его узнаю? — удивился Леха. — На нем же не написано, что он Гилисподис.
— Его знает наш проводник. Главное не покалечь, когда будешь пленить.
— А остальных? — на всякий случай спросил Леха.
— Остальные мне не нужны, — отрезал Иллур, — делай с ними что хочешь. Можешь убить, можешь взять себе в рабы. Но, главное, ты должен налететь, как ветер, и быстро уйти, не дожидаясь, пока подоспеет греческая конница. Если задержишься в дороге из-за желания пригнать побольше рабов, берегись.
— А может, она уже там? — напрягся Леха, не столько из-за рабов, сколько из-за возможности неожиданно схлестнуться с тяжеловооруженной конницей противника. Его это не страшило, биться он привык, но когда готовится диверсионная операция, лучше заранее рассмотреть возможные варианты.
— Еще нет, — ответил Иллур, покосившись на Фарзоя, — шторм закончился только вчера. А нам известно, что Гилисподис не любит ходить пешком и коней тоже не любит. Бояться ему нечего, он ведь во владениях Ольвии. Даже никого не послал за помощью в город, ему помогают местные моряки. Кроме того, с ним человек сто пехотинцев. А у тебя будет внезапность. Поэтому, Ал-лэк-сей, все должно получиться с первого раза. Второго не будет.
Леха допил вино. Слуга тут же подлил еще.
— Не боись, — успокоил его морпех, — сделаем в лучшем виде. Зови своего наводчика.
— Подожди, — осадил его Иллур, — когда захватишь этого грека, то привезешь его не сюда, а в Золотую бухту. Помнишь, где это?
— Помню, — кивнул Леха, бывал там с Иллуром пару раз, — но ведь это же далеко от нашего порта. Да лес там кругом. Зачем его тащить в такую даль? Может, сразу в торговый порт?
— Нет, отвезешь туда, — приказал Иллур, и добавил, помолчав и бросив косой взгляд на советника, — в этой бухте мы будем строить военный флот. Царь Палак дает золота, которого хватит на много военных кораблей. Мы привезем туда работников и лес, а Гилисподис поострит нам эти корабли. С ними мы возьмем Херсонес. Ты обеспечишь охрану бухты и будешь нем, как рыба. Об это не знает еще никто.
Леха кивнул. Дело назревало серьезное.
— А если этот Гилисподис откажется работать на нас?
— У меня есть немало способов заставить пленника развязать язык, ты знаешь, — Иллур усмехнулся, — а уж если надо заставить его работать…
Скифский вождь помолчал.
— Греки изнежены и любят жить красиво, а я пообещаю отпустить его в Ольвию, после того как он выполнит работу.
Леха покосился на советника и решил не уточнять, намерен ли Иллур выполнять свое обещание. Они еще некоторое время сидели, допивая вино, но разговор закончился. Главное было сказано.
Утром Леха вооружился до зубов, вскочил в седло, поцеловал Зарану и отправился в набег во главе двухсот всадников, уже ждавших его у края стойбища. Они скакали весь день и к вечеру налетели на стоянку греческих кораблей, словно вихрь. Проводник не оплошал. Вывел, как и обещал, точно в срок. По пути они не встретили больших сил противника, лишь заставу на границе да пару разъездов, которые быстро уничтожили. Настоящие укрепленные районы начинались в глубине земель, как сообщил Лехе все тот же проводник на подходах к Ольвии.
Больших городов на пути отряда тоже не встречалось, а деревни, где жили местные поселенцы, они обходили стороной, стараясь до последнего момента остаться незамеченными. Конечно, это не удалось на все сто процентов — как ни крути, вражеская территория. Пришлось спалить пару сел, которые не удалось обойти по причине выставленных обитателями дозоров, но это не сильно задержало отряд.
А вот с греками, что приплыли на кораблях, пришлось повозиться. Пехотинцев оказалось действительно не меньше сотни, причем тренированных. Но скифы не даром считались отменными лучниками. Половину положили так быстро, что греки не успели схватиться за оружие. Остальные яростно защищались, отступив от прибрежной деревеньки к кораблям, но отбиться им не удалось. Все были уничтожены, хотя и умудрились заколоть больше тридцати скифских воинов.
К счастью, в этой суматохе проводник вовремя заметил греческого судостроителя, умостившегося на берегу, проводя время вынужденного ожидания в ближайшей к морю хижине. Его охрану также быстро перебили, но оказалось, что компанию ему составлял еще один пожилой грек, и Леха приказал связать обоих. Когда с пехотинцами было покончено, севшую на мель триеру и два оставшихся судна скифы подожгли.
— Уходим, — приказал Ларин, глядя, как занялись корабли, и в ясное небо потянулись черные струйки дыма. — Скоро здесь будут враги.
Обратный путь тоже прошел гладко. Притороченные к седлам лошадей греки ничего себе не повредили, лишь немного помяли бока. Когда диверсионный отряд под началом страшно гордого собой Лехи следующим утром тайно привез пленников в означенную бухту, там его уже поджидали Иллур с седовласым Фарзоем. В бухте, как выяснилось, загодя выстроили несколько вполне приличных домов, не считая многочисленных юрт для самих скифов. В один из домов и поместили привезенных греков.
Первые же переговоры доказали, как хорошо Иллур изучил обитателей и выходцев из Эллады. Узнав, в чьих руках находится, Гилисподис сначала попытался договориться о выкупе, но когда уразумел, что его похитили вовсе не для того, чтобы выгодно перепродать в Ольвию, загрустил. Даже попытался отказать Иллуру в его просьбе, но это вялое сопротивление завершилось быстрой капитуляцией. Иллур кликнул кузнецов, обретавшихся неподалеку, и хватило всего пары прижиганий раскаленным железным прутом, чтобы Гилисподис думать забыл о возвращении в Ольвию или Грецию до тех пор, пока не выстроит скифам столько кораблей, сколько им требуется. Для чего и против кого тем нужны военные суда, грек уже не спрашивал, догадаться было не трудно.
Все переговоры с Гилисподисом вел седовласый советник Иллура, отлично знавший греческий. Лехе, как доверенному лицу, даже разрешили присутствовать при допросе, из которого он, правда, ничего не понял. Но Иллур, имевший обширные связи с заморскими купцами, тоже говорил на языке греков, равно как и карфагенян, и перевел морпеху самое основное — предложение принято. Впрочем, об этом Леха и сам догадался, уловив ужас в глазах стареющего бородатого спеца, одетого в белый хитон, едва в доме появились кузнецы с раскаленным железным прутом.
Но больше всего Леха радовался нечаянной удаче. Второй захваченный им на побережье грек тоже оказался не бесполезной поклажей. Его звали Калпакидис и он служил инженером аж в самом греческом Аргосе. Этот Калпакидис, как выяснилось при допросе, немалое время обучался постройке метательных машин в Сиракузах у самого Архимеда. Так что второй грек оказался тоже не лишним и обещал построить скифам столько первоклассных баллист и других приспособлений для штурма городов, сколько они пожелают. Лишь бы не звали снова своих кузнецов с раскаленными прутьями.

* * *

С того дня жизнь Лехи Ларина круто изменилась. У себя в стойбище, где ждала его любимая Зарана, он появлялся теперь редко. Иллур приказал Лехе обеспечить секретность нового объекта, и Леха, не жалея сил, обеспечивал. Его конные разъезды кружили вокруг гавани днем и ночью, отгоняя всевозможных путников и отряды других скифов в полном соответствии с приказом Иллура.
А в гавани тем временем закипела работа. Неподалеку от прибрежной полосы выстроили целый ряд бараков. Гилисподис был назначен главным судостроителем. Ему дали все материалы, которые только могли понадобиться при возведении кораблей. Иллур велел ни в чем не отказывать хитроумному греку.
Скифы пригнали сюда сотни рабов, а также всех плотников, которых только смогли отыскать, сняв их с других работ. Строительство трех новых купеческих судов временно приостановили. Поскольку один главный спец не мог успевать приглядывать за всеми работами, в ближайшие помощники Гилисподису определили с десяток уже обученных корабельному мастерству скифов, из тех, кто построил не по одному торговому кораблю. Попадались среди них и такие, кто самостоятельно пытался строить военные биремы, но все их усилия пока пропадали втуне. Биремы хоть и плавали, но имели массу недостатков и для ведения боя явно не годились, а потому использовались просто, как торговые суда. Так что Гилисподису предстояло еще и поднатаскать персонал среднего звена, чтобы новая верфь заработала в полную мощность. Чем он в первую очередь и занялся, скрепя сердце.
Чуть повыше, среди росших на скалах сосен, полным ходом развивался второй секретный проект, имевший своим истоком чутье Лехи Ларина. Там тоже поставили несколько бараков, где немедленно начались работы по производству метательных машин под руководством Калпакидиса. И этому греку Иллур велел пригнать рабов с подмастерьями. Калпакидис так рьяно взялся за дело, что Леха едва успевал рассылать гонцов в ближайшие кочевья за мешками конского волоса, из которых изобретательный грек плел упругие жилы для торсионов[126] баллист.
Охрана гавани и всего, что находилось по ее берегам, тоже лежала на Лехе. Под его началом теперь находились две сотни всадников, чем он немало гордился. Хотя и не привык он к подобному занятию — командовать такой толпой народа. Но пока справлялся. Да и помощники подвернулись подходящие — Инисмей и Гнур[127] — два бородатых скифа. Эти опытные воины по приказу Иллура служили (каждый в своей сотне) заместителями Лехи и во многом ему помогали.
Время от времени Ларин приезжал в стойбище к Иллуру с докладом о ходе работ, продвигавшихся на удивление быстро. Видно, новое общение с кузнецами не входило в планы образованных греков. Уже были готовы две триеры и более дюжины баллист. Но если Калпакидис сразу испытал свои машины, уничтожив ближайший барак ядрами, то Гилисподису для этого требовались команды обученных гребцов.
Иллур информацию принял, сказав, что обсудит с Фарзоем, где взять гребцов, и приказал продолжать работы дальше.
— Нам как можно быстрее нужен военный флот, — наставлял Иллур своего кровного брата во время последней встречи. — И столько осадных орудий, чтобы стены Херсонеса перестали быть неприступными.
— Будет, — не сомневался Леха, — греки стараются.
— Еще бы, — усмехнулся Иллур, погладив свой акинак. — Потому что знают, если что не так…
А пока суд да дело, Иллур несколько раз отправлял Ларина развеяться на другой конец царства скифов с небольшим отрядом разведчиков. В те приграничные края Леха попадал лишь единожды, с ордой Иллура, наказавшей в свое время провинившийся горный народец. Больше как-то не возникало надобности.
И вообще, с тех пор, как он очутился в древнем Крыму, скифы только раз ходили в большой поход на Херсонес. Все остальные мелкие стычки между самими скифскими племенами Ларин за войну не считал. А теперь бывший морпех с интересом узнал, что на востоке полуострова лежит еще оно царство, где греки играют первую скрипку, — Боспорское. Точнее, слышал он про него и раньше, скифы часто поминали недобрым словом Боспор и племена тавров, живущих на его границе. Но видеть не приходилось.
Преодолев весь Крым вплоть до самой Феодосии — когда-то в прошлой жизни Леха шастал в этих местах, — он действительно обнаружил целую систему заградительных сооружений, словно созданных гномами. Все холмы насколько хватало глаз, от западных окраин Феодосии до Азовского моря, были превращены в сплошной оборонительный рубеж. Во многих местах это титаническое фортификационное сооружение проходило по высоткам и каменистым кряжам. Особенно грандиозным показался Лехе ров с выложенным камнем валом на Керченском перешейке, прикрывавший Боспорское царство с запада. Там и сейчас копошилось немало людей, углубляя и подновляя эти гигантские окопы.
— Это сколько же здесь народу пахало?! — даже присвистнул Леха, когда наблюдал с одной из высоток на своей территории за подготовкой вражеских заграждений. — Не любят, видать, местные скифов. Ну, да ничего. Вот разберемся с Херсонесом и сюда наведаемся. А пока другие дела есть.

Глава восьмая
Крепость васконов

Лежа за большим валуном и поеживаясь от холода — даже шерстяной плащ не спасал — Федор разглядывал ближайшую стену небольшой крепости васконов. Она была устроена в аккурат на вершине скалы. Слева скала обрывалась в пропасть, справа достаточно крутой подъем хорошо простреливался лучниками, а с тыла нависала еще одна скала, так, что возможности обойти крепость не существовало. Ну, а с фронта просматривалась центральная башня, несколько мощных строений во дворе и еще одна надвратная башня с перекидным мостом, заблаговременно поднятым осажденными защитниками. В обычном состоянии мост позволял преодолеть естественный ров — почти десятиметровое русло небольшой, но бурной реки, шумевшей невдалеке перед разведчиками армии Ганнибала. По ближайшим склонам кое-где лежал снег, здесь, похоже, никогда не таявший.
— Да, — резюмировал Федор, — выглядит неприступно.
И, помолчав, добавил:
— Но как-то придется взять.
Чайка поправил давившие на бедро ножны фалькаты, поднял голову и, прищурившись на слабеющее вечернее солнце, посмотрел в небо. Там, раскинув огромные крылья, величаво парила большая птица. Сделав полукруг над пропастью, она скрылась за вершиной ближайшей горы, увенчанной снежно-ледовой шапкой.
— И почему люди не летают? — пробормотал командир разведчиков и, толкнув в бок лежавшего рядом Урбала, спросил. — Ты как думаешь, где лучше нам в эту крепость пробраться?
Урбал не торопился с ответом.
— Вот и я так же думаю, — покачал головой Федор. — Ладно, идем в лагерь. Все, что надо, я уже увидел. Теперь хорошо бы обдумать детали. Никуда эти васконы от нас не денутся. А утро вечера мудренее, как говорили у меня на родине.
— Это правда, — согласился Урбал. — У тебя на родине, наверное, живет много мудрецов.
— И не сосчитаешь, — подтвердил Федор. — Так много, что работать в свое время никто не хотел. Все только мудрствовали.
Осторожно, чтобы не попасть под огонь зорких васконских лучников, маячивших на стенах и башне, они отползли вниз и там, на тропе, прикрытой со всех сторон высокими валунами, уже ничего не опасаясь, встали во весь рост. Здесь к ним присоединились Летис и два солдата, отправленные Федором на дальние подступы осматривать относительно пологий склон. Все остальное он предпочел разведать сам.
— Ну, что скажешь? — безнадежно спросил Федор, поправляя мешавший быстро передвигаться плащ. Правда, без него тоже было неуютно, здесь, наверху, воздух оставался почти все время холодным.
— Тяжело, — коротко ответил Летис и пояснил. — С того склона до стены еще добежать можно, если незаметно перемахнуть через реку, но есть все шансы получить стрелу в грудь. Хорошо место выбрали, сволочи.
— Это точно, — не стал спорить Федор, вспоминая штурм другого замка, стоявшего в долине и осажденного ими пару недель назад. Там васконские лучники уложили почти половину четвертой спейры, пока та добежала до стены. Замок удалось взять только благодаря осадным орудиям, затащенным карфагенянами вслед за собой на скалистые кручи.
— Идем домой, — махнул рукой Федор, и они направились по тропе вниз в сторону недалекого лагеря, — что-то я проголодался.
Отужинав с друзьями по первому разряду, — не смотря на удаленность от основной базы у далекой переправы через Ибер, фуражиры карфагенян умудрялись исправно выполнять свои обязанности — Федор немного отдохнул и отравился на совет в палатку командира спейры, ожидавшего его с докладом. Чайка, ставший после смерти в бою Цербала правой рукой Магны, не торопился. Соображений для полновесного отчета пока не набиралось.
Разбив васконов внизу и вытеснив их изо всех плодородных долин в горные селения, экспедиционный корпус Атарбала уже второй месяц неутомимо продолжал покорять племена этих горцев, не желавших мирно войти в состав подданных республики пунов. К счастью, так случалось не со всеми. Часть многочисленных племен, населявших предгорья Пиренеев, отнеслась к приходу карфагенян более миролюбиво. Например, послам Атарбала удалось довольно быстро склонить на свою сторону вождей беронов, обитавших за васконами, вверх по Иберу.
Атарбал, уполномоченный братом Ганнибала, подписал с ними союзный договор, по которому все земли беронов переходили отныне к пунам, а их вожди признавали власть Карфагена, с этого момента обещавшего защищать их, как своих подданных. Конечно, не последнюю роль сыграло несколько ящиков с золотыми монетами, присланных Атарбалом предводителям беронов. Это очень ускорило принятие положительного решения на межплеменном совете.
Как уже успел заметить Федор, богатый Карфаген никогда не скупился на деньги и предпочитал решать большинство вопросов мирными переговорами, а в войну вступал, только если не оказывалось другого выхода. От Урбала Федор узнал, что и при покорении остальной части Испании Ганнибал действовал аналогичным образом. Далеко не все племена иберов и кельтов, стоявшие сейчас за Ганнибала, вошли в состав Карфагена после кровавого завоевания. Многие, подобно беронам, подписали союзный договор и вошли в него добровольно.
Так же, путем союзного договора и золота, Атарбал избежал войны с племенами автригонов, обитавших между северным побережьем Испании и верхним течением Ибера. И теперь вел переговоры с кантабрами, чьи горные селения примыкали к истокам этой великой реки. Правда, пока безуспешно. Кантабры походили на васконов и не желали признавать власть завоевателей. Но Ганнибал был настроен решительно. И все военачальники и солдаты в войске Атарбала понимали: если кантабры не польстятся на золото, после васконов наступит их черед. Это лишь вопрос времени.
Попав в эти края, Федор своими глазами увидел, что вся жизнь здесь сгруппирована в основном на берегах великой реки, несущей свои воды через низменные и частью холмистые земли на сотни километров с запада на юго-восток. Во всяком случае, как ему показалось, за прошедшее время корпус Атарбала, часто разделявшийся на несколько ударных отрядов, прошагал вдоль Ибера по горным дорогам не меньше трехсот километров. Федор уже успел стоптать старые сандалии и получить новые.
В общем, к данному моменту ситуация была следующей: наступавшие пунийцы уже захватили большинство земель между Ибером и Пиренеями и теперь обходили со всех сторон земли непримиримых васконов, оттесняя их в высокие горы. Но те все равно не сдавались, предпочитая умирать в схватках и затрудняя продвижение армии карфагенян.
Что же до крепости, на подходах к которой финикийцы вчера разбили высокогорный лагерь, то она хоть и казалась небольшой, но представлялась Атарбалу важной стратегической точкой обороны горцев. Сама крепостица была так себе, судя по размерам, ее гарнизон насчитывал от силы человек двести. Даже не крепость, а просто хорошо укрепленный замок, не выстоявший бы и нескольких дней, находись он в низменной местности. Но в горах все осложнялось.
Армия карфагенян даже на равнине в походном режиме продвигалась не слишком быстро, делая километров пятнадцать в день. А теперь ее скорость еще снизилась, поскольку приходилось все время идти вверх и быть настороже, в ожидании атаки васконов, считавшихся мастерами горных засад. Корпус Атарбала уже не раз подвергался таким нападениям и потерял в них уже почти две спейры.
Кроме того, мимо этой крепости шла ближайшая и единственная дорога в остальные высокогорные долины, населенные племенами васконов и еще свободные от власти карфагенян. Их осталось немного, но на обходной маневр можно было потратить не одну неделю. Да и разведка других хилиархий докладывала, что все пути во внутренние районы васконов защищали похожие крепости. Так что вариантов оставалось немного. Взять либо штурмом, либо измором. Либо применить военную хитрость. Приближаясь к палатке командира спейры, Федор, как глава разведчиков, уже не раз за эту пиренейскую кампанию принимавших участие в штурмах замков и крепостей, отчетливо понимал, что командование не захочет топтаться здесь долго.
На укрепленный лагерь уже опускались сумерки, когда Чайка приблизился к палатке командира спейры. Войдя внутрь, он поприветствовал облаченного в доспехи Магну, читавшего у свечи какой-то свиток.
— Садись, — Магна, не отрываясь от чтения, кивнул Федору. Тот бросив взгляд на небольшую скамейку, стоявшую рядом со столом, увидел другой развернутый свиток.
Морпех молча сел, осторожно разглядывая свиток со схемой, напоминавшей тактическую карту военных действий в васконских горах, составленную по донесениям разведчиков. Солдаты Федора принесли львиную долю этих сведений, и командование оценило их по достоинству. Его уже несколько недель назад назначили помощником Магны, а недавно наградили тяжелым кошельком с золотыми «слонами».
— Ну, что удалось узнать? — поинтересовался Магна, закончив читать и поворачиваясь к командиру своих разведчиков.
— Замок с виду неприступен, — порадовал его Федор, — обходить бесполезно.
Магна молчал, прекрасно сознавая, что от Чайки можно услышать на только это.
— Но попробовать можно, — не заставил себя ждать Федор. — Прямо в лоб. Васконы уверены, что мы на это никогда не пойдем. Слишком высоко сидят. Но если скрытно навести переправу и небольшими силами подобраться к башне, то шанс есть. Забраться на стену, тут она чуть ниже, и попытаться открыть ворота.
Федор перевел дух, посмотрел на догоравшую свечу и добавил:
— Они наверняка решат, что мы пойдем на приступ там, где не очень крутой склон. Но это верный конец, там все отлично простреливается лучниками. Не добежать и до середины.
— А если идти в лоб, то успеешь добежать до стены? — усомнился Магна, тоже видевший замок своими глазами.
— Если днем, то нет, — спокойно заявил Федор. — Надо идти ночью. Сегодня.
Магна не торопился с ответом.
— Завтра утром мы планировали начать штурм, — кивнул он, наконец, в сторону только что прочитанного приказа. — Атарбал торопит. Так что нет смысла лезть в самое пекло уже сегодня. Но…
На этот раз паузу пришлось пережидать Федору.
— Но у командующего есть сведения от перебежчиков, — сообщил Магна вполголоса, хотя в палатке кроме них и сложенных в углу доспехов никого не было, — что в этом замке спрятался васконский вождь Гарут. И, говорят, даже с золотым запасом своего племени.
Магна облизал губы.
— Мои солдаты со вчерашнего дня наблюдают за замком со всех ближайших скал, — сказал Федор. — Никто из его обитателей не покидал крепостных стен. Похоже, Гарут все еще там.
Командир спейры даже встал и прошелся по палатке, погладив ножны фалькаты.
— В твоем безрассудном предложении есть смысл. Если удастся захватить Гарута и золото, то Атарбал будет доволен. А когда начнется штурм, вождь васконов наверняка сразу же покинет замок или вывезет золотой запас в свободные долины. Если еще этого не сделал.
— Попытаться можно, — подыграл начальству Федор. — Думаю, он еще там. Поэтому предлагаю не терять времени и отобрать человек двадцать из моих разведчиков. Как стемнеет, мы переберемся через реку и проникнем в замок. Попробуем открыть ворота или отыскать Гарута. Там будет видно.
— Но я уже получил от Акрагара прямой приказ насчет утреннего штурма, — поделился сомнениями Магна. — А он не любит менять свои планы.
— А зачем его беспокоить? — прикинулся простачком Федор. — Мы по-тихому сходим. Если все выйдет, как надо, и Баал-Хаммон нам поможет, то к рассвету мы либо откроем ворота, либо приведем сюда этого Гарута. Победителей не судят.
Федор снова посмотрел на почти потухшую свечу, дрожавшую от сквозняка.
— А если нет, — закончил он, — то нас просто перебьют. Так что штурм начнется по плану.
Магна некоторое время молчал, но все же решился. Слишком уж соблазнительной была идея прогнуться перед начальством и получить награду.
— Ладно, бери своих солдат и выступай, как стемнеет, — разрешил он. — Сегодня, как раз, мы в карауле на западных воротах. Пароль «Молния». Я буду держать наготове половину спейры перед самой рекой. Если сможешь открыть ворота замка, подай сигнал горящей стрелой. Если нет, постарайся вернуться.
Заручившись согласием непосредственного начальства, Федор вернулся к себе. Проходя через освещенный во многих местах лагерь, Федор заметил, что в расположении осадного обоза кипит жизнь. Там собирали три тяжелые баллисты, с помощью которых предполагалось завтра на рассвете начать штурм, подтащив их почти к самой реке, благо туда, кроме тропы, вела горная дорога. Дальше она проходила по навесному мосту и, огибая замок, вела в высокогорные долины васконов. В их последний оплот.
«Хорошо, что слонов с собой не взяли», — подумал Федор, разглядывая громоздкие осадные машины. Он понимал, что подбил начальника спейры на серьезную авантюру. И если его план провалится, то Магне не сдобровать. С другой стороны, в случае успеха их обоих ждала нешуточная награда, в этом можно было не сомневаться. Да и настроение у Федора сегодня выдалось куражное. В самый раз для таких авантюр.
Добравшись до своих и подозвав Урбала и Летиса, он быстро объяснил им суть задачи. Его друзья в один голос согласились с тем, что атаковать надо сегодня. Утром васконский вождь легко может уйти, едва начнется штурм. Федор открылся, что предстоит действовать без одобрения высокого начальства. Но обоих финикийцев это ничуть не смутило.
— Да все сделаем, как надо, — уверенно сказал Летис. — Я присмотрел одну ложбинку, по ней можно пройти до самой воды.
— А там перекинем лестницу, — вставил слово Урбал, — и, считай, уже под стенами.
— Крюки не забудьте, — напомнил довольный Федор. Ему было приятно, что новые друзья понимали его с полуслова и всегда поддерживали.
Вообще почти за три прошедших месяца с начала римской кампании он еще больше сдружился с этими абсолютно разными по характерам карфагенянами. За время непрерывных боев и походов, они не раз прикрывали ему спину и спасали от верной гибели. Да и Федор платил им той же монетой. От службы у римлян у него остались совсем другие ощущения.
Через час все тридцать человек — Федор решил усилить отряд, взяв всех разведчиков, ведь в случае неудачи предстояло иметь дело с немалым васконским гарнизоном — не поднимая шума, вышли из лагеря через западные ворота и направились в сторону замка. Магна обеспечил секретность операции, и многотысячный лагерь продолжал жить по своему обычному распорядку, не подозревая о том, что штурм уже начался.
Оглядев перед выходом своих бойцов, Федор остался доволен. Каждый, помимо стандартного оружия, имел в своем арсенале и кое-какие простейшие вещи из снаряжения еще не народившихся альпинистов будущего. За время боев в горах Чайка добился разрешения начальства на то, чтобы изготовить специальное снаряжение и даже обувь. По его заказу в походных мастерских африканского корпуса были сшиты специальные закрытые ботинки, подошву которых оснащали шипы из железа. В этих ботинках бойцы Федора преодолевали попадавшиеся на пути ледники и снежники.
Выковать каждому полноценные «кошки» Федору не позволили, слишком дорог оказался металл. Зато разрешили изготовить «ледорубы» — крепкие палки, снабженные острым, окованным железом, концом. Ну и, само собой, многочисленные крюки. Привязанные к длинным веревкам, они становились отличным средством преодоления почти отвесных стен.
Узкую и длинную двенадцатиметровую лестницу Федор просто взял из осадного обоза. Их там находилось великое множество. Существовали, конечно, лестницы и подлиннее, но скрытное передвижение с ними становилось проблемой. Даже в эту конструкцию Федор внес усовершенствование. Кузнецы в лагере изготовили по его заказу специальные шарниры, и после их монтажа лестница стала раскладываться на три части.
Когда Акрагар увидел однажды новую амуницию своих разведчиков, с помощью которой они лихо освоили уже не на одну скалу, то немедленно приказал наградить Федора. И добавил, что его изобретения надо внедрить по всей армии. Воинам Ганнибала они могут сослужить хорошую службу. Федор не возражал.
Примерно час, закинув за спину щиты и веревки, они шли в кромешной темноте. Но темнота не являлась им помехой, скорее наоборот. За те два дня, что африканцы стояли под стенами замка васконов, разведчики уже успели изучить все пути и тропки, что вели к нему. По сути, это была одна неширокая дорога, кончавшаяся сейчас у моста. Но бойцы Федора предпочитали передвигаться едва заметными тропами чуть в стороне от нее, благо рельеф позволял подойти незаметно почти к самой реке.
Сегодня первым шел Летис, приметивший ложбинку среди камней еще днем. Он преспокойно разыскал ее и ночью, и скоро они услышали шум реки, катившей свои бурные воды к водопаду.
— На месте, — подтвердил Летис, сбегав к реке и вернувшись обратно. — Здесь можем зацепиться за другой берег, там есть несколько уступов.
Федор только диву давался, как быстро из сына владельца гончарной мастерской получился хороший лазутчик. Летис словно нашел себя и занимался этим делом с большим удовольствием.
— Вперед, — приказал Чайка двум бойцам, тащившим лестницу. — Навести переправу. Только тихо.
С ними ушли еще трое. Разложив на этом берегу довольно тяжелую лестницу, все вместе они умудрились, не поднимая шума, перекинуть ее на другой, более высокий. К самой дальней перекладине была привязана веревка — Федор не мог позволить себе потерять единственное средство переправы — а на концах имелись металлические зацепы. Глухо звякнув, лестница прочно легла на камни. Но близкая река, к счастью, гасила все шумы.
— Пускай первого, — тихо сказал Федор стоявшему рядом Урбалу, — только не забудь привязать к нему веревку, чтобы не утонул.
Когда первый солдат, цепляясь за узкие перекладины, прополз над бушующей пучиной и благополучно оказался на другом берегу, неожиданно вышла полная луна, осветив близкие стены замка и его чуть выдающуюся вперед башню с поднятым мостом. На башне Федор заметил несколько человек, их шлемы и копья тускло блеснули в лунном свете. Федор сделал знак замереть, и переправа прекратилась. Так они стояли минут двадцать, замерзая на холоде, пока на луну не наползло огромное облако, снова погрузив все в кромешную тьму.
— Давай остальных, — прошептал командир разведчиков. — Всех, быстро.
Пока светила луна, он еще раз убедился, что там, где была установлена лестница, имелся небольшой плацдарм — относительно пологая площадка, метров пяти в ширину, где могло разместиться несколько воинов. От нее до башни и стены оставалось не более двадцати метров, которые бойцы могли преодолеть без всякого снаряжения. Днем их успели бы заметить и легко «снять» лучники, но сейчас у лазутчиков Федора имелся немалый шанс.
Первые пять человек, перебравшись через реку, осторожно проползли вверх и затаились под самыми стенами крепости. В руках они держали веревки с крюками. Скоро к ним присоединились еще десять разведчиков. Потом на другом берегу оказались трое друзей. Федор приказал оставить у лестницы шесть человек, по трое на обоих берегах. Все остальные должны были следовать за ним.
— Идем в башню? — предложил Летис хриплым шепотом, прижимаясь к холодной скале.
— Нет, — замотал головой Федор, — давай на стену. Там меньше народа. А когда залезем, уже оттуда попробуем прорваться к воротам.
Летис кивнул и пополз вверх по камням в сторону стены. Вскоре Федор услышал лязг железа о камень, услышали его и охранники. Но пока они соображали, что происходит, забросив крюки на почти пятиметровую стену, тренированные бойцы карфагенян с ловкостью обезьян уже вскарабкались на нее и, выхватив оружие, приготовились к бою. Федор только порадовался за своих солдат, из которых всего за два месяца он смог сколотить неплохой отряд диверсантов.
Первыми на стене оказались воины, вооруженные мечами, следом за ними вскарабкались три лучника. И в этот момент васконы сообразили, что на них совершено нападение. В небо взметнулась горящая стрела, осветив сразу нескольких карфагенян, еще не успевших вскарабкаться на стену. Среди них Федор заметили Летиса. Тотчас раздались крики васконов, и в поднимавшихся по веревкам карфагенян полетели стрелы. Один из бойцов получил стрелу в спину, чуть выше висевшего на ней щита, вскрикнул и, разжав руки, упал вниз, на острые камни.
«Так, — пронеслось в мозгу у Федора, тенью скользящего по камням вверх, — по-тихому не получилось. Попробуем по-быстрому». Пока он добежал до стены и взобрался на нее по свисавшей веревке с узлами, там уже разгорелся бой. Лучники карфагенян, заняв оборону, посылали стрелу за стрелой в скопившихся на башне солдат противника, а Летис, возглавил наступление.
Размахивая мечом в кромешной тьме, лишь изредка освещаемой горящими стрелами васконов, он с пятью солдатами попытался прорваться по стене к башне и воротам. Но застрял уже на подходе. Оказалось, что там угнездилось не меньше дюжины васконов, не уступавших в ярости нападавшим. Усилий Летиса хватило лишь на то, чтобы зарубить троих горцев и одного столкнуть со стены вниз. Скоро к схватке подключился Урбал еще с тремя солдатами. А Федор, взяв с собой шестерых, устремился по стене к дальнему спуску, надеясь прорваться к воротам снизу. Но, преодолев первые двадцать метров, заметил, что по двору туда уже бежит целый отряд васконов, человек сорок, вооруженных копьями и топорами. Крайние бежали с факелами в руках, поэтому морпех смог их хорошо рассмотреть.
— Черт побери! — выругался Федор, сделав знак солдатам остановиться. — Не спится им. — И добавил уже про себя: «По-быстрому тоже не получилось».
Карфагенские лучники, а их на стене насчитывалось уже пятеро, перенесли огонь с башни на наступавший отряд. К ним присоединились и пращники. Вместе они поразили многих, но это не смогло совсем остановить васконов. Зато пращникам удалось повалить всех, кто нес факелы, и во дворе, перед воротами, снова наступил полумрак. Хотя упавшие факелы и не потухли, освещая суматоху васконов снизу. Спустя мгновение из казарм с воплями показался еще один отряд, на этот раз человек в двадцать. Трое с мечами несли факелы, все остальные были лучниками. Прибывшее подкрепление бросилось вверх по двум каменным лестницам, что охватывали башню с мостом. Урбал с Летисом рисковали оказаться в полном окружении.
Федор бросил взгляд по сторонам, отметив, что стена, на которой он стоял, упиралась в главную башню. Небольшая, но окованная массивными железными пластинами дверь оказалась открыта, из нее в сторону карфагенян выбегало пятеро васконов с мечами и щитами. И у Федора возник план — пробиться в башню и закрыться там. Ничего более умного, он придумать не успел.
— Летис! — заорал он, взмахнув мечом. — К черту ворота, давай сюда!
Услышав сквозь звон мечей и вопли крик своего командира, Летис и Урбал, завалив на прощанье еще парочку васконских солдат, устремились по стене к Федору, увлекая за собой остальных. Лучники отсекли ближайшее преследование, дав им фору в несколько метров. Но и васконские лучники не упустили момент. Из десятка остававшихся в живых солдат до Федора добежало только шестеро, не считая его друзей. А устремившиеся со стороны ворот вслед за отступавшими пунийцами васконы, быстро заняли всю стену, отрезав пути к отступлению.
— В башню! — приказал Федор и первым бросился на горцев, преграждавших дорогу.
Тех васконов, что осмелились так неосторожно встать на пути, карфагеняне зарубили в одно мгновение. И Федора, и Урбала, и особенно Летиса одолевала ярость оттого, что сорвался такой отличный план. Поэтому они вращали мечами с утроенной силой. Не понадобились даже лучники.
Карфагеняне ворвались в башню и захлопнули дверь, ведущую на стену, закрыв ее за собой на массивный засов. Почти сразу преследователи забарабанили в нее рукоятками мечей. До слуха разведчиков донеслась громкая брань васконов. Затем карфагеняне спустились на этаж ниже и закрыли на засов небольшую дверь, что вела в подземелья. Сразу за ней начинался извилистый коридор, из глубины которого слышался топот бегущих людей. Но здесь, в башне, почему-то не оказалось ни одного васкона, зато снаружи они роились десятками.
— Быстро наверх, — приказал Федор, когда они обезопасили себя от внезапной атаки снизу.
Все девять оказавшихся здесь человек вслед за ним взбежали на этаж выше по винтовой каменной лестнице, тускло освещенной чадящими факелами, и ворвались в круглый зал. Узкая лестница вела еще дальше, в верхние помещения башни. Когда морпех толкнул ногой массивную дверь, оказавшуюся незапертой, то увидел лишь одного удивленного васкона в богато отделанной кирасе. Все остальные его соплеменники носили стеганые куртки из войлока и кожи. Низкорослый, длинноволосый и бородатый, с лицом обезьяны, он стоял рядом с тремя сундуками, один из которых был открыт. И Федор мог бы поклясться на алтаре всех богов Карфагена, что содержимое сундука нельзя спутать ни с чем.

Глава девятая
Золото васконов

Федору хватило одного взгляда на высокопоставленного васкона, чтобы догадаться — перед ним тот самый вождь Гарут и его золотой запас. Увидев ворвавшихся в покои воинов неприятеля, вождь васконов захлопнул сундук, отступил вглубь круглого зала и выхватил меч. В тот же момент сверху послышались топот и шум — по лестнице вниз спускались несколько человек.
— Летис, — коротко бросил Федор, — разберись с ними. А с этим я сам договорюсь.
Летис кивнул и, прихватив троих, бросился обратно на лестницу, где тотчас зазвенели мечи. Урбал с остальными бойцами, среди которых были двое лучников и один мастер пращи с Балеарских островов, блокировал вход, готовый прийти на помощь и Летису и, если понадобиться, Федору.
Вождь, пронаблюдав за действиями карфагенян, что-то прошипел, взмахнув мечом, а затем отпрыгнул к одному из узких окон-бойниц, закрытому деревянными ставнями. Распахнул их и стал громко орать, чтобы его услышали снаружи, поскольку выпрыгнуть не мог. Васконы услышали, и удары снизу загрохотали чаще.
— Кричи, кричи, — разрешил Федор, оглядевшись по сторонам и осторожно приближаясь, — пусть они знают, что ты у нас в руках.
Они находились в глубине широкого круглого зала, где кроме сундуков с золотом на деревянном полу, располагалась огромная, грубо сколоченная из мощных досок кровать вождя, похожая на широкий плот. Поодаль стоял такой же массивный стол, на котором виднелись остатки ужина и три широких оплывших свечи. Из мебели имелся низкий шкаф в дальнем углу и четыре крепких стула. А также небольшая тумба и стоявший на ней почти прямоугольный кожаный предмет. По виду — не то небольшой саквояж, не то кожаный баул странной для этого времени формы.
Половину досок перекрытия скрывал ковер грубой работы. Напротив окон-бойниц горел камин, распространяя тепло. Кроме свечей на столе, чадили несколько факелов, закрепленных в специальных отверстиях на стене. Там же, на стенах, художественно размещались шкуры и головы убитых животных, а также другие охотничьи трофеи вождя. Бежать ему было некуда. Дверь заблокирована. Пролезть в узкое окно не представлялось возможным. И он это понимал. Но страха загнанного в угол зверя в его глазах Федор не заметил. То ли вождь на своих надеялся, то ли смерти не боялся.
— А вот меч лучше опустить, — обронил Федор, видя, что вождь размахивает им из стороны в сторону, стараясь не подпустить его ближе, — лучше сам положи, а то хуже будет.
Но вождь Федора не понял и бросился в атаку, рубанув мечом сверху вниз. Федор принял удар щитом, но ответного не нанес. Даже отступил на шаг. Знатный васкон издал победный клич и снова рассек воздух над головой командира разведчиков — морпех еле увернулся. Вождь напал еще, а затем еще раз, отогнав Федора к стене, где горел один из факелов.
— Ишь, прыгучий какой, — пробормотал Федор, прикрываясь щитом и выжидая нужный момент. Он уже давно мог бы уложить наповал этого обезьяноподобного воина, вооруженного только мечом, но хотел взять его живьем, чтобы предъявить вместе с захваченным золотом Магне или Акрагару в том случае, если им удастся выбраться из этой западни живьем. По поводу того, что операция закончится совсем не так, как он сланировал, сомнений у Федора уже не было. Не свезло.
Гарут, а в этом Федор тоже не сомневался, опять издал боевой клич и ринулся на морпеха. Удар — из камня над головой посыпались искры. Еще удар и щит завибрировал, едва не расколовшись. «Ну, все, — решил Федор, — хватит прыгать да уклоняться».
Шагнув вперед, морпех отвел очередной удар щитом и резко пнул по выставленному вперед колену противника. Вождь взвыл от боли, но меча не выпустил, лишь чуть отвел в сторону. Этого хватило. Улучив момент, Федор с размаху двинул вождя рукоятью фалькаты в челюсть. На этот раз Гарут покачнулся, отлетел на несколько метров назад, споткнулся об ножку стула и растянулся на полу, выронив меч. Федор одним прыжком оказался рядом и, на всякий случай, вмазал тому в незащищенный пах, вероятно, слегка повредив мужское достоинство вождя. Гарут согнулся, застонал и больше уже не помышлял о сражении.
— Свяжите его, — приказал Федор возникшему рядом бойцу с мечом и бросился на лестницу.
Там бой тоже подходил к концу. Из нападавших васконов трое были убиты лучниками наповал. Их трупы лежали на самом верху лестницы со стрелами в груди. Еще двое оказались зарублены мечами в схватке. Оставшиеся прыгали по каменным ступеням между поверженными товарищами, отбиваясь от наседавших карфагенян. Но вскоре их искромсали прямо на глазах у Федора.
Среди карфагенян тоже не обошлось без потерь. Васконы закололи одного мечника и ранили самого Летиса стрелой в бедро. У васконов, как выяснилось, в этой схватке также участвовал лучник. К счастью, дуэль между стрелками быстро закончилась в пользу пунийцев. Но друг Чайки пострадал, и это сильно осложняло ситуацию.
— Как ты? — спросил Федор, приблизившись к истекавшему кровью Летису, сидевшему, привалившись к каменной стене башни.
— Отлично, — пошутил Летис, но по его лицу легко читалось, что боль была нестерпимой. — Ерунда, слегка зацепили.
Он вдруг резким движением попытался выдернуть стрелу, но только обломал древко и застонал.
— Не трогай! — прикрикнул на него Федор и, повернувшись к стоявшим рядом бойцам, приказал. — Тащите его в зал. Сейчас я посмотрю.
И пока стиснувшего зубы Летиса перетаскивали в зал васконского вождя, лежавшего в углу связанным и поскуливавшего, Федор, прихватив Урбала и двух лучников, отправился к вершине башни, осмотреться.
Когда разгоряченный морпех, переступив через трупы васконов, шагнул на верхнюю площадку башни, его, заставив вздрогнуть, толкнул в грудь холодный порыв ветра. Осторожно, чтобы его не заметили лучники врага, приблизившись к зубчатому парапету, Чайка окинул взглядом поле боя. Лучников врага до рассвета опасаться не стоило — финикийцы оказались в самой высокой точке обороны васконов, луна не проглядывала, а на фоне черного неба солдаты Карфагена были незаметны. Но береженого, как известно, бог бережет.
Спрятавшись за массивным зубцом башни, Федор посмотрел вниз. Там раздавались крики горцев. По двору и стенам носились люди с факелами. Несколько человек стояли внизу, под окном плененного вождя, оживлено жестикулируя. Особенно много их толклось на стене, рядом со внешним входом в башню, куда сейчас васконы подтаскивали длинную балку, решив использовать ее как таран. К счастью, дверь отличалась массивностью и надежностью — это Федор успел заметить — и какое-то время могла выдержать даже без дополнительных подпорок. С другой стороны башня примыкала к добротному каменному строению, похожему на казармы для солдат.
Там, где карфагеняне проникли в крепость, тоже толпились васконы. Это были в основном лучники, обстреливавшие зажигательными стрелами обнаруженную переправу. Федор даже услышал скрип опускаемого моста, и скоро в направлении перекинутой над бурным потоком лестницы двинулся отряд васконов.
— Хана нашим ребятам, — резюмировал Федор, — если не успеют убраться на тот берег.
Стоявший рядом Урбал промолчал. Ему тоже было все понятно.
— Ладно, — продолжал рассуждать вслух командир разведчиков, разглядывая крыши амбаров, казарм и других крепостных строений, — вождь и золото у нас. Надо думать, как дожить до утра.
Некоторое время он молчал.
— Слушай, Урбал, — наконец прервал тишину Федор, протянув руку вперед после того, как закончил осматривать амбары, — как думаешь, вон тот сарайчик соломой покрыт или чем потверже? Кажись, соломой. Смогут его твои лучники запалить?
Урбал присмотрелся, осторожно высунувшись между зубцами.
— Попробовать можно, — после небольшой паузы ответил финикиец.
— Вот и отлично, — решил Федор, — я пошел вниз, займусь там обороной нижнего яруса и Летисом, а ты распорядись тут.
Он замолчал на мгновение, приглядываясь к стоявшим чуть поодаль бочкам и каким-то бухтам веревок. Верхняя площадка башни была большой и широкой.
— Да осмотрись, — добавил морпех, — может, что дельное здесь найдешь. Пригодится. Тех, кто нам дверь ломает, тоже усмирить надо. Хорошо бы их отсюда чем-нибудь припечатать. А не то, в самом деле, разломают.
Приняв решение, Федор направился вниз, услышав, как Урбал, кликнув одного из тех лучников, что находились рядом, поставил задачу:
— Обмотай стрелы тряпками, возьми факел и постарайся поджечь амбар.
Лучник кивнул и отправился следом за Федором — взять факел и разыскать нужное тряпье. А командир разведчиков, спустившись в башню, приказал солдатам собрать все, что они найдут в башне из бревен, бочек, досок и других тяжестей, чтобы забаррикадировать двери, ведущие вниз и в подвал. Оттуда тоже стучали васконы, пытаясь пробиться. Федор разрешил даже отнести туда огромную кровать и массивный шкаф местного вождя — Летис все равно лежал на полу. На сдернутой со стены шкуре волка. Так он меньше страдал.
Опустившись на колено рядом с Летисом, Федор осмотрел торчавший из бедра обломок стрелы. Рана показалась знакомой, Федор, обладавший с прошлой жизни начальными знаниями фельдшера, однажды оперировал раненого римского легионера со стрелой в бедре. И сделал это простым кинжалом. Опыт у него вчистую отсутствовал, руки тряслись, но он рискнул. Не было выхода. В первые дни тот римлянин не умер, это точно, но до конца судьбу раненного новоявленный medicus[128] проследить не смог. Здесь же стрела засела еще глубже, из раны обильно текла кровь, и если оставить все как есть, то Летис мог скоро просто умереть.
«Допустим, кинжал у меня есть, — размышлял про себя Федор, — разрежу. А вот зашивать чем?»
Он встал и в задумчивости прошелся по уже полупустому залу, осматриваясь в поисках подходящих инструментов. Его взгляд вновь упал на одиноко стоявшую тумбу с лежавшим на ней странным кожаным баулом почти прямоугольной формы. «Непривычная форма для мешка», — решил Федор.
Приблизившись, он осмотрел находку. Прошитые грубой ниткой квадратные бока из толстой кожи, стягивающий все это ремешок с золоченой пряжкой. Уже подозревая, что он на верном пути, морпех расстегнул ремешок и даже присвистнул от удивления. Внутри находились инструменты: целый набор костяных и металлических игл грубой работы, три ножа разной длины и ширины, какие-то кусачки с деревянными ручками и даже небольшой молоток. Предназначение большинства изделий было понятно, лишь некоторые вызвали изумление у практикующего морпеха.
— Уж не хирургией ли ты тут балуешься по-тихому? — спросил он, покосившись на вождя васконов. Но, присмотревшись к инструментам, поменял мнение. — Нет, похоже, наоборот. Над пленниками самолично измываешься. Вгоняешь им иглы под ногти, пальцы рвешь?
Вождь с ненавистью глянул на Федора, словно тот мимоходом обнаружил его тайную страсть.
— Ну, ничего, мы сейчас пустим твое хозяйство на доброе дело.
Выбрав подходящий нож с иглой и суровую нитку, скорее похожую на жилу, имевшуюся там же, он приступил к операции, не обращая внимания на усилившийся грохот ударов снизу. Времени на колебания не оставалось. Если повезет, они продержатся здесь до начала штурма или до прихода своих. Бежать Летис все равно не мог, а так у него будет хоть какая-то надежда.
Однако, прежде чем пустить в ход нож, Федору пришла в голову еще одна мысль. Лавируя между солдатами, тащившими тяжеленный шкаф из зала вниз, морпех снова вернулся на лестницу и разыскал там колчан со стрелами мертвого васкона. Осмотрел при свете факела наконечник. Тот оказался не очень широким, зато с зазубренными краями.
— Постарались, сволочи! — выругался Федор. — Хорошо еще, если не отравлен.
Вернувшись на место, он подошел к столу, за которым незадолго до появления карфагенян, пировал местный вождь, смотревший сейчас из угла ненавидящим взглядом.
— Лежи спокойно, — предупредил пленника Федор, разыскав на столе два глиняных кувшина. Один с вином, а другой с каким-то местным пойлом, от которого тоже несло алкоголем, — а то пну еще раз. Или вообще отрежу хозяйство кусачками. Мало не покажется.
И хотя он сказал это по-финикийски, вождь его понял, отвернулся в сторону.
— Летис, на вот, выпей, — протянул Федор кувшин товарищу и вынул кинжал из ножен, — сейчас я постараюсь вынуть стрелу. Это будет очень больно, но придется потерпеть.
— Давай, — махнул рукой Летис, залпом опустошая кувшин и отбрасывая его в сторону, словно речь шла о том, чтобы вырвать больной зуб.
Эта уверенность друга помогла Федору окончательно взять себя в руки. Он огляделся по сторонам в поисках чистого тряпья для перевязки. Большинство мебели уже унесли вниз, на баррикады. Но до этого морпех успел бегло осмотреть кровать, выстеленную, к его великому сожалению, одними шкурами. В двух шагах на замусоренном полу валялась рубаха восконского вождя, выпавшая из шкафа, когда солдаты тащили его вниз. Федор поднял рубаху — не бог весть что, но, кажется, недавно стиранная.
С треском порвав рубаху на несколько частей, Федор попросил друга стиснуть зубами обломок стрелы. Затем раскалил нож над огнем камина и на глазах удивленных солдат вонзил его в бедро Летису, распарывая кожу. Раздались стон и треск — это Летис перекусил и выплюнул изо рта стрелу, взвыв от боли.
— Терпи, казак, — пробормотал Федор по-русски, сдерживая волнение, — атаманом будешь.
И «казак» терпел, сжимая кулаки.
За несколько минут Федор под косыми взглядами изумленных соратников, продолжавших таскать вниз оставшуюся громоздкую мебель, вскрыл бедро раненому и выдернул глубоко засевшую васконскую стрелу. Вблизи от раны образовалась целая лужа крови, но Летис скрипел зубами молча, только стонал при каждом повороте лезвия. Отбросив окровавленную стрелу, Федор схватил со стола кувшин с васконским пойлом и промыл им рану. Она оказалась довольно большой. Наскоро зашив ее по-живому, прежде чем заняться перевязкой, Федор в сомнении посмотрел на факел. Перехватив его взгляд, Летис слабо кивнул. Тогда Федор выхватил факел из подставки и поднес к ране. От жара кровь запеклась прямо на глазах, перестав течь, а Летис издал громкий вопль, лишившись последних сил.
Наблюдавший все это вождь васконов раскрыл глаза от изумления. Федор вернул факел на место и закончил перевязку, после чего солдаты оттащили бесчувственного Летиса в сторону, положив его на другую шкуру.
— Ну, вот и все, — Федор вытер вспотевший лоб, — можно снова заняться войной.
Все время, пока он занимался раненым другом, ему досаждали вопли и глухие удары, раздававшиеся снаружи. Первым делом он сходил вниз — обе двери хоть и трещали, но были еще на месте. Перекрывая их и занимая почти весь объем нижнего уровня, там же возвышалась мощная баррикада из мебели васконского вождя, а также груда стульев, бочек и обгоревших балок, раздобытых карфагенянами невесть где. Пробраться здесь даже по одиночке теперь представлялось совершенно невозможным, а тем более вломиться сюда организованным строем. Это сооружение вселило в него спокойствие — пару часов оно должно выдержать. И Федор взобрался на верхнюю площадку.
Увиденное оттуда еще больше обрадовало командира разведчиков. Сарай внизу горел. Вкруг него прыгали разъяренные васконы, тщетно пытаясь сбить пламя, поскольку стены были каменными, а до перекрытий и горевшей крыши из дерева и соломы руки не дотягивались. Сейчас вся эта конструкция полыхала, отлично освещая двор. И солдатам противника оставалось только ждать, пока она прогорит и рухнет вниз.
На противоположном краю башенной площадки двое лазутчиков подкатили какую-то бочку к парапету и готовились вылить ее содержимое на головы васконам, пытавшимся пробить брешь снизу. Один из них уже держал в руках горящий факел.
— Что это? — поинтересовался возникший за их спинами Федор.
— Бочки со смолой, — пояснил Урбал, усмехнувшись и пригибаясь на всякий случай, — васконские лучники постоянно обстреливали башню.
— Они здесь неплохо подготовились к осаде, — добавил он, — есть даже камни, чтобы кидать вниз.
— А баллисты тут случайно нет? — буркнул Федор, тоже прячась за зубцами.
— Нет, — ответил Урбал, — но мы и так неплохо справляемся. Нам бы до рассвета продержаться, немного осталось, а там и наши на штурм пойдут.
Урбал махнул рукой, и его напарник поджег смолу. А затем они вдвоем подхватили бочку снизу и опрокинули ее, выплескивая содержимое на головы осаждавших. Вязкая горящая жидкость полилась на васконских солдат, и весь замок содрогнулся от душераздирающих воплей. Удары в дверь мгновенно прекратились.
— Молодцы! — похвалил Федор своих бойцов. — Теперь они отстанут от нас ненадолго. А нам только этого и надо.
В этот момент раздался свист, и один из бойцов схватился за грудь, из которой торчало оперение стрелы. Он пошатнулся, шагнул назад и полетел вниз, на камни двора.
— А ну, ребята, — приказал Урбал лучникам, — сбейте с них спесь!
Лучники, а их оставалось всего двое, несколько раз пустили стрелы в скопившихся внизу васконов, убив пятерых. Единственный пращник тоже умудрялся то и дело поражать с башни солдат противника найденными на верхней площадке камнями и прочими мелкими предметами, годившимися для этой цели.
Васконы, удивленные столь внезапным и сильным сопротивлением горстки проникших в крепость карфагенян, сначала разбежались по укрытиям. Но потом, придя в себя, в ярости снова бросились на штурм.
— Смотри, — указал Урбал на группу приближавшихся васконов, тащивших в руках что-то длинное и громоздкое, — они, кажется, лестницу несут. Даже две. Сейчас пойдут на приступ.
— Хотят освободить своего вождя и вернуть золото, — кивнул Федор, выглянув между зубцов со стороны стены. — Ну, пусть идут, у нас позиция выгодная. Жаль только народа маловато.
Внизу он рассмотрел несколько обгоревших трупов в луже пылавшей до сих пор смолы. К счастью, огонь горел в отдалении от двери. Остальные уцелевшие васконы находились метрах в десяти, поглядывая наверх и потрясая в бессильной ярости мечами. Среди них оказался лучник, который заметил выглянувшего Федора и тотчас выстрелил. Морпех едва успел отпрянуть — стрела прошла мимо, отскочив от каменного зубца.
Тем временем васконы подтащили обе лестницы. Но их длины явно не хватало, чтобы достать до верхней площадки, и они пошли на хитрость. Сначала горцы забрались на крышу соседней казармы и лишь затем, приставив обе лестницы к башне, полезли вверх.
— Эй, лучники, бей всех подряд! — закричал Федор, увидев, что васконы ползут из темноты к башне. — Никто не должен приблизиться.
Оба лучника и пращник перешли на другую сторону башни и сосредоточили огонь на нападавших. А их на крыше соседней казармы собралось немало, человек двадцать. И там, само собой, тоже были лучники, не дававшие осажденным встать во весь рост и скинуть лестницу вниз. Но карфагеняне били из укрытия наверняка, и васконы, один за другим, с воплями срывались вниз.
Наконец, одному из них удалось вскарабкаться по лестнице до самого верха и спрыгнуть в башню, но тут на его пути встал Урбал. Они схватились с васконом на мечах и запрыгали по всей площадке, похожие на чертей в отсветах горевшей недалеко крыши. Урбал оказался удачливей и скоро заколол своего противника, столкнув его тело с башни. Второго, также успевшего спрыгнуть на площадку с лестницы, Федор убил, метнув кинжал. Васкон охнул и уткнулся лицом в камни.
Федор поспешил вытащить из мертвеца свой клинок — тот мог еще не раз пригодиться. Осторожно выглянув наружу меж зубцов, морпех заметил, что по одной лестнице вверх карабкались сразу трое, по другой — еще четверо. Тогда он хлопнул по плечу пращника и приказал:
— Беги вниз, зови остальных. Они скоро будут нужны здесь.
А сам повернулся к Урбалу и крикнул:
— Видишь вон то бревно, что лежит в дальнем углу, рядом с камнями?
Подскочивший Урбал кивнул.
— Хватай его с другого конца, — распорядился Федор, — поднимем и сбросим на лестницу. Одной дорогой в башню будет меньше.
Так они и сделали. Подхватив просмоленную балку, они осторожно приблизились к самому краю башни. Балка была тяжелой, видно, служила подобием стрелы подъемного крана, чтобы втаскивать наверх тяжести, перекинув через нее веревку.
— Давай, — крикнул Федор, и оба бойца поднатужившись, как заправские штангисты, вскинули балку над головой на вытянутых руках.
В этот момент в нее впилось сразу три стрелы. Но, не обращая внимания на стрельбу горцев, карфагеняне толкнули груз вперед и перебросили его через зубцы. Балка со свистом понеслась вниз, быстро найдя свою цель. Раздался треск, и васконы с воплями обрушились вниз, на камни и головы своих соплеменников.
— Костей не соберут, — удовлетворенно заметил Федор.
Но расслабиться не пришлось. С другой лестницы на площадку башни спрыгнули еще двое васконов, а затем и третий. Все были вооружены топорами. Один взмахнул своим оружием и зарубил некстати подвернувшегося лучника — рассек тому голову на две части, словно арбуз. И шлем не помог. Второй карфагенский лучник отомстил за друга, всадив стрелу васкону в живот. Остальные бросились в атаку.
Федору уже приходилось биться с теми, кто вооружен топором, и он знал — в умелых руках это оружие пострашнее меча. Особенно запомнился ему отточенный топор кельтов с двумя лезвиями, которым его однажды чуть не зарубили в схватке. Но отступать было некуда, и Урбал с Федором приняли бой, отбив первые удары щитами.
Оставшийся в живых лучник выпустил последнюю стрелу в заползавшего по лестнице васкона, с криком сорвавшегося вниз, и, добравшись до мертвого друга, завладел его колчаном. Там еще оставалось несколько стрел.
Васконы в ярости вращали топорами, и скоро щит Урбала разлетелся в щепки. А затем и щит Федора. Но в этот момент вся башня вдруг содрогнулась до основания от мощного удара. Сражавшиеся на мгновение замерли, не понимая, что происходит. Затем со стороны реки послышался свист, и новое ядро мощно ударило в башню, обрушив часть зубца. Камни полетели во все стороны, одним из них раскрошило череп васкону с топором. А Федор, не теряя времени, сделал выпад своей фалькатой и пронзил второго.
В этот момент наверх выбрались пращник и еще один солдат, готовые броситься на врага, но с нападавшими было уже покончено. Вместо того, чтобы спрятаться от обстрела, Федор с Урбалом подскочили к зубцам и в предрассветной мгле заметили несколько осадных орудий, установленных за рекой. Карфаген начал штурм раньше.
— Ну, вот и дождались, — выдохнул Федор, опуская вниз окровавленную фалькату.
Теперь свист и грохот уже не смолкали. Пристрелявшись, орудия финикийцев начали методично бомбить крепость, разваливая ворота и стены. А одно из ядер прямым попаданием обрушило почти сгоревшую крышу амбара, запаленного лучниками Федора. Васконы, позабыв про башню, бросились на стены. Но не прошло и пары часов, как в воротах с подъемным мостом образовалась брешь. Через реку перебросили десятки осадных лестниц и даже один, заранее изготовленный, небольшой перекидной мост, по нему на другой берег хлынули пехотинцы Карфагена. Африканцы Атарбала пошли на штурм.
Васконы яростно защищались, но им не удалось заделать брешь в воротах. Мощным ударом финикийцы пробили оборону горцев, ворвавшись в замок. Бой внутри уже не представлял сложности, африканцев было гораздо больше. Они просто изрубили всех оставшихся защитников крепости в куски, ведь их, благодаря ночным стараниям Федора и его отряда, стало гораздо меньше. Когда бой во дворе и казармах завершился, и финикийцы овладели замком, окружив башню, Федор высунулся наружу, помахал им рукой и закричал:
— Эй, ребята, что так долго? Мы тут вас уже заждались!
Удивленные ливийцы из пятой спейры долго не могли поверить, что башня находится в руках соратников, и даже собирались штурмовать ее, но вовремя передумали, узнав командира разведчиков из седьмой. Федор и остатки его лазутчиков еще целый час разбирали баррикаду, спасшую им жизнь. А когда они вышли наружу, прихватив с собой раненного Летиса на носилках, пленника и его золото, перед Федором возник посыльный от командира седьмой спейры.
— Магна ждет тебя, Чайкаа, — сообщил солдат.
— Передай, скоро будем, — ответил командир разведчиков, оглядывая полуразрушенный замок васконов и заснеженные вершины вокруг. А потом добавил, оглядев связанного Гарута, понукаемого его солдатами. — С подарками.

Глава десятая
За Пиренеи

С того момента, как Тарракон признал власть Карфагена, вся земля по эту сторону Пиренеев, от морского побережья, где стоял город, до истоков великого Ибера, перешла под власть финикийцев. Васконы и кантабры были побеждены. Потратив на захват этих территорий больше двух месяцев, Ганнибал двинул свою огромную армию дальше за Пиренеи, где начинались земли, принадлежащие кельтам из других племен. Федору невольно вспомнилась его служба римлянам и то, что они называли кельтов галлами, а их земли Галлией.
Перед походом состоялся общий сбор армии, на котором Ганнибал объявил, что разделяет ее. Для охраны новых земель он оставляет своего брата Гасдрубала, а с ним большое соединение из ливийцев, финикийцев и кельтов. О его численности Ганнибал ничего не сказал, и Федор мог лишь приблизительно прикинуть количество войск, переживая о том, не оставят ли его с друзьями тоже охранять новые земли, ведь речь шла об африканских частях. Слухи распространялись самые разнообразные, впрочем, их быстро пресек Атарбал, сообщивший своим африканцам, что с Гасдрубалом в Испании остаются лишь первые десять хилиархий. Остальные идут дальше на Рим. В том числе сильно поредевшая за время боев двадцатая хилиархия, где служил Федор с друзьями.
В его спейре из ста тридцати бойцов после покорения местных племен осталось девяносто шесть человек. А после приказа Ганнибала исключить из состава армии всех, кто не выдержит длительную полевую кампанию, вообще восемьдесят. Но дополнительного набора пока не проводилось.
Отдохнув после возвращения пару дней в новом лагере под Илердой, двадцатая хилиархия выступила вместе с остальными частями африканцев в поход через «освобожденные» Пиренеи. Атарбал продолжал командовать походными частями, оставив в Испании своего заместителя. Впереди африканцев вышагивали иберийские пехотинцы, а позади — пестро разодетые хилиархии кельтов и многочисленная конница иберийцев. Слоны и обоз находились сейчас в самом конце колонны, вдоль которой изредка проносились ставшие привычными чернокожие нумидийские всадники вкупе с иберийскими конниками, игравшие роль разведки и охранения. Даже после того, как в Испании осталось, по слухам, почти сорок тысяч человек, армия выглядела внушительно. Ее порядки растянулись на многие километры.
Однажды Федор даже увидел конницу кельтов, которых до сих пор видел только пешими. Некоторые горцы, уподобившись иберийским всадникам, тоже сидели по двое в седле. Одеждой они не отличались от других кельтов, но имели круглые щиты и более длинные мечи. Многие носили кольчуги и тяжелые доспехи. «Конница, — подумал Федор, глядя на них, — везде не для бедных».
— Слушай, — обратился Федор к шагавшему рядом Урбалу, вспомнив кое-что из прочитанного в прошлой жизни, — я слышал, что у кельтов есть боевые колесницы? Я тут еще ни одной не видел.
Урбал задумался, посмотрев вслед ускакавшим вперед всадникам.
— Я тоже, — наконец честно сообщил он, — но они есть. Просто нам не попадались пока. Говорят, что там, куда мы идем, они встречаются чаще. Правда, у наших врагов.
— Неплохо бы и нашим обзавестись колесницами, — хмуро буркнул Федор, — против них трудновато выстоять в открытом бою.
— Не переживай, Чайкаа, — успокоил его друг, — у нас есть слоны. Но главное, у нас есть Ганнибал. Он разберется с любыми врагами. С колесницами и без них.
Федор прекратил разговор, поглядывая на горную дорогу, что тянулась через пиренейские перевалы. Она уже давно миновала самую высокую точку и теперь уступчатым серпантином спускалась вниз. Значит, скоро должны показаться галльские равнины. Рассматривая еще возвышавшиеся по сторонам горы, пехотинец седьмой спейры африканцев уже не в первый раз поймал себя на мысли, как беспредельно эти люди верят своему вождю, не дрогнув, посылающего их на смертельную битву. Причем верят почти все солдаты и командиры. Независимо от ранга и положения. Молодой Ганнибал вдохновлял свою армию, как раньше это делал его отец Гамилькар Барка. И эта армия брала для них город за городом и покоряла одно воинственное племя за другим.
«Неисповедимы пути господни, — подумал Федор, вспомнив, чем закончится этот поход почти через шестнадцать лет, согласно описаниям историков, — а может, и возьмем Рим. Иначе, для чего туда идти».
Впрочем, выбора у него не было. Он всецело сейчас зависел от приказов молодого вождя финикийцев. Куда прикажет, туда Федор Чайка и пойдет. И жизнь отдаст, если на роду написано. «Хотя, — Федор бросил взгляд на заснеженный пик, искрившийся на солнце, — не повидавшись с Юлией, не хотелось бы».
Вспомнив о юной римлянке, находившейся сейчас по другую сторону медленно приближавшегося я к ней фронта, Федор загрустил. Они не виделись уже давно, а морпех не мог ее забыть. Да и не хотел. Раньше с ним такого не случалось. Он расставался с девчонками легко. И уже оказавшись здесь, за время службы Риму не раз посещал местные бордели при удобном случае. Так делали все римские солдаты, просаживая свое жалование на вино и удовольствия. Но теперь все обстояло не так. У него даже женщины не было с тех пор, как он попал в Карфаген, несмотря на то, что деньги теперь водились. Внезапно вспыхнувшая любовь к Юлии до сих пор не прошла, как и память о той единственной ночи, что они провели вместе.
— Как там Летис? — спросил вслух Федор, чтобы отогнать внезапно нахлынувшую тоску, и оглянулся назад, где за строем спейры ехала пара телег с имуществом.
— Нормально, — успокоил его Урбал, хитро усмехнувшись. — Магна о нем позаботился, так что он никуда теперь не денется. Скоро будет шагать вместе с нами.
Раненый в горах Летис после операции Федора пошел на поправку и почти выздоровел, но процесс реабилитации еще продолжался. И ему требовалось буквально несколько дней без войны, чтобы снова встать в строй. Однако, именно на эти дни пришелся приказ Ганнибала о том, чтобы оставить всех увечных в Испании, а в поход взять только здоровых. И Летис, не смотря на свое богатырское здоровье, попадал под этот приказ.
Но друзья не оставили его в беде, да и командир спейры в очередной раз прикрыл своих солдат. После разговора с Федором, являвшимся теперь вторым лицом в спейре африканцев, Магна приказал временно пересадить Летиса на место возницы в телеге, что тащилась позади строя. А возницу вместо Летиса поставить в строй, под страхом смерти приказав ему на пару дней забыть, кто он такой. Обрадованный герой теперь расслаблялся, управляя лошадьми и давая ноге время зажить. Он уже почти нормально ходил, но сильно прихрамывал. А возница изображал Летиса, таская на себе оружие и доспехи, хотя раньше имел привилегию класть все это на телегу с остальной амуницией. Поскуливал от такой несправедливой судьбы, но шел. Чтобы конспирация не нарушилась, Федор вечером первого дня выдал ему за хлопоты несколько серебряных монет, и возница быстро забыл про все тяготы и лишения. Даже наоборот, предложил Летису посидеть там еще пару дней.
Вспомнив про Летиса, Чайка переключился на воспоминания о захваченном в замке золоте васконов и самом вожде. Провалившаяся на начальном этапе операция разведчиков закончилась, как нельзя лучше. Атарбал, узнавший о ночном рейде солдат из седьмой спейры одним из последних, в восторг от такого казуса не пришел. Командующий некоторое время даже раздумывал, не распять ли ему за это Магну — так финикийцы часто казнили военачальников, не выполнивших приказ или проигравших битву — но раздумал, когда узнал о захваченном золоте и вожде васконов. Шестеро оставшихся в живых солдат из взвода разведчиков были награждены серебром, а Федор получил целый кошелек, немедленно отправленный на хранение в походную казну хилиархии. Несмотря на то, что пришлось потратиться на покупку нового щита, состояние Чайки росло на глазах.
Но главное, что история получила огласку в наилучшем для него свете. Гарут оказался главным вождем васконов, подчинившим себе остальные племена. Заполучив в руки Гарута, Атарбал тем самым смог шантажировать остальных васконов, засевших в высокогорных долинах. После непродолжительных пыток непримиримый Гарут сломался и присягнул Карфагену, заставив впоследствии часть васконов сложить оружие без боя. Но это сделали не все. Их пришлось уничтожить. А казна васконов пошла на подкуп нескольких «сомневавшихся» кантабрийских племен.
Обо всем этом узнал сам Ганнибал, посетивший перед продолжением похода лагерь у Илерды и вызвавший Атарбала вместе с Магной и командиром разведчиков седьмой спейры к себе в шатер, где лично расспросил обо всех деталях. Не приглашенным оказался только Акрагар.
— Ну что ж, — сказал облаченный в черную с золотом кирасу вождь финикийцев, рядом с которым сидели его братья Гасдрубал и Магон, — Федор Чайкаа, ты сослужил хорошую службу Карфагену в Испании.
Он встал, приблизился и положил руку на плечо морпеха.
— Я вижу тебя уже второй раз с начала похода и запомню твое имя, — молвил Ганнибал, глядя ему в глаза. — Надеюсь, когда мы придем на римские земли, ты будешь служить не хуже.
Федор не относился к робкому десятку, но его вдруг обуяли смешанные чувства радости и гордости, он уподобился Летису в момент, когда тот впервые увидел вождя финикийцев рядом с собой. Под пристальным взглядом Ганнибала и его братьев, олицетворявших верховную власть в Испании, он потерял дар речи и долго не мог вымолвить не слова, только кивнул в ответ. Но в конце концов нашелся и произнес высокопарную фразу, подходившую, как ему казалось, к такому моменту.
— Я благодарен Ганнибалу за то, что он заметил мои скромные заслуги, — сказал Федор. — Я не подведу.
Командующий усмехнулся, увидев смущение на лице героя-разведчика.
— Он говорит так, словно заседает в сенате, — произнес вождь, призвав в свидетели своих братьев. — Я слышал тебя, Федор Чайкаа, и доволен ответом.
Ганнибал вернулся на свое место и добавил, обращаясь уже к Атарбалу.
— Ты можешь вернуться к войскам.
Когда они покидали шатер главного военачальника испанской армии, Федор не мог прогнать ощущение, что, несмотря на статус Ганнибала и его бесконечную власть над людьми, он только что беседовал с обычным человеком. И этот человек ему понравился. Он был не заносчив, а лишь по-военному четок.
Про верховного командующего в подразделениях ходили разные слухи, но все больше о его подвигах, а не о жестокости. Говорили, что он одинаково терпеливо переносил жару и холод, ел и пил всегда в меру, не предаваясь длительным застольям. Спал, когда получалось, не отличая дня от ночи. Многие часто видели, как, завернувшись в военный плащ, Ганнибал смеживал веки прямо на земле, среди воинов, стоявших на постах. Федор, правда, сам ни разу не видел вождя карфагенян спавшим на земле, но от других слышал об этом не раз. Говорили, что он отлично владел мечом и, вступая в бой, далеко опережал всадников, первым нападая на противника, а сражение заканчивал последним, убедившись, что враг разбит.
— Рассказывают, что Ганнибал свободно владеет греческим и латинским языками, — как-то поведал ему Урбал, — и даже написал на греческом языке несколько книг.
«Интересно, — подумал Федор, вспоминая помпезного командира легиона на римской службе, — спит ли Памплоний на земле, укрывшись плащом? И как часто предаются чревоугодию консулы?».
Впрочем, Ганнибала он пока видел всего несколько раз. Да и то либо в шатре, либо на коне. Так что, собственное мнение об этом человеке ему еще предстояло составить.
Атарбал за этот поход был награжден золотой цепью, на которой висела круглая, похожая на монету, медаль с вычеканенным изображением полумесяца. Не забыли Акрагара, Магну и Федора. В благодарность от имени Ганнибала он получил еще один кошелек, где оказалось столько золота, что он мог бы купить собственную триеру и нанять Магну для командования пехотинцами. Самого Магну тоже наградили золотом. Но не повысили в должности, поскольку Акрагар по прежнему оставался на своем посту командира хилиархии. Однако, Магна был не в обиде.
— Благодаря твоему ночному походу Ганнибал нас заметил, — удовлетворенно кивнул Магна, — а он не забывает верных людей. Так что я не зря рисковал головой. Да и Атарбал с Акрагаром, в результате, остались довольны, хотя командир хилиархии все же точит на меня теперь зуб. Ну да ладно, война только началась. Еще будет шанс доказать ему свою верность.
«А наш командир не прочь сделать карьеру, — подвел итог Федор, поглядывая на смуглолицего рослого финикийца, в глазах которого светилась готовность ввязаться в новую авантюру. — Этот далеко пойдет. Что на суше, что на море».
К вечеру они спустились с гор на холмистую равнину и заночевали в уже отстроенном лагере, укрепленном против обычного лишь невысоким частоколом. Так же делали и римляне, когда поблизости не случалось врагов.
Федор последние месяцы не выпускавший из рук фалькату, порубившую уже немало горцев, удивился чрезвычайно.
— Неужели мы оставили всех врагов позади? — спросил он Урбала, когда пехотинцы привычно расставляли в лагере шатер для ночлега, в чем им помогал еще хромавший Летис.
Чайка, ставший не так давно вторым лицом в спейре, был освобожден от этого занятия, но для порядка присматривал за работами, находясь поблизости.
— Не уверен, — ответил Урбал на вопрос Федора. — Мы в нескольких днях пути от Массалии, а она дружит с Римом. Да и не ясно, как местные кельты отнесутся к нашему проходу.
— Нормально отнесутся, — заявил Летис, вбивая кол и натягивая веревку, — а не то я им так врежу, что мало не покажется.
Повеселевший Летис, посчитавший себя здоровым и на следующий день присоединившийся к пешему строю, словно в воду глядел.
Марш сквозь плодородные долины, раскинувшиеся с другой стороны Пиренеев, оказался вполне мирным, что пришлось, как нельзя кстати. Войска, измотанные покорением испанских горцев, нуждались в отдыхе. Как вскоре выяснилось, пока они воевали в Пиренеях, Ганнибал времени даром не терял и успел предварительно подготовиться к дальнейшей экспедиции. Он заключил соглашения с вождями местных племен, земли которых обещал не захватывать. За это они должны были беспрепятственно пропустить его армию к Альпам. Вожди, наслышанные о судьбе васконов и кантабров, согласились.
Федор предпочитал все же не доверять незнакомым кельтам на сто процентов — кельты народ воинственный и часто враждуют между собой. Но, тем не менее, первая неделя похода прошла спокойно.
Марширующий вместе с командиром впереди солдат Федор, то и дело замечал конных наблюдателей на окрестных холмах, меж которых петляла дорога, то заворачивающая к морю, то уходящая от него в сторону. Но никаких нападений, подобных памятной атаке иллергетов с обрушиванием камней, не происходило. Армия Ганнибала, потеряв больше двух месяцев на покорение Пиренеев, теперь двигалась форсированным маршем в глубь южной Галлии, обходя без боя все встречные селения. Больших городов пока не попадалось.
— Интересно, чем заняты римляне? — думал вслух Федор, рассматривая местных конников, восседавших на своих низкорослых лошадках по вершинам холмов. — Небось, вынюхивают все о нашем продвижении.
— Наверняка, — подтвердил Урбал. — Шпионов у них хватает. Да только Ганнибал их все равно перехитрит.
Федор посмотрел на холмы, за которыми должно было находиться невидимое отсюда море. По холмам скакала нумидийская конница, оттесняя особенно любопытных жителей окрестных селений.
— Может, и так, — засомневался Федор, — да только, сам знаешь, у них сейчас больше кораблей. Что им стоит перекинуть сюда по морю пару легионов, чтобы встать у нас на пути к Альпам.
— Мысль неплохая, — усмехнулся Урбал, поправив висевший на ремне щит. — Но неужели ты думаешь, Ганнибал об этом не позаботился?
— А что он сделал? — удивился Федор. — С римлянами договорился что ли, чтобы подождали немного, пока мы от моря отойдем?
— Не знаю, — не уловил иронии финикиец, — но уверен, что мы дойдем, куда надо, вовремя.
Федор замолчал. Уверенность в своем командовании у этого финикийца просто зашкаливала. И Чайка против воли тоже заразился ею и успокоился, перестав с напряжением осматривать окрестные холмы и поглаживать рукоять тяжелой фалькаты.
За пять дней такого марша они миновали множество селений, где фуражиры закупали продовольствие, пополняя запасы армии, но ничего не разоряли. Один раз, когда утомленные дневным переходом воины ночевали близ Нарбона, первого и крупного по местным меркам города, появившегося на пути, Федора с разведчиками послали к берегу, чтобы рассмотреть с прибрежных холмов корабли, замеченные в море нумидийцами.
После ночного нападения на крепость Гарута авторитет подразделения Чайки, несмотря на потери, только вырос. Так что он без труда навербовал себе в отряд новых бойцов, которых, правда, еще следовало обучить. Зато теперь его взвод разведки состоял из тридцати пяти человек, и из них десять являлись лучниками.
Взяв с собой дюжину, Федор провел на холмах весь вечер, но никаких кораблей больше не показывалось, и, дождавшись, пока солнце сядет, он вернулся в лагерь. На следующее утро армия двинулась дальше.
Солдаты Ганнибала шли по дороге, что следовала изгибам берега до тех пор, пока, холмы не стали превращаться в низменность, отчетливо пахнувшую влагой. Спустя еще сутки эта низменность превратилась в настоящее болото, в котором стали увязать сандалии пехотинцев и копыта коней. И вскоре полки африканцев повернули, круто забирая в сторону от берега моря. Огибая возникшие на пути болота, армия уходила в глубь континента.
С пологого холма Федор бросил последний взгляд на зеленые волны Средиземного моря, предчувствуя, что теперь не скоро увидит его снова.
— Впереди река, — сообщил ему всезнающий Урбал, когда Чайка подивился бесконечным болотам, попадающимся у них на пути, — большая река, разделяющаяся на десятки рукавов. Мы будем долго ее обходить.
«Это он про Рону, наверное, — Федор на этот раз уточнять не стал, — вроде тут других крупных рек не протекает». Морпех, порывшись в памяти, пришел к выводу, что сейчас эта река называлась как-то по-другому, Родан, кажется, но для себя решил обозначать ее привычным названием.
Эту ночь африканцы Атарбала провели в лагере, разбитом на плоском холме, таком низком, что он едва выдавался из болота. После того, как солнце нырнуло в топи, над высокой травой поднялся туман. Комары, совершенно отсутствовавшие в горах, теперь всю ночь досаждали Федору, из-за них старавшемуся заснуть очень долго. Вдобавок лежанки в палатке пропиталась водой, и утром морпех обнаружил, что спит почти в луже. Урбал и особенно Летис с разнывшейся от такой погоды свежей раной, ощущали себя не лучше.
Следующую неделю карфагеняне плутали среди болот, в которых вязли кони и телеги с амуницией и провиантом. Осадный обоз, шедший следом, вообще застревал на каждом повороте. Десятки раз Федор с товарищами принимал участие в операциях вызволения из вязкой грязи застрявших телег с разобранными орудиями и другой амуницией. А дважды с удивлением и даже восхищением наблюдал, как слоны помогали вытаскивать тяжелые повозки, наполовину ушедшие в топь. Они ревели, сами уходя в трясину, но работу свою выполняли.
— Какие полезные животные, — похвалил их Федор, наблюдая одну из таких сцен, — не только топтать пехоту да конницу, оказывается, умеют.
— Да, — подхватил Урбал, беззаветно любивший слонов, — не то слово, Чайкаа. Я однажды видел, как их грузили на квинкеремы, чтобы перевезти на другой берега моря. Умнейшие животные, но если их обидеть…
— Да что слон! — не удержался Федор, с руганью проваливаясь в очередную лужу, — Вот если даже меня обидеть, то я способен на многое. А если Летиса…То, вообще, лучше не представлять.
Летис, шагавший рядом, прихрамывая на одну ногу, самодовольно ухмыльнулся.
Такое издевательство над людьми и животными продолжалось до конца недели. Хорошего в этом было только то, что на болотах жило мало людей, и никто не нападал на сильно растянувшуюся армию испанцев и африканцев, загнанную сюда волей одного человека. Хотя партизанская война даже малыми силами могла нанести здесь финикийцам большой урон.
Наконец, в один из дней, показавшихся Федору счастливым, дорога постепенно стала забирать вверх, и к полудню они поднялись на холмы, откуда открывался чудесный вид на окрестности. Остановившись на вершине небольшого, поросшего кустарником и невысоким лесом холма, после недели непрерывных болот и ручьев показавшегося Федору едва ли не горой, морпех заметил блеснувшую далеко внизу извилистую водную гладь. А присмотревшись, увидел довольно большую реку, петлявшую среди лесистых берегов и несшую свои воды к морю.
— Вот она, Рона, — выдохнул Чайка.
Достигнув первых сухих мест, армия Ганнибала остановилась, получив приказ строить лагерь. Инженерные части немедленно принялись за дело, на радость Федору, с ужасом вспоминавшему службу у римлян, где ему приходилось самому ежедневно заниматься строительством частокола и копанием рвов. Римский солдат, как в далеком будущем российский, был не только солдатом военной части, но и параллельно стройбатовцем, принужденным выполнять любую прихоть начальства. Чего только не строили римские солдаты в свободное от службы время — и дороги, и акведуки, и мосты, и дома. Здесь же, в испанской армии, его заставляли только служить, а к хозяйственным работам привлекали по крайней необходимости. И такое случалось не часто. Для строительства лагеря и наведения переправ существовал специальный отряд.
Местность вокруг начиналась холмистая и лесная, напомнившая сентиментальному Федору среднюю полосу России. Насколько хватало глаз росли березы да ели, вперемешку с другими лиственными деревьями, уже слегка подернутыми желто-красным цветом. По прикидкам Чайки на дворе стоял конец лета, и скоро, по всем прикидкам, полагалось наступить теплой осени. Климат за две с лишним тысячи лет не сильно изменился.
— Елки-палки, — пробормотал себе под нос Федор, присев на поваленное разошедшимися строителями дерево в ожидании, пока его солдаты притащат из отставших повозок шатры и палатки, — это же я в южную Францию забрался. Всю сознательную жизнь рвался, даже язык начал учить, а попал только в другом времени. Вот какой компот получился.
Но от нахлынувших воспоминаний его отвлек подошедший командир спейры.
— Чайкаа, — подозвал его к себе Магна, — бери своих бойцов и осмотрись у реки. Проводники рассказывают, что места здесь недобрые. Местные вожди с Ганнибалом не договорились, а ночевать здесь придется. Да и переправу наводить, наверное, тоже где-то поблизости. Так что, понюхай там.
— Вас понял, — усмехнулся Федор.
Скорые на руку строители уже успели возвести первую линию обороны из привезенных с собой кольев, когда Федор, прихватив с собой пятнадцать солдат, Урбала и одного из сопровождавших армию проводников, отправился на разведку.
Летис по состоянию здоровья остался в лагере — морпех возложил на него миссию командовать установкой шатров и палаток. Как ни уговаривал сын владельца гончарной мастерской из Утики взять его с собой, как ни убеждал, что нога в порядке, Федор настоял на своем.
— Мы быстро, — сказал Чайка, — до реки сбегаем и назад. Тут недалеко. А кинжалы твои нам еще успеют сослужить службу.
И разведчики, подхватив щиты и дротики, — мало ли что! — направились вниз с холма в сторону заросших лесом берегов. По дороге им попались нумидийцы, вероятно, получившие свое задание, поскольку, покинув огороженную территорию, чернокожие всадники ускакали в другом направлении, быстро рассеявшись среди окрестных холмов.

Глава одиннадцатая
Переправа через Рону

Войдя в лес, примерно через час они добрались до реки без происшествий. Федор, отвыкший за последние месяцы жизни в Италии, Африке и горной Испании от лесных массивов, наслаждался. Ему нравилось переступать через стволы поваленных ветром деревьев и торчавшие корни, прыгать с кочки на кочку, пригибаться, когда низкие ветки мешали пройти, вдыхать лесные запахи и всматриваться, не затаился ли где враг. И хотя его африканцам, выросшим среди песков или гор, сие занятие нравилось меньше, ему все это напомнило о прошлой жизни на просторах далекой Руси, где леса и поля встречались повсеместно.
Не встретив опасности, разведчики карфагенян оказались на самом берегу реки, холмистые берега которой плавно спускались к воде. Спрятавшись за сосной, Федор впился взглядом в блестевшую под неярким солнцем водную гладь. На светило то и дело набегали облака, отбрасывая на землю причудливые тени. Река, несущая свои воды на юг, оказалась в этом месте довольно широкой, метров триста, никак не меньше. Ее струи текли вальяжно и неторопливо. Лодок Федор не заметил. Другой берег тоже зарос лесом, но дальше за ним опять начинались холмы.
— Что там? — спросил Чайка у стоявшего неподалеку проводника, вытягивая руку в сторону источника своего интереса. — Такое впечатление, что там еще одна река.
— Ты прав, — кивнул проводник, удивленный острым глазом Федора. — Там вдалеке, за холмами, есть излучина еще одной небольшой реки, почти соединяющейся с этой, но затем уходящей в сторону. Вторую реку мы называем Изер, а землю между этими реками Островом.
— Значит, там почти везде вода? — осведомился Чайка. — Но пройти-то можно?
Проводник, имевший странный вид — в живописных лохмотьях, надетых на голое тело и с амулетом из зубов волка, украшавшим шею — быстро кивнул.
— Ну, что ж. Это не так плохо, — рассудил вслух Федор. — Главное — найти переправу и преодолеть эту реку, а вторая послужит скорее защитой, чем преградой. Если, конечно, из этого Острова есть выход по суше.
Он вопросительно посмотрел на проводника. Тот промолчал, видимо, не все поняв. Этот парень с лохматыми волосами и хитрой физиономией, происходивший, судя по виду, не то из местных кельтов-охотников, не то из странствующих гадателей или мелких торговцев, обучившихся где-то азам финикийского, вызывал у Чайки непреодолимые подозрения. Но других проводников у него не было, а этот с собратьями, как ни крути, довел их армию через болота до самых берегов Роны.
Чуть выше по течению Рона делала изгиб и немного сужалась, во всяком случае, так показалось Федору. Но разведчики не должны ошибаться, и это предстояло проверить. Никаких селений они пока не встретили.
— Идем вверх по течению, — приказал Федор. — Смотреть в оба.
Вперед устремились пятеро лучников. За ними передвигались мечники, готовые в любой момент пустить в бой свои дротики и взяться за клинки. Но пока случай не представился. Очень скоро они обнаружили тропу, что петляла меж деревьев, вдоль берега.
— Много здесь жителей по окрестностям? — спросил морпех, когда, пробежав несколько километров вдоль реки по тропе, они обнаружили небольшое костровище и следы недавней стоянки.
— Нет, — махнул рукой проводник, — здесь только охотники. Дальше есть поселки. Вверх по реке два дня идти. И вниз по течению есть. А здесь тихо.
Морпех, уже поднаторевший в горной войне, хоть и не стал еще опытным следопытом, но даже ему бросилось в глаза, что тропа утоптана старательно. Создавалось впечатление, что народ по ней ходит довольно часто. И не только в количестве двух или трех человек.
— Странно, — удивился Федор, почему-то стараясь высказываться осторожно. — Видать, много тут охотников.
Проводник опять пропустил слова Федора мимо ушей. Примерно пару часов они продвигались по реке вверх и, наконец, дошли до излучины. Здесь холмистый берег становился почти пологим, лес редел, и подходы к реке просматривались хорошо. Земля тут отличалась твердостью, кое-где на берегу даже попадались скальные выступы или валуны. А еще дальше русло немного сужалось.
Некоторое время Федор осматривал противоположный берег, тоже довольно низкий, в который раз жалея, что продал Магону свой бинокль. Но и без него было видно, что здесь самое лучшее место для переправы огромной армии.
— Что скажешь? — спросил Федор, обращаясь к подошедшему Урбалу.
— А что, подходы широкие, берега пологие, — поделился наблюдениями финикиец. — Лес для строительства лодок и плотов есть, а мост здесь все равно не построить.
— Да, — согласился командир разведчиков, — да и вброд не перейти. Больно широко. Хорошо еще, что течение плавное. Или есть здесь поблизости пеший брод?
Он обернулся к проводнику, маячившему за спиной.
— Нет, — тот отрицательно замотал головой, — только вплавь.
— Ну, вплавь так вплавь, — согласился Федор, поглядывая на уже склонившееся к холмам солнце. — Идем обратно. А то в лагерь засветло не успеем.
Обратный путь до уже почти возведенного на холме лагеря Федор и его бойцы успели завершить перед самым заходом солнца. А когда стемнело, морпех уже стоял в палатке у Магны и докладывал об увиденном.
— Говоришь, брод недалеко, — задумчиво произнес Магна, выслушав сообщение, — и течение плавное. Это хорошо.
— Да, — кивнул Федор. — От лагеря полдня пути, даже меньше. Река широкая, но спокойная. Не то, что в горах.
— Ладно, доложу Акрагару, — подытожил Магна, — а там, как решат. Думаю, что начнем готовиться к переправе.
Командир спейры поднялся со скамейки, стоявшей у походного стола.
— А как вообще обстановка? Заметил что-нибудь?
Федор помолчал немного, но все же доложил о своих подозрениях.
— Да вроде бы все тихо, спокойно. Поблизости врагов нет. Но мне этот проводник что-то не нравится. Темнит.
— Это ты про Истмара? — уточнил Магна.
— Да. Про того, что со мной ходил, — ответил Федор. — Убогий такой, я даже не спросил, как его зовут, и откуда он взялся.
— Нам всех троих подыскали испанские купцы, что торговали с Нарбоном и Эмпориями, — ответил Магна. — Говорили, что они из охотников, и торговлей промышляют. Места здешние знают. По Родану вверх ходили не раз на лодках и пешком. А что? К реке они нас вывели.
— Да это понятно, — кивнул Федор, — но больно уже нервничает парень. Присмотреть бы за ним надо.
Магна задумался.
— С другой стороны, римские лазутчики в этих местах тоже частые гости, — произнес он, нарушив молчание. — А переправа — дело серьезное. Да и нумидийцы на холмах недавние стоянки нашли. Так что, присмотри. Хуже не будет.
Чтобы проверить свои подозрения, Федор отрядил одного из бойцов наблюдать за не понравившимся ему Истмаром и остальными проводниками, но те вели себя вполне привычным образом. Жили в отведенной им палатке в расположении лагеря и без повода его не покидали. Хотя, в течение нескольких последующих дней, случаев покинуть лагерь у них возникло предостаточно.
Обследовав окрестности, Ганнибал принял решение перейти Рону здесь. Немедленно на обнаруженном Федором месте был выстроен укрепленный палаточный городок — форпост армии на самом берегу Роны — где сразу же началось строительство тысяч лодок и плотов для переправы. Стремясь осуществить все это, как можно быстрее, Ганнибал отправил на первых построенных лодках гонцов в ближайшие селения вверх и вниз по реке с тем, чтобы купить все имеющиеся у местных жителей суда. Его гонцы вернулись спустя несколько дней, приведя с собой целую флотилию лодок. К этому моменту уже были готовы плоты для переброски людей и повозок, а также огромные плоты для слонов.
— Эх, жаль, больших кораблей нет, — сокрушался Федор, глядя на грандиозные приготовления, развернувшиеся на левом берегу Роны. — Все прошло бы гораздо быстрее и безопаснее.
— Ничего, — отмахнулся Летис, уже снова находившийся в строю. — Ты посмотри, какие плоты понастроили. Зачем нам тут корабли? И так справимся.
Федор бросил взгляд на великое множество разнокалиберных плотов. Все они выглядели крепко. Каждый мог нести человек по двадцать-тридцать, был огорожен бортиком и снабжен обычными веслами по бокам и длинным рулевым веслом сзади. Рядом, у выстроенных в мгновение ока грандиозных причалов, виднелась пришвартованная флотилия лодок.
— Да, — глубокомысленно изрек Федор, разглядывая созданное за несколько дней хозяйство, — когда мы уйдем, местным жителям целый поселок останется. И далеко не худший в этих местах. Готов поспорить.
— Не жалей о нем, Чайкаа, — сказал стоявший рядом Урбал, — мы ведь идем на Рим. Когда возьмем его, можем и сюда вернуться. Все равно все будет наше.
— Тоже верно, — кивнул Федор.
Наконец, пришел день, когда африканцы получили приказ готовиться к форсированию Роны. К этому времени переброска частей испанской армии уже шла полным ходом. За первый и второй день на другой берег Роны переправилось почти четыре тысячи иберийских пехотинцев, создав там плацдарм для приема основной части армии. Погода благоприятствовала, ветер не буйствовал, но течение Роны все равно сносило лодки и плоты вниз, разбрасывая их по большой территории. Несколько лодок перевернулось, попав в водовороты, и часть солдат утонула. И все же, невзирая на неизбежные неприятности, переброска войск, начинавшаяся ежедневно с рассветом, заканчивалась, только когда солнце садилось за холмы.
Построив свою спейру, Магна направил ее из лагеря по уже изрядно разбитой дороге к месту строительства флотилии, где и происходила переправа. Остальные африканские части к тому времени маршировали впереди. Двадцатая хилиархия покидала лагерь последней. Здесь оставались только кельты и испанская конница. И среди них тенью проскользнул и бросился вдогонку за своими один из людей Федора, следивший по его приказу за Истмаром. Он догнал отряд, приблизился к Магне и Федору, шепнув им: «Истмар пропал».
— То есть, как пропал? — удивился Федор.
— С утра должен был находиться в палатке, — пояснил шепотом наблюдатель, — за проводниками только что прислали человека. Атарбал приказал переправить отряд с проводниками на другой берег, чтобы армия начала двигаться дальше. Но его в палатке не оказалось.
— А остальные? — напрягся Федор.
— На месте, — сказал солдат. — Уже шагают к переправе.
— Не нравится мне все это, — заявил Федор, посмотрев на командира спейры.
— Уже поздно, — ответил Магна. — Переправа началась. Даже если он и лазутчик, что бы он там ни задумал, ничего не изменить.
— А ночью ты куда смотрел? — сверкнул глазами Федор на своего солдата.
— Я все время рядом был… — пробормотал финикиец — ну… пару раз отходил… по нужде.
— Ясно, — процедил Федор сквозь зубы. — Становись в строй.
Бодро дошагав до места погрузки, седьмая спейра замерла на берегу в ожидании своей очереди. В это время заканчивалась перевозка слонов. Животных загоняли на плоты и, как могли, крепили веревками к настилу, привязывая за притороченную к спине каждого слона корзину для людей. Огромные африканские слоны дергали большими ушами и размахивали хоботами из стороны в сторону, выражая свое недовольство, но терпели. Все остальное зависело от мастерства погонщика, сидевшего на шее животного и обязанного удерживать слона на месте, пока они плывут по реке. Хотя, глядя на этот цирк, даже Федор понимал — если слон занервничает, то удержать его на плоту будет невозможно.
Насмотревшись на погрузку слонов, он перевел взгляд с реки, где уже маячили высокие спины двух десятков животных в окружении сотен лодок, заполненных солдатами, на берег. Здесь, на ближайших холмах, виднелись пехотные спейры иберийцев, прикрывавших переправу армии Ганнибала от возможных неожиданностей. У воды солдаты грузились на лодки и отплывали. Все шло своим чередом, но внезапная пропажа или бегство проводника не давали Федору возможности успокоиться окончательно. Он постоянно смотрел по сторонам в ожидании нападения неизвестного противника или даже римлян, хотя представить, что они обогнали армию Ганнибала, прошедшую форсированным маршем сквозь южную Галлию, было трудно.
«Кто там у них теперь консулом? — пытался определить Федор, наблюдая, как невдалеке чернокожие всадники взбираются с мелководья прямо на плоты. — Кажется, Публий Корнелий Сципион и брат его Гней. Им предстояло вторгнуться в этом году в Испанию, но они не подозревали о походе Ганнибала. Боюсь, ребята опоздали».
Нумидийская конница переправлялась, загнав лошадей, подобно слонам, на плоты, где помещались по семь или десять животных. Всадники находились рядом со своими конями, а сами лошади вели себя смирно, демонстрируя полное взаимопонимание с хозяевами. Федор не переставал удивляться тому, как эти чернокожие наездники управляются с лошадьми без всяких стремян. «Просто какие-то африканские казаки», — подумал он в очередной раз.
Когда подошла их очередь грузиться в лодки и на плоты, другой берег уже принял несколько африканских хилиархий в полном составе. Услышав о приказе перебросить на другой берег проводников, Федор понял, что армия не будет дожидаться, пока все окажутся там, и начнет движение раньше. Станет продвигаться вглубь Острова, не теряя времени даром.
Почти вся двадцатая хилиархия с полным вооружением должна была форсировать Рону на больших лодках, куда помещалось до пятнадцати человек. Гребцов не предусматривалось, и солдатам предстояло грести самим. И лишь часть седьмой спейры, а именно Федор со своими разведчиками, умудрились попасть на плоты. Магна разрешил им разместиться на одном из только что прибывших с того берега бревенчатых сооружений, куда уже загнали две телеги из обоза с походной амуницией и кольями для строительства лагеря. Весь отряд разведчиков, конечно, здесь не поместился. Только чуть больше двадцати человек, да и то с трудом. Остальных отправили на лодки. Плот, крепко сбитый из стволов сосны, был метров пятнадцать в длину и около четырех в ширину.
Оказавшись на воде, Федор на смог оторвать взгляда от живописной картины, раскинувшейся перед ним. Тысячи лодок и плотов преодолевали великую реку в обоих направлениях. Повсюду слышались всплески весел, голоса и крики людей, иногда прерываемые ревом слонов. На воде царило оживление, подобное ажиотажу на рынке Карфагена в час бойкой торговли.
Тут-то они и появились. Плот Федора приближался к середине реки, когда он увидел внезапно появившуюся из-за мыса флотилию хищных судов. Они шли сверху, по течению реки. По сравнению с количеством лодок и плотов переправлявшихся финикийцев их было немного, всего штук пятьдесят. Но Федору сразу же стало ясно, что это боевые суда. Знакомые по книгам из прошлой жизни и очень похожие на ладьи руссов или драккары еще ненародившихся викингов. К счастью, у них не было ни мощных таранов, ни метательных машин, зато по бортам висели ярко-раскрашенные щиты, а за ними прятались лучники и метатели дротиков.
— Кельты, — сказал Урбал, рассмотрев паруса и пестро разодетых людей в быстро приближавшихся кораблях, — наверное, одно их тех племен, с которыми Ганнибал не договорился.
«Придется нам договариваться», — подумал Федор, поглаживая рукоять фалькаты и с грустью прикидывая расстояние до берега.
Их плот усилиями боровшихся с течением гребцов как раз дошел до середины реки. Другой берег еще даже не приблизился. Перевозившие седьмую спейру лодки, почти все, обогнали их и уже готовились к высадке. Зато их догоняла восьмая спейра. А сами они находились у группы плотов, перевозивших слонов. Здесь было не меньше десятка животных. Остальной водный транспорт, шедший порожняком в обратную сторону, виднелся справа по борту и не мог служить защитой от первого удара. Даже наоборот, сильно стеснял маневр.
— И черт меня дернул погрузиться на плот, — сплюнул Федор в воду, опершись на грубо сколоченное ограждение. И добавил, посмотрев на сотни лодок вокруг и на огромные фигуры слонов. — Этим кельтам будет, где разгуляться.
Приближавшийся флот разделился на две группы. Одна направила острие удара в голову колонны, туда, где плыли плоты со слонами и уже приготовившиеся к высадке солдаты. А другая группа «драккаров» — морпех для удобства именовал эти корабли именно так — шла прямо в центр, туда, где находился и плот Федора.
Нападавшие были уже близко. Первые лодки с финикийцами — большие щепки по сравнению с мощными кораблями кельтов — уже попали под удар. Хоть таранов нападавшие и не придумали, но корпуса «драккаров» они ухитрились сделать крепкими. Вражеские суда просто давили все лодки, что попадались у них на пути. Вот раздался страшный треск, и две скорлупки с пехотинцами отправились на дно, не сумев уйти от удара, несмотря на отчаянные усилия гребцов. Солдаты Карфагена едва успевали выпрыгнуть в воду, но их тут же добивали с атакующих кораблей лучники кельтов. Послышались первые крики и вопли утопающих.
— Началось, — заметил Летис, поигрывая тяжелым клинком.
— Приготовиться! — приказал Федор, выхватывая фалькату и прикрываясь щитом. — Укрыться за телегами. Лучники, стрелять без команды!
Несколько кораблей кельтов врезались в широкую линию лодок и плотов, рассекая ее, словно нож масло. Им навстречу полетели стрелы. Застигнутые врасплох карфагеняне защищались и не собирались сдаваться без боя.
Один из «драккаров» взял чуть левее и пошел наперерез плоту с телегами. «А впрочем, не так уж плохо, что у нас есть телеги, — промелькнула у Федора спасительная мысль, — все же больше шансов, чем у лодки, в случае столкновения».
— А вы чего встали? Гребите быстрее! — прикрикнул Федор на застывших у бортов гребцов. — До берега еще далеко.
Те в испуге заработали веслами вдвое сильнее, подняв тучу брызг. Движение немного ускорилось, но это все равно не спасло их от схватки с неизвестным племенем кельтов. «Драккар» приближался, нацелившись на заднюю часть плота, где свешивалось в воду рулевое весло. Сжав фалькату и спрятавшись за телегой, Федор готовился к битве. Он, как и все его солдаты, был облачен в кожаный панцирь с нашитыми на груди пластинами из железа и шлем. Все это быстро утянет его на дно, окажись он в воде. Но спасательных жилетов здесь не выдавали.
— Держись! — заорал Федор, когда корабль кельтов на полном ходу наскочил на край плота, сломал весла, снес ограждения, телегу с кольями для строительства лагеря, гребцов и сразу пятерых человек из его отряда. Сбросив жертвы и утварь с плота, корабль должен был снова погрузиться в воду, но, видимо, рулевой не разглядел ширину притопленного плота, и «драккар», со страшным скрежетом взгромоздив на него носовую часть, так и остался торчать, завалившись на борт.
— Поднять щиты! — заорал Федор, после удара еле удержавшийся на ногах и увидевший всего десятке метров перекошенные от ярости, размалеванные лица кельтов, натягивавших луки.
Бойцы, сгрудившиеся на плоту, а их оставалось еще не меньше двух десятков, резво вскинули щиты, по которым тут же забарабанили стрелы. Федор укрылся за оставшейся телегой, Урбал и Летис тоже. Лучники финикийцев отвечали на обстрел противника, но это слабо помогало. Прячась за высоким бортом, меньше чем за тридцать секунд, прошедшие с момента тарана, лучники кельтов поразили еще пять человек из отряда Федора. Морпех не мог спокойно смотреть на это избиение, и решение родилось мгновенно.
— Помирать, так с музыкой! — бросил он стоявшему рядом Урбалу и, резко распрямившись, лихо взобрался на уцелевшую повозку, дальний край которой возвышался буквально в двух метрах от борта «драккара». — Лучники, прикройте меня! Остальные — за мной, в атаку! За Карфаген!
И, приняв на щит пущенную в него стрелу, в два прыжка оказался на другом конце повозки. Лучники мгновенно перенесли огонь на нос судна кельтов и свалили трех стоявших там воинов, ненадолго очистив его от врагов. Отбросив щит, Федор сходу попытался запрыгнуть на близкий борт корабля, но немного не рассчитал и едва не упал вниз. В падении успел ухватиться за борт свободной рукой, потом достал его носком правой ноги, подтянулся и перебросил тело внутрь. Перекатился по грубым доскам палубы. И вовремя. Удар топора проломил одну из них в том месте, где всего секунду назад была его голова.
К счастью, Федор не выпустил из руки фалькаты, и пока рыжебородый кельт вскидывал свой массивный топор над головой, не поднимаясь, нанес удар в пах, распоров тому живот. Кельт взвыл, уронил топор на палубу и завалился навзничь. На его месте тут же появилось двое, в кожаных куртках и шлемах с рогами, в руках они держали мечи и небольшие круглые щиты, крест накрест обшитые железными полосами.
— А вот это уже серьезней! — рявкнул Федор и под свист стрел бросился на них, поскольку отступать было некуда. Позади возвышался только высокий изогнутый нос корабля, увенчанный резной мордой какого-то чудовища. А кругом плескалась вода.
Ударив одного по щиту, чтобы тот на секунду забыл об атаке, Федор виртуозно, словно шашкой, полоснул другого по плечу, продолжив движение рукой, едва клинок фалькаты соскользнул в сторону. Лезвие легко вспороло защитную куртку на плече, и по руке кельта хлынула кровь. Но это его не остановило. Кельт издал вопль ярости и взмахнул мечом. Федор пригнулся, клинок врага рассек воздух над головой. Подняв щиты, оба кельта снова двинулись вперед, а Чайка отступил на шаг назад, бросив беглый взгляд по сторонам. Отвоеванные только что два метра пространства на носу корабля, снова отошли противнику.
Но в этот момент снизу послышались крики, и рядом оказались сразу два карфагеняна — Летис и Урбал. Федор скосил глаза и увидел, как остававшиеся на плоту солдаты подтолкнули телегу вплотную и, взобравшись по ней, как по мосту, стали прыгать на борт кельтского корабля.
Не теряя времени, Летис атаковал и зарубил одного из противников командира, а Урбал ловким ударом повалил второго.
— Спасибо, ребята! — выдохнул Федор, подхватывая щит одного из поверженных кельтов. — Вперед! Мы должны захватить эту посудину!
И они уже вшестером — за это время на борт неприятеля взобралось еще трое мечников — бросились в отчаянную атаку на превосходящие силы противника. Кельтов на корабле находилось человек тридцать. Но сейчас из положения атакующих, уверенных в своей неуязвимости, они вдруг неожиданно оказались в обороне и несколько растерялись. «Этот эффект скоро пройдет, — понимал Федор размахивая фалькатой и пытаясь достать здоровенного воина с длинными волосами, — и они нас раздавят, как клопов, если не случится чудо».
Тем не менее, внезапной атакой карфагенянам удалось отогнать сгрудившихся на палубе кельтов почти до мачты и дать возможность всем уцелевшим после тарана и обстрела финикийцам взобраться на корабль. А среди них были и лучники, тотчас поддержавшие атаку стрелами. Но и кельты теперь били в упор. Так что скоро карфагенянам, зарубившим семерых кельтов и потерявшим пятерых убитыми, пришлось снова отходить назад. Всего их осталось в живых не больше десятка.
Заметив, что на корабле идет бой, к нему устремились сразу две лодки с солдатами из восьмой спейры. Эти лодки уцелели после удара кельтов, корабли которых, проломив строй из хлипких суденышек и плотов, рассеяли и потопили своей внезапной атакой большую часть находившихся в центре реки карфагенян.
Лодки с подмогой были уже рядом. Одна из них пристала к плоту, до сих пор цепко удерживающему задравший нос корабль кельтов. Карфагеняне прыгали на плот, а оттуда, взбираясь по повозке, на нос раскачивавшегося судна. Хозяевам корабля это понравиться никак не могло, и новый удар отбросил Федора с товарищами еще на несколько метров назад. Но не прошло и минуты, как бойцы из восьмой спейры оказалась на палубе. Увидев подкрепление, семеро оставшихся в живых разведчиков во главе с Федором воодушевились. И снова бросились на кельтов, не убоявшись даже двух огромных, раздетых до пояса воинов, что размахивали над головой топорами в первом ряду обороны, издавая устрашающие крики.
Сам Федор подхватил стоявший на носу бочонок с каким-то пойлом и, подняв его над головой, швырнул в ближайшего кельта с топором. Тот вращал оружием настолько быстро, что разбил угодивший в него бочонок и в ту же секунду стал мокрым, от неожиданности опустив топор. Сделав яростный выпад, Федор воткнул оружие в грудь бойцу. Затем быстро выдернул обратно и рубанул по незащищенной голове, словно боялся, что пронзенный кельт оживет. Но тот рухнул, не успев сообразить, что происходит. Рядом Летис уложил второго, метнув в него нож. Проломив оборону, карфагеняне быстро загнали остальных кельтов на корму, но те продолжали яростно защищаться. Звон и треск стояли такие, что Федор даже не слышал своего голоса, когда орал, в ярости набрасываясь на очередного кельта.
От постоянного раскачивания корабль, наконец, сполз с широкого плота и медленно поплыл по течению, но на его палубу все же успели подняться солдаты со второй лодки. Перевес сил теперь оказался на стороне финикийцев, и бой быстро закончился. Заколов последнего кельта, труп которого он столкнул за борт, Федор опустил оружие и осмотрелся.
Речное сражение, точнее, избиение, еще продолжалось. Чайка заметил, что теперь посреди подвижного «моста» из лодок, протянувшегося от одного берега Роны к другому, зияла широкая полоса воды, усеянная плавающими обломками и тонущими людьми. Под удар попали и нумидийцы. Многие из них, вскочив на коней, бросались с плотов в воду и плыли к далекому берегу. А кельты убивали их из луков, расстреливая со своих проходящих мимо кораблей.
Но не везде кельтам удалось убивать финикийцев безнаказанно. Часть кельтских судов африканцы сумели захватить, а несколько поджечь зажигательными снарядами. С лодок и плотов велся плотный обстрел атакующих судов стрелами и дротиками. Были бы метательные машины, они тоже непременно пошли бы в ход. В общем, со всех сторон кельты неизвестного племени получали отпор и несли потери в живой силе.
— Черт! — выругался Федор, глядя на происходящее. — Как бы здесь пригодилась эскадра триер или хотя бы парочка квинкерем, таких, как «Удар молнии». Хотя, для квинкеремы простора маловато.
— Да, эти волосатые твари не резвились бы здесь так легко… — подтвердил стоявший рядом Летис, сжимая в ярости рукоять фалькаты.
В этот момент впереди раздался дикий рев раненого животного. Оба вскинули головы и увидели, что сразу с нескольких судов противника ведется обстрел плотов со слонами, причем враг использовал горящие стрелы. Обезумев от попадания таких стрел, слон рвал все путы и бросался в воду, поднимая вокруг тучи брызг и рождая волны. Находясь еще на плоту, животное в ярости крушило бивнями и хоботом все, что попадалось ему на пути — солдат, повозки, амуницию — а оказавшись в воде, переворачивало встречные лодки и топило пехотинцев. Но корабли кельтов не отставали, и их команды продолжали с безопасного расстояния забрасывать стрелами и копьями слонов, еще остававшихся на повозках и уже барахтающихся в воде. На глазах Федора им удалось убить или покалечить пятерых слонов, а еще нескольких заставить прыгнуть в воду. То же самое происходило с другой стороны переправы, где прорвавшиеся корабли развернулись и напали на другие плоты со слонами. Атакующая мощь Карфагена, призванная вселять ужас в солдат противника на суше, стремительно таяла.
— А ну, быстро на весла! — приказал Федор, приняв решение. — Гребем вон к тому кораблю!
И он указал на ближайшее судно кельтов, команда которого увлеклась избиением слонов. Все воины, оказавшиеся на борту, даже имевшие принадлежность к восьмой спейре, подчинились приказу. Командира среди них не оказалось. Он, пораженный стрелой, погиб раньше.
Выбросив мешавшие гребле трупы кельтов за борт, финикийцы расселись на места гребцов, и скоро «драккар», лавируя между обломками, приблизился к другому берегу. Кельты не сразу заметили, кто им управляет. А когда рассмотрели, было уже поздно. Федор махнул рукой, и сначала в кельтов полетели стрелы, а затем во вражеский борт вцепились абордажные крюки, во множестве валявшиеся на дне захваченного судна. Накрепко соединив корабли веревками, карфагеняне снова бросились в атаку и после ожесточенного боя захватили и второе судно, правда, лишившись почти половины своей команды. В том бою мечом в плечо ранили Урбала. А Федор и Летис спеленали одного из особо буйных кельтов, отдававшего во время боя приказы. Они решили, что он — вождь. Да и одеждой он отличался от других. На нем были кольчуга, дорогой шлем и торква — золотая цепь с амулетом.
Когда с трудом вращая веслами, остатками солдат с Чайкой во главе подвалили к другому берегу, их встретили Магна и проводники, за спинами которых выстроились солдаты седьмой спейры.
— Жив? — спросил Магна, когда Федор спрыгнул на берег.
— Я-то жив, а вот Урбал ранен, — ответил он.
— Ты оказался прав, — подтвердил Магна утренние догадки своего помощника. — Проводники говорят, что Истмар сбежал. Наверняка, это он навел кельтов.
Люди, стоявшие рядом, закивали головами. А когда они увидели пленника, сброшенного Летисом на землю, то один из них тут же признал его.
— Это Бридмар, вождь племени, что живет вверх по реке, — заявил он. — Я его знаю. Он водит дружбу с римлянами.
— Ну, теперь все ясно, — кивнул Федор. — Жаль только не узнали раньше, столько народа полегло. А этого Бридмара мы отдадим Ганнибалу, пусть сошьет себе сапоги из его кожи.
Все стоявшие рядом рассмеялись, а сам Бридмар разразился бранью в адрес Федора на непонятном наречии. Но бой еще не закончился. Углядев, что Бридмар пленен, кельты развернули суда и пристали к берегу в безнадежной попытке освободить своего вождя. Это было роковой ошибкой.
— Отчаянные ребята, — заметил Федор, наблюдая за высадкой кельтов, — но им конец!
Несмотря на яростную атаку, во время которой десанту кельтов удалось скосить почти всю восьмую спейру, едва достигшую берега и успевшую наспех построиться, они прорвались лишь на сотню метров и тут же были уничтожены превосходящими силами африканцев. Часть кельтов потоптали обезумевшие слоны, достигшие берега и теперь метавшиеся по нему, сметая своих и чужих. Этот хаос царил до тех пор, пока взбесившихся слонов не переловили погонщики или не убили солдаты, опасавшиеся уничтожения половины армии, стоявшей неподалеку лагерем. Карфагенянам достался весь уцелевший флот племени Бридмара, но и потери оказались серьезны. Атака кельтов унесла жизни многих сотен африканцев и восемнадцати слонов.
Ганнибал велел обезглавить Бридмара, а тело отвезти в родное селение и выставить там на всеобщее обозрение, чтобы все вожди местных племен отныне знали, как он будет поступать с теми, кто дерзнет пойти против Карфагена и помогать римлянам.

Глава двенадцатая
Тайный флот

Ранним утром пятнадцать новехоньких триер и еще десять судов поменьше, с двумя рядами весел, называемых греками биремами, покинули скалистую гавань Золотой бухты. Глядя на поросшие кряжистыми деревьями берега, Леха размышлял, пытаясь понять, чем закончится этот день.
Он находился на флагманской триере, вместе с двумя греческими мастерами Гилисподисом и Калпакидисом, а также самим Иллуром, решившим променять в этот день своего скакуна на корабль. Для Лехи плавание являлось еще с прошлой жизни делом привычным — не зря оттянул срочную в морской пехоте. А вот Иллура, всю жизнь проведшего в седле, такая ситуация настораживала. Леха даже удивился, узнав, что его кровный брат решил принять личное участие в первых маневрах только что отстроенной в тайне ото всех эскадры скифов, которую он гордо называл флотом.
— Чего тебе напрягаться? — удивился Леха, по-свойски обратившись к вождю, когда тот объявил о своем решении. — Посмотрел бы с берега. Я и сам сплаваю с Гилисподисом. Прослежу, чтобы не убег. Да и куда ему с корабля деваться?
— Нет, — отрезал Иллур. — Флот готов, и я сам хочу видеть, на что он способен.
Вождь скифов встал и прошелся по своей юрте, в которой кроме них сейчас не было никого.
— Я хочу ощутить море, — вдруг сказал он, резко остановившись и вперив в Леху безумный взгляд. — Хочу понять, что такое плыть на корабле, смиряя силу морских богов. Хочу сам увидеть в деле боевую мощь флота.
— Я и не подозревал, что ты в душе моряк, — удивился Леха, воззрившись на кровного брата. — А что до боевой силы, то для этого придется на кого-нибудь напасть или утопить один из своих кораблей. В море-то наверняка не пустынно. Кто-нибудь может заметить нас. Ольвия, опять же, недалеко, Херсонес. Кругом одни греки. Ты же сам не хотел, чтобы кто-нибудь прознал о флоте раньше положенного. Такую секретность развел вокруг бухты, ни одна мышь не проскочила.
— Да, враг не должен узнать о флоте до тех пор, пока мы не будем готовы напасть. Но бойцов надо тренировать, и гребцов тоже, — ответил Иллур, наклонив голову и скрестив руки на груди. — Мы подобрали гребцов для всех кораблей и тренировали их в водах бухты, но Гилисподис говорит, что они должны ощутить корабль в открытом море. И я тоже хочу быть там.
— Ну, как знаешь, — смирился Леха. — Ты бугор, тебе виднее.
— А нападать пока ни на кого не будем, — отмахнулся Иллур от второй проблемы. — Возьмем старые лодки и обстреляем их из машин. Этого хватит.
И вот теперь они оба, вглядываясь в морскую даль, стояли на носу флагманской триеры, носившей имя морского бога Тамимасадаса. К счастью, в этот день и в это раннее время вблизи скифских берегов не наблюдалось никого — ни торговых, ни военных кораблей.
Ветер был слабый, но это играло только на руку Гилисподису, собиравшемуся представить свои детища во всей красе. Триера шла на веслах — гребцы получали бесценный опыт. Перед мачтой со спущенным парусом виднелись две хищные баллисты работы Калпакидиса, развернутые на оба борта. Рядом с ними застыла прислуга из скифов и сам греческий мастер, в который раз объяснявший им, как надо взводить натяжной механизм и заряжать орудие.
На днях в бухту согнали множество рабов, чтобы сделать из них гребцов. Хотя Гилисподис предлагал брать только свободных для гребли, мол, они лучше трудятся, его не послушали. Кроме того, на корабле расположились шесть десятков пехотинцев — вчерашних конников — сгрудившихся сейчас на корме. Глядя на гребцов, Федор только диву давался, на что отважился пойти его кровный брат, чтобы заполучить настоящий боевой флот для новой Скифии.
«Если понадобиться, он всех скифов заделает мореходами, — размышлял Леха, глядя на угрюмые бородатые лица бывших степняков, с тревогой смотревших на волны, — пересадит с коней на корабли. Или в морскую пехоту сошлет».
Иногда Лехе казалось, что планы Иллура не ограничиваются одним Херсонесом. Но об этом еще было рано загадывать. Да и вообще не его дело.
— Начинай, — приказал Иллур греческому мастеру, когда берег оказался достаточно далеко, превратившись в узкую полоску. — Покажи нам таран.
— Чтобы отработать таранный удар и проверить крепость корпуса надо поставить лодки вон там, — объяснил Гилисподис, обратившись к Иллуру и указав нужное направление.
— Ставь, — кивнул скифский вождь.
Гилисподис махнул рукой сигнальщику, и тот, натянув лук, пустил вверх обмотанную белой тряпкой стрелу. Тотчас две триеры, тащившие за собой по связке из пяти больших лодок, выдвинулись вперед и отцепили четыре лодки, оставив их качаться среди волн. Выполнив приказ, триеры сделали разворот и вернулись в строй. Этот маневр они проделали не очень изящно, и одна из них едва не врезалась в другую.
— Шакалы! — заорал Иллур, увидев, как нос первой триеры едва на полметра разошелся с бортом второй, обломав несколько весел. — Я велю вас казнить, если увижу это еще раз!
Услышав долетевшие до них крики, скифы-пехотинцы и капитан триеры застыли, как изваяния, перед своим вождем, команда для гребцов запоздала, они сбились с ритма, и это едва не стало причиной новой катастрофы.
— Да не кипятись ты так, — попытался успокоить его Леха. — Они же тебя бояться, а им еще научиться надо. Ты же сам говорил. А в учении все бывает.
— Эти ослиные дети чуть не повредили корабль! — продолжал кричать Иллур, вцепившись в ограждение. — Ты знаешь, сколько золота он стоил нашему царю?
— Не знаю, — осмелился возразить Леха. — Но это военный корабль, не пылинки же с него сдувать. Он и сгореть может, и утонуть. Но иначе никак. Правда, Гилисподис?
Испуганный таким началом маневров грек часто закивал, решив, что его сейчас опять будут пытать.
— Ничего, тяжело в учении, легко в бою, — объявил Леха, по-отечески хлопнув Иллура по плечу. — Будем продолжать?
— Давай, — кивнул Иллур, взяв себя в руки.
Гилисподис снова махнул рукой, и сигнальщик выпустил вторую стрелу. Тотчас под палубой застучал барабан, отбивая ритм. Вспомнив свистки финикийских офицеров, управлявших гребцами, когда их с Федором везли в Крым на квинкереме карфагенян, Леха подумал о том, что Гилисподис вместо свистков применил для управления гребцами барабан. А для выполнения маневра несколькими кораблями эскадры решил на первое время оставить понятную скифам систему сигнализации стрелами.
Увидев сигнал, четыре выбранные заранее триеры, в экипажах которых Гилисподис был уверен больше других, сняли мачты, опустив их на палубы.
— Так всегда делают греки перед боем, — пояснил главный исполнитель секретного проекта, поймав удивленный взгляд Иллура. — В близкой схватке мачта не нужна.
Затем триеры вышли перед застопорившими ход кораблями общей линии и, разогнавшись, нанесли удар по лодкам. Раздался треск, и от лодок остались одни обломки, усеявшие волны.
Иллур просиял, увидев с какой легкостью оказались уничтожены эти суденышки.
— Слава богам! — крикнул он и впечатленный силой новых кораблей неожиданно скомандовал. — Пусть туда поставят бирему, я хочу посмотреть, выдержит ли она удар.
Удивленный Леха, прищурившись от солнца, осмотрел качавшиеся на волнах обломки лодок и обернулся к своему кровному брату.
— А ты не забыл, что она тоже стоит золота? — издевательски поинтересовался морпех.
— Нет, — отрезал Иллур. — Но я хочу знать, на что способны эти корабли в бою с сильным противником.
— Тогда надо ставить триеру, — предложил Леха.
— Нет, — снова заявил Иллур. — Хватит биремы.
— Тебе виднее, — пожал плечами Леха, вдохнул полной грудью морской воздух и продублировал команду Гилисподису. — Давай, выгружай людей из любой биремы на другой корабль и ставь ее, как мишень. Слышал, что вождь приказал?
— Сейчас все сделаю, — засуетился толстый грек.
Спустя полчаса бирема без экипажа мерно раскачивалась на волнах в паре сотен метров от «Тамимасадоса», а к ней на полном ходу летела триера, нацелившись острием тарана в борт. Не только Иллур, но и Леха затаил дыхание. Он никогда еще в своей жизни не видел реального тарана. Только стрельбу изо всех орудийных стволов и ракетные залпы с борта кораблей поддержки десанта в родной российской морской пехоте. А этот маневр, даже в исполнении вчерашних кочевников, выглядел очень впечатляюще. Продемонстрировав еще несколько быстрых взмахов тремя рядами весел, триера подлетела к обреченному судну и с ходу нанесла удар в подбрюшье. Бирема вздрогнула и даже чуть поднялась над водой, нанизанная на таран. От неожиданности скифы-пехотинцы, стоявшие у бортов, рухнули на палубу, а несколько человек даже очутились в воде, перелетев через ограждения.
— Вполне прилично для первого раза, — похвалил Леха, глядя, как после восстановления порядка на палубе и спасения оказавшихся в воде пехотинцев, триера, неуклюже виляя, сдает задним ходом, расцепляясь со своей жертвой, — еще немного усилий — и маневр будет отработан нормально. Надо бы остальных потренировать.
Бирема с пробоиной в борту завалилась на бок и начала погружаться в воду. В этот момент по сигналу грека команда второй триеры продемонстрировала свое умение и проделала на глазах Иллура еще одну пробоину в биреме, зайдя с другого борта. Изуродованный корабль вздрогнул, но не развалился на части, а продолжал медленно тонуть.
— Хороший корпус, — похвалили Леха работу Гилисподиса. — Еще разок?
— Хватит, я доволен, — проговорил Иллур и обернулся к маячившему за спиной Калпакидису. — Теперь покажите мне, что могут ваши машины.
Второй грек, до сих пор слонявшийся по кораблю без дела, тотчас отдал приказ, и прислуга завозилась у машин, поворачивая блоки и закручивая торсионы до предела.
— Отойдем за мачту, — предложил Леха Иллуру, глядя, как неуклюже скифы-метатели подтаскивают и закладывают в паз каменные ядра.
— От греха подальше, — добавил он, когда один из солдат едва не задел спусковой механизм баллисты.
Иллур тоже это заметил и хотел было наказать его, но сдержался, вспомнив наставления Федора. Да он и сам понимал, что превратиться за несколько недель из лихого наездника в умелого моряка или метателя ядер практически невозможно. Нужно время.
— Мы готовы, — сообщил, наконец, Калпакидис.
— Уничтожьте остатки биремы, — указал Иллур на видневшийся над водой остов полузатопленного корабля.
Калпакидис кивнул и скомандовал стрелкам правого борта, баллиста которых смотрела точно на цель.
Бородатый скиф, командир расчета, прицелился, как его учили, и нажал на спуск. Ядро со свистом пролетело над кораблем и упало в воду в нескольких десятках метров от него. Скиф покосился на стоявшего в двух шагах Иллура.
— А из лука ты так же стреляешь? — поинтересовался тот.
— Нет, мой вождь, — попытался оправдаться скиф. — Из лука я стреляю отлично. Позволь показать.
— Покажи, — разрешил Иллур.
Скиф взял у одного из пехотинцев лук и колчан, натянул тетиву и мгновенно, одну за другой, выпустил в видневшийся над волнами борт полузатопленного корабля три стрелы. Все попали в цель, пролетев положенное расстояние и вонзившись в дерево.
— Молодец, — похвалил Иллур, — но лучников у меня достаточно. А таких солдат, как ты, единицы. И твое место отныне здесь. Ты должен научиться стрелять из этой машины так же, как из своего лука. Только так ты сможешь теперь послужить великой Скифии.
Бывшему коннику перспектива отныне плавать на корабле и возиться с этой громоздкой машиной, изобретением хитроумных греков, не очень понравилась. Но его гордость была задета. Он велел своим помощникам притащить новое каменное ядро и стал выцеливать медленно уходящее под воду судно.
Второй выстрел угодил под самый борт.
— Недолет, — прокомментировал Леха старания метателей.
Наконец, с третьей попытки скиф угодил в борт. Ядро с треском пробило обшивку под восторженные крики пехотинцев. Воодушевленный стрелок снова зарядил баллисту и снова попал в борт. На сей раз ядро вышибло несколько досок у верхней кромки борта, проделав в нем широкую брешь. Иллур не останавливал разошедшихся экс-всадников. Более того, он отдал приказ открыть стрельбу из всех баллист с остальных кораблей, находившихся на расстоянии выстрела до еще незатонувшего корпуса многострадальной биремы. И скоро к первой баллисте присоединилось множество других.
В бирему со всех сторон полетели десятки круглых булыжников, поначалу перелетавших или недолетавших. Но постепенно скифы пристрелялись, и снаряды стали накрывать сектор поражения более часто. А потом и вовсе забарабанили по обшивке и палубе, пробивая в ней все новые дыры и менее чем за час разворотив корабль так, что он почти скрылся под водой.
Следивший от мачты за этим разгулом степных метателей ядер Леха перевел взгляд на своего кровного брата. По лицу Иллура гуляла самодовольная ухмылка. Он явно гордился тем, что создал в тайне от своих врагов.
Еще несколько часов после того, как бирема развалилась на части, триеры пристреливали свои баллисты по выставленным в качестве мишеней лодкам. А в последний момент Леха заметил два неизвестных корабля, проплывавших невдалеке от маневров скифской эскадры. Гилисподис их тоже заметил и заволновался. Судя по парусам и оснастке, это были греческие корабли, направлявшиеся в Ольвию. Один из них походил на торговый корабль, а второй — и это не подлежало сомнению — на сопровождавшую его триеру.
— Они нас заметили, — проговорил Леха. — Теперь донесут своим правителям, что видели у наших берегов неизвестный флот, а те могут и в Херсонес сообщить. И скоро все греки на здешнем побережье будут знать об этом.
— О нас никто не должен знать до назначенного часа, — сказал Иллур, напряженно вглядываясь в маячившие почти на горизонте корабли. — Их надо догнать и уничтожить.
— Вот этого я и боялся, — процедил сквозь зубы Леха, отвернувшись в сторону.
И началась погоня, в которую Иллур бросил десять триер, а оставшимся и всем биремам, участвовавшим в учениях, приказал возвращаться в гавань.
Греки, а в этом уже никто не сомневался, увидели погоню и тоже налегли на весла. Гребцы на их триере были отменные, но они не могли бросить торговца, а тот при таком слабом ветре явно проигрывал в скорости хода гребным судам. Расстояние между греками и догонявшими их скифами сокращалось очень медленно. При таком раскладе скифы могли уйти слишком далеко от своих берегов в чужие воды, где легко могли натолкнуться на флотилию греческих судов. А этого Иллур пока не хотел. Завязывать открытый бой с необученными экипажами равносильно самоубийству.
— Шевелитесь быстрее! — ревел Иллур капитану. — Если мы не догоним их прямо сейчас, то я велю казнить и тебя, и твоих гребцов. Мне не нужны сонные мухи на веслах.
Капитан побледнел и стал орать на своего помощника, а тот, в свою очередь, на гортатора — так в новом флоте скифов стало принято называть управлявшего гребцами начальника в соответствии с греческим образцом, введенным Гилисподисом. Иллур ничего не имел против греческих названий в своей эскадре. Главное, чтобы она в нужное время помогла разбить этих самых греков. А потому и капитан на триере у него тоже назывался триерархом.
Несколько часов гребцы, выбиваясь из сил, налегали на весла и скоро почти догнали беглецов.
— Надо бы разделиться, — предложил Леха, глядя, как скифы идут одной колонной. — Пусть несколько кораблей зайдут с правого фланга и постараются отсечь их от берега. А то смотри, они уже начали поворачивать. Отчаялись уйти от погони.
Иллур счел этот совет разумным и, даже не взглянув на Гилисподиса, приказал так и сделать. Четыре триеры отделились и стали заходить с фланга. Оба греческих корабля, действительно, повернули к берегу, из последних сил старясь оторваться.
Вглядываясь в скалистые изгибы уже недалекого берега, Леха вспомнил свой последний налет на земли Ольвии, из которого он привез плененных греческих мастеров. Скорее всего, это случилось недалеко отсюда. Гилисподис, видимо, тоже узнал эти места. Он нахмурился и нервно посматривал то на греков, уже почти взятых в клещи, то на горизонт и берег, в надежде, что оттуда придет помощь. Но к счастью для скифов, горизонт оставался пока чист.
— Эй, Калпакидис, — подозвал Леха второго мастера. — Мне кажется, что твои баллисты достанут до их триеры. Прикажи начать стрельбу.
Грек с сомнением прикинул расстояние между кораблями, но все же кивнул. Ему не очень хотелось стрелять в своих соплеменников, но выбора у него не существовало. Тот же расчет, что не так давно пустил ко дну бирему, зарядил баллисту и сделал первый выстрел. Каменное ядро просвистело над кораблем, упав в море. Второе снесло часть ограждения, выбив несколько досок, но не причинив большого вреда. Свою роль, однако, они сыграли — солдаты на корабле противника зашевелились, приготовившись к рукопашной схватке.
Кроме того, они развернули имевшиеся на борту баллисты и открыли ответную стрельбу. Несколько ядер просвистело над головами Иллура и Лехи, а одно угодило во вторую баллисту, повредив орудие и ранив стоявшего рядом солдата. Еще залп — и на корме раздались жуткие вопли. Два ядра угодили прямо в группу пехотинцев, убив сразу нескольких. Греки даже на ходу стреляли гораздо лучше.
— Пусть все корабли используют свои машины, — приказал Леха, оглянувшись на вождя скифов, в бессильной ярости сжимавшего кулаки.
— Убейте их! — заорал Иллур, увидев мертвых солдат, первые жертвы морского сражения. — Уничтожьте всех, кто есть на этих кораблях!
Маневр отсечения от берега прошел успешно. Скифы отрезали оба корабля греков от спасительной скалистой полоски, и те были вынуждены снова повернуть в открытое море. Получив приказ, скифы начали забрасывать греков ядрами. Большинство тонуло в морской воде, поднимая фонтаны брызг вокруг лавировавшей триеры, но скифы намного превосходили противника числом. И поэтому часть ядер попадала в цель. А когда на триере греков появились первые пробоины в борту, служившим прикрытием гребцам, а также первые жертвы и разрушения на палубе, она заметно сбавила ход.
Этого оказалось достаточно. Обстрел скифов одновременно с шести кораблей — остальные при погоне отстали — накрыл греков и спустя полчаса превратил верхнюю палубу триеры в решето. Почти все моряки и пехотинцы, находившиеся там, превратились в трупы. Но даже после того, как неприятельский корабль полностью остановилась, Иллур не стал брать в плен оставшихся в живых. Он приказал таранить.
Одна из его новых триер, уже выполнявших этот маневр, на полном ходу врезалась в высокий борт греческого судна под растерянными взглядами его уцелевших солдат и моряков с торгового корабля, лавировавшего чуть в стороне. На этот раз маневр прошел чисто — удар, треск, крики. И триера греков, завалившись на борт, стала набирать воду.
— Сжечь ее, — приказал Иллур, — остальных добить. Никто не должен уйти живым.
К поверженному кораблю приблизилась еще одна триера, и совместными усилиями лучников скифы начали забрасывать ее зажигательными стрелами. И быстро подожгли. Над водой поднялся столб дыма. А когда обезумевшие гребцы и солдаты стали прыгать в воду, их тут же добивали обычными стрелами.
Еще две триеры скифов смогли быстро догнать и поджечь грузовой корабль. Приказ был выполнен. Никто из греков, увидевших секретный флот Иллура, не смог добраться до своего дома.
— Я доволен, — заявил Иллур, переводя взгляд с полыхавших кораблей на застывших со скорбными лицами греческих мастеров. — Вы построили мне отличный флот. Мы идем домой.

Глава тринадцатая
И снова Херсонес

После первого морского похода судьба Лехи Ларина снова изменилась. Иллур сообщил ему, что со дня на день начнется новая война с Херсонесом, и приказал придумать, как взять город с моря. В самом городе уже находилось немало скифских шпионов, заблаговременно засланных туда мудрым Фарзоем под видом богатых купцов, менял и мелких торговцев. По их донесениям Фарзой составил карту укреплений, где указывались все башни и ворота, к которым удалось подобраться. А также вычертил все улицы, ведущие к порту и другим центрам обороны Херсонеса.
Для пущей уверенности Иллур и Леха еще раз «поговорили» с обоими мастерами. Гилисподис клялся, что хоть и многократно плавал из Греции в Ольвию, не бывал в Херсонесе и не знает портовых сооружений. Похоже, не врал. А вот Калпакидис за долгие годы странствий заплывал единожды и туда. Едва завидев раскаленный прут, он нарисовал по памяти все, что видел в порту. А Фарзой нанес эти данные на карту, сравнив с донесениями шпионов. Получалось, что совсем недалеко от порта находилась самая западная башня с воротами. Если бы флот мог высадить десант, прорваться к ней и открыть ворота, то город можно было бы взять за считанные часы.
— Ал-лэк-сей, — проговорил Иллур, когда они втроем проводили военный совет, — мы начинаем новый поход на Херсонес, который станет для него последним. Фарзой считает, что вторжение с моря мы должны поручить тебе.
— Почему мне? — удивился Леха, посмотрев на хитро прищурившегося советника.
— Ты единственный из нас, кто плавал на этих кораблях долго и знает, как нужно ими распорядиться, — просто ответил Иллур. — И хотя гребцы и солдаты на них еще не слишком хороши, ждать больше мы не будем. Ты должен придумать, как обмануть греков и проникнуть в порт.
Леха молча отпил вина, снова посмотрев на Фарзоя и вождя скифов. Дело выходило куражное, но уж больно серьезное. В таких ему участвовать еще не приходилось. Правда, пытался в прошлый раз с ходу прорваться, но облом случился. Сам еле ноги унес. Греки хорошо охраняли свой богатый город и с моря, и с суши.
— Тут лихим наскоком не проймешь, — произнес он, наконец. — Тут подумать надо.
А думать он не сильно любил. Но Фарзой не оставил ему выбора.
— Вот и думай, — приказал он. — У тебя есть дней пять, может, чуть больше. За это время Иллур атакует город с суши и разобьет его сухопутные силы. Скорее всего, начнет осаду с помощью новых греческих машин. Но это может затянуться. Стены у Херсонеса высокие, прочные.
Он отхлебнул вина, посмотрев на костер, и добавил:
— Хитростью надежнее.

* * *

— Легко сказать «придумай», — жаловался Леха своей наложнице, когда отдыхал после совета в своей юрте. — Там такие стены, да и кораблей больших много. И команды на них получше наших будут. Пока подойдем, половину перебьют, если не больше.
Зарана слушала своего хозяина рассеяно, поглаживая растущий живот. А Леха и не с ней вовсе разговаривал, а сам с собою. Мозг морпеха уже начал работать над выполнением боевой задачи.
На следующее утро по кочевьям скифов разнесся приказ о всеобщей мобилизации, и скоро образовалось многотысячное конное войско, не тратя времени вступившее в пределы земель, принадлежавших Херсонесу. На этот раз его сопровождал мощный осадный обоз под командой самого Калпакидиса. В обозе было много специально изготовленных для осады баллист и катапульт, не считая трех гигантских стрелометов, способных перебросить через высокие стены крепкие стрелы, больше напоминавшие своим видом копья. Кроме того, Калпакидис продемонстрировал своим новым хозяевам, что его орудия могут метать не только каменные ядра, но и горшки с зажигательной смесью. Даже сам царь Палак приходил на показательные испытания нового оружия и остался доволен.
Иллур, понятное дело, слова не сдержал, и оба мастера по-прежнему оставались в плену. Мало того, скифский вождь не отпустил их в Ольвию, а погнал в поход на Херсонес. Леха подозревал, что, если этот штурм увенчается успехом, Ольвия станет следующим городом, который будет включен в состав нового скифского государства, возжелавшего расширить свои пределы. А потому обоим чужестранцам торопиться не имело смысла. В любом случае, царь скифов еще нуждался в их услугах.
Первые столкновения с эллинскими отрядами показали прозорливость Фарзоя. Иллур в нескольких битвах опять рассеял конных греческих наемников, хотя и не без потерь. Хорошо вооруженная кавалерия Херсонеса на этот раз дралась лучше, чем в прошлый, словно чуяла, что скифы пришли не за данью. А может, и действительно знали, своих шпионов у греков тоже хватало, не зря же их называли хитроумными.
Вместо пяти дней на покорение прибрежных земель у объединенных орд Иллура и других вождей ушло почти две недели. Но Леху это, честно признаться, только радовало. У него голова распухла, пока он придумывал, как бы пробиться в крепость с моря. А когда скифы оккупировали ближайшее побережье, откуда стали видны укрепления Херсонеса, отрядил специальных людей на вершины холмов, чтобы день и ночь наблюдали, что творит флот осажденных греков.
Шатры небольшой личной армии Ларина, под началом которого находились по-прежнему две сотни человек, расположились очень близко к линии обороны греков, еще не ограничивавшейся стенами города. На побережье, вплотную к укрепленному периметру Херсонеса, располагалось множество предместий, откуда греческая конница то и дело совершала ответные вылазки, беспокоя скифов.
Но это мало занимало Леху. Патрулирование окрестностей на случай внезапной вылазки осажденных он возложил на своих бородатых сотников Инисмея и Гнура, а сам целиком погрузился в морскую проблему. Да и буквально в двух шагах раскинулись шатры армии Иллура. Так что опасность грозила не от греков, а, скорее, от тихого Фарзоя, который, как показалось Лехе, был с царем скифов на короткой ноге и в случае неудачи и бесполезной потери кораблей мог поступить с ним по-всякому. Возможно, и заступничество Иллура не спасло бы.
Первое время ничего особенного узнать не удавалось. Пять триер из флотилии Херсонеса патрулировали акваторию порта вкупе с прибрежными водами в ожидании возможных провокаций, и вели себя, надо сказать, по-хозяйски, часто далеко отрываясь от берегов и уходя в море. Пару раз на дежурство выходили квинкеремы. Сейчас у причалов стояли всего лишь три, и это радовало. Наблюдая за городом и портом, Леха решил, что греки не знают о существовании нового флота. Нет, они допускали, что скифы, имея небольшие корабли, могут попытаться предпринять атаку с моря, тем более, что одна подобная каверза уже случалась, но относились к этому несерьезно.
— Отлично! — решил Леха, когда наблюдатель сообщил ему, что две квинкеремы в сопровождении трех триер на рассвете покинули осажденный город и вышли в открытое море. — За помощью отправились. И, вероятно, кто-то из первых лиц города, если судить по охране. Это наш шанс.
План атаки, долгое время не укладывавшийся у него в голове, дозрел мгновенно. Ларин немедленно явился к Иллуру и послал гонцов в Золотую бухту, где до последнего момента прятался флот — секретное оружие кочевников.
— Наступил удобный момент для штурма, — выпалил Леха, входя в командирский шатер. Он коротко ознакомил своего кровного брата с обстановкой, бросив взгляд сначала на карту, а затем на Фарзоя. — Атаковать нужно немедленно, желательно с применением мощных осадных машин. И, главное, в дальней части крепостных стен, чтобы отвлечь внимание.
Сидевший напротив Фарзой тоже взглянул на карту и кивнул.
— Это возможно. Обоз уже подошел.
— А я тем временем возьму десять триер, — продолжал развивать мысль новоявленный адмирал, — и поставлю их в две линии. Первая будет ударной, из тех, кто научился выполнять таран, а во второй — каждый корабль возьмет вдвое больше солдат с луками и мечами, для того, чтобы высадиться и захватить порт.
Леха сделал паузу, затем продолжил:
— Мы ударим внезапно. Прямо посреди дня. Греки не выводят больше пяти судов в море, значит, не ожидают серьезного нападения. А когда сообразят, что к чему, будет уже поздно. Мы задавим их количеством. Сегодня утром они отправили за помощью сразу две квинкеремы. Значит, в гавани осталось не больше восьми крупных кораблей. Это наш шанс. Другого такого не будет.
Фарзой осторожно кивнул, вспоминая донесения шпионов относительно флота Херсонеса.
— Там есть еще биремы, — заметил он. — Пять или семь.
— Ну и что, — парировал Леха, — у нас они тоже есть. Даже если греки нас сразу заметят, мы пробьем брешь в обороне и высадим солдат. Может быть, сожжем к черту эти корабли, когда завяжется бой в порту. Если повезет, мы сможем высадить несколько сотен бойцов. Хотя пешие скифы — совсем не то, что конные, но их должно хватить, чтобы пробиться к самым западным воротам в башне.
— Ну, а если не повезет, — закончил Леха, — то подойдут биремы с остальными. Я оставлю резерв в бухте. Или вам удастся пробить ворота и ворваться в город.
— Ну что же, — согласился Фарзой после небольшого колебания, — Ал-лэк-сей говорит дело. Пусть так и будет. Но помни…
Он поднял вверх сухой указательный палец.
— Если ты ошибешься и не возьмешь башню, погубив флот, Паллак казнит тебя лично.
Федор посмотрел на Иллура, тот засопел и хотел возразить своему советнику, но не посмел. «Да, круто дело обернулось, — грустно подумал морпех, — но отступать уже некуда».
— Не боись, советник, — нагло заявил Леха. — Даже если ваш штурм стен окажется неудачным, послезавтра днем мы войдем в город. Зуб даю.
Следующим вечером прибыл скифский флот и укрылся в небольшой, но удобной бухте, расположенной меньше, чем в полудне плавания от Херсонеса. Она была открыта любым заинтересованным взорам со стороны моря, но новоиспеченный адмирал надеялся, что в ближайшие сутки никому не придет в голову посмотреть в эту сторону. А большего ему и не требовалось.
Бухту разведали заранее, даже сколотили в ней небольшой пирс для посадки пехотинцев на корабли и оставили там сотню конных скифов для охраны. Получив известие о прибытии флота, Леха на следующее утро отправился в его расположение, договорившись с наблюдателями на холмах об условных сигналах. Если греки ведут себя по-прежнему — стрела с белой тряпкой. Если уже вернулись с подмогой — горящая. Леха надеялся, что второй сигнал ему не доведется увидеть.
Он уже покидал свою становище, когда начался штурм. По приказу Иллура к северной и восточной части городских стен еще вчера подтащили тяжелые осадные катапульты. И вот первые камни полетели в город, расшатывая его стены, башни и ворота. А затем туда же полетели горшки с зажигательной смесью, сразу вызвав пожар. Баллисты сбивали со стен живую силу противника. Греки явно не ожидавшие такого массированного и технически подготовленного наступления от кочевников засуетились. Открыли ответную стрельбу. Леха видел, как несколько отрядов снялось с этой стороны укреплений и устремилось на помощь осажденным грекам в северной части города.
— Началось, — выдохнул Леха и, вскочив на коня, погнал его в секретную бухту.
Там его уже поджидало огромное войско — скифы не пожалели солдат — почти тысяча всадников, которых Иллур своим приказом согнал сюда, повелев во всем подчиняться Лехе. Среди собравшихся оказалось много вождей и опытных воинов, отлично знавших, кто такой Ларин, и откуда он взялся. Им эта затея не нравилась, но приказы вождя не обсуждались. Строго говоря, Леха и сам тяготился положением начальника над такой массой людей. Не по его характеру это было. Он предпочел бы лично идти в атаку на коне и драться мечом под командой Иллура или, на худой конец, со своими тридцатью верными бойцами. Но, подписав его на эту операцию, Фарзой не оставил ему выбора.
Прискакав на место, Леха, не теряя времени, разбил свое войско на части, приказал спешиться и грузиться на корабли. На берегу образовалась немалая сутолока, когда скифы в нерешительности оставляли своих лошадей под присмотром слуг и рабов. Но вскоре бывшие всадники все же оказались на кораблях и превратились в пехотинцев, а флот вышел в море.
На большинстве кораблей уже имелись морские пехотинцы и артиллеристы, но для этой операции Леха за счет новобранцев удвоил число бойцов на кораблях второй линии атаки. В ударной же группе из пяти триер он разместил всего по семьдесят бойцов на каждом корабле. Их главной задачей было выиграть морской бой, то есть пробить брешь в обороне противника и прорваться к порту. Сюда подбирались команды, показавшие себя в прошлых маневрах лучше других. Возглавлял группу «Тамимасадас», облюбованный Лехой для собственного участия в бою.
Капитана флагмана звали Ичей. Это был рослый степняк, относившийся к своему делу с большой любовью. Он раньше плавал на торговых судах, но, узнав о постройке военного флота, сам попросился сюда капитаном.
Глядя на этого странного скифа, уже давно ощущавшего себя моряком, Леха подумал, что, глядишь, скоро и кочевников не останется, если все всадники пойдут служить во флот. Но для Скифии, похоже, наступили новые времена, настоятельно требовавшие новых людей. И, как ни странно, они появлялись, словно ниоткуда.
Следом, на расстоянии пятисот метров, шли еще пять триер, где размещалось уже по полторы сотни пехотинцев — основная ударная сила. И, наконец, третьим эшелоном, который мог, при благоприятном стечении обстоятельств, и не вступить в бой, служили пять бирем, несшие на каждом борту по восемьдесят человек. Эти корабли пока оставались в бухте до особого распоряжения. Ожидалось, что скоро сюда подойдут еще три сотни скифов, чтобы укомплектовать полупустые биремы на случай их использования. В Золотой бухте также оставили резерв из десятка кораблей и Гилисподиса под надежной охраной. Мастер свое дело сделал, но в будущем мог еще пригодиться.
Перед самым отплытием Леха собрал всех триерархов у себя на флагмане и кратко изложил диспозицию.
— Мы должны пробить дорогу в гавань, — сообщил он командирам первых пяти кораблей, — а остальные — когда увидят, что путь свободен — высадить всех солдат на берег. Или прийти на помощь, если понадобиться. Стрелять без команды, как только появится враг.
Капитаны важно закивали, выражая согласие. Все они были опытными, богато одетыми воинами, облаченными в чешуйчатые панцири и всегда готовыми сразиться с врагом. Но их военный опыт, как и у большинства скифов, относился к сухопутным действиям.
— Старайтесь поразить греков из метательных машин, чтобы не дошло до тарана, — заботливо предупредил Леха, завершая собрание. — В таране они искуснее нас. Все, по коням!
Скифы воззрились на него со смесью надежды и удивления.
— То есть, отправляйтесь все на свои корабли, — разочаровал их Ларин. — Пусть великий бог моря Тамимасадас не оставит нас и поразит греков!
Издав боевой клич, бородатые капитаны заспешили к своим кораблям.
Спустя несколько часов плавания под парусами они прибыли на место. Херсонес приближался. Вот показались его стены, над которыми уже поднималось несколько столбов черного дыма, а в море им так и не встретилось ни одного корабля. Леха настороженно поднял взгляд на прибрежные скалы, где затаились его наблюдатели. И почти сразу в небо взметнулась белая стрела.
— Отлично! — улыбнулся морпех, пробормотав себе под нос по-русски, чтобы стоявший в трех шагах Ичей ничего не разобрал. — Значит, бог услышал мои молитвы, хотя его и нет вовсе.
Тотчас из гавани показался высокий и острый нос, увенчанный резной фигурой. Мощный таран рассекал волны надвое.
— Черт побери! — выругался Леха, глядя, как единственная, но оттого не менее грозная квинкерема греков выходит к ним навстречу. — Нас заметили. Приготовиться к бою.
Следом за самым большим кораблем флотилии Херсонеса в море устремились еще пять греческих триер.
— Ну, сейчас будет жарко! — предупредил Леха, наблюдая, как они выстраиваются в линию для атаки. — Без таранов не обойдется. Будем надеяться, что наша вторая линия поспеет вовремя. Снять паруса.
Все триеры скифов последовали примеру флагмана, быстро спустив паруса и уложив мачты на палубу. Перешли на гребной ход. Квинкерема, едва выйдя на линию огня, начала обстреливать приближавшиеся корабли скифов. Греки торопились, но стреляли точно, хотя перед ними было много целей. Не прошло и пяти минут, как ядра стали накрывать «Тамимасадас» и шедшую слева триеру. Раздались треск ломаемого дерева и предсмертные хрипы людей. Услышав очередной свист, Леха нагнулся, и за спиной морпеха тотчас упал скиф с развороченной грудью. Не помог и панцирь.
— Прими вправо! — приказал Леха триерарху, тут же продублировавшему его команду помощнику. — Обходи этот большой корабль. Нам надо прорваться в гавань! Но ответить ему тоже надо. А ну, артиллеристы, покажем, что умеем! Заряжай сразу зажигательные горшки!
К его удивлению, они попали в квинкерему с первого же выстрела. То ли оттого, что корабль был крупный, и его борт сильно возвышался над водой, то ли потому, что за установленной недавно катапультой стоял тот самый скиф, что участвовал с Иллуром и Лехой в первых маневрах. Похоже, слова вождя не прошли для него даром. И он выполнял свою работу с огоньком.
— Как тебя зовут? — спросил Леха, подобравшись к расчету, когда второй горшок разбился о борт квинкеремы, выплеснув горящую смесь. На ее борту начал заниматься пожар.
— Токсар, — ответил бородатый скиф, наблюдая, как его помощники подтаскивают новый горшок, пригибаясь, чтобы не угодить под бешеный обстрел греков. Ядра над головой так и свистели.
— Молодец, Токсар! — похвалил Леха. — Выживем, награжу. А пока бей греков, жги этот большой корабль!
Люди Токсара и соседний расчет сосредоточили свой огонь на квинкереме, снизившей интенсивность огня из-за возникшего пожара. Греки, метавшиеся по палубе в попытке его затушить, явно не ожидали встретить подготовленного противника. Но на борту квинкеремы все же находился опытный экипаж. Несмотря на пожар, многочисленные баллисты на ее борту продолжали вести огонь по другим кораблям скифов, с той стороны, где дым не мешал это делать. А гребцы продолжали исправно выполнять свою работу.
Леха разглядел, что шедшая рядом с ним триера скифов сильно повреждена. Капитан, кажется, убит. А рулевой совершил неверный маневр и подставил борт под таран квинкеремы. Греки не преминули этим воспользоваться. Полыхающее огнем массивное судно, сделав неожиданно быстрый поворот, врезалось в кормовую часть триеры, и все кто находился на ее палубе, полетели в воду. Греки не стали захватывать судно, а дали задний ход, предварительно просто сбросив на палубу поверженного судна скифов несколько горшков с зажигательной смесью. Триера загорелась и, завалившись на бок, стал набирать воду через огромную пробоину.
— Минус один, — резюмировал Леха и добавил, осмотревшись по сторонам. — А ну, Токсар, поддай им еще жару.
Уничтожив первого противника, квинкерема развернулась навстречу другой триере скифов, но та вовремя ушла в сторону и за счет быстрого хода сумела избежать столкновения, отделавшись незначительными пробоинами от попадания нескольких ядер. В ответ, пусть и один раз, но скифы поразили квинкерему зажигательным горшком. Перед тем, как «Тамимасадас» оставил головной корабль греков позади, Токсар с помощниками, слегка повернув катапульту назад, еще дважды успел метнуть из нее зажигательные снаряды. Прямиком в объятый пламенем корпус эллинского судна. Дым от бушевавшего пожара даже некоторое время накрывал «Тамимасадас».
— Пока нам везет, — констатировал Леха, глядя, как полыхает самый большой корабль флотилии Херсонеса. — Теперь бы прорваться в гавань.
Но со стороны гавани уже стремительно приближались греческие триеры. Бросив взгляд назад сквозь разрывы дымовой завесы, Ларин увидел, что, пока шел бой, вторая линия скифских кораблей уже почти догнала их. Сейчас их стало девять против пяти, но скифский «адмирал» не обманывался насчет греков, полагая, что будет большой удачей, если в итоге прорвутся хотя бы два или три корабля.
И он не ошибся. Не тратя время на массированный обстрел — метательных орудий на триерах было почти втрое меньше, чем на квинкереме — греки устремились в лобовую атаку. Основной удар пришелся на правый фланг лехиной эскадры, где первая и вторая линия атакующих уже почти слились. Пять триер Херсонеса набросились на три судна скифов. Те в ответ открыли стрельбу из катапульт и баллист, поразив-таки даже на полном ходу одну из греческих триер зажигательным горшком. На палубе начался пожар, и этого оказалось достаточно, чтобы временно вывести ее из строя.
Остальные вражеские корабли на глазах у разъяренного Ларина провели встречный маневр и с треском сломали весла двум триерам скифов, мгновенно обездвижив их. Два греческих судна, описав круг, принялись методично расстреливать из орудий и луков ставшего удобной мишенью противника. Скифы, хоть и потеряли подвижность, отвечали им с бортов своих триер тем же. А оставшиеся эллинские триеры, покинув поле боя, устремились навстречу судам из второй линии атакующих.
«Тамимасадас», выйдя из-под дымовой завесы, неожиданно вынырнул в тылу схватки. Против него не оказалось ни одного противника. Все они увлеклись боем, и гавань осталась без прикрытия. Тот же самый маневр совершила и другая скифская триера, обошедшая горящую квинкерему с левого борта.
— Вперед! — заорал Леха. — Налечь на весла!
И флагман скифской эскадры устремился к уже видневшемуся входу в гавань, за которым белели какие-то строения, похожие на склады, изломанные очертания пирсов, где стояли несколько торговых кораблей. Среди них Леха мгновенно усмотрел пять военных бирем. К ним по сходням, завидев неприятеля, уже бежали солдаты. У их недавних противников, сосредоточивших усилия на добивании обездвиженных судов, так и не хватило времени преградить им путь, и они бросились в погоню лишь тогда, когда две триеры уже входили в гавань. Враг висел на хвосте, но скифы использовали преимущество в скорости.
— Токсар! — крикнул Леха, вглядываясь в узкие улицы, расходившиеся вверх от площади за причалом. — Обстреляй корабли и солдат на берегу, нам надо выиграть время.
Но Токсар и так уже догадался, что надо делать. К тому моменту, когда «Тамимасадас» ворвался в гавань и устремился к западному пирсу, одна из готовых к отплытию бирем горела, но вторая успела отчалить, пытаясь преградить путь разогнавшемуся кораблю скифов.
— Поздно, ребята, — процедил сквозь зубы Леха, ухватившись за ограждение, когда триера, пробив борт в носовой части судна греков, оттолкнула его своей массой в сторону, сбросив с тарана. Бирема завалилась на бок, преграждая выход остальным кораблям. Крики и вопли огласили порт.
Тем временем «Тамимасадас» со страшным треском врезался в пирс и замер. Рядом воткнулась в берег вторая триера. Леха бросил взгляд назад, где подходили две триеры противника, но сразу за ними вспарывали волны еще три корабля скифов. А в море продолжалась схватка между остальными. «У нас есть шанс», — пронеслось в мозгу морпеха, в долю секунды оценившего обстановку.
На пирсе находилось человек тридцать легких пехотинцев с копьями и мечами, из тех, что не успели добежать до бирем и выйти в море. Правее, в стороне, у самих бирем, солдат насчитывалось гораздо больше — человек сто или даже двести. Они сейчас выпрыгивали обратно на берег и готовились пойти на ликвидацию прорыва. Времени оставалось в обрез.
— За мной, в атаку! — заорал Леха, выхватывая меч и первым спрыгивая на доски развороченного пирса. Скифские бородачи лавиной посыпались с обоих кораблей вниз.
Так не вовремя оказавшихся на пирсе греков почти сразу же уничтожили лучники скифов. Но справа приближался новый отряд. Леха, между тем, уже заметил ближайшую западную башню, возвышавшуюся над каменными домами примерно в пятистах метрах.
— Возьми двадцать лучников и задержи противника! — приказал он одному из знатных воинов, оказавшемуся рядом.
А сам устремился вверх по улице, ведущей к башне. За ним бежало человек сто или чуть больше. Маловато, конечно, но дожидаться остальных он не стал. Лишь посмотрел назад и увидел, как две эллинские триеры «припарковались» рядом с оставленными судами, высаживая солдат на берег. Догнавшие их скифы открыли огонь по врагу из метательных орудий, каждым ядром унося по нескольку жизней, и, прежде чем сами достигли берега, успели перебить массу греков. «Молодцы, артиллеристы, быстро учатся, — усмехнулся Леха, несясь с мечом и щитом по мостовой. — Ну, сейчас начнется мясорубка!»
Краем глаза он заметил, что по соседней улице к порту строем приближается отряд греческих гоплитов. Не меньше сотни. Тяжелые пехотинцы, облаченные в панцири, поножи и шлемы с большими красными гребнями, выглядели внушительно. Добежав до пристани, они сходу врубились в отряды скифов, уже захватившие ее наполовину. Не помог даже мощный обстрел. Пригибаясь и ловко прикрываясь большими круглыми щитами, греческие пехотинцы почти без потерь сблизились с противником и опрокинули первые ряды скифов. «Хорошо дерутся, сволочи, — подумал Леха, скрываясь за углом трехэтажного каменного дома и устремляясь со своим отрядом вверх по пустынной улице.
Пробежав метров двести и не встретив сопротивления, они повернули на другую улицу, выходившую непосредственно к башне. И тут увидели на пути еще один отряд греческих пехотинцев. Выстроившись в колонну, гоплиты двигались навстречу скифам, перекрывая улицу. Их было, на первый взгляд, человек пятьдесят. Меньше, чем нападавших, но Леха только что видел, на что они способны.
— Не обойти! — сплюнул Леха, останавливаясь. — Придется уничтожить. За мной, скифы!
И первым бросился вперед, размахивая мечом. За ним бежали лучники, стреляя на ходу. Они били точно по ногам и головам и, преодолев отделявшие их от противника пятьдесят метров, сумели скосить почти весь первый и большую часть второго ряда, проделав в третьем значительную брешь. В нее и влетел Леха, рубя направо и налево. А за ним остальные скифы с топорами и мечами в руках. Звон железа гулко раздавался на узкой улице, застроенной каменными домами богатых горожан.
Оттолкнув ближайшего грека ногой, Леха нагнулся под просвистевшим мечом и воткнул свое оружие в грудь противнику. Затем рубанул второго. Акинак в ближнем бою оказался очень даже неплох. С плеча рубить им было невозможно, коротковат, но зато колоть в упор и резать — лучше оружия не придумаешь. Рядом разъяренные скифы размахивали топорами. Леха словно впал в кровавый транс — рубил, колол, пригибался, прыгал, уходил от ударов соперников — и сообразил, что пробился, только тогда, когда увидел перед собой пустынную улицу и ворота башни в сотне метров.
Истребив греческих гоплитов ценою большей части отряда, оставшаяся тридцатка в ярости бросилась вперед. Но тут Леха, бежавший первым, увидел, что охранники башни опустили решетку, перекрывавшую доступ к воротам, и теперь спешно закрывают небольшую, но массивную дверь сбоку от ворот. Если успеют, то в башню будет не попасть. И тогда все зря. Тем более, что позади, в самом конце улицы, уже раздавался стук копыт греческой конницы.
Леха на ходу выхватил кинжал, метнув его в почти закрытую дверь. Крик убитого солдата еще не затих, как он втиснулся в узкую щель, отбросив щит, и заколол второго, суетившегося рядом. Оттолкнул обмякшее тело и схватился с третьим. Убил. Бросился вверх по узкой лестнице, увлекая за собой солдат.
Ворвавшись в башню, скифы захлопнули дверь, отгородившись от конных солдат Херсонеса. Но здесь хватало пеших, и бой разгорелся за каждый этаж. Леха торопился, требовалось успеть, во что бы то ни стало. Сквозь узкие бойницы башни снаружи крепости они видели конных скифов, гарцевавших под стрелами противника внизу, у самой башни, в надежде на успех прорыва морских сил.
Зарубив еще одного пехотинца, Леха первым ворвался в помещение, где находился механизм, поднимавший решетку. Резкая боль обожгла плечо. Морпех с удивлением воззрился на торчавшую из плеча стрелу, но нашел силы сделать выпад и поразил мечом в шею единственного лучника, оказавшегося здесь. Грек упал, залившись кровью. А Федор прислонился к стене и, морщась от боли, разыскал взглядом нужный рычаг.
— Быстрее вниз! — приказал он Токсару, все время державшемуся рядом и теперь не отставшему. — Откройте ворота, а затем поднимите решетку. Надо потянуть на себя вот эту палку.
Он держался до тех пор, пока не услышал скрежета цепей, поднимавших решетку. А потом увидел сквозь бойницу скифский отряд, ворвавшийся в город. И лишь когда понял, что участь Херсонеса решена, упал на руки своих солдат, потеряв сознание.

Глава четырнадцатая
Альпийский поход

После переправы через Рону армия карфагенян три дня шла форсированным маршем вверх по течению, пока не достигла дальней оконечности обширной холмистой и поросшей лесом возвышенности, зажатой между двух рек, которую беглый проводник называл «Островом». Ни одно из местных племен за это время больше ни разу не потревожило финикийцев, хотя то и дело на пути армии попадались жилые селения. Разведав все возможные подходы и ближайший брод через вторую реку, Ганнибал принял решение сделать здесь длительную остановку и дать армии несколько дней отдыха.
— Дело ясное, — сказал Летис, узнав об этом приказе. — Говорят, уже не так далеко опять горы, а за ними и Рим. Самое время отдохнуть перед решающей схваткой.
— Да и Урбал немного поправиться за это время, — согласился Федор, поглядывая на походный шатер, где сейчас лежал раненный друг, — а то растрясло его на повозке. Дороги здесь ужасные.
— Это верно, — не стал возражать Летис. — Сплошные леса да реки. Солнца мало. Не нравится мне здесь.
Он достал свои кинжалы и принялся их чистить, уйдя в воспоминания о Карфагене. Федор не стал спорить насчет солнца, хотя в родном Питере его было еще меньше. А здесь оно время от времени выглядывало, согревая усталые тела изможденных долгим походом солдат. Иногда светило целыми днями. В общем, Федор не таил обиду на местный климат, так не нравившийся его другу, выросшему в знойной Африке.
Но сейчас сумерки уже сгустились, и на землю опустилась прохлада. Только что в седьмой спейре африканцев закончился ужин. Друзья сидели у костра, завернувшись в шерстяные плащи, отдыхая и потягивая слабое вино.
Глядя на огонь, разгонявший густой мрак, каждый думал о своем. Мелодичное потрескивание поленьев в костре настроило Федора на романтический лад, и он снова вспомнил о Юлии. «Как там она? — подумал морпех, в который раз вспоминая свое бегство с виллы сенатора Марцелла. — Что с ней сделал отец? А может, простил, и она уже вышла замуж за Памплония, как и собиралась?»
От этой мысли Федору стало тошно, и он постарался отогнать навязчивые мысли, отпив еще вина. Но не так-то просто отделаться от мыслей о девушке, которая ни днем, ни ночью не выходит у тебя из головы. В одно из этих мгновений Федору вдруг показалось, что Юлии больше нет в живых. Что после его бегства она наложила на себя руки, чтобы избежать свадьбы с ненавистным женихом, навязанным ей отцом-сенатором.
«А что? — подумал Федор как-то отрешено, вспоминая характер Юлии. — Она смогла бы, она сильная. Она не смирится». Хотя все же надеялся, что не прав. Тем более, что обещал никогда не забывать и даже вернуться за ней.
— И я вернусь, — проговорил, забывшись, Федор вслух, по-финикийски, — и найду тебя, что бы ни случилось.
— Ты о чем? — Летис оторвал взгляд от начищенного лезвия кинжала, на котором играли отблески костра.
— Да так, — отмахнулся Федор, поднимаясь. Он все чаще ловил себя на мысли, что финикийский стал его новым родным языком. — Не бери в голову. Я пойду спать.
Он встал и направился к шатру. Ночью пошел дождь, он лил не переставая, и наутро армия получила приказ оставаться на месте. Дождь продолжался еще три дня подряд. И, когда, наконец, закончился, было решено подождать еще, пока немного просохнет разведанная дорога, то и дело проходившая по болотистым местам.
Федор со своими лазутчиками, сменившими численный состав уже в который раз, сам принимал участие в разведывании местных троп. Единственная лесная дорога шла на север, по холмам, к переправе через небольшую речку, называвшуюся на местном наречии Изер, и сразу за ней сворачивала на запад, где до самого горизонта виднелись поросшие лесом холмы. Несмотря на уверения Летиса, знавшего со слов других солдат, что горы недалеко, их никто пока не видел.
«И все же, — думал Федор, стоя вместе со своими разведчиками на вершине одного из холмов по эту сторону реки, — Альпы нам не миновать. Не сейчас, так через месяц или два. Другого пути к Риму нет. По морю туда не проплыть, значит, полезем опять в горы».
За прошедшие с начала похода три с лишним месяца Федор уже отвык от скрипа палубы и корабельных снастей, но зато привык к походной жизни. И не мыслил своего существования без изнурительных дневных переходов, вылазок в окрестные селения или на перевалы, караулов и ночевок в огражденном лагере. Он уже совершенно спокойно засыпал под рев слонов или топот нумидийской конницы, ведь отдыхать на войне можно лишь тогда, когда выдалось время. В любой момент мог поступить приказ выступать дальше или готовиться к бою. Так что Федор чувствовал себя уже вполне закалившимся пехотинцем, которому нипочем ни дождь, ни снег.
К своему удивлению, за время похода он не только ни разу не был ранен в стычках с врагами, но даже ни разу не заболел. Зато оперировал бедро Летису, чего тот до сих пор не мог забыть. Нога у него восстановилась, хотя Федор в глубине души приписывал это не своему мастерству хируга-коновала, а природному здоровью Летиса, вытянувшему раненный организм. Чайка зашил и рану на плече Урбала, но тот часто впадал в беспамятство и бредил, так что Федор даже начал беспокоиться, что занес инфекцию. К счастью, примерно на десятый день пребывания в лагере — а вместо двух дней они простояли на месте почти две недели — Урбал пошел на поправку. Он уже не метался в бреду, а начал понемногу есть и даже вставал, чтобы подышать воздухом и посмотреть на окружавшие лагерь леса.
С тех самых пор, когда они штурмовали замок васконского вождя, Федор держал среди своих вещей в обозе набор щипцов, игл и тонких кинжалов, использовавшийся для вынужденных операций. Инструменты оказались неплохие, но, к сожалению, не всегда могли сгодиться. Иногда он даже подумывал, не заказать ли местным кузнецам недостающие. Да все как-то времени не хватало.
Лагерь армии Ганнибала был выстроен прочно и занимал вершины сразу нескольких холмов. Здесь собралась вся армия, которой предстояло вторгнуться в пределы римских владений. На некотором удалении от лагеря, ограждая его от врагов, текли две реки.
Рыская уже который день по окрестностям со своими разведчиками, Федор много раз натыкался на разъезды нумидийцев, иберийцев и пеших солдат из других хилиархий. Похоже, Ганнибал стоял на месте не просто так — он собирал сведения, готовился к переходу через Альпы и чего-то ждал. Иначе Федор не мог объяснить себе столь длительной остановки, ведь дороги уже неделю как просохли.
Однако, скоро отдыху пришел конец. Как-то вечером Магна вызвал его в свой шатер и объявил:
— Завтра выступаем, сообщи бойцам, чтобы все были готовы.
Федор кивнул и не удержался от вопроса:
— А что, есть какие-то новости о римлянах?
— Есть, — Магна помедлил, но все же рассказал. — Акрагар сообщил, что вчера прибыл гонец, наш шпион из Массалии. Со дня на день в дельте Роны должна высадиться римская армия под командованием консула Публия Корнелия Сципиона. Он знает о нашем продвижении и попытается догнать нас.
Магна помолчал и добавил:
— Но ему это уже не удастся. Многие местные племена на этом берегу поддерживают нас. Продвижение солдат Сципиона будет затруднено, к тому же у него на пути болота, оставленные нами за спиной. Ганнибал уверен, что к тому времени, как он дойдет сюда, мы уже окажемся по ту сторону гор. И если Сципион не дурак, то он вообще сюда не пойдет.
— Ганнибал уже не раз доказывал свой талант провидца, — согласился Федор. — Думаю, не ошибется и на этот раз. Я оглашу твой приказ.
Сказав это, он покинул шатер командира спейры.
На следующее утро великий поход на Рим возобновился. Лагерь был разобран, и многотысячная армия финикийцев, ливийцев, берберов, нумидийцев, иберийцев и кельтов снова начала движение в сторону Рима.
Две недели назад, когда он наблюдал армию на марше вдоль Роны, Федору показалось, что с тех пор, как они покинули испанские владения Карфагена, количество солдат заметно уменьшилось. Причиной тому являлись периодические столкновения с враждебными племенами, болезни и смерть от несчастных случаев в дороге. Бойня, устроенная племенем Бридмара на переправе, тоже не добавило боеспособности армии.
Но теперь у Федора появились новые ощущения. В первый день они спокойно переправились на другую сторону реки. Переправу охраняли кельты, глядя на которых Федор усомнился, что видел эти племена в составе армии раньше. Впрочем, он мог и ошибаться. Кельтов из Испании в этой армии насчитывалось тысяч пятнадцать, не меньше, а видел он и мог различить по принадлежности к племени далеко не всех. Но вскоре его догадка подтвердилась.
— Ганнибал набрал новых солдат среди местных племен, — сообщил ему на первом привале Магна. — Наша армия стала больше на несколько тысяч человек.
— А эти бойцы служат за деньги? — поинтересовался Летис. — Или, как наши нумидийцы и берберы, исполняют повинность?
— Можешь спросить об этом у Ганнибала, если захочешь. — отшутился Магна. — Но я слышал, что эти кельты сами перешли на нашу сторону и захотели принять участие в походе на Рим. Они ненавидят римлян.
— Ну что же, — поддержал разговор Федор, — если так пойдет дальше, то к тому моменту, как мы перейдем через горы, у нас снова наберется стотысячная армия. Вот только слонов здесь не найти взамен убитых.
— Ничего, — отмахнулся Летис, — слонов у нас хватит. Все равно у римлян их нет вообще. Нам бы только дойти быстрее, перевалить через горы без потерь, а там против нас никакой Рим не устоит!
— Долго еще идти? — спросил Федор, посмотрев на Магну.
— Не знаю точно, — ответил командир спейры. — Ганнибал выслал на разведку целую конную хилиархию нумидийцев. Мы солдаты, и просто выполняем приказы. А куда мы идем, знает только он один.
— Это точно, — подтвердил Летис. — Мы солдаты.
— Днем раньше, днем позже, — подшутил над ним Федор. — Какая разница?
— Лучше раньше, — не понял юмора здоровяк. — Хочу быстрее померяться силой с римлянами.
— Успеешь, — ответил Федор и покосился на Магну. — Они наверняка уже сами нас ищут.
— Скорее бы, — вздохнул Летис, положив руку на ножны фалькаты.
Через пять дней форсированного марша, за время которого они преодолели ещё не меньше ста километров вдоль русла Роны — как оказалось, вытянувшись сначала на запад, путь затем снова поворачивал на север, уводя армию все дальше от побережья — они достигли обжитых мест. На этих холмах уже чаще встречались деревни и большие селения. А еще через пару дней испанская армия, пополнив запасы продовольствия, оставила в стороне немалый по местным меркам городок Виенну. Обитавшее здесь племя кельтов — с ними Ганнибал заблаговременно вступил в переговоры — также выставило почти две тысячи своих солдат на войну с Римом. После Виенны армия Карфагена, наконец, свернула на восток и пошла вперед быстрее обычного, делая в день по двадцать километров против обычных пятнадцати.
С такой скоростью они шли уже третью неделю, то поднимаясь на холмы, то вновь спускаясь вниз. Лес понемногу редел, одевался в багрянец. Становилось прохладнее. По расчетам Федора, на дворе стоял не то сентябрь, не то октябрь. А дорога — точнее, сразу несколько параллельных путей — по которой продвигалась огромная армия, уже несколько дней подряд плавно забирала вверх. Альпы приближались.
Очередной лагерь они разбили уже в предгорьях, на берегу какого-то большого и втянутого озера. Рассматривая окрестности, Федор увидел несколько высоких скал, на склонах которых местами лежал снег. «Интересно, — подумал морпех, глядя на вытекавшую из озера реку и кутаясь в свой шерстяной плащ, — это часом не будущее Женевское озеро? Очень похоже. Оно как раз должно быть где-то здесь».
Но просветить его никто не мог. Всезнающий Урбал поправился, но сейчас уже спал в шатре. А Федор периодически тосковал по беседам с умными людьми. Он любил все изучать, но здесь ему частенько не хватало информации. Не было у любознательного морпеха ни карты, не путеводителя, ни фотоаппарата, о котором он тоже иногда вспоминал, страстно желая запечатлеть происходящее для истории. Но вернуться обратно в двадцать первый век, чтобы взять все это, он не мог, поэтому приходилось надеяться только на память.
Случалось, Федор вспоминал Магона и его общительного слугу Акира, являвшегося его первым гидом по древнему миру, казавшемуся теперь таким естественным и реальным. А мир, где люди умеют летать по небу на самолетах и погружаться в пучину на подводных лодках, уже представлялся ему сказкой. Нет его, того мира. А может, и никогда не существовало. И лишь воспоминания об оставшихся там родителях не давали поверить в это на все сто процентов.
Но однажды судьба поднесла ему подарок, сведя еще с одним интересным человеком. В штабе Атарбала, занимавшем несколько шатров, куда Федора отправили по приказу Акрагара с совершенно смутной формулировкой, он встретил походного летописца по имени Юзеф. О нем ему как-то рассказывал Урбал, сам мечтавший со временем попасть на подобную должность.
Юзеф — низкорослый седовласый финикиец с опрятной бородкой, лет сорока на вид, исполнял обязанности государственного письмоводителя. Проще говоря, он записывал приказы, отдаваемые Атарбалом своим африканским подразделениям, и рассылал их с посыльными по хилиархиям. А в оставшееся время записывал все события, происходившие с армией Ганнибала вообще и африканскими хилиархиями в частности.
Прибыв на место, Федор обнаружил, что его вызвали как свидетеля недавних боев, чему он несказанно обрадовался. Акрагар назвал его одним из героев переправы. И Юзеф, занимавший под свою походную канцелярию отдельный шатер, захотел во всех подробностях услышать рассказ о переправе и битве с кельтами Бридмара, чтобы записать его в красках для начальства. А после победоносного похода отправить одну из копий в библиотеку Карфагена для потомков.
Федор с удовольствием рассказал все, что видел своими глазами. Чтобы рассказ не тяготил гостя, Юзеф угощал его вином и сладостями. В шатре у него оказалось так уютно, что Федор, увлекшись разговором, даже на некоторое время позабыл о шумевшем вокруг военном лагере. А когда выложил, все что знал, Юзеф задал наводящий вопрос:
— Верно ли, что Федор Чайкаа прибыл из далеких северных земель?
Получалось, что верно. И Юзеф еще долго расспрашивал его о жизни в тех краях, а потом все подробно записал и даже набросал со слова Федора карту северных земель. В общем, Чайка провел в штабе несколько часов и вернулся в расположение своей хилиархии только под вечер, очень довольный тем, как провел время. С тех пор, когда выпадала свободная минутка, он иногда сам наведывался в гости к Юзефу, если тот, разумеется, не был слишком обременен государственными делами.
Кроме разговоров о путешествиях и далеких землях, куда заглядывали финикийские мореплаватели, Юзеф иногда сообщал Федору и кое-какие секретные новости касательно продвижения армии. Нет, он, конечно, не выдавал своему собеседнику государственных тайн, но, забывшись, случайно выбалтывал интересные сведения и факты, иногда проливавшие свет на характер Ганнибала и многих военачальников его армии. А Федор мотал на ус. В его положении все это могло когда-нибудь пригодиться.
Через несколько дней после того, как они покинули лагерь у большого озера, начались настоящие горы, и армия Ганнибала, изможденная быстрым и затяжным маршем, снова растянулась по ущельям. Здесь было холоднее, чем в Пиренеях, хотя с той поры прошло два месяца, и наступила уже настоящая осень. Федор, давно привыкший к горным пейзажам, с удивлением смотрел, как слоны, подгоняемые криками погонщиков, поднимаются на перевал, растаптывая снег. Как-то не вязались у него раньше слоны со снегом, а теперь он видел это своими глазами.
Преодолев на рассвете невысокий альпийский перевал, двадцатая хилиархия остановилась. За ней двигался осадный обоз и инженерные части. Впереди африканцев вышагивали слоны, охраняемые иберийской конницей и пехотой. Но с высоты перевала Федору показалось, что поток солдат разделялся внизу на два рукава. Один уходил направо и уже поднимался по ущелью вверх на видневшийся там заснеженный и узкий перевал. А другой поток, повернув налево, остановился.
— Что-то не так, — поделился сомнениями Урбал, уже несколько дней находившийся в строю. Рана на его плече еще болела, но он предпочитал передвигаться пешком, как все здоровые воины.
— Наверняка, Ганнибал предпринял очередной маневр, чтобы сбить римлян с толку, — заявил Летис, взявшись рукой за кожаный ремень переброшенного за спину щита.
— Поживем, увидим, — философски заметил Федор, глядя на посыльного, спешившего прямиком в седьмую спейру. — Мне кажется, что это по нашу душу.
Он не ошибся. Имея и других разведчиков, командир всех африканских частей Атарбал вызвал к себе в голову колонны именно разведчиков из седьмой спейры двадцатой хилиархии, уже прославившейся на всю испанскую армию.
— Чтобы быстрее миновать горы, Ганнибал приказал нам идти через соседнюю долину, — сообщил командир африканцев после прибытия Акрагару, Магне и стоявшему рядом Федору. — Но там, за этим хребтом, селения кельтов, с которыми мы не смогли договориться.
— Они предпочитают римлян? — поинтересовался командир хилиархии.
— Нет, они не любят римлян, но не хотят пропустить и нас, — пояснил Атарбал. — Даже за золото. Поэтому нам придется выбить их с перевалов.
Он прищурился на восходящее солнце, сурово посмотрел на Акрагара и закончил постановку задачи:
— Чтобы не рисковать всеми африканцами мы должны провести разведку, — сказал Атарбал. — Если понадобиться — боем. Твоя двадцатая хилиархия имеет хороших разведчиков и потому пойдет первой.
Командир африканцев помолчал, сделав паузу.
— Наступает важный момент, — сообщил он, наконец. — Вы должны подняться и захватить этот перевал, открывающий путь в ущелье. Ганнибал пошел по обходной дороге, но этот путь короче. Кроме того, нельзя оставлять враждебных кельтов в тылу. Они могут напасть в любой момент.
Он вдруг понизил голос и уточнил:
— Если мы выбьем засевших там кельтов, то будем у последнего перевала, где соединяются пути в долину реки По, раньше Ганнибала с иберийцами. А если нет, то застрянем здесь еще на много дней — главный известный путь в северную Италию очень узок и опасен. По нему невозможно продвигаться быстро. Особенно со слонами.
— Мы возьмем этот перевал, — самоуверенно заявил Акрагар.
Получив задание, командир полка, как его величал Федор, Магна и сам морпех зашагали обратно мимо остановившихся солдат в самый конец колонны.
— Ты все слышал, — напутствовал Акрагар Магну, — бери всю спейру и выдвигайся вперед. Как доберешься до перевала, пришлешь гонца. А остальные спейры пойдут следом.
— Ну, вот, — не удержался от ерничества Федор, когда они остались вдвоем, — а ты, помниться, говорил в Испании, что Акрагар забудет тебе штурм без приказа, личную встречу с Ганнибалом и золото васконов.
— Да, — согласился Магна, бросив взгляд на горы, таившие опасность. — Похоже, он решил послать нашу спейру на верную смерть.
— Ничего, где наша не пропадала. — отмахнулся Чайка и указал на скалы, сжимавшие довольно высокую, но вместе с тем и достаточно широкую седловину. — Я пойду с разведчиками вперед. Вон по тому хребту можно обходным маневром подобраться почти к самой вершине и оттуда посмотреть на перевал. А то и спуститься. Там нас наверняка не ждут.
— Это опасно, — засомневался Магна, — там довольно круто.
— А идти в лоб глупо, — ответил Федор, — подходы открытые. Пока дойдем, всех перебьют. Массу людей положим. Это всегда успеется.
— Хорошо, — согласился Магна, — если все чисто — обмотай стрелу черной материей, прежде чем послать ее вниз. Обнаружишь кельтов, дай сигнал горящей стрелой. Если до середины дня сигнала не будет, мы начнем подниматься сами.
Собрав всех разведчиков, из которых десять человек были новобранцами, Федор легким бегом направил подразделение вниз, в долину, а оттуда, оставив армию за спиной, по ложбине они пробрались к подножию горы. Урбал, несмотря на ранение, тоже вызвался идти с ними.
Минут двадцать, лежа за камнем, Федор рассматривал возможные пути подъема по тому хребту, что наметил себе еще сверху. От самого подножия хребта до середины подъема тянулся ледник. Пробираться к двугорбой вершине, левая щербатая сторона которой нависала над относительно несложным перевалом, можно было только по узкой каменой полоске, и долгое время прошлось бы находится на виду у тех, кто, возможно, засел на перевале. Со своего наблюдательного пункта Федор никого не видел, но испытывал непреодолимую уверенность, что кто-то там есть. Оставалось узнать, сколько там врагов.
Немного поразмыслив, Федор принял решение обогнуть этот хребет у самой подошвы и двинуться с другой стороны. Что там находилось — неизвестно, зато никто не увидит их подъем.
Справа над перевалом нависала огромная снежная шапка, а под ней имелся вполне приличный снежник. Это говорило о том, что здесь частенько сходят лавины. Открытая дорога до самого перевала, в принципе, казалась довольно безопасной. Она петляла между нескольких холмов и морен, огибала ледник, затем резко забирала вверх, проходила под снежной шапкой и пропадала между двух вершин. Именно так и предстояло двигаться армии.
— Вперед, бойцы, — приказал Федор после того, как все проверили снаряжение еще раз. — Послужим Карфагену.
И, пригнувшись, первым стал пробираться между валунами. Сейчас в отряде у него состояло двадцать восемь человек. Все экипированы в соответствии с его представлениям о диверсантах и возможностями походных кузнецов — кожаные панцири, твердые закрытые ботинки с «шипами», веревки с крючьями и для обвязки, «ледорубы». Из оружия у пятнадцати человек были фалькаты, щиты и кинжалы, у остальных десяти сверх того еще и луки. Дротики решили не брать, чтобы не усложнять подъем. И, кроме того, Федор ввел еще одно новшество — он приказал оставить на время операции свои прочные железные шлемы греческого образца внизу, а вместо них надеть иберийские кожаные из жил. Выглядели они, конечно, подозрительно, но получилось вдвое легче и удобнее. Пару прямых ударов держали — морпех проверил — а на большее и рассчитывать не приходилось.
Оказавшись за хребтом, Федор с большим неудовольствием обнаружил там другой ледник. Но отступать было поздно, надо продвигаться вперед, радуясь тому, что теперь враг их не заметит до тех пор, пока они не окажутся на вершине. Да и время поджимало. Подъем, даже не осложненный встречей с кельтами, обещал занять не меньше пяти часов.
— Двигаемся быстро, — напутствовал своих подопечных Федор, когда они запрыгали вверх по камням, — но осторожно. Ледник нервных не любит.
В глубине души он надеялся, что им не придется ходить по леднику, но снизу не просматривался весь подъем до конца. Примерно час они двигались по каменной осыпи и твердому склону, но затем им все же пришлось ступить на ледник. В одном узком месте он подходил к самому хребту, вздымавшемуся здесь почти отвесно.
— Связаться веревками, — приказал Федор, подув на замерзшие руки.
Бойцы выполнили приказ. Сам он привязался веревкой к двум новобранцам. А Урбал и Летис стали ведущими других троек, как наиболее опытные бойцы.
— Я пойду первым, — заявил Федор и осторожно ступил на ледник.
Лед под ним тут же хрустнул. Нервный холодок пробежал по спине. Но, к счастью, все обошлось. Ноги упирались в нормальный лед, без глубоких трещин. Однако, общий вид замерзшего языка не внушал Федору доверия. Он оказался весь запорошен снегом, скрывавшим разломы и трещины.
Первая тройка прошла ледник нормально. Расслабился Федор только после того, как оказался на другой стороне и ощутил под ногами камень.
— Давай! — махнул он рукой Урбалу. — Иди по моим следам.
Урбал и Летис, спустя короткое время, тоже оказались рядом с ним. Четвертая связка, ощупывая тропу ледорубами, тоже прошла ледник нормально. А когда на него ступила пятая, то ведущий ее солдат сразу взял левее от общей тропы. Стоило ему пройти метров пять, как раздался треск, и вся троица провалилась под лед. Двое исчезли сразу, а третий успел воткнуть острие ледоруба в лед, но вес своих товарищей выдержал всего несколько секунд. И с криком рухнул вслед за ними.
Федор отвязал от себя солдат и, приказав обоим крепко держать веревку, подобрался к провалу. Лег на грудь и заглянул в трещину. Он увидел трех мертвецов. Они лежали с переломанными позвоночниками на глубине пяти метров, не подавая признаков жизни.
— Хорошенькое начало, — пробормотал он, выбираясь наверх.
Остальные связки прошли ледник нормально, но очень медленно. Карфагеняне потеряли здесь почти полтора часа. Потом, наверстывая, до самой вершины шли быстрее, несмотря на постоянные осыпи. Но больше ничего примечательного с ними не случилось, если не считать ледяного ветра, дувшего с завидной постоянностью. От него не спасали даже шерстяные плащи, предусмотрительно захваченные с собой. Некоторые бойцы, дети африканской земли, сильно страдали от холода. Но, к удивлению Федора, большинство переносило его вполне нормально.
Оказавшись на уровне перевала, Федор попытался осмотреться, но это у него не получилось. Отсюда совершенно не просматривалась сама седловина. Зато он с удивлением отметил какое-то движение войск карфагенян внизу.
— Что они там затеяли? — пробормотал он, глядя, как какая-то спейра медленным шагом начала подъем в гору. — Мы же еще даже до перевала не добрались.
— Может, их Акрагар поторопил? — заметил на это Урбал. — Решил, что мы слишком долго поднимаемся. И не стал дожидаться сигнала.
— Сам бы попробовал, — сплюнул Федор, вспомнив три запорошенных снегом трупа в трещине ледника. — Ладно, привал окончен. Двигаемся дальше.
Но на вершину они поднялись только через час. Путь на нее оказался крутым, и пришлось самому Федору лезть наверх, крепить веревки. «Я эти горы в телевизоре видал! — кипятился командир разведчиков, пытаясь закрепить „ледоруб“ в трещине, но затем плюнул и обвязал веревкой камень. — Так надежнее».
Когда все солдаты осторожно поднялись на вершину, нависавшую над перевалом, то увиденное превзошло все ожидания Чайки. Прежде всего он заметил, что спейра африканцев — а это наверняка была их седьмая спейра — уже поднялась почти под самый перевал, двигаясь маршем прямо по тропе.
— Не могли дождаться сигнала, — выругался Федор, решив, что Акрагар дал приказ выступать раньше.
Но тут же он увидел и многочисленных кельтов, в своих пестрых шерстяных одеяниях усеявших все склоны горы с другой стороны перевала. Их насчитывалось не меньше тысячи. Там же в долине находилось селение, окруженное каменным забором, рядом с которым виднелось более многочисленное войско в полной боевой готовности. Часть кельтов копошилась на перевале, перегораживая его и выстраивая какие-то баррикады из камней. А еще с десяток солдат притаились на противоположной вершине, откуда над тропой свешивалась снежная шапка.
Там, куда пробрались разведчики, кельтов не наблюдалось. Взобраться на эту вершину из-за ее крутизны, впрочем, как и спуститься, можно было только по веревкам, даже со стороны самого перевала.
— Да они, никак, лавину спустить хотят, — высказался вслух Федор. — Или камнепад устроить. Вот, сволочи! Эй, лучники, все ко мне!
Когда рядом с ним оказались все десять воинов, вооруженных луками, он отдал приказ, вытянув руку в сторону приближавшихся финикийцев.
— Ты, — сказал он ближайшему лучнику, — немедленно подожги стрелу и отправь ее в сторону наших. Всем остальным занять позиции за камнями и ждать приказа стрелять в кельтов на другой стороне. Мы должны помешать им, что бы они ни задумали.
Лучники быстро распределились по вершине, выбирая позицию для стрельбы. Кельты их не видели, так как карфагеняне находились чуть выше и скрывались за уступами скалы. Лучник, получивший приказ дать сигнал, вытащил кусок кремния и стал высекать искру. Федор нервно терпел минут десять, но у бойца ничего не получалось. То ли просмоленная тряпка, обернутая вокруг древка стрелы, все же отсырела, то ли огниво не давало нормальной искры, но огонь не вспыхивал.
И тут вдруг с той сторон перевала послышался странный шум. Федор выглянул из-за камня и в ужасе обнаружил, что по склону несется сразу несколько валунов. Пробив снежную шапку в нескольких местах, они устремились вниз, с грохотом подпрыгивая на каждом выступе скалы. Несколько секунд ничего не происходило, но затем снежная шапка пришла в движение. Сначала она осела, а затем развалилась на несколько белых глыб и потекла дальше, увлекая за собой снежные массы.
Федор перевел напряженный взгляд вниз. Седьмая спейра уже почти достигла перевала и ступила на заснеженный склон. Раздался крик командира. Увидев, что им навстречу несутся камни, а за ними лавина, солдаты бросились на другую сторону склона, но добежать успели не все. Разогнавшаяся лавина слизнула человек тридцать, кто не успел переместиться в строну, и нанесла свой страшный удар по следующей спейре карфагенян. Федор в ужасе и бессильной ярости смотрел, как стремительно движущийся снег захватывает, перемалывает и выплевывает десятки солдат, оказавшихся на его пути. Лавина грохотала недолго, но когда снежное крошево улеглось, докатившись почти до самого низа, под ним оказались погребенными несколько сотен финикийцев. Их щиты и мечи блестели на солнце, выступая из-под завалов.
— Суки! — процедил сквозь зубы Федор, думая о кельтах, но мысленно пожелав, чтобы Баал-Хаммон преждевременно забрал к себе того, кто отдал этот идиотский приказ выступать раньше. — Ну, я вам покажу!
Он обернулся к растерянному солдату, так и не успевшему поджечь стрелу.
— Выбрось ее, — приказал Федор, — теперь уже поздно. Бей кельтов, что на той стороне. И все остальные тоже. Отомстим за погибших бойцов!
Лучники, давно ждавшие этой команды, выпустили по стреле. Сразу несколько кельтов, из тех, что устроили сход лавины, упали замертво. Остальные, с удивлением воззрившиеся на соседнюю вершину, приняли смерть следом. Никто из них не спустился вниз. Все остались лежать на снегу.
— Трое ко мне! — крикнул Федор мечникам. — Ну-ка, помогите мне сбросить вниз эту глыбу.
Он подскочил к огромному валуну, приткнувшемуся на самом краю, и стал расшатывать его изо всех сил. К нему тотчас присоединились два пехотинца. Глыба ходила ходуном, но не сдвигалась с места. И лишь когда рядом оказался Летис, упершийся в нее могучим плечом, камень сорвался, наконец, вниз. Сделав несколько оборотов, он с грохотом влетел в скопление кельтов на перевале, раздавив не меньше дюжины человек и поранив еще столько же.
— Вот так вам! — удовлетворенно выдохнул Федор. — Знай наших!
Теперь их заметили. Снизу засвистели стрелы, но позиция для стрельбы не отличалась удобством. Укрывшись за камнями, разведчики, вооруженные мечами, оставались невредимыми, а лучники отвечали огнем на поражение и уничтожили немало разъяренных кельтов к тому моменту, когда первые солдаты Карфагена ворвались на перевал. Это была седьмая спейра, от которой осталось не больше половины.
Когда бой закипел у них под ногами, Федор приказал сбросить веревки с этой стороны и скоро все подразделение оказалось внизу, присоединившись к своим.
— Живы? — коротко бросил Магна, заметив Федора, на его глазах обрубившего руку с топором кельту дикого вида, затем для надежности проткнувшего его острием фалькаты и оттолкнувшего в сторону.
— Пока да, — ответил Федор, поднимая повыше щит. — Бестолковая разведка. Как наши?
— Это все, кто остались после лавины, — махнул рукой Магна, указав себе за спину.
Там билось человек семьдесят, не больше. Следом шла восьмая спейра, также обескровленная обвалом. За ней показалась еще одна, стремительно взбиравшаяся на захваченный сходу перевал. Федор не стал спрашивать, кто приказал наступать раньше. Сейчас это было уже не важно. Он приказал себе забыть об этом и рубился до конца, отбиваясь от разъяренных кельтов, рванувшихся в атаку.
Закрепившись на перевале, карфагеняне сами перешли в наступление. Жестокий бой шел до самого вечера, но к сумеркам они пробили себе путь на следующий перевал, уничтожив всех кельтов, что стояли у них на пути. Но и дальше их ждал горячий прием. Федор и его разведчики даже ходили в ночную вылазку, но пробраться в темноте по незнакомым скалам не удалось.
Короткий путь, который они рассчитывали преодолеть быстро, превратился в путь кровавый. Их встречали на каждом из трех перевалов, возвышавшихся на этом пути, преграждая дорогу в долину реки По. И везде шли ожесточенные схватки. Дважды воины Карфагена попадали под камнепады, устраиваемые местными горцами с завидной ловкостью. Один раз Федор едва сам не погиб под лавиной, свалившись со скалы в снег. Но выжил, лишь слегка повредил плечо.
Эта бойня продолжалась еще неделю, но, в конце концов, потеряв тысячи бойцов, они пробились, сбросив враждебные племена в пропасть или заставив покориться. И соединились со второй частью армии Ганнибала, также испытавшей на себе силу и коварство горцев.
В одном из боев за последний альпийский перевал, откуда начиналась широкая дорога в Италию, погиб Магна. Его убили стрелой.
Когда бой завершился, все выжившие солдаты из седьмой спейры собрались вокруг своего мертвого командира. Изможденный Федор опустился рядом на одно колено и, зачерпнув горсть снега, лизнул белый шар. Снег показался ему соленым. Вытянув руку, морпех заметил, что по рассеченному предплечью стекает тонкой струйкой кровь. Но боли он почему-то не чувствовал.
Рядом молча стояли Урбал и Летис. Федор тоже встал и перевел взгляд с мертвого тела вдаль. Туда, где с перевала виднелась широкая живописная долина. Дорога теперь шла только вниз. Петляя между желто-зелеными холмами, она приводила к истокам бурной реки. Высокие горы закончились. Эта залитая солнцем долина вдруг показалась Федору теплой, красивой и какой-то нереально мирной.
— Италия, — прохрипел он. — Вот и дошли.

Часть вторая
На краю гибели

Глава первая
Долина реки По

Федор отодвинул рукой ветку и замер — на другом берегу, примерно в сотне метров от места, где пряталась его группа, поблескивая доспехами на солнце, продвигался отряд римской пехоты. К счастью, река была хоть и не широкой, но быстрой. А засели они на высоком берегу. Даже если римляне заметят разведчиков, скрытых буйно разросшимся вдоль берега кустарником и деревьями, у них будет время скрыться. Но Федор не торопился, а лежавший в двух метрах от него Летис и подавно. Он даже подмигнул новоиспеченному командиру спейры, который до сих пор сам ходил в разведку, что неплохо бы пустить кровь этим зазевавшимся легионерам. И Чайка его понимал. Настроение у карфагенян было самое боевое. Еще месяца не прошло с того дня, как они, спустившись в долину реки По и не успев толком передохнуть, повстречали близ одного из ее северных притоков армию римлян под командованием консула Публия Корнелия Сципиона.
Как вскоре сообщили дружественные кельты из обитавших в этих местах племен инсубров и бойев, то оказалась сильно потрепанная ими в недавней битве армия претора Луция Манлия. Эту армию недавно принял под свою руку появившийся здесь, словно из ниоткуда, консул Сципион. Узнав о его прибытии в долину реки По, Ганнибал удивился не менее, чем сам Сципион, не ожидавший, что карфагеняне уже находятся в северной Италии.
Проморгавший стремительный бросок армии Карфагена через Галлию и опоздавший с высадкой своей армии в устье Роны, римский консул жаждал отыграться за свои промахи. Оставив большую часть своих легионов у Массалии, Сципион поспешил навстречу Ганнибалу вдоль побережья, захватив с собой лишь несколько тысяч солдат, присоединенных к потрепанной армии претора, которому тоже пока было нечем похвастаться.
Федор, став непосредственным участником событий, с трудом вспоминал все, что раньше читал об этом. Если полагаться на историков, то некоторое время назад римские консулы, желая потеснить многочисленные поселения галлов на оккупированной земле своими гражданами, отдали приказ об основании двух латинских колоний в долине реки По. В каждую из них отправилось по несколько тысяч поселенцев, обязанных обосноваться в новых местах и доложить римлянам о своем прибытии. Там же находился и легион под командованием претора, предназначенный для охраны новых хозяев этих мест и проведения карательных акций среди галльского населения. Но не успели новоселы прибыть, как инсубры и бойи, воодушевленные скорым приходом Ганнибала, восстали. Они внезапно атаковали легион Манлия, сильно уменьшив количество римских солдат, а заодно и поселенцев. Разбитым римлянам пришлось отступить.
Появившись вскоре в долине реки По, римский консул решил взять власть в свои руки. Желая реванша, Публий Корнелий Сципион, не долго думая, атаковал Ганнибала у реки Тичин. Но лихой кавалерийский наскок — а бой велся преимущественно всадниками — не удался. Испанская конница Ганнибала оказалась гораздо лучше обучена и превосходила римлян количеством. А, кроме того, Ганнибал пустил в дело боевых слонов, просто-напросто растоптавших половину сил консула. В таких условиях нападение Сципиона являлось большой глупостью. Он, похоже, надеялся на внезапность и свою смелость, но в итоге просчитался. В общем, римская конница была разгромлена, а сам Сципион ранен и едва спасся.
Так закончилась первая стычка карфагенян с римской армией, после которой боевой дух солдат Ганнибала, и без того крепкий, взлетел до небес. Даже еще не полностью оправившись от перехода через Альпы, где пришлось оставить едва ли не половину армии, слонов и почти весь осадный обоз, войска снова рвались в бой.
У самого спуска в долину их встретили послы дружественных племен — бойи, инсубры и кеноманы — от которых Ганнибал узнал, что жадные альпийские горцы в последний момент предали его из-за происков римлян, взяв золото и у них, несмотря на то, что карфагеняне сполна заплатили за свободный проход через перевалы. Все горцы были уничтожены, но и финикийцам дорого обошлось это предательство. Теперь армия Ганибалла едва насчитывала тридцать тысяч человек, из которых двенадцать тысяч приходилось на долю кавалерии. И только пятнадцать слонов им удалось переправить через Альпы. Остальные животные замерзли или приняли иную смерть в дороге.
Однако, вождь Карфагена немедленно провел мобилизацию среди дружественных племен кельтов и быстро увеличил армию почти до тридцати пяти тысяч.
Выяснив, что инсубры теперь бьются на его стороне, Федор с осторожностью всматривался в свирепые лица кельтов из этого племени, вспоминая, как на римской службе участвовал в карательной экспедиции, посланной для уничтожения одного из племен инсубров. Находясь под присягой, Федор носил тогда форму легионера и принужден был убивать впервые увиденных кельтов. Морпех в свое время оторопел от их бесстрашия. Никто из окруженных инсубров не сдался в плен, все погибли с мечами в руках, защищая свою землю. И вот теперь им предстоит сражаться на одной стороне, и, признаться, Федор радовался этому. Кельты — хорошие воины, порой даже слишком. И где бы они ни обитали, в Испании или Италии, боевой дух присутствовал у всех кельтских племен. Видимо, поэтому Ганнибал предпочитал иметь их среди своих солдат. В отличие от римлян.
Допрос пленных после первого сражения привел Ганнибала в отличное настроение — римляне и не подозревали о планируемом вторжении, занимаясь подготовкой к собственному. Консул Публий Корнелий Сципион со своим братом Гнеем Корнелием Сципионом сами готовились вторгнуться в Испанию, но этот план сорвался, поскольку Ганнибал внезапно оказался у них за спиной. Карфагенский военный вождь объявил об этом всей армии. Он хотел, чтобы все знали — их длительный и тяжелый путь из Испании в северную Италию, занявший почти пять месяцев, был проделан не зря.
— Теперь, обосновавшись в этих землях, — говорил Ганнибал, стоя в лагере перед своими солдатами, — мы не отступим. Мы пришли сюда побеждать! Мы начнем свое победное шествие на юг и скоро будем у стен Рима!
— На Рим! — вопили пехотинцы, вскидывая в едином порыве мечи. Кричал и Федор, стоя перед строем героической седьмой спейры, где он занял место командира после смерти Магны.
Теперь он чаще виделся с Акрагаром на военных советах, хотя и недолюбливал его, в душе виня за глупую гибель сотен финикийцев под лавиной. Нередко виделся командир седьмой спейры и с самим Атарбалом, ценившим разведчиков Чайки больше других. И хотя Федор теперь мог не участвовать в разведывательных акциях, а посылать других бойцов, ведь дел у него прибавилось, но иногда он не мог устоять перед искушением. Любил он это занятие, будоражившее ему кровь. Да и пример Ганнибала, первым бросавшегося в атаку, постоянно маячил перед глазами.
Хотя Федора и изумляло, как такой стратег, как Ганнибал Барка, не отдает себе отчета в том, что его могут просто убить в одном из боев. И тогда вся испанская армия останется не просто без своего главнокомандующего — без своего знамени. Это консулы менялись каждый год, а Ганнибал оставался один у своей армии уже много лет, и замена ему отсутствовала. «Впрочем, Александр Македонский, — размышлял Федор, — тоже любил ходить в атаку и всегда возвращался живым, несмотря на то, что гарцевал перед стрелами и копьями персов. Может, они заговоренные оба?»
Вот и теперь командир африканских пехотинцев, оставшихся после перехода через Альпы числом чуть более семи тысяч, приказал Акрагару отправить на разведку именно людей Чайки. Поступила информация от пленных римских офицеров, что с побережья Адриатики в сторону лагеря Ганнибала движется со своей армией второй консул Тиберий Семпроний Лонг. Находясь на Сицилии во главе экспедиционного корпуса, Тиберий собирался вторгнуться в Африку и атаковать Карфаген. Однако, узнав о поражении Сципиона, резко изменил свои планы. Имея превосходство на море — в распоряжении консула находилось восемьдесят квинкерем — он перебросил в дельту реки По часть своей армии водным путем и теперь, двигаясь на соединение со Сципионом, искал встречи с Ганнибалом. А финикиец, скорее всего, и не собирался уклоняться.
Отдалившись от своего лагеря всего на один день пути, разведчики заметили гнездо противника. Семпроний со своей армией двигался быстро и уже почти дошел до места дислокации карфагенян.
— Похоже, это солдаты Семпрония, — проговорил Федор, разглядывая манипулу римлян, поднимавшуюся на холм с противоположного берега реки. Вслед за ней проскакали десять римских всадников во главе с декурионом. На холме виднелся только что отстроенный по всем правилам лагерь, в котором укрывались прибывшие накануне легионы.
Разведчики вели наблюдение долго, со вчерашнего вечера, и видели, как сквозь преторианские ворота в лагерь вошло не меньше тридцати тысяч человек. Об общей численности войск они могли только догадываться. Римские разъезды рыскали по всей округе, но на другой берег пока не посягали.
— Ладно, — решил Федор, — пора возвращаться. Видели мы достаточно. Что-то я продрог за ночь.
— Да, — кивнул Летис, — хорошо бы выпить чего-нибудь горячительного.
— Подъем, солдаты, — приказал Федор в полголоса десяти бойцам, которых взял с собой.
Умело используя складки местности, они практически превращались в невидимок, к тому же дополнительно закамуфлированных «маскхалатами» зелено-бурого цвета. Это нововведение появилось опять же благодаря Федору, опиравшемуся на богатый опыт российских морпехов и десантников, известный ему из прошлой жизни. К своему удовольствию, Чайка постоянно получал «зеленый свет» на внедрение свежих идей в армии Карфагена. Большинство военачальников здесь ценили инициативу и сами отличались высокой квалификацией, в отличие от римлян, где вся армия держалась на закаленных солдатах и центурионах. А консулы и военные трибуны, осуществлявшие верховное командование, кроме того, что менялись постоянно, часто еще и выбирались из сенаторских сынков или представителей тщедушной знати, не имевших понятия о том, как надо вести войну.
Нет, случались у Рима и талантливые полководцы, но с момента основания города основной тактикой его легионов был мощный удар в центре. Этим все разнообразие маневров и ограничивалось. И если римлянам удавалось выиграть сражение, то это происходило по большей части за счет стойкости вымуштрованных солдат, а не за счет таланта верховных командиров.
— Идем в лагерь, — сказал Федор и, пригнувшись, первым двинулся по оврагу, заросшему с двух сторон кустами и небольшими деревьями.
Справа от оврага раскинулось широкое поле, годившееся для построения армии перед битвой, а чуть выше по течению виднелась поросшая лесом лощина. Там можно было спрятать большой отряд. Вчера вечером разведчики обнаружили два широких брода. Один находился напротив лагеря, и римляне о нем знали, а второй располагался вдалеке, как раз у самой лощины. Солдаты Семпрония еще ни разу в этом месте не пересекали реку, и Федор надеялся, что в ближайшее время этого и не произойдет. Зачем искать второй брод, когда один уже есть, причем отличный.
Обо всем этом он рассказал Атарбалу, когда к ночи разведчики добрались до своего лагеря. На совете в шатре Атарбала кроме командира африканских пехотинцев — основной силы армии — присутствовал сам Ганнибал со свом братом Магоном, командовавшим конницей.
— Семпроний рядом — это хорошо, — спокойно заметил Ганнибал, выслушав Федора, словно заранее готовился к такому повороту событий. — На рассвете мы покинем лагерь. Я выстрою войска кельтов на равнине, и мы заставим его форсировать реку. Он не сможет усидеть в лагере, ведь он так долго искал этой встречи.
Ганнибал отпил вина из стоявшей рядом чаши и продолжил, не обращая внимания на присутствие Федора, которому вроде бы и не полагалось знать о планах генералитета. Но ему никто не приказывал покинуть шатер, и он остался.
— Ты, Магон, — обратился главнокомандующий к брату, — возьмешь испанскую конницу и две хилиархии африканцев. С ними ты укроешься в той лощине, о которой рассказывал Чайкаа. Думаю, там хватит места для такого отряда.
Ганнибал бросил короткий вопросительный взгляд на Федора. Тот быстро кивнул.
— Хватит.
— Когда римский консул начнет наступать, — закончил излагать свой план Ганнибал, — ему придется сначала перейти вброд реку. Мы позволим ему это сделать, но, когда он окажется на нашем берегу, мы не будем ждать, а контратакуем промокших солдат. Римляне втянутся в бой, а ты, Магон, перейдешь реку и ударишь им во фланг и тыл. В прошлом бою мы разбили конные отряды Сципиона, так что у Семпрония не может быть много всадников. Но даже если бы они и имелись, наша конница лучше. А сам Сципион хоть и рядом, но зализывает раны и вряд ли сможет помочь второму консулу в этой битве.
— Позволь заметить, Ганнибал… — вмешался в разговор Федор.
Вождь испанской армии перевел взгляд на командира спейры, осмелившегося его прервать, но сдержал раздражение и кивнул. Чайка был еще и командиром разведчиков, приносил много ценной информации и никогда не беспокоил начальство понапрасну. За это его и ценили высшие офицеры.
— Вчера в римский лагерь прибыли пешие отряды с запада. Несколько манипул, имевших потрепанный вид. Конница их не сопровождала. Мы видели лишь небольшие разрозненные группы всадников. Думаю, Сципион и Семпроний объединили армии. А поскольку Сципион ранен, то командовать ими будет наверняка Семпроний.
— Что же, тем лучше, — казалось, эта новость ничуть не обеспокоила Ганнибала. — Если они собрались в одном месте, значит, нам не нужно гоняться за ними поодиночке. Мы разобьем сразу обоих консулов.
Ганнибал отпил еще глоток вина и усмехнулся:
— А у тебя острый ум, Чайкаа. Мне нужны такие командиры. Ты можешь отправляться отдыхать. Твоя хилиархия будет находиться в засаде, вместе с моим братом.
Федор поклонился, бросил взгляд на Атарбала и вышел.

* * *

Римляне оставались на месте и не покидали лагерь, видимо, отдыхая от стремительного марш-броска. Речка, у которой спустя сутки расположился в засаде отряд африканцев под командой Магона, называлась Треббией. Им удалось подойти скрытно и рассредоточиться в лесу, хотя скоро необходимость соблюдать тишину отпала. Кельты, выстроенные Ганнибалом на равнине, подняли страшный шум, стуча своими огромными мечами по щитам. Над рекой и полями разнеслись утробные звуки их боевых карниксов,[129] а также проклятия, посылаемые на головы римлян.
Ответа долго ждать не пришлось. Обнаружив армию неприятеля так близко от своего лагеря, римляне забили тревогу, решив, что Ганнибал пойдет на приступ. Над лагерем раздались звуки рогов, призывавших солдат к оружию, и скоро вдоль стен образовалась цепочка легионеров. Однако кельты не сдвинулись со своего места и продолжали поносить римлян, по-прежнему создавая дикий шум.
Наконец, Тиберий Семпроний Лонг не выдержал. Как и планировал великий карфагенянин, ворота лагеря открылись, и оттуда одна за другой стали появляться манипулы римских легионеров, перестраиваясь в боевой порядок и направляясь в сторону брода. Федор видел все это, притаившись с Летисом и Урбалом на опушке леса, куда они удалились с разрешения Магона и Акрагара, командовавшего в этой операции пехотинцами. Сам Магон с Акрагаром и несколькими офицерами тяжелой испанской конницы находился в сотне метров от них и тоже следил за развитием событий.
Как подтвердилось в очередной раз, Ганнибал неплохо изучил тактику римлян и характеры консулов. Стратегическая разведка у него работала не хуже римской. В лагере, вокруг штаба Атарбала и других командных шатров, постоянно ошивались неизвестные люди, схожие видом с простыми крестьянами или купцами средней руки. Федор не знал наверняка, но догадывался, что это обычные шпионы, которых карфагенянин рассылал по римским землям, чтобы знать о противнике все. И эти шпионы поставляли ему немало ценой информации.
Однажды Федор поймал себя на мысли, что и сам не прочь сходить в глубокий тыл к врагу. Да не в доспехах и с оружием в руках, а переодевшись тем же крестьянином. Или охранником купца, поскольку на крестьянина он не сильно походил. За время короткой римской службы его не раз путали с галлом, слишком уж светлой для коренного обитателя этих мест казалась кожа у Чайки. С тех пор он загорел, а знание латыни могло сослужить хорошую службу. Но сейчас у командира седьмой спейры хватало дел и в строю.
Пока Федор предавался размышлениям, римляне форсировали Треббию и быстро выстроились на другом берегу, приготовившись атаковать галлов силами первых манипул гастатов. Семпроний настолько спешил, что еще не закончил переправу всех своих сил. В бой был готов вступить только первый легион, а второй, покинув лагерь, еще приближался к реке. Но силы римлян этим, естественно, не ограничивались, и войсковые подразделения продолжали выдвигаться из лагеря.
Не дожидаясь, пока все легионеры окажутся на другом берегу Треббии, Ганнибал приказал контратаковать. Со стороны карфагенян на поле несколькими линиями выстроилось не менее десяти тысяч кельтов. На флангах виднелась нумидийская конница, готовая преследовать поверженного врага. А перед строем кельтов расположились метатели дротиков и балеарские пращники, начинавшие обстреливать манипулы римлян, едва те появились на поле. Боевых слонов Ганнибал почему-то решил в ход не пускать.
Вскоре, издав боевой клич, вожди кельтов бросились в наступление, увлекая за собой солдат. Федор вспомнил свои давние ощущения, когда вот так же стоял среди римских легионеров в ожидании момента, когда первые кельты обрушатся на него, с ненавистью нанося удары мечами и топорами. Воспоминания удовольствия не доставили.
Римляне, повинуясь приказу своих центурионов, стояли на месте, сомкнув щиты. Федор вспомнил, что армия консула прибыла из Сицилии на кораблях, и невольно подумал о том, что среди них случайно могли оказаться морпехи Тарента, его бывшие сослуживцы. Но с такого расстояния рассмотреть что-либо было трудно. Да и стоило ли переживать, он уже выбрал свою судьбу. Если столкнется с ними лицом к лицу, придется убивать. Хотя лишать жизни своего друга Квинта ему бы не хотелось.
Первая волна кельтов докатилась до римского строя и смяла его, как картонку. Фронт гастатов,[130] состоявший из десяти манипул, прогнулся и начал рассыпаться. Римляне сопротивлялись ожесточенно, но драка кельтов с гастатами длилась не больше получаса, и за это время первая линия латинян оказалась выкошена подчистую. В дело вступили принципы. Продвижение кельтов к реке замедлилось.
Между тем Семпроний начал переправлять на другую сторону еще один легион и остатки своей конницы. Промокшие солдаты выстроились за спинами бившихся товарищей, и теперь натиску кельтов противостояли почти равные силы римлян. По вчерашним наблюдениям Федора, объединенные легионы римлян значительно превосходили армию Карфагена. Как минимум, на восемь, а то и на десять тысяч человек. Поэтому он, как и все солдаты, предпочитал верить в гений своего полководца. В противном случае им придется туго.
Малочисленная конница римлян оставалась в резерве и не пыталась атаковать. Видимо, Семпроний знал об участи конных частей Сципиона и оттягивал момент ее вступления в разгоравшуюся битву. Берег для решающего удара.
Федор то и дело поглядывал на Магона, но тот не давал команды к обходному маневру. Еще далеко не все римские войска покинули лагерь и втянулись в битву… Заветной команды пришлось ждать почти пять часов. За это время кельты Ганнибала дважды отступали под натиском римской пехоты, но каждый раз останавливали ее продвижение и снова контратаковали. Несмотря на то, что легионы Семпрония шли в бой со свежими силами, а армия Ганнибала еще толком не восстановилась после длительного перехода и постоянных маневров, римляне гибли чаще. На протяжении ожесточенного дневного боя кельты своими атаками уничтожили почти два легиона римлян, а сами потеряли гораздо меньше солдат. Эта яростная схватка длилась почти до вечера.
Наконец, когда в бой вступил третий легион, а четвертый начал переправу, Магон приказал действовать. Вскочив на коня, он возглавил испанскую конницу, насчитывавшую не менее четырех тысяч всадников. Отряды иберийцев устремились за ним вброд через реку и, оказавшись на другом берегу, ударили римлянам в тыл.
Вслед за ними наступала африканская пехота. Подняв щит, промокший Федор шел впереди своей спейры и видел, как атака Магона застала римлян врасплох. Тяжелая конница Карфагена стремительно врубилась в расстроенные переправой порядки римских манипул и уничтожила тех, кто находился у реки. Затем Магон повернул свои отряды и, снова перейдя реку, оказался позади сражавшихся легионов Семпрония. В стане римлян началась паника. На поле вместе с союзниками находилось еще почти два легиона римлян. Атака конницы с тыла разрушила шеренги триариев. Но ценой своей жизни они сумели немного задержать испанцев, дав возможность оставшимся выстроиться в замкнутое каре, со всех сторон окруженное победоносными войсками финикийцев.
Тем временем на долю африканских пехотинцев оставались разрозненные манипулы римлян, оставшиеся на этом берегу и почти опустевший лагерь Семпрония. Сам консул находился в центре своих солдат и мог скоро стать добычей Ганнибала.
Какой-то бесстрашный центурион выстроил четыре манипулы перед входом в лагерь и готовился к отражению натиска двух тысяч солдат противника. Римляне видели, что происходит на другом берегу, какая там царит паника, но не бежали. Лагерь был рядом, но побеги они туда, их убили бы вдвое быстрее. Центурион привел их в чувство и заставил сражаться. Но это не спасло римлян.
— Стоять насмерть, ублюдки! — орал центурион так, что это слышал даже Федор. — Умрем за Рим, но не пропустим врага!
— Поздно, — ответил за него Федор и подал сигнал своим солдатам. — Вы уже трупы.
Захватив римлян в полукольцо, африканцы атаковали. После того, как первые спейры копейщиков израсходовали свой боезапас, на прибрежном песке остались лежать почти все солдаты из первых шеренг римлян. Цельнометаллический саунион был серьезным оружием в умелых руках. От него не спасали даже щиты.
А затем началась схватка на мечах. На долю Федора достался сначала римский опцион, помогавший тому самому центуриону, который командовал оставшимися солдатами Семпрония. Парень попался верткий, несколько раз чуть не угодил мечом в голову Чайке, но морпех довольно быстро с ним разделался. И оказался рядом с центурионом.
— Иди сюда, африканская собака! — орал центурион, размахивая мечом. Он с первого взгляда признал в Федоре такого же начальника, как и он. — Я покажу тебе, как умирают настоящие римляне!
— Я видел, — крикнул ему на латыни Федор, делая прыжок вперед. — Мерзкое зрелище.
Услышав латынь, центурион на секунду даже задержал руку с мечом, вглядываясь в лицо противника, наполовину скрытое шлемом.
— Так ты научен нашему языку, — сплюнул он, отбивая удар тяжелой фалькаты. — Что ж, тем лучше. Ты будешь знать, кто тебя убил. Я правый центурион пятой…
Договорить он не успел. Молниеносный выпад — и фальката вошла ему в бок, пробив панцирь. Римлянин выронил щит, пытаясь зажать рану, из которой ручьем хлынула кровь, и пошатнулся.
— Мне все равно, как тебя зовут, — усмехнулся Федор, нанося завершающий удар в голову.
Обернувшись, он крикнул своим солдатам: «Вперед, воины Карфагена! Мы должны захватить лагерь!». И, пробив брешь в строю римлян, первым ворвался в ворота. Африканцы, бросившись за ним, быстро расчленили порядки римлян на две части, расширив проход. А затем истребили солдат противника. Одну часть легионеров они загнали в воду, где всех и уничтожили. А другая полегла под стенами лагеря.
Федор, двигаясь по главной улице римского лагеря во главе спейры финикийцев, быстро прорубился сквозь манипулу латинян до Претория, где стояли палатки консулов. Бойцы из других спейр растеклись по лагерю сплошным потоком, добивая последних римлян, пытавшихся оказать разрозненное сопротивление.
Убив еще троих легионеров, разъяренный Федор, размахивая окровавленной фалькатой, вырвался на широкую площадку Форума и только тут обнаружил, что лагерь почти пуст. Все римляне, из тех, кто не был уничтожен на поле битвы, побросав оружие, бежали к дальней стене, пытаясь спасти свои жизни. Дисциплина хваленых легионеров рухнула окончательно, и лагерь охватила паника.
— Оставим их нумидийцам, — решил Федор, приказав своим солдатам остановиться.
Во время последней схватки с одним из врагов, Чайка заметил рядом еще одного опциона, который, убив своего противника-карфагенянина, некоторое время смотрел на Федора странным взглядом, но затем, увидев несущихся к нему Урбала и Летиса, сам бросился бежать. На мгновение их взгляды встретились, и командир спейры финикийцев убедился, что знает этого солдата. Им оказался его давний враг Тит Курион Делий из морпехов Тарента. Федор понял, что и Тит его узнал. Хотя полной уверенности все же не было, и он отогнал непрошеные мысли прочь.
— Палатки консулов, — указал Чайка на два роскошных шатра, высившихся в двадцати метрах.
Ворвавшись внутрь, африканцы увидели лишь в спешке перевернутую мебель, статуи богов, роскошную золотую посуду и несколько свитков с латинским текстом, валявшихся на полу. Там же лежал разбитый винный кувшин, вокруг которого растеклась багровая лужа. Погрустневшему командиру разведчиков пришлось расстаться с надеждой захватить консула. Еще раз окинув все взглядом, Федор вышел наружу.
— Зато нам досталась походная казна, — похвастался Урбал, выходя из соседней палатки, — и какие-то бумаги консулов. Те, что они не успели уничтожить.
— Отлично, — отрешенно кивнул Федор, все еще пытаясь припомнить лицо римского опциона, не дававшее ему покоя.
Оставив у палаток десяток солдат, чтобы охранять добычу, Федор с прочими устремился из лагеря туда, где еще кипел бой.
Когда седьмая спейра, соединившись с другими спейрами двадцатой хилиархии, переправилась на противоположный берег, кровопролитный бой, казалось, был почти закончен. Прибывшие африканцы еще надежнее отсекли римлян от берега и лагеря. Зажатым со всех сторон, им предстояло либо капитулировать, либо умереть.
Но едва солдаты Федора поднялись на высокий берег, как послышались дикие крики, и римляне пошли в свою последнюю атаку. Решив, что пути назад нет, легионеры нанесли мощный удар в том месте, где кельтов было меньше всего. И к удивлению Федора, им удался этот маневр. Римляне прорубились вперед, сквозь строй кельтов, и стали отступать вдоль берега реки на восток. Туда, откуда пришли.
Эта часть войска еще не потеряла боевого духа и потому смогла долгое время отступать организованно, отражая атаки наседающей со всех сторон кавалерии.
— Жаль, слонов не пустили в дело, — расстроился Летис, наблюдая, как римские легионеры успешно отражают наскоки легкой конницы нумидийцев.
— Да бог с ними, со слонами! — отмахнулся Федор, стоя в последних шеренгах африканцев и не имея возможности без приказа Акрагара вступить в бой с римлянами. — Вот если бы захватить Семпрония или Сципиона! Какой подарок преподнесли бы Ганнибалу!
Римлян прорвалось много, почти целый легион, а может, даже больше. Но все же втрое больше их осталось лежать на поле битвы. Армия Семпрония была практически уничтожена. Римский консул, еще утром сам искавший встречи с Ганнибалом, ретировался, охраняемый остатками кавалерии, в то время, как его пехота прикрывала это позорное бегство. В конце концов, финикийцы смогли рассеять солдат противника по окрестным горам, однако часть их все же смогла уйти в сторону ближайшей римской колонии. Так закончилась вторая встреча римлян с армией Карфагена у реки Треббии.

Глава вторая
На зимних квартирах

За два первых месяца, проведенных финикийцами на территории северной Италии, две армии римлян были разбиты. Одна почти полностью, другая лишилась всей кавалерии и стала лишь наполовину боеспособна. Одержав в декабре победу в битве при Треббии, Ганнибал, тем не менее, не двинул армию сразу на Рим.
Его солдаты уже полгода находились в непрерывном походе. Последний бросок через Альпы тоже оказался крайне тяжелым. Среди солдат началась цинга. Болели и лошади, не говоря уже о слонах, большей частью погибших в горах. Поэтому, обескровив армию Рима и обезопасив себя на некоторое время от нападений, Ганнибал решил дать передышку своим испанцам и африканцам, а также союзным кельтам, уже проявившим себя отличными воинами. Он отдал приказ обосноваться на зиму в долине реки По, которую к тому времени полностью контролировал, аннексировав у Рима.
На одном из холмов крутого берега был выстроен огромный лагерь для экспедиционного корпуса, где разместились все, кто прибыл с Ганнибалом из Испании. Неподалеку, чуть ниже по течению, инженерные части выстроили еще один лагерь для новой армии кельтов, навербованной вождем Карфагена из местных племен. Кроме того, многие местные кельты предпочитали жить в своих селениях, но обязались по первому же зову явиться в лагерь. Расположившись на зимовку, войско Ганнибала, восстанавливало свои силы и готовилось для нового наступления вглубь римских земель.
— Надоело мне сидеть на месте, — жаловался Летис своему командиру, когда они однажды холодным вечером сидели у костра в ожидании, пока добытый на недавней охоте кабан зажариться до полной готовности. — Хоть бы римляне быстрее осмелели. А то давай, сами в разведку сходим? Может, чего интересного разузнаем.
Федор, Летис, Урбал и еще двадцать пехотинцев из отряда разведчиков периодически совершали двухдневный обход русла одного из южных притоков реки По. Время от времени окрестные леса патрулировались также конницей нумидийцев, но чаще силами самих кельтов.
— Никто нас туда не пошлет, — отмахнулся Федор, — римляне далеко. А шпионов и без нас по стране рыскает немало. Не зря же мы так спокойно здесь живем уже третий месяц. Значит, Ганнибал владеет ситуацией.
Летис загрустил, глядя на огонь. Более спокойный Урбал не выказывал желания прямо сейчас идти в разведку. Ему хорошо жилось в лагере, где он мог подлечить разболевшееся с приходом зимней прохлады раненое плечо, а, кроме того, иногда общаться с Юзефом и Федором на интересные темы.
За эту зиму все трое — Федор, Летис и Урбал — свели близкое знакомство со многими кельтами и даже охотились вместе с ними в горах. Дичи, летающей и прыгающей по скалам, а также водоплавающей, здесь водилось хоть отбавляй. Федор не раз пожалел, что не пришлось ему утащить из двадцать первого века хороший карабин вместо бинокля. Иногда, в перерывах между караулами в лагере, он даже ходил с кельтами на рыбалку. Правда, те больше предпочитали бить крупную рыбу из луков или копьями, а Федор все мечтал об удочке. Однажды он даже изготовил из тонкой бечевки и медного крючка нехитрую снасть, но поймать ничего не удалось. Зато, наблюдая за кельтами, скоро и сам научился бить лосося «в глаз» дротиком. Увлекательное оказалось дело.
Заночевав однажды у новых друзей в хижине, Федор едва не нарвался на скандал. Одна из местных девиц, крупная и сильная, кровь с молоком, положила глаз на красавца Чайку. Даже несколько раз за время вечерней трапезы у костра, подавая еду, пыталась привлечь его внимание, делая недвусмысленные жесты и приглашая уединиться в лесу. И Федор едва не поддался на провокацию отдохнувшего организма, недвусмысленно отозвавшегося приятной истомой на приглашения девицы. Даже вечерняя прохлада, сгустившаяся среди сосен до легкого тумана, не стала бы помехой. Но, вспомнив о Юлии, едва сдержался. И правильно сделал. Поскольку девица оказалась замужней. И тут же получила хорошую затрещину, едва в хижину ввалился ее муж — волосатое чудовище с размалеванной рожей.
Намеки красотки бросились в глаза не одному Федору. И поскольку пришлый финикиец на честь жены не посягал, а также учитывая, что за ней и раньше водились такие грехи, кельт за топор хвататься не стал. Ограничился рукоприкладством к лицу своей половины в воспитательных целях. Уязвленная в лучших чувствах девица удалилась, залившись слезами. А Федор вздохнул, выпил с ее мужем местного пойла, похожего на разбавленное пиво, и хорошо закусил недавно пойманной и быстро закопченной рыбой, решив обойтись сегодня без секса. Хотя желание это в последнее время одолевало его все сильнее. И длительное воздержание никто из его товарищей, регулярно тискавших всех попадавшихся баб, не одобрял. Но Федор пресекал разговоры на эту тему, особо в подробности не вдаваясь.
К его удивлению, по возвращении в лагерь Баал-Хаммон подал знак, что услышал молитвы Чайки. К Федору в шатер явился гонец и сообщил, что его срочно вызывают к Ганнибалу, но этого не должен знать никто. Даже командир хилиархии. Удивившись, что военный вождь финикийцев развел такую секретность, но и обрадовавшись одновременно, Федор направился к главнокомандующему.
Сообщив охране свое имя, он был сразу пропущен внутрь. На этот раз у стола, на котором лежал развернутый свиток, сидели только сам Ганнибал и его брат Магон. Просторный шатер, обставленный мебелью и устланный коврами, освещало несколько золотых светильников на высоких ножках. Едва откинув полог, Федор замер, ему показалось, что он попал в зал шикарной виллы.
— Заходи, Чайкаа, — просто сказал ему Ганнибал и указал на крепкий стул с короткой спинкой и покатыми ножками, стоявший рядом со столом.
В последнее время Федор уже начал привыкать к тому, что Ганнибал со всеми, от высших офицеров до обычных солдат, общался достаточно легко. И командир седьмой спейры уже несколько раз видел его спящим в походе посреди лагеря. Часть информации о привычках вождя, полученная от солдат и штабного летописца Юзефа, подтверждалась. Ганнибал действительно оказался прост в обращении со своими подчиненными. Пожалуй, на взгляд Федора, даже слишком прост. Не задерживался ни с похвалой, ни с наказанием. От него одинаково легко можно было получить мешок с золотом и приказ об усекновении головы. Ганнибал Барка сам беззаветно служил Карфагену, и судьбы окружавших его людей волновали его лишь в рамках усиления влияния супердержавы.
— Я благодарю тебя за золото консулов, что передал мне Акрагар, — сказал финикиец. — Оно пойдет на войну с Римом. Однако, часть его я велел передать тебе в награду. Она хранится в дорожной казне. Ты заслужил его.
— Благодарю, Ганнибал, — Федор слегка поклонился, придерживая ножны фалькаты и сел.
— Ты умеешь читать карты? — поинтересовался Ганнибал, кивнув в сторону развернутого на столе свитка.
— Умею, — ответил Федор, разглядывая расчерченный папирус. — Я же моряк.
— Вот здесь, — Ганнибал сразу перешел к делу, бросив короткий взгляд на своего брата, — находится лигурийский порт Генуя, не так давно захваченный Римом.
Услышав знакомое название, Федор едва не ляпнул, что бывал там, когда служил у римлян. Но сдержался и просто проследил за указательным пальцем вождя. Продвигаясь по карте, тот вскоре уткнулся в небольшую точку на побережье. Перед Федором лежала секретная карта римских земель, выполненная достаточно подробно. Федор без труда узнал западное побережье, Геную, а, опустив взгляд по ниже, разглядел Рим и Остию.
— Этот город интересует меня, поскольку скоро мне может понадобиться порт для того, чтобы наладить снабжение с Карфагеном, а он находится не так далеко от нашей долины, — пояснил Ганнибал. — Но римляне хорошо охраняют Геную, там стоит много кораблей, поэтому мы отложим ее захват. Пройдет время, и городские чиновники сами сдадут мне город.
Федор молча слушал, пока не понимая, к чему клонит этот хитроумный финикиец.
— Гораздо больше меня сейчас интересуют вот эти перевалы, севернее Генуи, — указательный палец отодвинулся в сторону от города, — по ним можно быстро пройти к морю.
Ганнибал оторвался от карты и посмотрел в глаза Федору.
— Я знаю, где находятся перевалы, но не знаю, что там происходит сейчас. Мне доносят, что этим путем иногда пользуются римляне. Ты — один из моих лучших разведчиков. Ты должен пробраться туда незаметно, разузнать самый быстрый путь через перевалы, проверить, какой из них проходим в это время года, и вернуться обратно. Армия будет стоять на месте еще месяц. Римляне не соберутся с силами до этого времени.
Глядя на карту, Федор сообразил, что он уже бывал на этих перевалах. Тогда, почти год назад, он шел с римскими морпехами из Генуи в верховья этой самой долины, где нынче зимовали солдаты Карфагена. Если Ганнибал не знал его прошлого, то он лишь чудом угадал человека, лучше которого справиться с таким заданием не мог никто.
— Шум поднимать нельзя, — предупредил Ганнибал, — поэтому ты уйдешь туда тихо, без своей спейры. Оставишь ее под командование помощника, которого выберешь сам. Можешь взять с собой несколько человек.
— Я хотел бы взять всех своих разведчиков, — осторожно сказал Федор. — Дело может всяко повернуться. После битвы при Треббии у меня осталось всего семнадцать бойцов, а новых я не набирал. Решил пока повременить.
Ганнибал думал недолго.
— Ну что ж, бери всех, — разрешил он, — но помни: о твоем задании не будет знать никто, кроме меня и моего брата.
— А как мне объяснить свой уход Акрагару и Атарбалу? — спросил Федор, будучи уверенным, что у вождя уже имеется ответ.
— Завтра они получат приказ, что ты отправлен в разведку на восток, в дельту реки По, на границу с Умбрией, — спокойно заявил великий карфагенянин и добавил, слегка понизив голос. — До определенного момента об этом не должен знать даже Атарбал. В лагере и вокруг него есть римские шпионы. Они должны думать, что ты ушел именно туда, на восток. Поэтому, когда будешь покидать лагерь, туда ты сначала и направишься, а потом, сделав дневной переход, уйдешь в лес и повернешь на запад.
— Я понял, — слегка кивнул Федор.
— Ты уже готов командовать хилиархией, — вдруг прямо сказал Ганнибал. — Но у меня нет свободных частей. Все командиры в строю, и они достойны своих мест.
— Я доволен своим положением, — ответил Федор с поклоном. — Твое доверие мне дороже, Ганнибал.
— Что ж, — ухмыльнулся финикиец, посмотрев на брата, — ступай. Принеси мне свежие вести о перевалах севернее Генуи. А потом мы поговорим о твоей карьере.
Когда Федор собрался уходить, Ганнибал протянул ему свиток с изображенной на нем копией карты северной Италии и распорядился:
— Когда разведаешь все проходимые перевалы, нанесешь их на карту. Но она не должна попасть в руки римлян.
— Я все выполню, — ответил морпех, пряча свиток под плащом.
— Поторопись, Чайкаа, — сказал напоследок Ганнибал. — Если ты не вернешься к исходу месяца, мы уйдем без тебя.
— Я вернусь вовремя, — уверил его Федор и покинул шатер главнокомандующего.
Когда он миновал охрану и отдалился от шатра Ганнибала на двадцать шагов, то заметил чуть в стороне слугу, расседлывавшего лошадь. Этот слуга проводил его долгим взглядом, а когда Федор внезапно обернулся, опустил глаза к земле. Командир седьмой спейры вспомнил разговоры о шпионах, сплюнул и направился к горевшим невдалеке кострам.
На следующее утро Акрагар вызвал его к себе и зачитал приказ о том, что Федору с его разведчиками необходимо немедленно покинуть зимний лагерь и отправиться на границу Умбриии для выяснения позиций римской армии. Сообщив это, Акрагар не смог сдержать скользнувший по его хитрому лицу улыбки. Она была мимолетной, но не укрылась от Федора. Командир седьмой спейры уже давно ощущал, что после смерти Магны командир полка перенес всю свою неприязнь на него. А периодическое общение недавнего простого пехотинца с самим главнокомандующим испанской армией вызывало у Акрагара профессиональную ревность.
Он был хорошим военным из знатного и богатого рода, но уж очень прямолинейным. И, кроме того, солдаты поговаривали, что Акрагар находился в дружеских отношениях с семейством Ганнона. Того самого сенатора, что много лет назад прославился своими победами над нумидийцами и мавританцами в Африке. Ганнон являлся сторонником новых завоеваний Карфагена на материке, а не за морем, и потому издавна косо смотрел на семейство Барка. Он строил козни еще против отца Ганнибала Гамилькара, а после его смерти с трудом выносил триумф молодого вождя, боготворимого армией не меньше его отца.
Его собственные военные успехи в молодости быстро сменились ошибками и поражениями. Чего стоил бунт наемников, вспыхнувший из-за неумелых действий и жадности Ганнона, решившего задержать жалование солдатам. Это был тот самый бунт, который как-то поминал в разговоре Летис. Мятежники даже осадили Карфаген и едва не взяли его. К счастью, вовремя вмешался Гамилькар, «злой гений» сенатора, возглавивший вместо него верную часть армии, разбивший наемников и с тех пор ставший признанным военным вождем Карфагена.
Ганнон отошел от управления армией, но не сошел со сцены. Он был богат, имел обширные сельскохозяйственные угодья и вес в сенате. Он затаил в завистливом сердце злобу к семье Барка и не упускал малейшей возможности отомстить.
Заседая в сенате, Ганнон, как мог, мешал молодому Ганнибалу реализовывать его планы относительно Рима, часто из-за собственной ненависти забывая, что разгром Рима вернет Карфагену власть надо всем западным бассейном Обитаемого моря и принесет несметные богатства. В сенате Ганнон возглавлял партию аграриев, уверенных, что идеи Ганнибала о войне за морем — опасная блажь, кроме всего прочего, дорого стоившая. И, когда он выступал в сенате, часто замалчивал то, что, отправляясь на завоевание Испании сразу после потери Сицилии, отец молодого вождя Гамилькар Барка снарядил армию на собственные деньги, не взяв ни одной золотой монеты из казны республики.
Часть этой истории рассказал Федору его друг Урбал, а кое-что случайно поведал Юзеф. Но Федор ничего не пропускал мимо ушей и не забывал услышанного, откладывая его в дальние закоулки своей памяти до лучших времен.
— Я выступаю немедленно, — отрапортовал Федор, сделав вид, что впервые слышит этот приказ от Акрагара. — На время выполнения задания я хотел бы оставить спейру под командой Маго. Это толковый солдат.
— Не возражаю, — кивнул Акрагар.
Выбрав временного преемника, он направился к своим солдатам. Сначала разыскал самого Маго, крепкого сообразительного парня из ливийцев, пополнивших спейру еще в Испании, и сообщил ему о назначении. Потом построил спейру и официально передал командование Маго, тут же распустив подразделение до момента своего ухода и приказав задержаться лишь разведчикам.
Оставшихся он ознакомил с приказом выдвигаться на восток и велел всем кроме оружия захватить горное снаряжение — «кошки», веревки с крюками и прочее, уложив их в специальные мешки, так, чтобы никто не видел. Удивленные солдаты — знавшие, что на востоке находится дельта реки, а высокие горы постепенно сходят на нет — тем не менее, все выполнили в указанный срок. Приказ есть приказ. И после обеда семнадцать разведчиков при оружии, сменив также греческие шлемы на кожаные иберийские, уже маршировали к выходу из лагеря. У самых ворот Федору на глаза снова попался тот слуга, что возился вчера с лошадьми недалеко от шатра Ганнибала. Отвернувшись, командир разведчиков прошел мимо.
Вообще Федор, несмотря на то, что жил здесь уже долго, иногда удивлялся нравам этого времени. В военном лагере, выстроенном на вчерашней вражеской территории, помимо самих солдат Карфагена толкалось великое множество торговцев со своими товарами, поставлявших еду фуражиров и просто пришлых кельтов с оружием, желавших наняться в армию. Федор и в спокойной обстановке до сих пор с трудом отличал кельтов из одного племени от кельтов из другого. А в лагерной толчее и подавно было бы невозможно отличить кельта, находящегося на службе, от потенциального рекрута. Общей формы, как у римских легионеров, у них не существовало. Внешний порядок наблюдался только в испанских и африканских частях. Поэтому, при желании, сюда мог проникнуть римский шпион под видом любого из этих сословий. В воротах лагеря их, конечно, досматривали, но это не могло стать серьезной помехой для настоящих шпионов.
До самого вечера разведчики шагали по выходившей из лагеря дороге, вдоль берега реки на восток. Правда, Федор не сильно торопился. За это время их обогнало два нумидийских разъезда, проскакавших в том же направлении и несколько повозок с торговцами, распродавшими свой товар. Навстречу также попалось множество повозок, не считая конных и пеших кельтов. Движение вокруг лагеря Ганнибала отличалось оживлением, словно вокруг и не было никакой войны. Впрочем, и для Федора, и для кельтов, и тем более для римлян, война уже давно являлась перманентным состоянием.
— Далеко идем, командир? — спросил его Летис, когда солнце стало опускаться за горизонт.
Выходя из лагеря, Федор не сказал ни слова об истинной цели похода ни солдатам, ни даже своим друзьям.
— Далеко, — отмахнулся Федор, рассматривая лесные склоны реки, вдоль которой они шли весь день. — Но сегодня мы, считай, пришли. Надо искать место под ночлег.
— А чего искать? — удивился Летис. — Вот здесь на берегу и заночуем. Дорога-то еще не закончилась, еще завтра по ней идти.
— Нет, Летис, — озадачил его командир разведчиков, — эта дорога для нас закончилась. До темноты мы должны перебраться через реку незамеченными и успеть найти укромное место для стоянки.
— Да зачем нам в воду лезть? — удивился здоровяк. — Чем тебе здесь не нравиться?
— Скоро все узнаешь, — отрезал Федор. — А пока выставь пару человек на дороге, а остальным — искать брод.
Часа через два они уже сушили одежду у костра в гуще леса на южном берегу. Никто не проезжал по дороге, когда они, спустившись с нее, вошли в реку и оказались на другой стороне. Никаких троп рядом не пролегало, и это Федора только радовало. Солдаты выстроили пару шалашей из веток и готовили ужин из прихваченного в дорогу вяленого мяса с бобами в специальном котелке.
Еды из походных «сублиматов», по расчетам Федора, должно было хватить, в лучшем случае, на пару недель. Палаток с собой они не взяли, зачем таскать лишнюю тяжесть, не годились они для быстрых переходов. Спасались от ночной прохлады шерстяными плащами да костром.
— Куда идем-то, Федор? — стал его подначивать Летис, когда друзья устроились под деревом в нескольких метрах от огня, ожидая почти поспевший ужин. — Расскажи, не темни.
— И зачем нам столько горного снаряжения в этих лесах? — добавил Урбал, ухмыльнувшись.
— Вы правы, — не стал дальше уходить от разговора Федор. — Мы идем не на юг.
— А куда? — не отставал Летис, между тем подставляя свою глиняную плошку солдату-кашевару, куда тот и плеснул горячей похлебки.
— Завтра утром мы повернем в обратном направлении и будем пробираться по лесам вдоль реки на запад, — ответил Федор.
— И надолго? — спросил Урбал.
— Надолго, — ответил Федор. — Уйдет не одна неделя. А может, и не две.
— А что там искать на западе? — удивился Летис. — Да и разве там есть горы?
— Есть, — Федор достал из-за пазухи карту, замотанную в специальную кожу, чтобы не промокла, и показал ее друзьям. — Нам вот сюда, до перевалов севернее Генуи.
— Нам дали секретное задание? — выдавил заинтригованный Урбал, соображавший куда быстрее медлительного Летиса.
— Да, — кивнул Федор. — Мы должны по римским тылам пробраться до перевалов и узнать, через какой из них лучше направить армию до побережья. Все, что найдем, пометим на этой карте.
— Интересно, — подмигнул Урбал своему другу, — кто тебе дал такое задание?
— Кто надо, тот и дал, — огрызнулся Федор. — О карте пока будете знать только вы двое. Если со мной что случиться, то один из вас доставит ее обратно в лагерь. Ну, а если и с вами что произойдет, тогда отдадите ее тому солдату, который останется жив.
— Веселое будет задание, — хмыкнул Урбал, принимаясь за еду.
— А по мне так в самый раз, — обрадовался Летис. — Все веселее, чем в лагере торчать. Надоело. А тут вокруг одни римляне, вот повеселимся.
— Ну да, — передразнил его Урбал, осторожно проглатывая горячую пищу. — Повеселимся.
Доев свою похлебку, Федор закончил рассказ.
— Завтра к вечеру начнутся уже пограничные места, где можно нарваться на римлян. Пока сможем, пойдем вдали от дорог, по пути много ущелий и лесов. Но кое-где придется выходить в обжитые места, а там работать под местных жителей. Надо бы легенду придумать и одежду раздобыть.
— Хороши местные жители, — произнес Урбал, подумав. — Семнадцать человек с мечами и щитами. С виду на римлян не похожи, да еще и языка никто не знает. Нас быстро поймают.
— Я знаю латынь, — сказал Федор. — Если попадутся римляне, сможем потолковать. Проблема только в том, что кроме них, можем нарваться и на местных, лигурийцев, а те вообще разговаривают по-своему.
— А откуда ты знаешь латынь? — удивился Летис.
— Выучил, когда плавал на корабле, — соврал Федор не очень убедительно. — Еще до войны. Давно было.
— Ладно, — ответил Урбал, не ставший заострять щекотливый вопрос, — как-нибудь разберемся. Главное не попасть в лапы к римским солдатам.
— Поставьте дозор и ложитесь спать, — приказал Федор, вставая и направляясь к шалашу. — Завтра начнем марш-бросок. Время пошло.

Глава третья
По тылам

На следующее утро все семнадцать разведчиков быстро собрали свои нехитрые пожитки, закинули за спину щиты, несколько мешков с походным скарбом и снаряжением и быстрым шагом направились вдоль реки обратно вверх по течению. О том, что именно является конечным пунктом их вылазки, Федор солдатам не сказал, мало ли что их ждет в пути. Как командир он решил свести риску к минимуму. Идем себе вперед и идем. Зато, если кто из них попадется в плен к римлянам, то даже под пытками ничего не скажет, потому что не знает. Выдержит ли он сам пытку, если схватят его, Федор тоже не знал. Старался просто об этом не думать.
С рассветом над рекой поднялся туман. Пришлось передвигаться на приличном расстоянии от берега, поскольку рядом с водой сквозь плотную серую пелену разобрать что-либо не представлялось возможным. Маршрут Федор помнил в общих чертах. Конечно, у него была карта. Но этот чертеж показывал лишь основное направление, пока совпадавшее с движением вдоль реки. Любой попадавшийся лагерь требовалось обойти по кругу, чтобы не повстречать даже своих, а это означало удаление от единственного ориентира. К тому же дальше начинались неизвестные холмистые места, где вполне могли обитать местные жители. И не только кельты. Большая Фламиниева дорога, проложенная из Рима к побережью Адриатики, осталась у них за спиной. На том самом юге, куда они не дошли и где пока правили римляне. А в этих местах хороших дорог почти не встречалось, а мощеных и вовсе не было, лишь тропы разной ширины.
Раздумывая, как лучше добраться до перевалов, Федор вспоминал те времена, когда служил морпехом Тарента. Тогда они приплыли на корабле в Геную и, выгрузив снаряжение, двинулись с обозом в долину реки По через горы. Как казалось Федору, через те самые перевалы, к которым он стремился сейчас с другой стороны. За время того «римского» похода он довольно хорошо усвоил, что вдоль побережья и дальше шла отличная мощеная дорога, но вот вокруг самой Генуи и особенно на перевалах, хорошими дорогами и не пахло. Впрочем, это пока было даже на руку.
Федор решил по возможности наносить на карту самые примечательные ориентиры и длительность пути, чтобы потом командиры финикийцев в дороге чувствовали себя уверенно.
— Эх, нам бы проводника, — раздумывал вслух Чайка, когда они обошли очередной лагерь и, пройдя еще полдня вдоль реки с то и дело попадавшимися на ней лодками кельтов, снова свернули в лес, оставив позади несколько кельтских деревень.
— А может, возьмем кого из местных, — Летис кивнул в сторону деревень.
— Может, и возьмем, — задумчиво проговорил Федор, разглядывая в наступавших сумерках поляну у ручья, где они собирались становиться на второй ночлег, — но не сегодня. Пока еще с направлением мне все понятно. Сами разберемся.
На следующее утро он решил, что пора менять курс. Русло реки все сужалось, местность становилась все выше, а им, судя по карте, нужно было резко поворачивать на юго-запад. В сторону моря. Приметив один из притоков, Федор некоторое время вел свой отряд вдоль него, а затем обогнул встречную деревеньку и снова углубился в лес. Все бойцы относились к этому походу, как к очередному приключению. Все считались добровольцами, силком Федор никого в разведчики не тянул. Поэтому в его подразделении подобрались сплошь лихие парни, воевавшие не только ради денег, как все наемники, но и за интерес. Для них не существовало большего удовольствия, чем сотворить римлянам какую-нибудь серьезную каверзу. А то, что им предстоит нечто подобное, они и сами догадывались, хотя командир и не посвящал их пока в детали.
— Запоминайте дорогу, — говорил им Федор на привале, — мы идем далеко. Всякое может случиться, так что, возможно, кому-то из вас придется добираться до лагеря самостоятельно.
Бойцы молча переглянулись, а потом принялись вертеть головами, осматривая окрестные холмы. Один из них встал и сделал на приметном дереве зарубку.
— Молодец, — похвалил его Федор, — настоящий охотник.

* * *

На третий день местность сильно изменилась. Путь пошел вниз, лес стал редеть и все больше спускаться в долины. Появились проплешины и даже небольшие луга на склонах, а вершины прорезавшихся невысоких хребтов попадались кое-где абсолютно лысые. К счастью, обжитых мест было по-прежнему немного. Заблаговременно примечая селения, карфагеняне обходили их, но теперь им часто приходилось двигаться в сумерках, чтобы их не заметили. Долго так продолжаться не могло. И на шестой день, к полудню, они вышли на широкую проселочную дорогу, поросшую с обеих сторон лишь редкими кустами. По всему чувствовалась, что впереди обжитая долина — на холме виднелось несколько крестьянских домов — обходить которую стороной представлялось довольно трудным и долгим.
— Все остаются здесь, в ложбинке, — приказал Федор, — а я с Летисом и еще двумя бойцами схожу в деревню, осмотрюсь. Урбал, остаешься за старшего.
Сбросив щиты, четверо карфагенян, пригнувшись, устремились по оврагу вверх, а затем вдоль кустов подкрались поближе к деревне. На окраине паслось стадо овец, разомлевший под солнцем пастух дремал на пригорке. К счастью, собак при отаре разведчики не заметили и смогли пробраться незамеченными к изгороди большого дома, стоявшего на единственной улице селения, у самой дороги. Кроме него, в деревне стояло еще пять ветхих домов, разбросанных далеко друг от друга и окруженных распаханными огородами, по краям которых виднелись изгороди из прутьев, во многих местах развалившиеся на части. Вдоль дороги и по всей деревне, вперемешку с деревьями, росло много высоких кустов, что помогло лазутчикам оставаться до поры, до времени незамеченными.
— Небогато живут, — сделал вывод Федор, спрятавшись за деревом и рассматривая пустынную и пыльную улицу, — да и с населением здесь туговато. Человек десять, от силы, наберется.
На случай, если придется переодеваться и «работать» под римлянина, предусмотрительный Федор прихватил с собой часть римских денег, из тех, что Ганнибал пожертвовал ему после победы при Треббии. К счастью, среди них нашлись не только золотые монеты, но и медные ассы,[131] которыми легионерам выплачивали зарплату — вряд ли с крестьянами стоило расплачиваться золотом. Глядя на царившую вокруг бедность, Федор прикинул, что на одну золотую монету мог бы скупить все дома в этой деревне.
Тем большим оказалось его удивление, когда он заметил породистую лошадь с раззолоченным седлом, привязанную у входа в большой дом. Присмотревшись, Федор решил, что это деревенский трактир, а лошадь принадлежит кому-то из приезжих. У местных крестьян на такое седло за всю жизнь денег не наберется, не то, что на лошадь.
— Наверное, там внутри заезжий римский всадник, — поделился Чайка догадкой с Летисом. — Может, даже посыльный с донесением.
— Так давай, зайдем в гости, — предложил Летис, — спеленаем его и вытрясем все секреты. Если это трактир,[132] так заодно и выпьем, а может, и поедим. У меня давно в желудке урчит от этой похлебки.
— Подожди, — укорил его Федор, — может быть, он там не один.
— Ну и что? — удивился Летис. — Даже если их там десяток, мы справимся. Я один за кусок мяса сейчас готов порвать в клочья дюжину римлян.
Но в этот момент спор разрешился сам собой. Дверь со скрипом растворилась, и на пороге возник невысокий римский всадник в дорогой кирасе. В руках он держал шлем с красным гребнем из перьев. Вслед ему неслись женские крики и мужская ругань на латыни.
— Оставляю ее вам! — крикнул всадник, отвязав лошадь и забираясь в седло. — Мне не нужна эта деревенская курочка. Она подстать таким грубиянам, как вы. Когда закончите с ней развлекаться, вернетесь в лагерь. А я должен быть в Генуе до наступления темноты.
С этими словами офицер дернул поводья и поскакал по дороге в сторону, противоположную той, откуда пришли финикийцы.
— Отлично! Значит, эта дорога ведет в Геную, — заметил вслух Федор. — Мы не сбились с пути.
Но его отвлекли новый женский крик и отборная брань. Кричала девушка, а ругались явно римские солдаты, скорее всего, решившие пустить ее по кругу, не спрашивая на то ее желания. Проститутка, которыми полнились бордели в римских городах и крупных селениях, не стала бы так орать. Это больше смахивало на изнасилование.
— За мной, — решился Федор. Выхватив фалькату из ножен, он перемахнул изгородь и быстро преодолел несколько метров дороги, отделявших его от распахнутой двери в трактир.
Ворвавшись внутрь, он увидел то, что и ожидал. В полутемном помещении стояли несколько грубо сработанных столов и табуреток. В углу виднелась низкая стойка, за которой на полках располагались бутылки и кувшины с вином. А прямо посередине, на столе с остатками еды, четверо римских легионеров насиловали молодую крестьянку, показавшуюся Федору девчонкой лет пятнадцати. Разорвав на ней платье, двое держали ее за руки, третий — за шею, чтобы не царапалась и не кусалась. А четвертый, стянув с девчонки и с себя исподнее, вовсю шевелил бедрами.
В тот момент, когда Федор ворвался в трактир с фалькатой в руке, к римлянам подбежал тщедушный старик в застиранном хитоне, видно, местный кабатчик, и схватился за край кожаного панциря насильника с криком:
— Отпусти мою дочь!
— Пошел вон! — огрызнулся бородатый легионер, не отрываясь от процесса. — А то я потом займусь твоей женой…
Но старик не отставал, продолжая кричать, и тогда легионер, взмахнув рукой, наотмашь ударил его по лицу. Старик отлетел, споткнулся о стул и с грохотом упал под стойку. Римляне громко засмеялись.
Впрочем, тут в глазах тех, кто держал девчонку, проступило удивление. Они заметили Федора и еще трех солдат с оружием в руках за его спиной, появившихся на пороге трактира, словно ниоткуда. Доспехи на солдатах не оставляли сомнений в том, что это не их сослуживцы, зашедшие пропустить по стаканчику. Но эффект неожиданности еще не прошел, и они молча пялились на Федора и его спутников.
— Эй ты, ублюдок! — произнес Федор на латыни, обращаясь к насильнику и стараясь оставаться спокойным, хотя желваки уже заиграли на его скулах. — Тебе же ясно сказали, отпусти девчонку.
Услышав за спиной грозный голос, легионер от удивления перестал вилять бедрами и обернулся. Соображал он быстрее, чем те, что держали девушку. Но у него был существенный недостаток — отсутствие штанов. Впрочем, это его не смутило. Выпростав наружу свое достоинство, он потянулся за лежавшим на соседнем столе мечом. Остальные трое сделали то же самое. Почувствовав свободу, несчастная девушка с криком вырвалась из волосатых рук и, залившись слезами, подскочила к отцу, что лежал на полу без движения.
Федор дал ей убежать, а легионеру-насильнику дотянуться до меча. Оружие остальных лежало дальше. Когда они бросились к ножнам, им наперерез устремились бугай Летис и два других бойца.
— Летис, не повреди доспехи, они нам еще пригодятся! — крикнул Федор перед тем, как здоровяк набросился на ближайшего римского легионера и резким выпадом проткнул ему горло.
Сам Федор, взмахнув фалькатой, нанес удар в голову полуобнаженному римлянину. Но тот оказался неожиданно проворным и ловким. Он пригнулся, отступил, а потом сам бросился на Чайку, сделав обманное движение телом. Но промахнулся. Командир разведчиков выбил у него из рук меч и нанес мощный удар коленом в голову пригнувшегося солдата. Голозадый римлянин упал навзничь на тот же стол, где только что насиловал дочь трактирщика. Из его сломанного носа струилась кровь. От удара на какое-то время он перестал соображать.
Тем временем Летис и остальные карфагеняне быстро расправились с безоружными римлянами. По просьбе Федора они берегли доспехи, поэтому всем троим перерезали горло, словно свиньям. Четвертый был оглушен, но еще жив.
— Кто ты? — спросил Федор, когда тот пришел в себя и замычал от боли.
— Я Авл Бородатый, — прохрипел римлянин, сплевывая кровь и пытаясь приподняться, — передний центурион десятой манипулы пятого легиона из армии Сципиона. А ты кто?
— А я Федор Чайкаа, командир седьмой спейры африканской пехоты армии Ганнибала, — ответил Федор.
— Вы карфагеняне?! — изумление центуриона выплеснулось через край. — Откуда вы здесь?! Ведь ваша армия далеко.
— Я спешил, — ответил Федор, — я знал, что за таким ублюдком, как ты, Авл, надо приглядывать.
— Какое тебе дело до бабы? — вновь осмелел Авл, бросив беглый взгляд по сторонам. — Она моя. Я за нее заплатил.
— Он врет! — закричала в ярости девушка, державшая голову отца, еще находившегося в беспамятстве. — Они ограбили нас. А потом этот захотел взять и меня с собой в лагерь, но я сопротивлялась.
— Все ясно, — закончил допрос Федор. — Ты захотел сделать из нее проститутку. Потешиться, а потом продать в бордель. Ты не центурион, Авл, ты — дерьмо. Мне попадались римские солдаты, при убийстве которых я испытывал гордость, потому что побеждал таких врагов. А тебя я убью с омерзением.
— Хватит болтать! — Авл вскочил на ноги. — Карфагенский ублюдок!
Решив, что он и так слишком долго говорил, Федор снова ударил римлянина. На сей раз рукоятью фалькаты в зубы, вернув его на место. А затем в ярости рубанул с плеча тяжелым клинком, лишив центуриона-насильника его мужского достоинства на глазах рыдающей девушки. Отсеченный детородный орган упал на грязный пол, а кабак огласился душераздирающим воплем. Римлянин дернулся, вскочил, пробежал несколько шагов, но тут же упал и скоро затих в луже крови.
— Собаке собачья смерть, — как-то отстранено заметил Федор.
В этот момент из угла послышался стон. Старик пришел в себя и открыл глаза, со страхом взглянув на склонившегося над ним Чайку.
— Кто вы? — наконец проговорил старик на латыни, но бывший морпех Тарента уже давно научился отличать настоящий римский выговор от других наречий. Латынь являлась для старика таким же чужим наречием, как и для Федора.
— Мы солдаты Карфагена, отец, — не стал обманывать старика командир разведчиков. — Но мы пришли не для того, чтобы тебя убить.
Федор помолчал, изучая морщинистое лицо старика.
— Ведь ты не римлянин, — добавил он, закончив свои наблюдения.
— Я лигуриец, — прохрипел старик, медленно поднимаясь и потирая ушибленную голову с запекшейся на виске кровью. — Моя родина Генуя. Мой отец был мелким торговцем, держал лавку на берегу и ходил по морю в соседние города за товарами. Я унаследовал его дело. Но Геную несколько лет назад захватили солдаты Рима, и им теперь принадлежит все. А я перебрался в деревню, думал, здесь будет спокойнее. У меня ведь жена и дочь.
Посмотрев на растерзанную одежду дочери, он заплакал. А дочь, прикрывшись руками, словно только сейчас заметила, что на ней почти нет одежды, вскрикнув, убежала через заднюю дверь.
— Нам нужна твоя помощь, — прямо сказал Федор, оглянувшись на стоявших за спиной солдат.
— Вы спасли мою дочь, — медленно ответил старик. — И хотя я боюсь Ганнибала не меньше, чем римлян, я ваш должник.
— Не бойся, отец, — успокоил его Федор. — Если на этой земле воцарится власть Карфагена, это будет лучше, чем та власть, при которой ты живешь сейчас. В Карфагене уважают купцов и не насилуют их дочерей.
Старик осторожно поднял голову и, посмотрев в глаза Федору, произнес.
— Теперь мне все равно. Я ненавижу римлян. Чего вы хотите от меня?
— Скажи мне, — начал Федор, увидев, что старик немного пришел в себя, — есть ли здесь поблизости еще римские солдаты?
Прежде чем ответить, старик устало опустился на скамью у стола и налил себе вина из полуразбитого кувшина в чашу. При этом он долго не мог оторвать остекленевшего взгляда от мертвых римлян, плававших в лужах собственной крови. Два бойца из отряда Федора уже сняли с них целехонькие панцири и сложили на дальний стол. Доспехи удалось снять, почти не запачкав, хотя кое-где на них высыхали пятна крови. Сейчас финикийцы занимались тем, что раскладывали ножны с мечами и кинжалами, а также поднимали с пола разбросанные по углам шлемы легионеров. Похоже, те слишком торопились получить свою часть наслаждения от дочери деревенского трактирщика.
— Вы можете взять все, что хотите, — сказал старик, указав на стойку.
— Можешь выпить, — перевел Федор стоявшему рядом Летису, кивнув на кувшины с вином. И предвосхищая его вопрос, добавил. — О еде поговорим чуть позже, когда я расспрошу старика.
Не очень довольный таким ответом, Летис все же подошел к полкам, взял ближайший кувшин и стал пить из него взахлеб, даже не потрудившись найти чашу.
— В одном дне пути стоит римский легион, — ответил, наконец, старик, — но оттуда есть прямая дорога на Геную, поэтому они редко бывают в нашей деревне, и я почти ничего на них не зарабатываю. Вот сегодня явились эти четверо, а потом богатый римлянин на коне, он очень спешил. Это были мои первые посетители за неделю.
Видимо, израсходовав много сил на эти слова, старик снова заплакал. Федор подлил ему вина. Он ощущал себя не самым лучшим образом, но выбирать не приходилось. В любой момент сюда мог заявиться конный или пеший отряд римлян.
— А ближе, отец, ближе кто-нибудь еще есть? — переспросил Федор.
— Нет, — старик отрицательно замотал головой. — Ближе никого из римлян нет.
— А здесь, в вашей деревне?
— У нас только крестьяне да пастухи, — отмахнулся старик, — римские солдаты иногда вставали у меня на постой, но это случалось очень давно. Когда через эти места шла отступавшая армия консула. Тогда они забрали всю еду, но расплатились за нее.
— Что он говорит? — вмешался заинтригованный Летис. — Здесь есть еще римляне? Может, нам пора уже убираться отсюда?
— Говорит, что в деревне нет, — перевел Федор, — но, в одном дне пути стоит целый легион.
— Это далеко, — обрадовался Летис. — Может, тогда заночуем здесь? Поедим, отоспимся.
— Нет, — отрезал Федор. — Не так уж это далеко. Отправь одного солдата за Урбалом и остальными, пусть приведет их сюда. Мы можем здесь немного отдохнуть и поесть, но все равно надо убираться отсюда до наступления темноты.
— А жаль, — огорчился здоровяк. — Я бы здесь задержался. Когда еще можно будет посидеть в трактире, пусть и таком захудалом.
Но, оглянувшись по сторонам, он заметил:
— Впрочем, ты прав. Здесь слишком много дохлых римлян. Аппетита не будет.
Летис подозвал одного из солдат, разбиравших трофейную амуницию, и приказал сходить за остальными разведчиками.
— Только веди их осторожно, там же, где мы шли, — напутствовал его Летис. — Не светитесь на дороге. Римлян здесь пока нет, но за всеми крестьянами не уследишь. Может, кто решит донести.
Однако, все прошло нормально. Карфагеняне провели в деревне почти час, отдохнули и даже немного перекусили. Трупы римлян по приказу Федора солдаты унесли в поле и там закопали. В самой таверне жена кабатчика, потрясенная происшедшим, навела порядок, смыв с пола кровь. За это время старик рассказал, что проходящая через деревню дорога ведет прямиком к лагерю римского легиона, но незадолго до него есть развилка. С нее начинается другая дорога, ведущая к перевалам. Там почти нет селений, и потому ей редко пользуются. А к развилке можно добраться еще до темноты.
— Дальше пойдем так, — решил Федор, переодевшийся в доспехи бородатого центуриона, — я, Летис и те двое, что сопровождали нас утром, отправимся прямо по дороге, переодевшись римлянами.
— Какой из Летиса римлянин? — не удержался Урбал, разглядывая мощную фигуру друга. — Да на него и ни один панцирь из римских не налезет. Давай, лучше я пойду.
— Нет, — отрезал Чайка, — Летис справится. А ты будешь командовать оставшимся отрядом.
— Я пойду с вами, — вдруг заявил старик, словно поняв, о чем говорят карфагеняне. — Мне здесь больше оставаться нельзя. Ни мне, ни моей семье. Если римляне узнают, что у меня в таверне убили четверых солдат, то нам конец.
— Я бы мог рассказать, как добраться до лагеря Ганнибала, — произнес Федор, — чтобы вы смогли найти там убежище. Но это очень далеко. Ты не дойдешь.
— Ничего, — упавшим голосом ответил старик. — Вы ведь идете в сторону Генуи? Мы отправимся с вами до развилки дорог, а там спрячемся в горах. В одном из горных селений у меня есть родня. Какое-то время поживем там, пока не решим, как быть дальше.
— Ты знаешь дорогу к перевалам? — поинтересовался Федор.
— Да, — ответил старик. — Я ездил через них несколько раз.
— Хорошо, отец, — кивнул Федор. — У тебя есть телега?
— Есть, — ответил он, мелко закивав головой. — У меня есть телега, эта таверна и еще стадо овец. Это все мое имущество. Можете забрать его себе.
— Мы не будем его забирать, — снова возразил Федор, — но, пожалуй, используем. Кто пасет твое стадо?
— Сосед-пастух, которого я нанимаю. А когда денег нет, я сам, жена или дочка.
Вспомним о дочери, стрик снова тихо заплакал. А Федор повернулся к сидевшему рядом Урбалу.
— Мы пойдем по дороге рядом с телегой, на которой поедет семья старика. Так безопаснее, меньше внимания привлечем. Три наших солдата переоденутся крестьянами и погонят стадо вдоль дороги. А ты, Урбал, с оставшимися будешь двигаться следом, по холмам и оврагам, понесешь оружие с одеждой. В телеге все это везти нельзя. Мы возьмем оружие римлян. Если старик верно оценил расстояние, и нам не попадется по пути отряд легионеров, мы доберемся до развилки дорог еще до наступления темноты. Оттуда начинается подъем в горы.
— А если нарвемся на римлян? — поинтересовался финикиец.
— Попробую с ними договориться, — ответил Федор. — А если не выйдет, то ты либо спасешь нас, либо успеешь уйти.
— К чему эти сложности? — удивился Урбал. — Пошли все вместе.
— Хочу проверить, сойду ли я за римлянина при встрече с легионерами, — ухмыльнулся Федор. — В дальнейшем может пригодиться. Да и холмы кругом почти без леса, большой отряд будет заметен. Поэтому на день разделимся. А заодно надо проводить старика с семьей до безопасного места. Он, похоже, хочет идти туда же, куда и мы. Заодно послужит проводником.
Летис и еще двое финикийцев переоделись в римские доспехи. Три солдата облачились в найденные стариком рубища, став похожими на местных крестьян. Хотя, при ближайшем рассмотрении, повадки воинов выпирали наружу. Взяв с собой еды на весь отряд, старик запряг в телегу единственную изможденную лошадь, посадил в нее пребывавшую в отчаянии дочь и жену, пытавшуюся ее успокоить, и выехал со двора. Федор и «римляне» направились вслед за телегой по дороге. «Крестьяне» еще раньше отогнали стадо овец за крайние дома и теперь ожидали вместе с ним на небольшом поле, что раскинулось меж холмами.
Полдня они отшагали по дороге вполне спокойно, если не считать постоянных жалоб Летиса на узкий панцирь, сдавливавший его могучую грудь и стеснявший движения.
— И чего эти римляне такие низкорослые? — бурчал себе под нос здоровяк, вышагивая за телегой.
— Извини, друг, — пытался оправдаться Федор, придерживая висевший на ремне щит-скутум, — выбирать не приходилось. Если бы выпал случай, то мы подобрали бы тебе доспех пошире.
Но Летиса это слабо утешало. Федору, между тем, доспех убитого бородача пришелся впору. Да и опыт ношения римских панцирей у него не пропал. Не привыкать. Хотя фальката нравилась ему больше, чем короткий и широкий меч, висевший сейчас на поясе.
Когда солнце уже начало садиться за белесые холмы, Федор заметил впереди разъезд конных римлян. Десять человек во главе с декурионом. Они направлялись в сторону деревни и скоро должны были поравняться с телегой беженцев.
— Похоже, наших друзей хватились, — заметил Федор, оглядываясь назад, где за стадом овец виднелись три «крестьянина», прятавшие под хитонами кинжалы. На некотором расстоянии за ними держались и остальные. — Разговора не избежать.
— Я готов, — кивнул Летис, опуская ладонь на рукоять меча.
— Подожди, — осадил его командир разведчиков. — Сначала я попробую выяснить, что им надо. Но если дело повернется круто, не зевай. Их десять, все конные. Вчетвером можем не справиться, пока остальные подоспеют.
— Разберемся, — пообещал Летис. — Троих беру на себя. Вон, смотри, какой силач едет, его доспех мне будет как раз впору.
Скоро катафрактарии,[133] вооруженные копьями и мечами, поравнялись с телегой, и декурион осадил коня рядом с остановившейся повозкой. Просто проехать мимо он не захотел. Старик в ужасе смотрел то на римлян, то на карфагенян. Федор сделал ему знак молчать, а своим солдатам остановиться, затем шагнул вперед.
— Эй, центурион, — подозвал его главный в этом отряде римлянин, — ты не видел бородатого Авла и его людей? Они должны были давно вернуться в лагерь по этой дороге. Требоний сказал нам, что оставил их в деревне.
— Нет, — нагло заявил Федор, приблизившись к декуриону на расстояние шага. — Я иду оттуда, но там нет солдат из нашего легиона. А что случилось?
— Примпила[134] ждали на совете, но он не явился, — ответил декурион. — Я послан, чтобы арестовать его. Военный трибун в бешенстве.
«Так этот ублюдок был еще и главным центурионом легиона, — подумал Федор. — Да-а, мельчает римская армия».
Но вслух повторил:
— Я проходил через деревню, но там никого нет.
Удовлетворившись ответом, декурион уже собрался скакать дальше, как вдруг заметил сидевших в повозке людей и узнал их.
— Куда это ты едешь, кабатчик? — спросил он, бросив взгляд на стадо овец. — Да еще со своими бабами и овцами. А кто будет поить меня и моих людей вином? Ты что, бежишь из деревни?
Он снова осадил коня и пристальнее посмотрел на Федора.
— Этот шлем и доспех мне знаком, — вдруг произнес он, словно прозревая и медленно поднимая копье. — Я вижу на нем пятна крови.
Поняв, что их раскрыли, Чайка не стал терять времени. Выхватив меч, он всадил его в брюхо декуриону снизу вверх, пробив доспех раньше, чем тот сумел воспользоваться своим копьем. Командир римских конников, свалился вниз, издав предсмертный стон.
Летис и два других финикийца тоже не зевали. Летис успел выхватить и бросить в ближайшего всадника кинжал, поразив его в шею. Остальные последовали его примеру. Но убить им удалось только двоих всадников, один из солдат Карфагена промахнулся, и это стоило ему жизни. Катафрактарий в ответ метнул копье, пронзив пехотинца. Оставшиеся римляне, развернув коней, бросились на переодетых карфагенян сомкнутым строем. Между ними оставалось не больше десяти метров, таявших прямо на глазах.
Финикийцы отступили за телегу, вскинув щиты. Всадники, приближаясь, метали в них копья. Федор сумел отбить скутумом два копья, прежде чем отбросил внезапно отяжелевший щит. Летис «поймал» на щит три копья. Оставшийся солдат Карфагена отбил одно, но вторе поразило его в бедро. С воплем он упал. Подскочивший всадник добил его длинным мечом, выхваченным на ходу.
Сразу три всадника с мечами в руках окружили Федора, остальные бросились на Летиса. Смерть была очень близко, но вовремя подоспели «крестьяне». Воздух разрезал свист летящих кинжалов, и один из противников Федора свалился с коня. Та же участь постигла одного из нападавших на Летиса. Прыгнув вперед к самому стремени, Федор избежал удара по голове и пронзил мечом бок другого римлянина, стащив его с лошади. Оглянувшись, командир разведчиков заметил, что к ним бегут лучники во главе с Урбалом.
Пока Федор, вскочив на коня, бился с оставшимися римлянами, помогая Летису отражать атаки, лучники карфагенян успели приблизиться, и все разрешилось буквально за один миг. Несколько метких выстрелов, и от римского отряда не осталось никого.
— Нам еще повезло, что их было всего десять человек. — Федор сплюнул кровь из рассеченной губы, обращаясь к Летису, но поглядывая то на погибших римлян, то на своих солдат, то на семью кабатчика, от страха застывшую в повозке. — Хорошо, что их военный трибун не послал за этим ублюдком хотя бы центурию пехотинцев. А лошади нам пригодятся.
Федор приказал поймать всех разбежавшихся коней. Спустя полчаса, оттащив мертвых римлян в канаву, чтобы не сразу бросались в глаза, отряд разведчиков пересел на лошадей и двинулся дальше. Коней на всех не хватило, поэтому некоторые разведчики, уподобившись иберийцам и кельтам, уселись по двое, перекинув через холку мешки с оружием, одеждой и провиантом.
Овец пришлось отпустить, чтобы двигаться быстрее. Федор предлагал старику ехать своим ходом, если тот хочет сохранить имущество, но старик отказался. Он хотел сохранить жизнь, теперь уж точно совершенно обесцененную, а потому двинулся на телеге вслед за раздобывшими лошадей солдатами Карфагена.
Спустя пару часов они благополучно достигли развилки и свернули с ведущей к Генуе дороги налево. Теперь путь, петляя, снова пошел наверх, в гору. Поднявшись на первый небольшой перевал, Федор заметил, как далеко внизу по направлению к деревне в сгущавшихся сумерках марширует манипула римских легионеров.
— Вовремя мы свернули, — сказал он, посмотрев на Летиса, — но нас скоро хватятся. До наступления темноты надо уйти, как можно дальше.
И он пришпорил коня, обгоняя повозку.

Глава четвертая
Боспорское царство

Почти две недели он метался в бреду, но не умер. Местные знахари выходили. Иллур велел спасти своего кровного брата во что бы то ни стало. И они спасли. А куда им деваться? Молили всех скифских богов, жгли какие-то тряпки и поили полумертвого Леху отварами. Спасли. Засевшую глубоко в плече стрелу вынули, а рану заговорили.
Когда боль ушла, и он окреп настолько, что смог выползти из юрты на свет божий, то увидел, что восходит рассветное солнце над степным миром крымских кочевников. Ни моря, ни прибрежных скал поблизости не оказалось. Все это время, как выяснилось, он лежал не в лагере Иллура под захваченным Херсонесом, а был перевезен в свое стойбище, где, кроме приставленных знахарей и колдунов, от него не отходила испуганная насмерть Зарана. К счастью, она оказалась девушкой крепкой и, даже увидев окровавленного Леху, не лишилась ребенка. Узнав, что с ней и с ребенком все в порядке, бледный Леха почувствовал себя гораздо лучше. И даже сам удивился, что больше переживает не о себе, а о Заране с наследником. Такое чувство возникло у него впервые, обескуражив опытного бойца. В своей прошлой жизни он даже о родителях беспокоился не очень сильно. Живы — и ладно. Правда, уважал. А тут о себе и думать забыл на какое-то время, как в сознание пришел, больше Зарану успокаивал.
Не прошло и двух дней с тех пор, как он очнулся, и в стойбище явился сам Иллур с ближайшей свитой из нескольких десятков всадников. Привез Лехе в подарок новый акинак взамен утерянного в бою, с золотыми ножнами искусной работы. Следом подъехала груженная телега.
— Фарзой доволен, — сообщил он Лехе, когда они уже сидели на поваленном дереве в небольшом отдалении от юрты. — И Паллак доволен. Город мы захватили. Все, как ты рассчитал. Ворвались через западную башню и ударили грекам в тыл. Взяли порт, а потом и другие ворота открыли.
Иллур перевел дух, вспоминая подробности того боя, и продолжил:
— Бились мы почти целый день. Греки хорошо сражались, но было поздно. Стены их уже не спасли. Мы сожгли половину Херсонеса и много добычи взяли. Вон твоя доля!
И он указал на поставленный в трех десятках метров от юрты воз с какими-то шкурами, блестящими на солнце кувшинами и россыпью блюд и монет.
— Ты теперь богат, брат мой Алл-лэк-сэй! Сможешь купить себе сотню наложниц и вооружить много воинов.
— Да мне и одной пока хватает, — отмахнулся Леха, — а насчет воинов… Ты расскажи, что на свете делается. Херсонес взяли, но ведь ты на этом не успокоишься. Я же тебя знаю.
— Верно, говоришь, Алл-лэк-сэй! — усмехнулся Иллур. — Новые дела назревают. Помнишь, я тебя посылал на границу с Боспорским царством?
— Помню, — Леха поежился от налетевшего порыва ветра, зябко ему было на свежем воздухе, но и в юрте валяться надоело. — Там, на границе, эти вояки такой оборонительный вал насыпали и ров вырыли, что не подступиться.
— Вот именно, — усмехнулся Иллур, — они думают, что мы нападем на них прямо здесь. Но Фарзой хитер! Да и я не так уж глуп, чтобы посылать скифов на верную смерть.
Иллур поднял указательный палец вверх.
— После того, как до них долетела весть о взятии Херсонеса, боспорский царь прислал множество солдат для защиты этих укреплений и призывает гнев богини Ма[135] на наши головы. Но мы обманем их и нападем с другой стороны.
— Это как? — не понял Леха, плохо представлявший себе границы Боспорского царства. — По морю?
— Нет, — отмахнулся Иллур, — наши лучшие корабли погибли при захвате Херсонеса. Осталась лишь пара триер и биремы, находившиеся в запасе. С такими силами укрепления Боспорского царства на нашей границе и богатые города, что за ними прячутся, не взять. Ни Феодосию, ни Пантикапей. Мы построим новый флот, но на это уйдет время. Гилисподис уже приступил к постройке десяти крупных кораблей.
Иллур встал, прошелся перед Лехой, словно греческий актер перед публикой в театре, и стал развивать свою мысль дальше.
— Мы атакуем эти укрепления, — заявил он, — и с суши, и с моря. Биремы перевезут солдат в тыл нашим врагам и помогут посеять панику среди защитников вала. Но лишь для того, чтобы обмануть. Показать им, что нанесем главный удар в этом месте. А на самом деле главные силы обойдут их по степи вдоль внутреннего моря и ударят с севера.
Иллур взмахнул рукой.
— И тогда путь в сердце Боспора будет открыт, и его не спасут даже подкрепления, вызванные из других греческих колоний. Главное выиграть время и нанести смертельный удар, от которого они не оправятся. А потом…
— Подожди, — озадачился Леха. — Ты еще этих противников не победил, а уже думаешь о «потом»! Ты что, брат, хочешь воевать со всеми сразу?
— Да, — просто ответил Иллур. — Я хочу завоевать весь мир и вернуть скифам власть над народами. Но Паллак слишком осторожен. Он боится, что греки объединятся против нас, словно не знает, что греки живут отдельными городами и никогда не собирают свои армии вместе. Это сделал только один человек, их царь Александр, но он тогда объединил греков силой.
Иллур снова сел рядом.
— Клянусь очагом,[136] я тоже смогу объединить всех греков под своей властью — и ближних, и дальних — если у меня будет достаточно сильная армия. Ведь наших предков не смогли одолеть даже полчища персов Дария, значит мы непобедимы. Наш древний царь Иданфирс сумел заманить, измотать и разбить по частям армию Дария. Правда, он был решителен. А Паллак слишком медлителен и острожен. Он забыл, что такое кочевая жизнь и не слишком торопится начинать ее снова.
— Но ведь Херсонес взят, — подумал вслух Леха, словно одобряя действия царя. — Город богатый, много добычи. Куда ему теперь торопиться.
— Да, Херсонес взят, добычи много, — подтвердил Иллур, тряхнув бородой и погладив свой акинак. — И это значит, что все уже решено. Останавливаться нельзя. Греки, живущие в соседних колониях, не простят нам Херсонеса. Они будут мстить. Даже могут попытаться объединиться против нас, и мы должны помешать им. Мы должны ударить первыми.
— Я бы рад помочь, — заявил Леха, вставая, — да боюсь не удержаться в седле.
— Ничего, брат, — Иллур встал, — знахари тебя вылечат. Я приказал им стараться.
— Они стараются, — подтвердил Леха, бросив взгляд на трех бородатых старцев, что обретались неподалеку.
— А пока мы уйдем без тебя, — Иллур улыбнулся, — медлить нельзя. Я сам поведу своих воинов в великий поход на Боспорское царство.
Он обнял Леху за плечи и попрощался.
— А ты выздоравливай, когда мы вернемся из степи, ты уже должен держаться в седле. Потому что потом отдыхать будет некогда. Ты пойдешь с нами на Ольвию.
— Я так и знал, — заметил вслух Леха, — что этого ждать недолго. Ладно, постараюсь к твоему возвращению оклематься. Плечо почти не болит.
— Прощай, Алл-лэк-сэй! — Иллур вскочил на коня и поскакал в сторону ближайших холмов. Весь его отряд последовал за ним.
Рядом тотчас возникла Зарана и заботливо накинула на плечи шерстяное покрывало. Несмотря на то, что денек стоял в целом теплый, по земле небольшой ветер мел пыльные облачка.
— Шел бы ты лучше в юрту, — заявила наложница. — Простудишься.
— И то дело, — решил Леха, вставая. — Что-то я притомился на свежем воздухе. Сила еще не та. Только сначала посмотрю, что за богатство нам Иллур привез. Пойдем, глянем.
Зарана кивнула, ей тоже не терпелось осмотреть лехину долю добычи. И они оба, обнявшись, направились к возу с сокровищами из Херсонеса.
— Да-а, чего здесь только нет, — пробормотал Леха, перебирая кубки, кувшины из меди с искусно нанесенной чеканкой, блюда и оружие в дорогих ножнах. Было здесь несколько греческих, богато отделанных мечей, небольшой круглый щит, шлем и даже раззолоченная верхняя одежда, несколько пар сандалий и много других вещей, не считая трех мешочков с золотыми греческими монетами. Иллур явно не поскупился и щедро отплатил за храбрость морпеха, поделившись с ним добычей.
Продав все это, Леха действительно мог купить себе еще стадо коней, организовать новое стойбище, построить на греческий манер дом в Неаполе или вооружить целый отряд бородатых лучников, став вождем повыше рангом. А может, и соорудить свой корабль.
Честно говоря, после морского нападения на Херсонес, Леха разрывался надвое. Он не мог выбрать, кем ему теперь стать. С одной стоны, он неплохо проявил себя, как морской начальник, можно попросить Иллура, чтобы его и дальше двигали по флотской линии. Благо, скифы теперь занялись этим вопросом всерьез, и останавливаться на достигнутом не собирались.
Но и в степь его тянуло не меньше. Как-то попривык уже Леха обгонять ветер на лихом коне, во главе своих разведчиков, и валить солдат неприятеля из тугого лука на скаку. «Ладно, — он решил оставить свои сомнения до того момента, пока жизнь сама не подтолкнет его к какому-нибудь выбору, — поживем, увидим». И поймал себя на мысли, что в последнее время, благодаря стараниям Фарзоя и его подопечного, постоянно ставивших перед Лехой новые задачи, он стал гораздо больше думать. «Надо с этим осторожнее, — осадил себя морпех, — а то и в привычку войдет. Жить сразу станет сложнее».
— А ну-ка надень, — он вытащил из широкой чаши уложенное туда ожерелье из мелких блестящих монет и протянул наложнице.
Украшение блеснуло на солнце, и Леха не мог не заметить, как загорелись глаза девушки. «Вот, женщины, — усмехнулся морпех, помогая закрепить ожерелье на шее наложницы, — как сороки. Увидят что блестящее, сразу обо всем забывают, только дай поносить или померить».
Надев ожерелье, Зарана игриво подняла руки вверх и повернулась перед Лехой, слегка изогнув гибкий стан, уже начинавший заметно округляться. Ребенок должен был родиться через несколько месяцев. Повторив пируэт, она, наконец, замерла и вопросительно посмотрела на своего хозяина в ожидании похвалы.
— Ну, просто принцесса, — буркнул Леха.
— А это кто? — не поняла Зарана.
— В смысле, хороша чертовка! — поправился Леха и добавил. — Ты у меня просто лучше всех, Заранушка.
Девушка подошла к Лехе и прильнула к его груди, обняв обеими руками за талию.
— Ну ладно, ладно, — попытался мягко оттолкнуть ее Леха. — Ты поройся тут. Может, еще чего найдешь из украшений. Иллур ведь не зря сюда эту вещь подложил. Знал, кому пойдет. А я вернусь в юрту, полежу.
Но Зарана не стала больше ничего искать, а помогла своему притомившемуся мужчине дойти до дома. Едва оказавшись внутри, Леха опустился на ковер, пристроил голову на подушках и смежил веки, скользнув напоследок взглядом по манящему стану девушки. Зарана выглядела прелестно даже с уже наметившимся животиком, но ему было сейчас не до плотских утех. Рана еще давала себя знать. А к возвращению Иллура ему предстояло войти в форму, снова сидеть в седле не хуже любого скифа и крепко держать лук. Обещал — выздоравливай. Остальное потом.
Всю следующую неделю шаманы — так про себя определял Леха местных ведунов и знахарей — поили его какой-то горькой укрепляющей дрянью. Напиток казался мерзким на вкус, словно сваренным из лягушек, но помогал. Сил прибавлялось с каждым днем. «И чего они туда кладут? — размышлял Леха, выпивая с рассветом очередную чашу бурой жижи, на поверхности которой плавали капельки жира. — Отрава какая-то». Но, тем не менее, пил и выздоравливал.
К концу недели ему полегчало настолько, что он приказал даже привести себе оседланного коня. Взобрался на него уже без посторонней помощи, хотя и зашумело немного в голове. Зарана, настороженно наблюдавшая за его телодвижениями, вскрикнула.
— Цыц! — рявкнул на нее Леха. — Казак я или нет? Должен в седле держаться.
И натянул поводья, пустив коня вскачь. Трое верных людей устремились вслед за хозяином, поотстав на полкорпуса. Минут двадцать Леха скакал по холмам, рискуя вылететь из седла, поскольку в силу еще вошел, но не упал. Держал фасон. Нельзя было перед своими людьми осрамиться. Даже вскинул лук и пар раз выстрелил на ходу в пролетавшие мимо деревья, с радостью отметив, что оба раза попал. Значит, не пропала выучка. И стрела лучника из Херсонеса, так некстати поразившая командира скифских разведчиков, не смогла его вывести из строя навсегда.
На следующее утро в стойбище явился гонец от Иллура, на словах передавший, что скифский военачальник приказывает Лехе навестить известную ему бухту, где работают греки, и ускорить строительство новых судов. Иллур снова назначал Леху комендантом секретного объекта. А в подтверждение своих слов прислал греческую монету с пробитым в середине отверстием, которую тот обязан передать нынешнему коменданту в качестве пароля для смены караула.
— Вот неугомонный, — произнес вслух Леха, — сам в степи, а про флот помнит.
Подкинув на ладони монету, Леха снова посмотрел на гонца, и не подумавшего спускаться с коня.
— Ну, как он там, всех врагов победил? — поинтересовался морпех.
— Мы атаковали Боспорское царство с севера, — сообщил гонец, — и погнали его конницу вглубь земель. Враг отступает. Иллур приведет нас к победе.
— Я так и думал, — кивнул Леха. — Можешь ехать. Я все выполню. И передай вождю, чтобы зря под стрелы не лез. Его мудрая голова еще пригодиться Скифии.
Бородатый воин издал боевой клич, стеганул нагайкой коня и ускакал.
— Ну вот, Заранушка, — проговорил морпех, приобняв наложницу и провожая взглядом гонца, уже почти скрывшегося за ближайшими деревьями, — пришло время опять расстаться. Надо мне посетить одно место, куда я тебя взять не могу.
А про себя подумал: «Пора навестить, как Иллур велел, Гилисподиса с Калпакидисом, посмотреть, чем они там занимаются».
— Возвращайся быстрее, — прошептала Зарана, прикоснувшись губами к самому уху своего хозяина. Да так нежно это у нее получилось, что Леха мгновенно позабыл и про войну, и про флот, что строили греки в отдаленной бухте. И про приказ, который повелевал ему немедленно туда отправляться.
Плотно охватив теплую ладонь, он потащил свою наложницу обратно в юрту, где осторожно, но без лишних прелюдий, завалил девушку на ковер и до самого обеда предавался с ней любовным утехам, делая короткие перерывы на отдых. Но сил с каждым разом, к его великому удивлению, только прибывало. «И чем это меня шаманы напоили? — удивлялся Леха, поглаживая теплые груди наложницы и в очередной раз наваливаясь на нее всем телом. — Не только плечо прошло, но и все остальное окрепло. Что за виагра такая?».
Но Зарану совсем не интересовало, чем его напоили. Она была молчалива и счастлива, только сладко постанывала каждый раз, крепко сжимая его бедрами. А Леха продолжал демонстрировать неутомимость.
На следующий день он все же явился в Золотую бухту, чтобы принять на себя командование секретным объектом. Показал монету начальнику охраны, выслушал его соображения об обстановке и приступил к обязанностям, сразу же отдав распоряжения своим бойцам, которых у него теперь насчитывалось чуть меньше двух сотен, принимая во внимание тех, кто погиб при штурме Херсонеса.
Снова оказавшись в бухте, Леха расставил часть своих солдат на посты вдоль берега, а половину отправил в дозоры и объезд территории. Сам же, захватив седовласого скифа-переводчика, жившего здесь, при мастерах, постоянно, явился в большой барак, где располагалась главная контора Гилисподиса.
— Ну, как дела? — поинтересовался он у грека, застав того в одиночестве над какими-то набросками и чертежами, в задумчивости рисуемыми угольком прямо на деревянном столе.
Гилисподис оторвался от своих размышлений и встал, приветствуя Леху с некоторым удивлением. Переводчик тут же пустился в объяснения на скифском.
— Иллур снова приказал мне тебя охранять, — кратко объяснил Леха свое появление и склонился над разрисованным столом. — Чем занимаешься?
— Думаю над постройкой эннеры, — нехотя поделился своими планами греческий мастер, глянув на толмача, — это, конечно, пока только мечта, эскизы. Но мне кажется, от нее в некоторых случаях может быть большая польза.
— Чем ты тут развлекаешься, — не понял Леха, снова бросив взгляд на исчерченный стол, — вместо того, чтобы строить боевой флот для Скифии?
— Эннера — это гигантский военный корабль, — спешно пояснил Гилисподис, вообразивший, что его опять могут подвергнуть пыткам. — Он в два раза больше квинкеремы.
— Эту я знаю, — кивнул Леха.
— Эннера должна иметь три или четыре палубы, а при такой ширине на верхней можно будет разместить шесть или даже семь башен для стрелков, — охотно изложил Гилисподис преимущества новой конструкции, с облегчением сообразив, что казнить сразу его не собираются. — А, кроме того, там поместиться целых двенадцать метательных машин.
— Сильно, — согласился Леха. — Только это должна быть очень большая штуковина. Как же она будет двигаться?
— С помощью весел, — ответил Гилисподис, — на каждом из которых будет по два или три гребца. Иногда под парусом. В целом, конечно, эннера получится очень тихоходной. Но взамен скорости она получит большую военную мощь. Ее можно применять для охраны гаваней или, наоборот, для осады вражеских крепостей с моря.
— В общем, плавучая передвижная платформа для артиллерии, — подытожил Леха по-русски, — как броненосец береговой охраны. И пехоту на нее можно сажать во множестве.
Переводчик поднял на него удивленный взгляд, но Леха не стал пояснять свои слова.
— В целом одобряю, — заключил он, переходя на язык скифов. — И много таких громадин у греков во флоте?
— Такие корабли почти никто не строит во множестве, — честно ответил Гилисподис. — Это очень дорого. В Афинах есть одна. Знаю, есть несколько эннер в Египте, у Карфагена и у римлян. Кажется, это все. В основном, для войны все используют более быстроходные корабли.
— Ясно, в общем, на твоей эннере далеко не уплывешь, хотя штука знатная, — похвалил Леха. — Мощная.
Гилисподис расплылся в улыбке.
— Да, — закивал он, — она сможет принести скифам пользу.
— Сможет, — согласился начальник охраны, — если ее не сожгут раньше быстроходные триеры. Да и денег она стоить будет немало. Наш ВПК такое пока не потянет. Фарзой не разрешит. Так что рассказывай, что у тебя творится в области стандартных вооружений.
Некоторое время переводчик, а затем Гилисподис переваривали сказанное, но справились. После чего грек проводил Леху на берег и показал три уже почти готовые триеры и одну недавно заложенную квинкерему. У берега также покачивались собственные и несколько захваченных у Херсонеса бирем.
— И это все? — удивился новый комендант объекта, осматривая небольшой флот.
— Пока да. Скоро мы заложим еще две триеры. Того золота, что вождь Иллур отпустил мне для работ, хватит только на эти корабли, — напрягся Гилисподис. — Ведь мы решили построить первый большой корабль для флота Скифии. А он дорог. Кроме того, много средств ушло на постройку осадной артиллерии мастера Калпакидиса.
— Ну ладно, — смягчился Леха, — работай дальше. Да не тяни. Корабли скоро понадобятся. А насчет твоей, как там ее, эннеры, я поговорю с кем следует. Может, и построим, если денег хватит.
После того, как переводчик-скиф озвучил сказанное по-гречески, Гилисподис просиял. Не каждый день тебе обещают дать денег на экспериментальный проект. Для любого увлеченного мастера это настоящее счастье.
«Рано радуешься, — подумал про себя Леха, — ты еще не знаешь, для осады какого города нужны эти корабли». Но вслух ничего не сказал, не стоило расстраивать главного специалиста.
— Пошли к Калпакидису, — приказал он толмачу, следовавшему за ним, как тень.
И направился вверх по склону к группе бараков, из которых раздавались стук молотков и глухие удары. По дороге Леха осмотрел кузницы, где скифские умельцы ковали металлические части для крепления кораблей, пластины обшивки для бортов, берегущие их от таранного удара, и сами тараны, состоявшие из бревен, обитых металлом. Работа кипела, и морпех остался доволен.
В заключение Калпакидис продемонстрировал ему новую метательную машину с одним плечом-балкой и корзиной для ядра или горшка с зажигательной смесью. Этот монстр возвышался на три метра над землей и стоял в лесу напротив специально вырубленной просеки, в конце которой виднелся небольшой деревянный домик-мишень.
— Это называется онагр, — с гордостью заявил греческий умелец. — Похожие по действию машины, только еще большего размера, я видел в Сиракузах. У римлян они тоже есть. А теперь будут и у вас.
— Ну, показывай, что она может, — приказал Леха.
Оттянув главную балку назад с помощью механизмов, скифы-метатели зарядили онагр массивным каменным ядром, прицелились и отпустили рычаг. С громким стуком центральная балка ударилась о поперечную, отправив ядро в полет. Буквально через пару секунд раздался треск, и домик в дальнем конце просеки разлетелся вдребезги. На его месте остались лежать отдельные бревна, а щепки разметало метров на десять.
— Хорошая машина, — похвалил Леха. — Сколько Иллур приказал сделать?
— Пять штук, — ответил Калпакидис. — Две уже готовы.
— Может и не хватить, — заметил Леха, но вдаваться в подробности не стал. — Делай сколько сказано.
Кроме новых машин, Калпакидис обещал построить скифам еще десяток осадных баллист, хорошо зарекомендовавших себя во время нападения на Херсонес. Часть таких орудий была уничтожена во время вылазок осажденными, требовалось срочно возместить их потерю. Глядя на размах работ, Леха понимал, что совсем скоро у них будет и приличный флот, и осадный обоз, ничем не уступающий осадным обозам греческих городов. Его кровный брат уже начал свой великий поход, и таких орудий и кораблей ему будет требоваться с каждым днем все больше.

Глава пятая
Ольвия

Почти три недели Леха со своей командой нес непрерывную охрану секретной бухты и ее окрестностей. За это время Гилисподис успел достроить две триеры из трех заложенных. На одной из них Леха с греческими мастерами даже вышел в море, чтобы проверить ее ходовые качества и пострелять из баллист по мишеням.
А еще через пару дней в гавань явился Иллур вместе с сотней солдат. Кроме солдат, он пригнал с собой почти тысячу рабов из Боспорского царства, сразу же передав их в помощь обоим греческим специалистам. И следующую триеру они уже испытывали вместе.
— Хороший корабль, — заключил Иллур после того, как они, расстреляв несколько мишеней и потренировавшись в абордажном бою со второй триерой, сошли на берег. — Он нам скоро пригодится.
Проверив ход работ, Иллур ускакал к себе в стойбище, приказав Лехе передать охрану объекта одному из своих подопечных и следовать за ним. Все время, пока Иллур находился в гавани, он был весел и возбужден, но ничего толком не рассказывал своему кровному брату, намекнув, что всему свое время. Судя по обилию рабов, поход на Боспорское царство оказался удачен.
— Ну что, — поинтересовался, наконец, Леха, сидя вечером у костра в стойбище Иллура, — разгромили Боспорское царство?
Между юртами изредка слышалось ржание коней и глухой стук копыт. На костре жарилось мясо, еще недавно бегавшее по степи, а рядом слуга расстелил ковер, на котором вскоре появился обычный набор — овощи и фрукты на подносах, вино в кувшинах. Фарзой на этот раз не присутствовал. То ли Леха уже вошел в доверие, то ли разговор предстоял не очень секретный.
— Нет, — отмахнулся Иллур, — поход получился славный, но царство разгромить не удалось. Только пустили кровь.
Иллур отпил вина из поднесенного слугой кубка и начал свой рассказ.
— Их царь силен, имеет много укрепленных городов. Мы отогнали и рассеяли войско, охранявшее Танаис,[137] стоящий почти на северной границе, а сам город сожгли. Как я и думал, они нас не ждали с этой стороны, и нападение получилось внезапным.
Иллур помолчал, отпив еще вина.
— Ты пей, Алл-лэк-сей, угощайся, — указал на стоявший перед кровным братом кувшин. — Мясо еще не готово.
Леха отпил вина.
— То есть, прошлись по границам, пожгли деревни и обратно? — уточнил он.
— Не только, — ответил Иллур. — Пока наша первая армия штурмовала укрепленный вал у Феодосии, мы хитростью взяли Танаис, а затем прошлись по землям псессов и тарпетов. Сожгли их села и добрались до берегов самого Гипаниса,[138] недалеко от устья которого стоит большой торговый город Фанагория. Но захватить его не смогли. Город хорошо укреплен, а мы ради внезапности и скорости не взяли с собой осадный обоз.
— Да, это вы зря, — подтвердил Леха. — Калпакидис мне недавно новую машину показывал, просто жуть. Сносит с одного выстрела целый дом.
— Без таких машин Боспорского царства не одолеть, — неожиданно легко согласился вспыльчивый Иллур, выказав на этот раз похвальную рассудительность. — Мы уничтожили большую армию, но почти все города, имеющие каменные стены, остались нетронутыми.
Мясо поспело. Молчаливый слуга отрезал им по куску и положил каждому на отдельное блюдо. В последнее время, как заметил Леха, Иллур стал все чаще подражать своим недругам-грекам и есть, как белый человек, руками, а не просто с кинжала. С кем поведешься, как говорится.
Иллур откусил кусок сочного мяса, прожевал и закончил мысль:
— Ну, ничего, мы пустили немало крови, и теперь боспорский царь присмиреет надолго. В следующем походе мы возьмем и разрушим его города. А пока у нас будет другая забота.
Скифский вождь помолчал.
— Вчера на совете вождей было решено немедленно атаковать Ольвию, — объявил он. — Нам доносят, что Ольвия решила сама напасть на нас, не дожидаясь судьбы Херсонеса. Греки собирают большой флот и готовят армию наемников. Мы должны опередить их.
Иллур опрокинул кубок с вином прямо в глотку, облизал губы и закончил.
— Надо сжечь флот еще в гавани, чтобы они не смогли атаковать нас с моря. А уж с армией наемников мы справимся.
— Что я должен делать на этот раз, брат? — поинтересовался Леха. — Командовать кораблями?
— Нет, Алл-лэк-сей, — отрицательно мотнул головой скифский вождь, — кораблями будет командовать Ичей, твой помощник. Он неплохо подружился с морскими богами и в чести у Тамимасадоса.
— Это верно, — согласился Леха, вспоминая, как ловко Ичей управлялся в морском бою с флагманской триерой. — Думаю, он должен справиться.
— А ты завтра же возьмешь своих людей и отправишься в разведку на границу земель Ольвии, — распорядился Иллур. — Постарайся пробраться, как можно дальше, не ввязываясь в бой. Мы должны нанести удар первыми. Поэтому не поднимай шум раньше времени. Но привези мне пленных. Я хочу их допросить.
— Я все понял, — кивнул Леха. — Возьму своих людей и на рассвете отправлюсь.
Иллур молча глянул на него, размышляя о чем-то.
— Не задерживайся больше двух дней, — произнес он, наконец. — Кораблей у нас уже достаточно для того, чтобы нанести один, но сильный удар. Пока ты охотишься за пленниками, мы соберем всю силу многих вождей для главного удара. Мои отряды уже здесь, осталось подождать, когда подойдут всадники Савлия. Тогда можно наступать.
— Ты хочешь осадить этот город? — осведомился Леха, слегка усмехнувшись. — Или только пустить кровь его армии?
— Ольвия перекрывает нам дорогу на запад, — ответил Иллур, прищурившись. — Беда в том, что мы слишком давно не ходили этим путем. Но теперь настал час потоптать копытами наших коней эти благодатные земли. Ольвия должна быть сожжена.
Леха отпил вина, помолчал, оценивая важность момента.
— Ну, тогда вам без десанта не обойтись, — заявил он. — Прикажи Ичею, чтобы посадил побольше пеших воинов на корабли. Если ты утверждаешь, что там флот не хуже, чем у Херсонеса, то большинство десантников там и сгинет. Но какая-то часть прорвется.
— А что Фарзой? — спохватился Леха, вспомнив прошлый штурм. — Не хочет и Ольвию хитростью взять?
— Хочет, — не стал скрывать Иллур, — да только не получается. Для хитрости времени нет. Греки про Херсонес знают и понимают, что скоро настанет черед Ольвии. Насторожились. Почти всех наших засланных людей переловили. Поэтому придется нам налететь, как ветер. Но, надеюсь, боги нас не оставят.
— Это уж точно, — согласился атеист Леха.
На следующее утро Леха — трезвый, как стеклышко, несмотря на затянувшуюся попойку с Иллуром — поцеловал Зарану и, взобравшись в седло, поскакал в сторону границы с греческими владениями. Позади стучало копытами две сотни всадников, с которыми ему помогали управляться два сотника — Инисмей и Гнур — временно появившиеся рядом с ним в Золотой бухте, да так и оставшиеся при кровном брате самого Иллура. Леха ценил этих бородатых скифов за хорошую службу и платил исправно.
Полученные от Иллура после взятия Херсонеса сокровища он еще не успел обратить в новых солдат, в противном случае с ним сейчас выступало бы уже сотни три. Примерно на такую сумму богатств привалило к Лехе на той телеге. Хотя деньги можно было использовать и по-другому. Когда-то для разведывательных целей он обходился вообще десятью бородачами и неплохо, надо сказать, справлялся. Теперь же, имея две сотни, Леха мог при случае проводить уже разведку боем. Хотя в этот раз Иллур просил всего лишь привезти нескольких пленных.
Еще с прошлого набега, когда были захвачены греческие мастера, Леха помнил расположение близлежащих деревень и мест, где предполагалась концентрация военных сил противника. А потому обошел их стороной. Более того, приказал разделить отряд на две части, договорившись о часе и месте встречи. Одну сотню под командой Инисмея отправил в сторону моря, где тоже имелись населенные пункты, а со второй сам двинулся вглубь территории, стремясь добраться до крупного селения, при котором в прошлый раз видел посты греческой конницы. Леха решил обязательно захватить кого-нибудь из катафрактариев. В тяжелой коннице бедные не служат, и эти ребята уже по своему рангу могли кое-что знать о планах военного руководства Ольвии в отношении скифов.
Проскакав полдня по оврагам и редколесью, они умудрились углубиться на территорию противника почти на двадцать километров, не встретив серьезного сопротивления. Тридцать легких пехотинцев, вальяжно передвигавшихся по дороге в сторону границы, изумились до полного остолбенения, увидев скифов прямо перед собой, и сделать ничего не успели. Конные лучники выкосили всех, кроме двух командиров. Леха, не вдаваясь в детали, коротко допросил их через толмача, и выяснил, что в намеченном для налета селении действительно квартирует сотня катафрактариев. Но в это утро, половина из них отправилась в Ольвию для выполнения неизвестных пехотному офицеру целей.
— Это я удачно прибыл, — заметил вслух Леха.
Закончив допрос, он отошел в сторону, потеряв интерес к греческому пехотинцу. Перепуганный офицер, уже решивший, что его сейчас казнят, забился в истерике. Но скифы лишь оглушили его обухом топорика и погрузили на лошадь рядом со своим пленным сослуживцем.
— Так, два языка уже есть, — удовлетворенно объявил Леха, наблюдавший за манипуляциями своих солдат. — Иллуру с кузнецами будет, чем заняться, но нужно еще.
Он вскочил на коня, дернул поводья и крикнул скакавшему рядом Гнуру:
— Вперед! Мы атакуем эту деревню. Убивать не всех. Ищите командиров.
Гнур дернул головой в знак согласия и ускакал вперед, уводя за собой половину сотни. Скифы рассыпались лавой и, охватив полукругом уже показавшееся на холме селение из двух десятков домов, устремились в атаку. Леха с оставшимися всадниками держался во втором эшелоне.
Их заметили быстро, но слишком поздно для активного сопротивления. Разрозненных греческих всадников, из тех, кто успел вскочить в седло, ворвавшиеся в деревню скифы быстро перебили, хотя и не без потерь. Греки тоже не вчера родились — контратака двух десятков катафрактариев унесла жизни дюжины скифов, правда, греки полегли все. Остальные в панике отступили, поскольку оказались застигнуты врасплох в своих казармах. Но не обратились в безудержное бегство, а откатившись на край деревни, снова перешли в контратаку.
Когда Леха со второй частью отряда ворвался в деревню, бой еще шел. Более того, последняя атака греческих конников пришлась как раз на него. Размахивая мечами, десяток всадников врубился в колонну скифов и смог прорвать ее центр. Бой шел на тесной улице деревни, где греки ничуть не уступали скифам, орудовавшим длинными мечами в ближнем бою. Катафрактарии не знали, сколько кочевников напало на них, но продолжали стойко оборонять свою землю. Лучше всех мечом орудовал их командир — широкоплечий бородатый воин в дорогой кирасе и шлеме с гребнем из белых перьев. Он уже зарубил двух скифских всадников, когда оказался перед их предводителем.
— А ну давай ко мне! — крикнул Леха по-русски, вытаскивая меч из ножен — Померяемся силушкой!
И пришпорив коня, сам бросился на грека, приподняв небольшой кавалерийский щит. Грек первым нанес удар острием меча в корпус, но Леха прикрылся щитом и ответил ударом на удар. Его меч лязгнул о кирасу, отскочив от защищенного бока противника.
После первой сшибки, поединщики разъехались, благо место позволяло. Бой вокруг быстро затихал. Скифы убили уже почти всех греческих всадников, лишь трое еще продолжали сопротивляться. Терять им было уже нечего.
Грек немного отъехал, развернулся и снова поскакал навстречу Ларину. Новая сшибка, удар. Перед глазами блеснуло на солнце острие меча, и морпех ощутил, как у него зазвенело в ушах — грек саданул его мечом по шлему. Шлем спас морпеха от верной смерти, смягчил сильнейший удар. Леха покачнулся, но удержался, не так то просто было вышибить его из седла. Махнул мечом в ответ, но противника рядом не оказалось, и клинок разрезал воздух.
— Ловкая сволочь, — сплюнул Леха, разворачивая коня, — ну, сейчас я с тобой разберусь.
И почти сразу получил новый удар, который, к счастью, успел отвести щитом. Другие скифы в поединок не вмешивались, а о помощи Леха никогда не просил. Гордость не позволяла. Лучше умереть, чем проиграть бой на глазах у своих солдат.
И Леха разозлился по-настоящему. Этот грек был искусен в бою на мечах, но и морпех не лыком шит. Меч катафрактария еще не успел соскользнуть со щита, как Леха извернулся и нанес колющий удар в грудь. Удар достиг цели, но доспех опять спас грека, едва не вылетевшего из седла. Разъяренный морпех размахнулся и рубанул еще раз, стремясь попасть по шее, но противник успел подставить свой щит, впрочем, мгновенно разлетевшийся в щепки. Не теряя драгоценных секунд, следующим движением Леха сбоку нанес удар в лицо противнику, но тот отклонился назад и, получив скользящий тычок в грудь, рухнул-таки на землю. Но остался цел — доспехи на нем были первоклассные.
В бешенстве Леха спрыгнул с коня и хотел двумя руками вогнать клинок поверженному противнику в шею, чтобы довершить начатое, но в последнюю секунду вспомнил о задании. Это, вероятно, командир эллинского отряда. Тот самый, за которым он и охотился. И, смачно выматерившись, Ларин отвел руку с мечом. А душу, требовавшую сатисфакции, отвел, заехав противнику ногой в лицо. Грек, пытавшийся подняться, снова рухнул навзничь и откатился еще на пару метров. Меч он выронил, а шлем с его головы сорвался, отлетев в сторону.
— Связать его, — приказал Леха, еще раз сплюнув. Пыль на сельской дороге стояла столбом.
К поверженному в прах главе катафрактариев подскочили два скифа и набросили на него веревки, мгновенно спеленав, как младенца. Рядом возник толмач, предвосхитив новый приказ Ларина.
— Спроси его, как зовут и сколько людей находится в ближайших деревнях, — приказал Леха, снова взобравшись на коня.
Толмач перевел. Грек, которого спешившиеся солдаты подняли и поставили на ноги, что-то злобно прошипел, сплюнул и отвернулся.
— Он не хочет говорить, — перевел толмач.
— Это я и так вижу, — кивнул Леха, ничуть не расстроившись. — Спроси в последний раз, он командир этого конного отряда?
Толмач спросил, грек не скрываясь, кивнул. «Храбрый парень, — подумал Леха, — но тем хуже для него. Иллур сам с ним поговорит по душам. Уж он-то развяжет ему язык, а мне некогда».
— Отлично, — проговорил он вслух. — Берем его с собой и уходим.
Пленного катафрактария вместе с еще одним связанным соратником перебросили через холку коня, приголубив топориком, чтобы не сильно ругался и брыкался. Поборов желание запалить деревню, Леха со своей сотней отправился обратно к границе. За время скачки по полям в обход населенных пунктов, все еще остававшихся в руках ничего не подозревавших греческих воинов, они, тем не менее, нарвались на конный разъезд. По счастью, это были легковооруженные воины Ольвии, числом не больше тридцати человек, оказавшиеся перед лицом превосходящего противника. Отступить они не успели. Бой прошел скоротечно и легко. Сближаясь на встречных курсах, две группы всадников осыпали друг друга стрелами, поразив многих, после чего сшиблись в бою на мечах. Победа, конечно, осталась за скифами, но эта стычка стоила Лехе пятнадцати человек. И после дня разведки боем у него в сотне осталось едва ли больше половины солдат.
В наступивших сумерках они достигли большого, поросшего по краям лесом оврага, где должны были встретиться с сотней Инисмея, обязанного прибыть сюда до темноты в любом случае. Он и прибыл, захватив с собой трех пленных, сочтя их достаточно ценной добычей. Ими оказались два пехотных офицера и один морской мастер — Инисмей доскакал до самого побережья и навел там шороху. Но на обратном пути на него напали две сотни конных греков, вознамерившихся истребить кочевников, так что из боя он вышел тоже сильно потрепанным. Оставив в степи почти сорок человек, Инисмей под покровом темноты едва ушел от противника.
— Молодец, — похвалил его Леха. — Мастера нам пригодятся.
И добавил, указав на пленных офицеров из греческой пехоты.
— Если от этих толку не будет.
Не дожидаясь рассвета, обе потрепанные сотни снова объединились в один отряд и прорвались на территорию Скифии, увозя с собой пленных.
Иллур был доволен. И Фарзой тоже. Под пытками плененный Лехой грек рассказал много интересного о конных войсках Ольвии, спешно вербовавших сейчас новые отряды. Он знал численность уже существующих подразделений и многое о тех, которые следовало сформировать. Знал, поскольку сам занимался вербовкой среди населявших окрестности Ольвии народов. Половина его отряда, из-за чьего отсутствия он и попал в плен, как раз отправилась за пополнением. На следующий день предполагалось привести в это селение еще три сотни всадников.
А морской специалист оказался одним из тех, кто строил флот для Ольвии. Он тоже кое-что знал о численности кораблей. Немало интересного порассказали и пехотные командиры. Добавив к этому донесения своих не слишком многочисленных в Ольвии шпионов, Фарзой сделал краткий вывод.
— Наступать надо немедленно, — заявил хитрый старец, — пока они не собрали все войско, на которое рассчитывают. Ольвия готовится к отражении нашего нападения. И готовится основательно. Еще немного, и нам придется приложить вдвое больше усилий, чтобы взять ее крепкие стены.
— Мои люди готовы, — успокоил его Иллур. — Я собрал на границе огромную армию. Она больше той, что воевала Боспорское царство. За последнее время мы построили много осадных орудий. Обоз тоже готов.
Он обернулся, взглянув на стоявшего в двух шагах Леху, и уточнил, обращаясь сразу к двум собеседникам.
— Флот, предназначенный для атаки гавани Ольвии, возглавит Ичей. Там тоже все готово, ждут только приказа. Самый большой корабль, квинкерема, еще не поспел, но у нас много других кораблей. Хватит, чтобы пробить оборону с моря. А ты, брат Ал-лэк-сей, пойдешь в поход вместе со мной. Мы будем на острие главного удара и вместе войдем в горящую Ольвию.
— Что ж, — не замедлил с ответом Фарзой, — день настал. И наш царь Паллак сам возглавит этот поход.
Иллур поклонился своему наставнику, но Лехе показалось, что по губам скифского вождя скользнула презрительная усмешка.
На следующее утро орды скифов вторглись в крайние пределы Ольвии. На этот раз они не оставляли за собой ничего, кроме выжженной земли и горящих деревень, ломая сопротивление многочисленных, но разрозненных отрядов, защищавших подступы к столице.
Ларин сам возглавлял свою сотню, гордо восседая на коне в полном боевом доспехе. Рядом с ним ехал сотник Гнур. А Инисмея Леха еще вчера отправил в отдаленные степные стойбища, дав ему приказ навербовать себе две сотни бойцов, оплатив их службу золотом. Эти новые воины должны были присоединиться к нему до того, как Иллур вступит в сражение с главными силами греков, ожидавшими его на подступах к Ольвии. Дело обещало массу впечатлений.

Глава шестая
Апениннские перевалы

Еще до захода темноты они достигли первой деревни, где и заночевали. Деревня всего в несколько домов, притулившаяся у подножия скалы, была по неизвестной Федору причине брошена жителями и даже разрушена, но несколько домов уцелело.
Командир разведчиков отдал приказ становиться на ночлег и готовить ужин. А когда еда поспела, накормил не только своих бойцов, но и семью старика. Родители изнасилованной девушки еще немного поели, но как ни старались предложить хоть что-то дочери, она отказывалась, молча мотая головой. Ее длинные спутанные волосы при этом разлетались в стороны, а взгляд красивых глаз оставался потухшим.
Два костра, разведенные между уцелевшими домами, снизу не просматривались. Карфагеняне успели уйти достаточно далеко от развилки на Геную, но Федор все же приказал выставить дозоры на дороге, сверху и снизу от заброшенной деревни, хотя места здесь и казались пустынными. Береженого бог бережет.
— Это твоя деревня? — спросил Федор, подсаживаясь к старику. — Та, что ты искал?
— Нет, — ответил тот, с трудом отрывая взгляд от впавшей в транс дочери. — Та деревня, где живут мои родственники, стоит у следующего перевала. Мы дойдем туда завтра днем.
— А часто здесь бывают римские солдаты? — поинтересовался Федор.
— Я не знаю, — задумчиво ответил старик, — но, скорее всего, не часто. Из Генуи есть более пологая дорога в сторону долины По. Но она идет в обход и потому очень длинна.
— Ясно, — кивнул Федор и осторожно спросил. — Ну, а может, ты знаешь, как пройти сквозь эти перевалы к морю? Какой из них завален в это время снегом, а какой нет?
Старик повернулся к Федору. В его глазах промелькнула догадка, но он долго ничего не отвечал.
— Я стар, — ответил он, наконец, — мне тяжело ходить по горам. Я всю жизнь провел на равнине. Но вот мои родственники, особенно племянник, что живет в той деревне, должны знать все, о чем ты спрашиваешь.
— А они смогут нас проводить? — не отставал Федор. Ему было не очень приятно расспрашивать убитого горем старика, да и планы свои выдавать не хотелось, но другого выхода он не видел. Время поджимало. — Мы должны узнать, через какой перевал можно пройти.
Старик снова замолчал. На этот раз он молчал дольше. Но, вновь посмотрев на дочь, все-таки сделал выбор.
— Я твой должник. И я скажу племяннику, чтобы он помог вам. Он тоже лигуриец и не любит римлян.
Когда Федор отошел ко второму костру, где сидели его друзья, Урбал, усиленно прислушивавшийся к разговору, но не понимавший его, спросил:
— О чем говорили?
Федор взял плошку, куда солдат-кашевар только что плеснул жидкой похлебки, и, немного пригубив, ответил:
— Завтра старик даст нам проводника из родственников. С проводником мы быстрее обернемся.
— Но проводник будет знать, зачем мы сюда пришли, — не унимался подозрительный Урбал, — а римляне пытать тоже умеют. Если только его потом не…
— Не торопи события, — отрезал Федор. — Поживем, увидим.
Наутро, чуть свет, они собрались и снова тронулись в путь. Дорога забиралась все выше. Несмазанная телега старика скрипела так, что, казалось, вот-вот развалиться. Но пока ехала, увозя его подальше от римских солдат. Несмотря на то, что разведчики торопились, Федор решил достичь второй деревни вместе со стариком, и уж только потом ускорить поиски проходимых в это время перевалов.
Перебравшись через очередной невысокий хребет, они стали спускаться долину, за которой начинались настоящие горы. И к обеду, как и обещал кабатчик, достигли деревни, где обитали его родственники. Это селение оказалось чуть больше первого, в нем насчитывалось пять ветхих хижин, окруженных полуразвалившимися изгородями и сараями, откуда раздавалось блеяние коз.
Когда телега остановилась у крайнего дома, из него выбежала немолодая женщина в потрепанной одежде и, увидев старика, сначала заголосила от радости, но перемолвившись с ним парой слов, начала выть от горя, обнимая его дочь. Следом за ней вышел и остановился рядом с телегой парнишка, с интересом рассматривая солдат. Он был лет пятнадцати, босиком, в рваных штанах и рубахе. Несмотря на то, что половина отряда носила римскую одежду, а остальные — незнакомые доспехи, это его не смутило. Во взгляде подростка не читалось никакого страха.
Больше из дома никто не вышел. Из соседних — тоже, невзирая на то, что убитая горем женщина голосила так, что ее наверняка слышали даже на дальнем конце деревни.
— Скажи им, что нам нужен проводник, — напомнил Федор, когда старик вместе с женой и дочкой, покинув телегу, направился в хижину.
Команда Федора осталась ждать снаружи. Подросток ушел вместе со всеми в дом, но скоро вернулся. На этот раз он надел сильно поношенные сандалии на толстой подошве, куртку из грубой материи, а за спину закинул довольно тощий мешок.
— Я покажу вам перевалы, — сказал он довольно чисто по-латыни, обращаясь к Федору, которого сразу выделил, как командира. — Так мне велел дед.
— Откуда ты знаешь латынь? — немного удивился Федор, уже привыкший к тому, что лигурийцы, и особенно горные жители, оторванные от цивилизации, неохотно изучали язык своих поработителей.
— Я хотел стать торговцем и учился делу в Генуе, пока дедушка держал там лавку, — спокойно пояснил парень, — но пару лет назад мы перебрались сюда. Подальше от римлян.
— Ты знаешь, кто мы? — напрямик спросил Чайка, глядя в глаза парню, в свою очередь изучавшему римские доспехи предводителя этого странного отряда.
— Знаю, — кивнул сообразительный подросток. — Вы из армии Ганнибала. Про нее ходит много слухов. Говорят, ваш вождь уже освободил галлов, захватил половину римских земель и скоро возьмет сам Рим. Это правда?
Удивленный морпех переглянулся с Урбалом и Летисом, но те не понимали о чем речь.
— Почти, — ответил, наконец, Федор. — И если ты поможешь нам, то Генуя быстрее освободится от римлян, и ты снова станешь торговцем.
— Я помогу вам, — кивнул парень. — Куда вы хотите пройти?…

* * *

За следующую неделю отряд Федора и проводник по имени Терис исследовали большую часть перевалов, в наше время именуемых апеннинскими. Судя по карте, врученной Чайке Ганнибалом, они оказались в самом сердце большого горного хребта, отделявшего северные долины, в том числе и долину реки По, от морского побережья. Карта ограничивалась главной частью хребта и районом, прилегавшим непосредственно к Генуе. Но, если исходить из их наблюдений, хребет шел дальше и делил южную Италию на две части точно по центру.
В отличие от альпийских долин, населенных воинственными кельтами, жителей здесь почти не было, если не считать нескольких лигурийских деревень, попавшихся им на пути, но обойденных стороной. Вся жизнь в этих местах больше тяготела к морю, по берегам которого поселений насчитывалось в десять раз больше. Федор заметил это еще в прошлый раз, когда пересекал горы с отрядом римских морпехов. Путь он тогда не запоминал, это его мало заботило, он же не предполагал, что придется вернуться. Хотя теперь, конечно, жалел о прошлом упущении.
С нескольких перевалов в западной части главного хребта Федор и его друзья пару раз видели башни какого-то прибрежного города. Возможно, это и была Генуя. По склонам гор вниз текли многочисленные реки, а внизу, у самого подножия хребта, виднелись плодородные долины.
Лошадей карфагеняне оставили еще в селении, на попечение старика и его семьи. Пешком разведчикам седьмой спейры африканцев в горах казалось привычнее.
— Если не вернемся, — неловко пошутил Федор, прощаясь, — все эти римские кони твои, старик.
Беспрепятственно пройдя траверсом главный хребет, от вершины к вершине, Федор с помощью Териса — парень был просто прирожденным скалолазом — обнаружил три относительно невысоких перевала, на которых сейчас, по весне, почти не лежало снега. Если их не займут римляне, то армия Карфагена спокойно пересечет перевалы и легко выйдет к морю. В незащищенный тыл римских армий, охранявших сейчас с другой стороны хребта две главные дороги из долины реки По. Римляне гордились своими мощеными дорогами, по которым могли быстро перебросить легионы на север для подавления галлов. И вот теперь они боялись, что Ганнибал использует это преимущество против них самих — поведет по заботливо уложенным плиткам армию финикийцев на юг, к Риму.
Федор решил заночевать на последнем из осмотренных перевалов. А утром спуститься вниз и разведать местность у подножия хребта. В общем-то, этого делать и не требовалось, с главной задачей они уже справились. Но Федор решил добыть побольше сведений о противнике. Да, кроме того, продукты заканчивались, на обратную дорогу их явно не хватало, а внизу как раз находилось несколько небольших деревень.
За ужином, нанося на карту разведанные перевалы, Федор оценил план Ганнибала. Если его армия сможет осуществить этот обходной маневр, то римские легионы окажутся отрезанными от своей столицы. Они будут еще какое-то время запирать выход из ловушки, где, как им кажется, находится зверь, а Ганнибал со всеми своими силами беспрепятственно направится к Риму. И, может быть, возьмет его до прибытия легионов из северной Италии. Это был дерзкий, рискованный план, но Ганнибал мыслил именно так. И пока что он во всем переигрывал своих противников.
Аккуратно пометив перевалы на карте, Федор показал их расположение Урбалу и Летису, на случай, если карта будет утеряна, и придется по памяти восстанавливать разведданные на копии, находившейся у Ганнибала. Времени на повторную рекогносцировку уже не будет.
— Ты уверен, что нам стоит спускаться? — на всякий случай поинтересовался у него Урбал. — Там ведь римлян гораздо больше, чем здесь. Зачем рисковать?
— Здесь карта заканчивается, — спокойно ответил на это Федор. — А тропы со всех трех перевалов идут вниз, но две из них не пересекаются. Мы разведаем, какие пути ведут вдоль моря на юг, а какие — в Геную, чтобы сэкономить время. И тогда армия сразу же сможет выбрать нужную дорогу.
— Да ладно тебе осторожничать, — заметил Летис, посмотрев на Урбала. — Быстро сходим, понюхаем и назад. Если что, успеем уйти в горы. Ганнибал нас за это только наградит. Он любит храбрых.
— Ну да, если не напоремся на римлян и не потеряем карту, — пробубнил Урбал, сегодня явно потерявший присутствие духа. — Вот тогда Ганнибал тебя точно наградит, особенно, если римляне узнают о наших планах и успеют перебросить сюда войска хотя бы из того легиона, что стоит под Генуей.
— Я решил, — отмахнулся Федор, — спустимся до первых деревень и назад. Терис, ты можешь возвращаться домой. Обратную дорогу мы найдем сами.
— Разрешите мне пойти с вами, — неожиданно попросил Терис, — мне нравится помогать солдатам Ганнибала. Все лучше, чем служить этим римлянам.
— Что ж, — ответил, намного подумав, Федор, — оставайся пока. Не знаю, какой из тебя торговец, но неплохой разведчик выйдет обязательно.
Утром отряд стал осторожно спускаться вниз по тропе, скрываясь за валунами. Погода внезапно испортилась, и сразу выяснилось, что до сих пор им просто везло относительно солнца и отличной видимости. Наверное, Баал-Хаммон сильно хотел помочь своим почитателям выполнить важное задание, а когда оно завершилось, ушел на покой.
Подул сильный ветер, вытянувший из долины туман, разведчики периодически стали попадать в заряды снега. Но Федора это только радовало — в такую погоду вряд ли кто решится на путешествие в горы. И действительно, никто не поднимался им навстречу. Зато они, желая побыстрее достигнуть долины, задали высокий темп, и через несколько часов оказались внизу, где погода отнеслась к ним более милостиво.
Ветер почти прекратился, туман поднялся вверх, и карфагенянам открылась поросшая лесом долина, раскинувшаяся влево и вправо до самого горизонта. А вдалеке, за лесом, даже блеснула синяя полоска воды.
— Море, — произнес Урбал, внезапно остолбенев от увиденного. — Давно я не видел моря так близко.
— Да, — согласился Федор, разглядывая синеющую даль, до которой было теперь рукой подать. — Сейчас бы сесть на наш корабль, взять еще сотню таких же мощных квинкерем и атаковать Рим. Вместо того, чтобы болтаться по горам… но что толку мечтать об этом.
Тропа, по которой они спустились вниз, через пару сотен метров уперлась в довольно широкую наезженную дорогу, протянувшуюся через лес и, по их довольно весомым предположениям, вдоль берега моря.
— Что-то я не вижу здесь деревни, — заметил Летис.
— Я тоже, — кивнул Федор. — Надо идти дальше. Похоже, эта дорога ведет в Геную. На ней должны быть деревни, где мы пополним припасы. А, кроме того, на обратном пути мы можем захватить на дороге кого-нибудь из римлян и добыть ценные сведения.
— Это широкая дорога, хотя и не мощеная, — опять предупредил Урбал, отрываясь от созерцания моря, — и римлян там может оказаться много.
— Ничего, — отмахнулся Федор, — нам должно повезти.
И первым зашагал в сторону дороги. Когда все финикийцы, прячась среди деревьев, достигли развилки, Федор внимательно осмотрел дорогу из укрытия и приказал:
— Деревни не видно, но она должна быть рядом. Разделимся. Я, Летис и еще пять бойцов идем в правую сторону. Терис тоже со мной. Остальные — налево, Урбал — старший. Перед заходом солнца встречаемся у этой развилки с добычей.
— Да хранят вас боги, — напутствовал Урбал своих друзей, хотя на лице его застыла гримаса, свидетельствующая, что он не очень рад такому приказу.
— И вам пусть пошлют удачу, — ответил в тон ему Федор. — До захода осталось недолго. Торопитесь.
Группа Федора пробиралась вдоль дороги около часа, но широкая с виду она оставалась пустынной. Деревень тоже не попадалось. Лишь однажды послышался стук копыт, и в сторону, противоположную той, откуда пришли карфагеняне, проскакал большой отряд римских всадников. Человек пятьдесят. Затем, спустя короткое время, еще человек двадцать.
— Что-то здесь становиться слишком людно, — заметил Летис, лежа за деревьями и вместе с Федором наблюдая за дорогой. — А деревни все нет.
— Она где-то рядом, — попытался убедить его и себя Федор. — Но римлян действительно многовато. Думаю, стоит попробовать взять пленника, а с запасами еды Урбал справится. Надеюсь, им уже повезло найти деревню.
— Я тоже надеюсь, — кивнул Летис. — И еще хорошо бы им повезло разминуться с теми всадниками.
— Урбал не первый день в армии, — ответил Федор. — Слышишь, кто-то едет?
Друзья замолчали, сделав знак остальным бойцам прекратить разговоры. В подтверждение слов Федора со стороны дороги послышался скрип тележных колес. И скоро на ней показалась крытая повозка под охраной десятка конных римлян. Телега, как смог разглядеть сквозь листву Федор, была крепкая, массивная, похожая на сундук, установленный на колеса. Окошками в плотном покрытии и не пахло. Управлял сиим транспортом возница в доспехах легионера, а рядом ехал верхом на коне какой-то важный чиновник.
Странная телега показалась Федору знакомой, а этот важный чин только подогрел любопытство разведчика.
— Неужели нам повезло напасть на казну легиона? — прошептал он Летису. — А этот на коне, похоже, квестор.[139] Только охраны маловато. Расслабились они тут в тылу.
Федор сглотнул слюну и, осторожно высвобождая римский меч из ножен, прошептал:
— Будем брать. С собой, конечно, все не унесем, но зато порасспросим квестора насчет местных дорог. Он тут все должен знать, должность такая. Терис, оставайся в лесу, пока все не кончится.
Федор сделал знак, и лучники подползли поближе к обочине дороги. А когда он махнул рукой — тотчас засвистели стрелы. Ближние всадники тут же рухнули со своих лошадей. Сначала трое, затем еще двое. Остальные пятеро, что находились за телегой, на другой стороне дороги, вскинули щиты, прикрываясь от стрел. Лошадь квестора, в которую случайно угодила стрела, встала на дыбы и сбросила своего седока вниз.
— Вперед! — крикнул Федор, выскакивая на дорогу с обнаженным мечом, и взмахнул рукой, устремляясь к упавшему всаднику. — Вали остальных!
Но сначала он подбежал к вознице и поразил его первым же выпадом, удивленный, что римлянин даже не сопротивлялся. Легионер, схватившись за бок, сполз под колеса телеги.
Увидев, что из леса выскочил сначала римский центурион, а затем еще один солдат в доспехах легионера, всадники на мгновение пришли в замешательство. Этого финикийцам хватило. Одного Летис уложил метким броском кинжала, а второго рубанул по шее мечом, вскочив на задний край телеги. Перед тем, как умереть, всадник попытался пронзить его копьем, но Летис увернулся, и острие вошло в массивную балку, безнадежно застряв в ней.
Оставшиеся трое римлян оказались проворнее. Метнув свои копья, они смогли убить сразу двух лучников, показавшихся на дороге. Но остальные быстро отомстили за своих товарищей. Скоротечный бой закончился. Никто из охранников не ушел живым. Несколько лошадей, потеряв седоков, носились по дороге, поднимая пыль. Другие смирно стояли в стороне.
— Вставай, сволочь! — Федор схватил за кожаный ремень портупеи валявшегося в пыли всадника, от падения едва не лишившегося чувств, и тут же врезал ему в лоб рукоятью меча, едва тот сделал попытку выхватить оружие.
— Слушай, Федор, — позвал его Летис, стоявший у телеги с другой стороны и внимательно на нее смотревший, — кажется, золотом тут и не пахнет.
Федор отпустил ремень бесчувственного квестора, позволив тому снова свалиться в пыль, и в несколько прыжков оказался рядом с Летисом. На другой стороне крытой телеги имелась узкое окно, закрытое решеткой. Падавшего на дорогу света еще хватало, чтобы увидеть, как сквозь решетку на них в упор смотрят удивленные глаза пленника, закованного в цепи.
— Это еще кто такой? — сплюнул от досады Федор. — Вот тебе и легионная казна. Значит, тот чиновник совсем не квестор. Черт, как же я мог так ошибиться?
— Дело сделано, — подытожил Летис. — Давай хоть с ним побеседуем. Может, расскажет что-нибудь интересное.
— Давай, — кивнул Федор. — С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Но не довелось. Вечерний воздух рассек звук летящего копья, и один из лучников рухнул, пронзенный насквозь. Остальные двое, вскинув луки, стали пускать стрелы в ответ и пятиться к лесу. Федор повернул голову вправо и с досадой увидел, что к ним скачет целый отряд конных римлян. Похоже, тех самых, что проезжали недавно.
— Смотри! — вскинул руку Летис. — Там еще отряд!
С другой стороны дороги тоже приближались римские копейщики. Дело обернулось неожиданно круто.
— Давай в лес! — крикнул Федор, подныривая под привязанную к телеге лошадь. — К черту пленника, самим бы ноги унести…
Он сбросил шлем и, сделав кувырок, стремительно поднялся, чтобы бежать к спасительным деревьям. Но тут на него налетел один из всадников. От копья, что просвистело в двух сантиметрах от его лица, Федор еще увернулся, но от самой лошади не успел. Мощный удар отбросил его на несколько метров. Падая, Федор решил, что у него сломаны все ребра и позвоночник — такой дикой была боль. Рухнув спиной на острые камни, морпех несколько раз перекатился, да так и остался лежать, уткнувшись лицом в землю.
Вокруг застучали копыта, послышались крики. Когда в глазах уже потемнело, и сознание стало меркнуть, морпех успел ощутить, как чья-то рука проникла под разорванный доспех и вытащила карту. Затем, дернув за плечо, его грубо перевернули на спину. Над ним сгрудились многочисленные римские солдаты, их лица плыли перед Федором, как в тумане. Не в силах больше бороться с болью, он потерял сознание.

Глава седьмая
В плену у римлян

Первым звуком, услышанным им при медленном возвращении из небытия, был звон цепей. Находясь еще в полубессознательном состоянии и не понимая, где он, в царстве мертвых или еще нет, Федор воспринимал мир через слух. Так казалось легче. Хотелось продлить мгновение неопределенности и надежды перед тем, как раз и навсегда провалиться в один из миров, возможно, не самый лучший.
Вдалеке слышалась какая-то возня, шаги, приглушенный стук копыт. А вблизи кто-то шевелился, постанывая. Потом к звукам прибавились запахи. Здесь, в этом мире, было сыро и затхло.
Решив, что он еще не умер, Чайка попробовал пошевелиться и открыл глаза. Но тут же снова их закрыл — дикая боль обожгла грудь. Он вспомнил, как на него налетел римский всадник с копьем и сбил его с ног. На этом воспоминания заканчивались. Отлежавшись несколько минут, он снова пошевелился и понял, что, несмотря на боль, позвоночник цел и все ребра, вероятно, тоже.
«Значит, я в плену, — подумал Федор, все же стараясь осторожно оглядеться по сторонам и кое-как пошевелить руками, ощущавшими на себе невидимую тяжесть, — хорошо хоть вообще память не отшибло. Хотя бы помню, кто я такой».
Он полулежал на сырой земле, прислоненный к каменной стене подвала и прикованный к ней цепями за запястья. Доспехи и обувь с него сняли, оставив лишь исподнее, и, придя в себя, Федор стал ощущать мерзкую прохладу подземелья. Невеселое ему подвернулось место.
Подвал был достаточно большой, метров двадцати, но узкий, словно пенал. Напротив, под самыми сводами низкого потолка имелась пара узких зарешеченных щелей, сквозь которые едва пробивался свет. Федор смог рассмотреть только свои ноги и прикованного слева от него к стене изможденного человека. Все остальное тонуло в полумраке.
В паре метрах справа к стене оказался прикован второй узник, одетый в лохмотья. Он постанывал, то и дело теряя сознание. Невольно разглядывая его лицо, Федор на миг подумал, что где-то видел этого человека. Но где, не мог вспомнить. И кем тот был, солдатом или рабом, тоже.
В этот момент, помешав его мучительной борьбе с собственной памятью, в дальнему углу каземата открылась небольшая дверь, и в подвал проник римский солдат в боевом облачении. Неспешной походкой тюремщика, уверенного в своем превосходстве над жертвой, он приблизился к пленным и остановился в двух шагах, взявшись руками за кожаный пояс. За ним вошли еще двое.
Федор взглянул на тюремщика и обомлел — перед ним стоял не кто иной, как Тит Курион Делий, силач из манипулы кривоногогоКлавдия Пойдуса Грига.
Тит, похоже, тоже узнал пленника. Когда их взгляды встретились, Тит усмехнулся и процедил сквозь зубы:
— Ну, вот и встретились, medicus.[140] Давно я ждал этого дня.
И не говоря больше ни слова, носком тяжелого башмака въехал Федору в бок. Чайка взвыл от боли, буквально пронзившей все тело, но не потерял сознания, а лишь дернулся, изогнувшись и звякнув цепями.
— Тащите его наружу, — приказал Тит, — я поговорю с ним на солнышке. Пусть порадуется напоследок.
Конвоиры отцепили Федора от стены и поволокли во двор. Ухитрившись встать на ноги, пленный морпех едва тут же не упал — так кружилась голова. Силы покинули его, а ступни казались деревянными. Но кое-как, получая тычки в спину, он выбрался на свет.
Зажмурившись на пороге от яркого солнца, Федор снова остановился, однако еще один мощный пинок свалил его лицом на землю. Конвоиры подхватили обмякшее тело, подняли и прицепили, растянув за руки, к деревянному устройству, напомнившему Чайке одно из орудий пыток средневековой инквизиции.
Как он успел заметить, это был широкий брус с поперечной балкой, напоминавший крест, с той лишь разницей, что Федора не прибили к нему гвоздями, как римляне поступали с рабами, а приковали цепями. Ноги тоже приковали к специальным гнездам, а к лодыжкам и запястьям привязали веревки, тянувшиеся к небольшим барабанам. От них, в свою очередь, веревки продолжались к главному барабану с рычагом. Само устройство было установлено под наклоном, так что Федор полулежал. Он нашел это положение более удобным, чем в подземелье. Правда, «комфорт» сойдет на нет, когда солдаты начнут растягивать его на четыре стороны, желая испытать на разрыв мышцы, сухожилия и позвоночник.
— И где же ты, червяк, взял доспехи центуриона римской армии? — поинтересовался Тит, стоявший напротив, пока его подручные привязывали Федора к пыточной машине. — Поговаривали, что ты сбежал со службы. Подался в дальние края. Значит, ты — дезертир, а центуриона наверняка убил и теперь разгуливаешь в его доспехах. Вернее, служишь нашим врагам, переметнувшись к Ганнибалу. Ведь рядом с тобой нашли нескольких мертвых лучников его армии. Что скажешь?
Сам Тит, как заметил морпех, тоже носил доспехи центуриона. Причем Федору показалось, что Тит и все солдаты, увиденные им во дворе, не относятся к морским пехотинцам, а принадлежат, скорее, к обычным легионерам. Хотя на сто процентов он утверждать бы этого не стал, ведь их форма ничем не отличалась.
Эта мысль смутила Чайку, но иначе что бы тут Титу делать? Разве что морпехов Тарента снова отправили в район Генуи, и он сменил на посту убитого центуриона. Не зря же во время битвы у Треббии Федору показалось, что он видел убегающего Тита, но римлянин был тогда еще в ранге опциона. Если это так, то беглого морпеха скоро ждали встречи со своими прежними товарищами, чему он, признаться, совсем не радовался.
— Да ты, Тит, вроде поумнел за последнее время, — усмехнулся Федор, поглядывая по сторонам и решая не отпираться от дружбы с Ганнибалом. — Даже по службе продвинулся. Значит, у вас теперь совсем плохо с кадрами. Прошлый раз, когда я тебя видел в этих местах, ты был гораздо тупее.
По лицу Тита пробежала гримаса ненависти, но он сдержался, понимая, что совсем скоро поквитается с обидчиком за все. Федор удивился — раньше Тит непременно попытался бы его ударить. Видать, служба в армии его кое-чему научила.
Солдаты уже почти закончили привязывать Федора к пыточной машине.
— Кстати, — добавил Федор, пытаясь получить ответ на мучивший его вопрос, — там, в лагере у Треббии, я ведь тебя видел, когда ты бежал, как трусливая мышь, после нашей победы?
Силы понемногу возвращались в его тело, а с ними вернулось и желание позубоскалить. Тит не ответил, оставив Федора при своих сомнениях. Зато приблизился и с наслаждением съездил обездвиженного пленника кулаком по лицу. Голова откинулась в сторону, челюсть затрещала, по губе потекла алая струйка крови. Что ни говори, а избивать людей Тит Курион Делий умел всегда и делал это с особенной обстоятельностью, получая явное удовольствие.
— Тебе бы палачом служить, а не солдатом, — посоветовал Федор, сплюнув кровь изо рта.
— А я и служу, — неожиданно подтвердил Тит, махнув рукой в сторону возвышавшихся за его спиной построек. — Почти. Это легионная тюрьма, я сам сюда попросился, временно, пока нет боевых действий. Я ее охраняю со своей манипулой, а в свободное время собственноручно отправляю на тот свет врагов Рима. Это мое любимое занятие.
— Значит, я в тебе не ошибся, — с трудом выговорил Федор. — Надо было убить тебя раньше.
— Надо было, — кивнул Тит, ухмыльнувшись, — да поздно. Не повезло тебе, Федр Тертуллий Чайка.
Давно забытое имя резануло слух солдата Карфагена. Федор помрачнел, вспомнив вдруг, как произносила это имя Юлия: Чай-каа — по-своему, нараспев, приятно. Так никто больше его не произносил.
— А Квинт тоже здесь? — поинтересовался Федор, вызвав в памяти облик своего друга, скрашивавшего ему службу в морской пехоте Тарента.
Задавая вопрос, он тем временем рассматривал развалины старого дома, в подвалах которого его держали. Яркое полуденное солнце палило нещадно, заставляя плавиться камни. Развалины дома окружал новехоньких забор, наполовину скрывая лес, начинавшийся непосредственно за ним. Больше ничего со своего места Федор не мог увидеть, если не считать нескольких столбов в десятке метров от его дыбы. На одном из них висел распятый раб. Судя по его почерневшей коже, он был давно и безнадежно мертв.
«Странное место, — подумал Федор в отчаянии. — Явно не лагерь легиона, а скорее, какая-то заброшенная деревня или городок. Где же это я, черт побери!? Что случилось с остальными, и кто вынул у меня из-за пазухи карту, сам Тит или другой римлянин? Если так, то все выходит невесело. Подвел я Ганнибала».
Его тюремщик снова пропустил недавний вопрос про Квинта мимо ушей. Федор давно заметил, что переговоры не являлись сильной стороной Тита. Зато здоровья у него было хоть отбавляй. Тит явно предпочитал бить и резать, а не говорить. В силу этих своих природных качеств силач-римлянин молча приблизился к главному барабану и, немного потянув за рычаг, провернул его. Мышцы Федора напряглись, руки и ноги пронзила боль, но терпение еще не иссякло.
— Теперь я тебя буду спрашивать, брат Тертуллий, — ехидно заметил Тит. — А насчет твоего дружка отвечу. Его убили галлы. Зарезали, как свинью, на моих глазах. Я мог бы его спасти, но не стал.
— Это хорошо, — выдохнул Федор, — значит, мне не придется его убивать. А вот тебя…когда доберусь, я заколю с удовольствием. Считай, что я твой должник.
Тит, сохраняя гробовое молчание, еще раз провернул ворот. Веревки натянулись, и суставы Федора затрещали. «Хорошая машинка для тех, кто хочет подлечить остеохондроз, — попытался мысленно подбодрить себя Федор, стиснув зубы от боли. — Отлично растягивает позвоночник. Главное, чтобы не разорвала к чертям собачьим».
— Что ты здесь делаешь? — задал первый вопрос Тит, глядя в глаза пленнику. — Если ты из армии Ганнибала, то почему забрался так далеко, ведь он стоит лагерем в долине По. Что ты здесь разнюхиваешь?
— Решил прогуляться, — опять поерничал Федор, насмешливо глядя в глаза тюремщика, — старых друзей навестить. Тебя вот встретил. Да и, говорят, климат здесь хороший, полезный для здоровья. А-ааа!
Тит снова крутанул свой барабан, и Федор ощутил, что его позвонки начали отделяться друг от друга. Все тело, от головы до копчика, пронзила резкая боль.
— Для тебя этот климат станет убийственным, — мрачно пошутил Тит, немного ослабляя натяжение веревок, — так ты скажешь мне, зачем ты здесь?
Федор помолчал несколько секунд, стараясь потянуть мгновения без боли, но все же проговорил.
— Хорошо, скажу.
Тит еще ослабил натяжение, ожидая пока пленник разоткровенничается. Но тот не торопился, щурясь на солнце и тяжело дыша. Тогда Тит не выдержал, отпустил рычаг и с размаху ударил Федора кулаком по почке. Морпех изогнулся всем телом. Взвыл, забившись на доске, словно рыба, вытащенная на берег. Кулак у Тита был тяжеленный.
— Зачем вы напали на повозку с пленными? — Тит приблизил свое широкое прыщавое лицо к лицу Федора так, что тот ощутил его зловонное дыхание. — Ты знаешь, кого там везли? Сколько вас было всего?
— Я думал, что там золото, — честно признался Федор, когда смог говорить. — Легионная казна. Захотел поживиться, вот и все.
— А второй отряд? — допытывался Тит, схватив Федора за горло и начиная его душить. — Тот, что напал на деревню? Тоже ваш? Мерзкий раб Карфагена, говори!
Он чуть ослабил хватку, видя, что Федор стал задыхаться.
— Какой отряд? — делано удивился Федор, едва отдышавшись. — Нас было всего несколько человек. Мы заблудились, вышли к дороге, решили напасть на повозку. Меня взяли в плен, а остальных убили. Больше ничего не знаю.
— Заблудились? Что ты мне тут втираешь, ублюдок! Почему вы оказались так далеко от своего лагеря, здесь, в горах Лигурии? Что задумал ваш Ганнибал? — наседал Тит.
— Да пошел ты! — процедил Федор сквозь расшатавшиеся зубы. — Надоел ты мне, брат Делий…
Новый удар в лицо заставил его замолчать. Затем Тит ударил его в бок, потом еще раз, потом ногой. Ребра снова затрещали. В довершение Тит схватился за рычаг и со всех сил крутанул барабан. Федор орал еще минут пять после того, как Тит ослабил натяжение.
— Жаль, не могу тебя убить, — нехотя признался Тит. — Приказано отправить тебя в Геную. Но там с тобой разберутся, уж поверь.
И Федор почему-то поверил. Солдаты отцепили его от пыточного устройства, приволокли в подвал и бросили на прежнее место, конечно, заново прикрепив железные браслеты к стене. Хотя убежать он никуда не смог бы, даже если бы и захотел. Пошевелиться боялся.
От боли все тело ныло, болело и дергалось в судорогах. Так он пролежал некоторое время, пока боль не начала стихать.
— Эй! — вдруг послышалось ему, словно сквозь сон. — Я вас знаю. Вы ведь бывали в доме у сенатора Марцелла?
Федор мгновенно напрягся, услышав такие слова. Даже попытался приподняться. Ему это удалось, но тут же тело снова скрутила боль. Минут пять он стонал, но потом все же выдавил из себя:
— Кто ты? Откуда ты меня знаешь?
— Я из пленных греков. Меня зовут Андроник, — пояснил человек в лохмотьях, — раб сенатора Марцелла. Я трудился поваром на его вилле и несколько раз видел, как вы приезжали к госпоже Юлии. А в последний раз…
Стиснув зубы, Федор приподнялся еще и даже попытался приблизиться к говорившему, но цепи не пустили.
— Говори, Андроник, — попросил Федр, сплюнув кровь, все еще вытекавшую из разбитого рта, — что случилось с твоей госпожой? Она жива? Я не видел ее с тех самых пор.
— Она жива, — пробормотал Андроник, и сам застонал, откинувшись на стену.
— Хвала богам, она жива! — воскликнул Федор. — Похоже, Тит тебя тоже неплохо обработал.
— Кто это, Тит? — удивился раб Марцелла.
— Тот здоровяк, что заходил сюда и разговаривал со мной, — усмехнулся Федор, снова сплевывая кровь на землю.
— Да, — подтвердил узник. — Он.
— Как ты здесь оказался? — вдруг спросил Федор. — Ведь от Генуи до виллы сенатора под Римом путь неблизкий?
— Я сбежал, — просто ответил раб. — Долго скитался, но меня поймали и должны скоро казнить.
— Почему ты так уверен? — попытался переубедить его Федор. — Раз ты служил у самого Марцелла, тебя, скорее всего, вернут ему обратно. Или, в крайнем случае, продадут другому хозяину. Ведь ты должен дорого стоить. Вряд ли они станут тебя убивать. Римляне хоть и жестокие, но очень жадные.
— Сенатор не возьмет меня обратно, — потухшим голосом ответил раб. — А если и возьмет, то лишь для того, чтобы убить.
— Почему? — удивился Федор.
Андроник помолчал некоторое время, но, вдруг решившись, заговорил:
— После того случая, когда вы остались наедине с госпожой Юлией, он приказал казнить всю прислугу, кроме меня. Ведь я ничего не видел, весь день находился на кухне и ничего не знал. Вернее, он был уверен, что ничего. Поэтому сенатор и сохранил жизнь мне одному. Затем мы переехали на виллу под Аррецием, и уже оттуда я сбежал.
— Но зачем? — удивился Федор.
— В этом доме держали только новых слуг. Я знал, что сенатору в последние месяцы не дает покоя его проявленная добродетель. Он боялся, что я все же что-то скрыл от него и могу проговориться. А он не мог допустить огласки. И Марцелл наверняка решил меня умертвить. Я чувствовал, что это может случиться со дня на день. И не стал дожидаться. Лучше быть беглым рабом, чем мертвым.
— А что произошло после моего… отъезда? — осторожно спросил Федор, боясь услышать ответ, хотя уже знал, что Юлия жива. — Что случилось там, на вилле под Римом?
Андроник немного помолчал, но таиться от Федора уже не имело никакого смысла. Обоих ждала верная смерть.
— Когда сенатор узнал, что… его любимая дочь и вы… — Андроник снова замялся, но потом все же выдавил. — Он пришел в ярость. Особенно, когда узнал, что вы убили его охранников и Гельвеция.
— Продолжай, — подбодрил его Федор, нетерпеливо стараясь узнать, что случилось дальше.
— Сенатор не мог допустить, чтобы расстроилась свадьба, — снова заговорил Андроник, — и он все скрыл. Прислугу приказал умертвить, заставив всех той же ночью выпить яд. Я сам помогал охранникам закапывать трупы в саду и дрожал от страха, что они заколют меня своими кинжалами сразу же после этого. Но Юпитер не дал мне умереть.
— Ты хочешь сказать, — Федор не поверил своим ушам, — что свадьба Юлии и военного трибуна Памплония состоялась?
— Да, — подтвердил Андроник. — Я даже прислуживал на ней. Подавал блюда.
— И… Юлия согласилась? — все еще не верил Федор.
— Иначе отец убил бы ее, — прошептал испуганный Андроник, отстраняясь, словно боялся, что Федор разорвет цепи и задушит его после этих слов. — Но ей это не легко далось.
Он замолчал на мгновение.
— Госпожа Юлия была очень грустной на пышной свадьбе, которую сенатор справлял в Риме, — беглый раб вздохнул. — Но ее жених, блестящий Памплоний, словно не замечал этого. После свадьбы они сразу уехали на новую виллу жениха — сенатор подарил им имение недалеко от Рима.
— Она и сейчас там? — нервно спросил Федор.
— Нет, — печально ответил Андроник. — Как только сенатор Марцелл узнал, что его дочь беременна, он предложил ей приехать погостить в Арреций, на новую виллу. Тем более, что Памплоний после свадьбы сразу же отбыл в войска — его вызвали, как только узнали о вторжении Ганнибала. Поговаривали, что он отплыл на Сицилию. А сам Марцелл проводил теперь в Аррецие большую часть свободного времени, лишь изредка возвращаясь в Рим по делам. Ведь с тех пор, как на его римской вилле казнили всех слуг, госпожа Юлия отказывалась там жить и даже приезжать в гости.
— Юлия ждет ребенка? — прошептал ошеломленный Федор.
— Это так, — подтвердил Андроник и осторожно, вполголоса сообщил. — Однако поговаривают, что госпожа носит под сердцем совсем не ребенка Памплония.
— Откуда ты знаешь? — Федор снова дернулся, зазвенев цепями.
В этот момент дверь подвала снова отворилась, и на пороге возникли два легионера. За их спинами маячил Тит Курион Делий. Солдаты быстрым шагом приблизились к третьему узнику, прикованному к стене слева от Федора, но уже давно не подававшему признаков жизни.
— Тащите его быстрее, — крикнул Тит вдогонку солдатам. — Я хочу срочно кого-нибудь убить.
— Он уже мертв, — доложил один из солдат, пнув ногой недвижимого узника.
— Жаль. Видно в прошлый раз я немного перестарался. Тогда тащите вот этого раба, — Тит указал на Андроника. — Я знаю одно место, где ему будет не так скучно. На кресте, рядом с другим беглым рабом.
Солдаты принялись снимать оковы с Андроника, на лице которого застыло отрешенное выражение.
— Вот и все, — прошептал он. — Мой путь окончен.
— Это точно, — подтвердил чуткий на ухо Тит. — Но ты еще помучаешься. Сейчас я сам вколочу тебе в руки и ноги по длинному гвоздю и оставлю жариться на солнце. Шевелитесь, лентяи!
Андроник не сопротивлялся. Солдаты уволокли раба наружу и скоро со двора раздались душераздирающие вопли, слившиеся с ударами молота. Федор задрожал, слушая эти крики. Ведь то же самое скоро могли сделать и с ним. Но его сейчас совершенно не заботила собственная судьба. Он мучился оттого, что не успел до конца расспросить Андроника. Не хватило одного мгновения, чтобы узнать всю правду.
«Хотя, — родилось сомнение в мозгу узника, подавленного тем, что он только что услышал, — он мог и не знать всей правды. Я должен сам ее узнать. Надо бежать, чтобы найти Юлию и объясниться».

Глава восьмая
Бегство

К счастью для него, жестокий тюремщик Тит, видно, достаточно напился крови. Весь остаток дня и всю ночь Федора никто больше не беспокоил. Следующий день он тоже провел в одиночестве. Новых пленных не приводили, отчего темный и сырой подвал, несмотря на жару, казался еще более мрачным и пустынным. Изможденный пытками, Чайка провел отпущенное ему судьбой время в размышлениях и молитвах, словно в тягостной дреме, изредка проваливаясь в настоящий сон, являвшийся его единственным спасением и лекарством. Есть ему почти не давали, лишь раз в день приносили жидкую похлебку, от которой несло протухшими потрохами.
«Где же карта? — спрашивал себя Федор в минуты просветления. — Тит ни словом о ней не обмолвился. Но, вполне возможно, что ее взял какой-то другой, более сообразительный римлянин. Тот, что приказал отвезти меня в Геную. Если так, то римлянам известно о планах Ганнибала и тогда мне несдобровать в любом случае. Даже если вырвусь отсюда и доберусь до своих, это станет несмываемым позором. Проще покончить жизнь самоубийством или дать римлянам казнить себя. Впрочем, за этим дело не станет. Узнать бы, что стало с Летисом. И Урбалом, напавшим на деревню. Где они сейчас?»
Ранним утром его разбудил шум открывшейся со крипом двери. Два дюжих охранника отцепили его от стены и вытолкали на двор, где стояла до боли знакомая телега, запряженная двумя лошадьми. Именно на такую он напал два дня назад, а теперь сам должен ехать в ней на свидание со своими палачами. Задержавшись на мгновение, Федор бросил взгляд по сторонам и оценил свои возможности для побега. Вокруг повозки уже сидели на конях человек пятнадцать или двадцать легионеров, а рядом с открытой дверью стоял Тит Курион Делий, ехидно улыбаясь. Федор немного пришел в себя, но был еще слаб. Против пятнадцати конных шансы сводились к нулю.
— Проходи, брат Тертуллий, — поприветствовал Тит Федора, указав на узкую дверку, обитую железными полосами, — я приготовил тебе отличную клетку. В ней тебя отвезут в Геную. А я поеду рядом с тобой, чтобы ты не скучал в дороге.
— Спасибо, Тит, — ласково кивнул Федор. — Я всю жизнь мечтал о таком путешествии. Да еще с таким попутчиком, собирающимся развлекать меня разговорами. Только будь осторожен — если твои истории мне не понравятся, я могу сбежать от скуки.
— Никуда ты не денешься, — с широкого лица тюремщика мгновенно слетела ухмылка. — А если дернешься бежать, то я убью тебя лично. Полезай внутрь.
Но Федор замешкался, когда его взгляд упал на Андроника, висевшего позади строя всадников на деревянном кресте, рядом с другим рабом. Они оба были уже мертвы.
Получив пинок в спину, Федор, нагнувшись, влез в повозку для транспортировки пленных, напоминавшую изнутри собачью конуру с железной решеткой на узком оконце и обитую для прочности железными лентами. С ним забрался один из охранников и прикрепил его браслеты к вкрученным в массивную балку кольцам так, что Федор и здесь полулежал, как в подвале. Правда, места здесь оказалось маловато, не развернуться, да воняло так, как будто все пленники мочились под себя, что, в общем-то, смахивало на истину. Хорошо хоть ноги не скрепили цепями.
Хлестнув коня, возница вывел повозку с огороженного частоколом двора на дорогу. Тит, облаченный в доспехи центуриона, ехал в двух шагах от повозки, как тот всадник, которого Федор принял за квестора. Сквозь зарешеченную щель пленный морпех во все глаза смотрел на дорогу, насколько ему позволяла длина цепи.
Место, откуда они выехали, действительно представляло собой развалины какой-то усадьбы, огороженные частоколом и отданные под тюрьму. Видно, бывший владелец происходил из лигурийцев и не очень пришелся по душе римлянам. К частоколу изнутри примыкало несколько бараков, в которых жили солдаты. А снаружи тоже имелись строения, но там, судя по внешнему виду, ютились рабы или мастеровые, из тех, кто обычно обслуживает солдат легиона. Никого из знакомых воинов своей манипулы, кроме Тита, Федор здесь не увидел, все больше склоняясь к мысли, что Тит каким-то образом умудрился перейти на службу в пехотный легион. «Наверное, не побрезговал откровенно грязным делом, и ему позволили, — решил Федор, — или наоборот, Памплоний надумал от него избавиться».
Оставив позади эту странную тюрьму, размещавшуюся вне расположения легиона, телега с узником покатила по дороге. Насколько мог прикинуть Федор, это оказалась та самая дорога, вдоль которой он двигался со своими бойцами, когда пробирался сюда. Вдоль нее стеной стоял лес. Охраняло его всего лишь пятнадцать человек. И у пленного командира разведчиков седьмой спейры ни с того, ни с сего вдруг появилась надежда.
«Может, ребята еще не ушли в горы, — подумал он, под скрип колес разглядывая стволы деревьев, — и прячутся где-то поблизости?».
Но проходил за часом час, а колонна двигалась своим чередом. Всадники ехали, не торопясь, приноравливаясь к скорости телеги. Примерно к обеду дорога пошла вверх, и вскоре процессия добралась до какого-то моста. Федор понял это, услышав стук колес по бревнам и шум реки, раздававшийся довольно громко. Река, похоже, была бурной. Едва телега съехала с настила, как позади неё раздался страшный грохот — мост обвалился.
Возница резко осадил лошадей.
— Это еще что такое? — раздался голос раздраженного Тита, который, развернув коня, поскакал назад. — Юпитер вас порази, почему вы там застряли?
Но в этот момент Федор услышал приятные уху любого воина звуки — свист летящих стрел и крики убитых врагов. Судя по воплям римлян, они не могли поразить врага, спрятавшегося за укрытиями в лесу, и на дороге явно намечалось побоище. Потом несколько стрел с чавканьем вонзилось в его «будку». Тело мертвого возницы тяжело рухнуло под колеса телеги. Затем раздался звон мечей, и вскоре мимо проскакала лошадь без седока. Послышались шаги, мощный удар заставил замок слететь с креплений, а дверь распахнуться. Напротив стоял Летис, снова сменивший римские доспехи на панцирь карфагенянина, с окровавленной фалькатой в руке.
— Ну, чего ты тут расселся? — спросил он таким тоном, словно они расстались пять минут назад. — Вылезай. Надо уходить, пока римляне подмогу не привели.
Но видя, что обрадованный Федор не может сам освободиться от оков, здоровяк Летис залез в телегу и, поднапрягшись, выдернул из стены крепления. А потом вытащил командира наружу вместе с браслетами и соединявшими их цепями.
— Клади цепь сюда, — распорядился он, кивнув на край телеги, под которой валялся в луже крови возница. Федор, не теряя времени, послушно исполнил требование товарища. А Летис размахнулся и одним мощным ударом перерубил цепь, скреплявшую браслеты на запястьях. Чайка развел руки в стороны и вздохнул, осматриваясь по сторонам. Оковы, конечно, мешали, но даже с ними жизнь теперь казалась прекрасной.
Оставшийся позади повозки мост был обрушен в реку в тот момент, когда почти вся конница находилась еще на том берегу. Река в этом месте бурно несла свои воды между высокими, похожими на каньон берегами. С той стороны валялось человек семь или восемь мертвых римлян — со своего места Федор не мог определить точнее — и переступали с ноги на ногу кони, оставшиеся без седоков. На этом берегу тоже лежало несколько трупов. И корчился в пыли один пленный. Рядом с ним сейчас возился Урбал, обматывая его запястья веревкой.
— Ну, как ты? — приобнял Федора здоровяк. — Жив? А то мы уж и не ждали, что тебя из этой тюрьмы когда-нибудь вывезут. Совсем уж наладились на нее напасть.
Морпех сморщился от боли, снова пронзившей тело после таких объятий.
— Жив, как видишь, — ответил он, улыбнувшись через силу. — Как вы узнали, что я там?
— Терис выследил, — просто ответил Летис. — Сообразительный парень. К нам просится, в разведчики.
Федор звякнул обрубками цепей и кивнул на мост.
— Твоя идея?
— Урбала, — отмахнулся здоровяк. — Я бы сам не додумался. Пока мы решали, как тебя оттуда достать, осмотрели все окрестности, нашли мост. Узнали, что этот путь ведет в Геную, и решили попытать удачи здесь, если тебя не казнят раньше. Подпилили заранее.
— А если бы казнили? — удивился Федор.
— Да ты не переживай, — осклабился Летис. — Наш Терис постоянно сидел на дереве, с которого весь двор тюрьмы виден. Только ночью и спускался. Так что, он бы нам знак подал, если бы тебя казнить надумали. А уж тогда мы бы и на штурм пошли за своего командира.
— И много вас осталось? — тяжело вздохнул Федор, ощущая, как на душе становится теплее от этих слов.
— С тобой и Терисом теперь будет снова девять, двое погибли в этом бою, — ответил Летис, указав на мертвых финикийских лучников, лежавших в пыли.
— Их тела надо закопать, — приказал Федор, снова входя в роль командира. — Никто не должен быть уверен, что здесь опять побывали солдаты Карфагена. Пусть римляне сомневаются в этом до тех пор, пока мы не вернемся сюда с армией.
Снова бросив взгляд на связанного Урбалом пленника, Федор узнал в нем своего тюремщика.
— Кстати, — задал он другу давно мучивший его вопрос, делая шаг к пленному, — у меня пропала карта. Ты не знаешь, где она?
Летис засунул руку за панцирь и вытащил помятый свиток.
— Вот она, я успел схватить ее, прежде чем тебя утащили римляне. Ты же сам говорил, что ее надо спасти в любом случае.
— Молодец! — у Федора отлегло от сердца. — А то я уже подумывал о самоубийстве, чтобы избежать позора.
— Не торопись, — успокоил его друг. — Для тебя и у римлян припасен хороший удар мечом.
Федор подошел к Титу, валявшемуся в пыли и издававшему лишь злобное мычание, поскольку Урбал заткнул ему рот тряпкой. Увидев своего пленника на свободе, Тит стал извиваться, как уж. В его глазах злоба постепенно сменяла страх приближавшейся смерти.
— Рад видеть тебя живым, — обнял друга Урбал. — Баал-Хамон не покинул нас. Но надо торопиться. Несколько римлян бежали, наверняка скоро вернуться с подкреплением.
— Спасибо, что спасли меня, — ответил ему Федор и присел на корточки рядом с пленником. — Ты знаешь, кто это?
— Римлянин, командовавший охраной, — ответил финикиец. — Я подумал, что перед тем, как перерезать ему глотку, ты захочешь сказать ему пару слов на прощанье.
— Это мой тюремщик, — ответил Федор, усмехнувшись. — Лучшего подарка ты не мог мне сделать.
Федор пошарил на поясе у Тита, непроизвольно вздрогнувшего, словно его хотели проткнуть кинжалом, и нашел ключи. С их помощью он отцепил браслеты с обрубками цепей и сбросил их в дорожную пыль. А затем вынул кляп изо рта пленника.
— Я же тебе говорил, что сбегу, — сказал Федор, поднимаясь во весь рост, и вдруг резко и с наслаждением саданул ногой в пах своему мучителю. — А помнишь, что я тебе еще обещал?
Тит завыл от боли.
— Можешь убить меня, карфагенская змея, — выдохнул он, когда боль чуть отпустила его, — это легко, когда я связан. Но один на один ты никогда меня не победишь.
— Ты забыл, что я уже несколько раз это делал, — напомнил Федор. — Правда, не в настоящем бою. Но сейчас мы все исправим. Летис, дай мне свою фалькату.
— Что ты задумал? — удивился здоровяк, нехотя протягивая командиру оружие. — Давай просто прирежем его, как кабана. У нас мало времени.
— Успеем, — отрезал Федор. — У меня с ним свои счеты.
Федор взял фалькату и разрезал стягивавшие Тита веревки.
— Бери меч и защищайся, — указал он на валявшееся на дороге оружие римлянина. — Пора поставить точку в нашем давнем споре.
Тит недоверчиво покосился на двух карфагенян, стоявших за спиной его недавнего пленника, но все же схватил меч и бросился на Федора. Шлем и щит Тит потерял в пылу предыдущей схватки, но на римлянине был кожаный панцирь. А Федор начал бой в исподнем и босиком. Лишь успел схватить поданный Урбалом небольшой круглый щит.
Его противник яростно нападал, размахивая мечом. За спиной у него шумела река, впереди темнел лес, стояли телега и карфагеняне на дороге. Отбивая щитом удар за ударом, Федор боялся, что Делий выберет момент и просто сиганет в реку, спасая свою жизнь, тем более, что тот выдавал свои намерения, постоянно оглядываясь назад. А потому командир разведчиков решил надолго не растягивать удовольствие, учитывая, что Тит был абсолютно здоров и одет в доспехи, а он при всей своей выучке чувствовал, что сил еще недостаточно. Да и защитный покров Федора оставлял желать лучшего.
В очередной раз, когда силач Тит рассек воздух над его головой, вложив всю силу в удар, способный перерубить средней величины дерево, Федор присел и сделал ответный выпад, ткнув острием фалькаты противника в бок. Тот попытался увернуться, но острое лезвие рассекло ламбрекены[141] и вошло в живот силачу. Тит взвыл, выронил меч, упал на колени и схватился за живот, пытаясь удержать хлынувшую из страшной раны кровь.
Босой Федор, напротив, встал, откинув щит, и взялся за рукоять двумя руками.
— Я же тебя предупреждал, гнида! — проговорил он и резким движением рубанул острием по шее.
Голова римского легионера скатилась в пыль, а тело, на несколько секунд застывшее вертикально, тоже рухнуло на дорогу. Тит Курион Делий умер.
— Одной сволочью меньше, — сплюнул Федор, возвращая фалькату подошедшему Летису.
Вдали послышался стук копыт. Приближались конные римляне.
— Бежим в лес! — потянул его за собой Урбал. — До темноты нам надо уйти как можно дальше.
Федор снял с мертвого тела возницы сандалии, чтобы можно было передвигаться по корням и корягам. И устремился вслед за своими друзьями. Едва он скрылся в лесу, как из-за поворота на другом берегу показались римские всадники.
Метров через семьсот, на берегу речки, к трем карфагенянам присоединились остальные солдаты и Терис. Все вместе они пробежали еще пару километров, прежде чем Федор поблагодарил парня за то, что тот помог вызволить его из плена и даже протянул ему в награду горсть римских монет, позаимствовав их у Летиса.
— Мне не нужны римские деньги, — гордо ответил Терис, отводя руку Чайки с деньгами.
— А чего же ты хочешь за мое спасение? — спросил Федор, хотя уже догадывался.
— Возьмите меня к себе, — предложил парень, — пока идет война, все равно здесь никакой жизни не будет. Римлянам я служить не хочу, отсиживаться в горах не собираюсь. А торговать я вообще больше не буду. Не по мне это. Сейчас я хочу только отомстить римлянам за свою родню.
— Ну что же, — произнес Федор, — Ганнибалу нужны преданные солдаты. Мы берем тебя. Будешь теперь служить под моей командой в отряде разведчиков. Но для начала, нам нужно снова выбраться отсюда и подняться в горы. А оттуда много дней идти до лагерей армии. И везде можно погибнуть. Это трудный путь.
— Мне не привыкать, — отмахнулся Терис, поправив висевший на поясе кинжал, явно отобранный у римского солдата, — так жить веселее.
Урбал и Летис переглянулись, улыбнувшись, — парень явно подходил для службы в разведке. Любил куражные дела больше, чем деньги. В отряде у Федора почти все были такие, другие бойцы здесь долго не задерживались.
По знаку Урбала один из лучников развязал стоявший на земле мешок и достал оттуда доспехи, протянув их командиру.
— Оденься, как человек, — посоветовал ему Урбал, разглядывая разорванные лохмотья, болтающиеся на Федоре, — а то в римском плену ты перестал быть похожим на человека. Надень карфагенский доспех.
И добавил, увидев колебания Чайки:
— Все равно другого у нас нет, а снова выдавать себя за римлянина я тебе не советую. А то скоро все легионеры в окрестностях Генуи будут знать тебя в лицо.
— Ты прав, — согласился Федор, натягивая поверх лохмотьев кожаный панцирь и прицепляя к поясу фалькату. Картину портили только римские сандалии, но испачканные в грязи они не бросались в глаза. Забросив круглый щит за спину, он сказал. — Я готов. Выдвигаемся.
Почти три часа, а может, и больше, они бежали сквозь лес, не разбирая дороги. Во всяком случае, так показалось Федору на первый взгляд. На самом деле его друзья даром время не теряли и, пока он «отдыхал» в плену, изучили и разведали окрестности этого местечка достаточно хорошо, ведь пару ночей им пришлось провести в окружении римлян. Хотя бежали — это сильно сказано. Два дня в плену, рукоприкладство почившего Тита и пытки не добавили ему здоровья. Федор прихрамывал, болела правая нога и несколько ребер, как он подозревал, все-таки сломанных.
Но лечиться времени не оставалось — римляне наседали на пятки. Наверняка они уже перекрыли все дороги, но в лес пока не совались. А может, так и не сообразили, кто напал на конвой.
Скоро лес стал редеть, появились проплешины, переходящие в поля, и овраги. Но и солнце уже клонилось к невидимому горизонту. Горы виднелись совсем близко. По словам Урбала, они двигались вдоль дороги, по которой пришли сюда.
— Дождемся темноты, а потом уйдем в горы, — приказал Федор, когда они достигли очередного глубокого оврага, отделенного редкими деревцами от края поля с притулившейся на другом его конце римской деревушкой. — Тебе удалось раздобыть еды?
Последний вопрос был обращен к Урбалу, так еще и не успевшему рассказать Чайке о набеге на селение.
— Я слышал, как римляне тебя поносили, значит, налет был удачным, — пояснил он, встретив удивленный взгляд друга.
— У нас целый мешок еды, — похвастался Урбал, указав на пехотинца, тащившего на себе весьма солидную поклажу. — Мы напали на таверну, где как раз пьянствовали человек десять римлян. Нам помогла внезапность — кто ожидает карфагенян у себя в тылу? Убили всех легионеров и унесли все, что смогли. На обратную дорогу хватит.
Отдыхая в заросшем лесом овраге, Федор снова вспомнил о том, что рассказал ему перед смертью Андроник. Юлия ждала ребенка. И, возможно, Памплоний не являлся его отцом. «Как я хочу увидеть ее, — признался себе Федор, — и поцеловать еще раз».
Но долг солдата Карфагена вел его сейчас в противоположную сторону.
— Подъем! — приказал Федор, когда сумерки стали быстро сгущаться. — Мы должны выбраться на дорогу к перевалу, пока совсем не стемнело.

Глава девятая
Обходной маневр

Двое солдат погибли в дороге, и в лагерь их вернулось всего семеро. Седьмым был Терис, так и не пожелавший остаться в своей деревне, когда они появились там во второй раз. Они едва уложились в отпущенный им срок. Ганнибал уже начал готовить свою отдохнувшую армию к походу, когда ему доложили, что Федор вернулся. Командующий испанской армией принял его немедленно у себя в шатре, несмотря на ночной час. Кроме Ганнибала, как и в прошлый раз, там присутствовал только его брат.
— Я доволен, Чайкаа, что ты успел вовремя, — похвалил его Ганнибал, разглядывая карту с разведанными перевалами. — Мы выступаем в поход завтра же. Медлить нельзя. Римляне назначили новых консулов, которые собираются запереть нас здесь навсегда. Но скоро мы сильно удивим их. И все это благодаря тебе.
Федор, только что отмахавший множество километров по пересеченной местности, добравшийся до лагеря едва живым — ребра болели ужасно — и мечтавший хотя бы о коротком отдыхе, слегка опечалился. Это не укрылось от Ганнибала, как и бледность разведчика.
— Ты ранен? — осведомился полководец и, не дожидаясь ответа, добавил. — Что ж, ты можешь остаться в лагере на неделю. Потом догонишь, тем более, что путь тебе уже знаком. Я оставлю в лагере на такой срок всю двадцатую хилиархию Акрагара, которой предписано идти в арьергарде моей армии. С ней и вернешься.
Федор не смог удержаться от радостной улыбки. В данный момент это было все, о чем он мечтал. Но Ганнибал задержал его еще на несколько минут.
— Я обещал поговорить о твоей карьере, — напомнил он. — Но у меня пока нет для тебя свободной хилиархии. Придется подождать. Мы отправляемся дальше. Предстоят великие битвы. Так что, уверен, ждать тебе придется недолго, Чайкаа. А пока я велел наградить тебя и твоих солдат золотом. Ты можешь его забрать у хранителя походной казны или оставить там до окончания похода.
— Благодарю тебя, Ганнибал, — поклонился Федор, ставший богаче еще на один кошелек с золотом, но покачнулся и едва не упал. Силы покидали его. О том, что он побывал в плену у римлян и немного пошумел с другой стороны перевалов, Федор не стал уведомлять полководца. Авось пронесет.
На следующее утро испанская армия, за месяц выросшая почти до сорока тысяч человек, снялась с места. На зимнем становище осталось только пять тысяч кельтов, которым Ганнибал приказал делать вид, что в лагере так и располагается целая армия, готовящаяся выступить в другом направлении. Каждую ночь они должны были жечь несчетное количество костров, чтобы ввести врагов в заблуждение.
Почти неделю Федор провалялся в своем шатре под присмотром местного лекаря, присланного к нему Ганнибалом. Выяснилось, что морпеху действительно немного повредили колено и сломали два ребра. К счастью, мениск не пострадал, и ни одно из ребер не проткнуло легкие. Лекарь, как мог, подлечил колено, ребра выправил и наложил тугой бандаж, распорядившись, чтобы больной поменьше двигался. И Федор лежал, попивая горький целебный отвар, сотворенный из каких-то кореньев все тем же лекарем, и слушая по ночам песнопения кельтов, танцевавших вокруг костров. На шестой день ему полегчало. Боль из тела почти ушла, и он решил, что готов выступать.
— Остальное заживет по дороге, — отмахнулся он от лекаря, предлагавшего ему подождать еще несколько дней. — Да и время уже на исходе. Надо размяться.
Натянув поверх тугой повязки новый доспех, изготовленный в лагере местными кузнецами, Федор еще пару дней, оставшиеся до выхода, прогуливался по лагерю, разрабатывая ногу. Сильная боль теперь не беспокоила, но хромота еще сохранялась. Лекарь его особенно не обнадежил, сообщив, что колено заживет, но хромота может и остаться. Слишком сильно его ударили. Слава Баал-Хамону, что вообще жив остался.
На седьмой день Акрагар приказал выступать. Федор возглавил свою спейру и покинул вместе с ней лагерь. Найти Ганнибала труда не составило. На всем пути следования их встречали кордоны из иберийских и нумидийских всадников, оставленные здесь специально для того, чтобы корпус Акрагара быстрее нашел армию, удалившуюся уже на порядочное расстояние. Минуя в очередной раз эти места, Федор прикинул скорость передвижения армии Карфагена и решил, что это самый быстрый переход в ее истории. По Испании и землям галлов она двигалась гораздо медленнее. Видимо, Ганнибал решил преподнести римлянам сюрприз, оказавшись у них в тылу и свалившись им, как снег на голову. «Если я все правильно помню, — размышлял Федор, вышагивая во главе своей спейры, где он снова заменил Маго, — то это первый в истории сознательный обходной маневр, увенчавшийся успехом».
Армию двадцатая хилиархия нагнала лишь у самых перевалов, нигде не встретив сопротивления. Более того, Федор выяснил, что Ганнибалу удалось пройти эти места незамеченным, поскольку он взял еще восточнее, чем шел Федор со своими разведчиками. А потому и размещенные у самой Генуи легионеры ничего не успели сообразить, когда испанская армия перевалила через заснеженные перевалы северных Апеннин и спустилась к морю, подавляя на своем пути разрозненные очаги сопротивления. Как выяснилось, их было очень мало.
Не встречая на своем пути никаких серьезных преград, солдаты Карфагена устремились вдоль берега моря, но на почтительном расстоянии от него, в сторону Рима, с ходу захватывая по пути поселки и небольшие города, не отвлекаясь на осаду крупных. Ганнибал не сбавлял темпа ни днем, ни ночью, и спустя еще неделю, они вышли к заболоченным верховьям реки Арно, что впадала в Тирренское море. В устье ее, на другом берегу, стоял богатый город Пиза. До него было рукой подать, всего несколько десятков километров, но великий карфагенянин не стал тратить на него время. Тем более, что, прежде чем напасть, сначала следовало переправиться. А посему его гораздо больше заботила сама переправа через разлившуюся во время весеннего паводка речку. От оставшихся в тылу римских армий карфагенян отчасти защищал главный хребет Апеннин, следуя изгибам которого они до сих пор продвигались вдоль моря на юг.
По приказу Ганнибала вдоль берегов разослали многочисленные отряды разведчиков. В их числе оказался и отряд Чайки.
— Мы поймали и допросили нескольких местных жителей, — докладывал Федор вечером того же дня Акрагару. — Они утверждают, что в это время года река непроходима.
— Мы не можем ждать, — ответил рассерженный Акрагар, расхаживая по своему шатру. — Ганнибал требует, чтобы мы были на другом берегу как можно скорее.
— Есть одно место, — намекнул Федор, положив руки на пояс. — Чуть выше по течению. Там имеется несколько островов. Я предлагаю построить мост там. Больше шансов, что его не смоет быстрой водой. Но все равно уйдет пара дней, а то и больше.
Акрагар доложил эту информацию Атарбалу, а тот на вечернем совете — командующему испанской армии и его брату. Другие разведчики, прошерстившие весь берег вверх и вниз по течению, тоже сошлись на том, что лучшего места не придумать.
— Что ж, — решил Ганнибал, — придется рискнуть. Ждать нельзя, иначе потеряем внезапность.
Инженерные части немедленно взялись за дело. Со всех окрестностей к лагерю стали свозить строевой лес, и скоро два моста и множество лодок с плотами были готовы. Армия приступила к переправе, не прекращавшейся даже ночью.
Федор, которому выпало идти с двадцатой хилиархией в арьергарде, подолгу стоял на берегу у стен укрепленного лагеря и смотрел на то и дело проплывавшие по течению льдинки, в больших количествах приносимые с недалеких гор. Вода в этой реке была очень холодной, а течение бурным.
Несколько десятков лодок за время переправы перевернулось, и солдаты утонули. Та же участь постигла и двух слонов, случайно рухнувших в воду. Но Ганнибал, не считаясь с потерями, двинул армию дальше. Покидая берег одним из последних, Федор увидел с середины реки разъезды римлян, осторожно приблизившихся к догоравшему лагерю. За время пребывания здесь армии Карфагена никто из них так и не решился напасть на превосходящие силы противника, так неожиданно появившегося в этих местах.
Переправившись на другой берег и уничтожив за собой мосты, Ганнибал не стал трогать недалекую Пизу, уверенный, что ее час еще не настал, и форсированным маршем двинулся дальше. Римских разведчиков, рискнувших появиться на окрестных высотах, быстро отогнала нумидийская конница, и больше они не появлялись.
За несколько следующих дней ничего примечательного не произошло, если не считать того, что они уже вступили в земли Этрурии. Как читал Федор в прошлой жизни, народ, селившийся здесь издавна, был древнее и культурнее римского, но последний оказался гораздо воинственнее и поработил здешние земли силой оружия. Жители Этрурии приветствовали Ганнибала как освободителя. Все деревни и небольшие города, оказавшиеся на пути следования испанской армии, снабжали его продовольствием, вместо того, чтобы оказывать сопротивление. В таком режиме поход проходил не слишком тяжело, а солдаты получали возможность отдохнуть перед очередным броском.
— Если так пойдет дальше, — разглагольствовал Летис на одном из привалов, сделанных седьмой спейрой в какой-то деревушке, где местные жители поднесли им свежего козьего молока, сыра и хлеба, — то скоро мы будем у стен самого Рима, не пролив больше ни капли римской крови.
— Не спеши, — осадил его Федор. — Римляне наверняка уже узнали о нашем марш-броске. Если консулы у них не окончательные тупицы, то наверняка устремятся вдогон.
— Не успеют, — отмахнулся Летис, — ты же сам рассказывал, что консульские армии блокировали две главные дороги, ведущие на Рим. А мы уже у них в глубоком тылу. Мы даже преодолели непроходимую реку. И если они не снялись со своих мест, как минимум, неделю назад, то мы будем у Рима раньше.
— Ну и что? — вступил в разговор Урбал, допив чашу молока. — Мы, скорее всего, не станем сразу штурмовать Рим, имея две армии за спиной. Хотя бы одну из них надо сначала разбить. А лучше обе.
— Оставим эту задачу Ганнибалу, — закончил прения Федор и, обернувшись, крикнул молодому солдату, что стоял у изгороди, о чем-то беседуя с крестьянской девушкой. — Эй, Терис, принеси-ка нам еще молока.

* * *

На следующий день армия втянулась в топкие болота, примыкавшие к небольшому городку под названием Клусий. Обширные топи, лежавшие между двумя холмистыми возвышенностями, окружали его почти со всех сторон и, по сообщениям местных, считались непроходимыми. Но это являлось последней преградой, отделявшей армию финикийцев от заветной цели, — отличной мощеной дороги Рим-Арреций, по которой можно было достигнуть Рима за несколько дней. Об этом знали все. А потому Ганнибал не стал обходить их и приказал форсировать.
На преодоление болот ушло почти четыре дня. Несмотря на то, что мастера из инженерной службы постарались наладить хоть какое-то подобие дороги, это помогло слабо. Люди вязли по пояс, вытаскивая из трясины телеги осадного обоза и часто тонули под тяжестью собственных доспехов. Погонщики слонов потеряли нескольких животных, которых пришлось убить, избавив от мучений, поскольку вытащить их оказалось невозможно. В довершение всего в эти дни стояла страшная жара, и повсюду кружили тучи комаров. Это был настоящий ад, поглотивший множество людей и животных. А когда топи Клусия остались, наконец, позади, по лагерю расползлась страшная весть — в этих гнилых болотах Ганнибал заболел и потерял глаз. Лекари не смогли спасти его, и карфагенянин сам приказал удалить ножом больной орган. Когда он снова появился перед своей армией, половину его лица закрывала черная повязка.
Эти детали Федор узнал, побеседовав с походным летописцем Юзефом в штабе Атарбала, куда заглядывал в последнее время довольно часто. От Юзефа, любившего посплетничать, Федор кое-что разузнал и о новых консулах, с которыми им по всей вероятности скоро предстояло встретиться. Оба знатных римлянина вступили в должность с середины марта, как раз тогда, когда армия Ганнибала еще отдыхала в зимнем лагере в долине реки По, а Федор возвращался из разведки.
Одного звали Гай Фламиний. Его недавно набранная армия почти равнялась по численности карфагенской, но состояла сплошь из неопытных новобранцев. Ее база располагалась недалеко от Арреция. Другой консул, Гней Сервилий, имел двадцать тысяч человек в Аримини. Получалось, что Фламиний находился гораздо ближе.
Федор совсем уж сподобился поинтересоваться, нет ли у Юзефа каких-либо сведений об одном римском сенаторе по имени Марк Клавдий Марцелл, владевшим имением как раз неподалеку от Арреция, где сейчас расположился со своими легионами консул Гай Фламиний, но в последний момент воздержался. Юзеф был не так прост и мог начать задавать вопросы. А Федор до сих пор держал в секрете свои старые связи с Римом, о которых знал только его благодетель — сенатор Магон. Но тот сейчас обретался далеко, в самом Карфагене, и не относился к любителям попусту болтать языком. А Юзеф отличался редкостной словоохотливостью.
Дав армии всего один день на отдых, Ганнибал, не жалея ни себя, ни солдат, совершил еще один переход, и к вечеру, оставив болота Клусия за спиной, армия Карфагена неожиданно для римлян перерезала дорогу Рим-Арреций. Передовая иберийская конница с наскока опрокинула небольшой отряд легионеров, направлявшийся на север для соединения с силами консула Фламиния.
Завершив этот тяжелейший переход, занявший чуть меньше месяца, Ганнибал приказал строить укрепленный лагерь на высоком холме недалеко от дороги и разослать разведчиков по ближайшим землям, чтобы узнать, как много здесь римлян.
Один из таких отрядов возглавил Федор, в очередной раз «бросивший» свою спейру на попечение Маго. Отправляясь на задание, он честно признался себе, что теперь все его мысли сосредоточились исключительно на том, как бы оказаться поближе к Аррецию и разузнать, где находится вилла сенатора Марцелла. Но это было невозможно, там стояли легионы Фламиния. И Федор, попросив Баал-Хаммона о милости, принес ему в жертву целого барана, отобранного у римских крестьян фуражирами. Федор выкупил этого барана и, несмотря на недостаток пищи в армии, принес в жертву на походном алтаре. Жрецы сообщили, что знамение удачно, и Федор в самое ближайшее время получит то, что просил у бога. А просил он о встрече с Юлией. О большем он и не мечтал.
Обрадованный, он отправился в разведку, ругая себя за суеверия, недостойные жителя двадцать первого века. Но вдруг понял, что стал забывать о своей иной реальности. Теперь его жизнь протекала здесь — на берегах Обитаемого моря. И эта новая жизнь ныне казалась ему ничем не хуже той, что существовала когда-то, не то в прошлом, не то в будущем.
Не особенно опасаясь нападения крупных сил римлян, Федор забрался далеко со своими разведчиками, число которых снова довел до тридцати, благо желающих стало хоть отбавляй. Естественно, в их числе находился и Терис, быстро втянувшийся в армейскую службу.
Весть о приближении карфагенян заставила сельских жителей и небольшие отряды легионеров, служивших в этих местах, бежать отсюда сломя голову. В половине дневного перехода от лагеря Ганнибала они свернули на юг и внезапно обнаружили у самой дороги большое вытянутое озеро, зажатое с двух сторон горами. По его правой кромке, вплотную к горным склонам, и проходила мощеная дорога Рим-Арреций, уже блокированная финикийцами чуть южнее.
Разведчикам посчастливилось разыскать какого-то пастуха, выгнавшего на склоны горы скот и опасавшегося уходить далеко от своего дома, и выяснить, что это озеро называлось Тразиментским.
— Неплохое местечко, — заметил Урбал, когда они поднялись на самый верх горы, нависавшей над дорогой.
— Да, — подтвердил Чайка, разглядывая изрезавшие вершину овраги и скалы. — Словно создано для хорошей засады. Ты посмотри, сколько здесь мест для укрытий.
— Можно десять хилиархий спрятать, и никто не заметит, пока не подойдет вплотную, — согласился Летис.
Весь день они потратили на то, чтобы исследовать вершину горы и осмотреть все подходы. Место действительно оказалось крайне удобным для засады. Гора тянулась вдоль всего узкого участка дороги, примыкавшего к озеру. В ее заросших расселинах и в начале сужения мощеного полотна можно было спрятать множество солдат. И в то же время вполне достаточная пологость склонов позволяла без опасений ринуться на противника сверху.
Вечером Федор, нарушив субординацию, доложил разведанную информацию непосредственно Атарбалу, случайно встреченному в лагере. Тот не стал делать выволочку командиру лазутчиков, которого уже привык считать едва ли не завсегдатаем в своем штабе, а без проволочек передал это сообщение Ганнибалу. Вождь карфагенян очень заинтересовался озером и выказал желание на рассвете осмотреть найденное место для засады.
Следующим утром Ганнибал со своим братом Магоном, командиром африканцев Атарбалом, тремя разведчиками и сотней иберийских всадников забрались на самую верхушку горы. Внимательно осмотрев позиции, нависавшие над дорогой, Ганнибал остался доволен.
— Здесь мы поставим легкую пехоту иберийцев, — говорил полководец сидевшему рядом в седле Магону, — а на дальнем краю — пеших галлов. Ближе к выходу — балеарских пращников. А встретит римлян в открытом строю, преградив им дорогу, твоя африканская пехота, Атарбал.
Командир африканцев поклонился, услышав приказ.
— Фламиний близко, — продолжал вождь карфагенян. — Самое позднее — послезавтра он будет здесь. Он так спешит сразиться со мной, что даже не стал соединять свою армию с легионами Сервилия. Консул наверняка пренебрежет обычной разведкой и сразу же бросится в бой. Когда его армия сходу втянется в эту теснину, мы закроем его северный край конницей, и Фламиний окажется в окружении. Это будет красивая битва.
Военачальники закивали головами, соглашаясь. Ганнибал достаточно хорошо изучил своих врагов, чтобы наперед предсказывать их шаги. Никто из финикийцев не сомневался, что так оно и получится.
— Возвращаемся, — приказал Ганнибал, дернув коня за узду. — Я достаточно видел. Сегодня скрытно выставить здесь посты, а к вечеру занять позиции. Будем готовиться к встрече Фламиния.
А проезжая мимо трех разведчиков, находившихся чуть поодаль, но недостаточно далеко, чтобы не слышать весь разговор, бросил:
— Ты молодец, Чайка. Эта позиция принесет нам победу.
— Зря ты так, — заметил на это Урбал, обращаясь к Федору и устремляя своего коня вслед за военачальниками. — Акрагар тебе этого не забудет. Помнишь, что случилось с Магной?
— Ничего, — отмахнулся Федор, — мы победим. А победителей не судят. Да и жертву мою боги приняли. А это хороший знак.
— Ты о чем? — не понял Урбал.
— Не бери в голову, — ответил Федор, погоняя коня.

Глава десятая
У Тразиментского озера

Это апрельское утро двести семнадцатого года до рождества Христова командир седьмой спейры тяжелой африканской пехоты Федор Чайка встретил стоя в строю своей хилиархии. Его соединению вместе с двумя другими требовалось перегородить дорогу Рим-Арреций на выходе узкого дефиле у южной оконечности Тразиментского озера.
Сломанные не так давно ребра и поврежденная нога еще побаливали. От легкой хромоты Федор не избавился, но уже давно пришел к убеждению, что может сражаться не хуже других.
До получения сигнала хилиархии пехотинцев прятались за скалами по обеим сторонам дороги, а затем им предстояло выстроиться так, чтобы организовать живую преграду, способную остановить продвижение легионов Фламиния.
Акрагар, командовавший заслоном, узнав о том, что позиция найдена Федором и уже осмотрена Ганнибалом, при общем скоплении народа даже похвалил его, но в его похвале содержалось столько яда, что Федор вспомнил предостережение Урбала. Но ничего уже было не изменить. Акрагар, чья хилиархия находилась среди тех, кому «посчастливилось» держать главный удар римлян, действительно поставил спейру Федора в первые ряды.
— Ну, что я тебе говорил? — не удержался Урбал, вглядываясь в пока еще пустынные изгибы дороги. — Акрагар тебе этого не забудет. А заодно — и нам.
— Да ладно! — отмахнулся в очередной раз Федор. — Мы — солдаты. Если суждено умереть, то пусть это произойдет в славной битве. А эта битва будет славной. Но я думаю, боги не допустят нашей смерти. Да и меня здесь еще держат кое-какие дела. Нельзя умереть, не разобравшись.
В этот момент под ноги Акрагару, стоявшему в десяти шагах от укрытия, с вершины скалы прилетела и вонзилась в глинистый грунт стрела. Это был сигнал к построению в боевые прядки. Значит, римляне уже близко. Акрагар отдал приказ покинуть укрытие и выстроиться на дороге.
Федор, увидев взмах руки Акрагара, повернулся к прижавшимся к скале за его спиной солдатам и крикнул:
— А ну шевелись, лентяи, мы выдвигаемся!
Не прошло и десяти минут, как африканские пехотинцы заняли боевую позицию и, сомкнув щиты, стали ждать. Спейра Федора оказалась во втором ряду обороны, что немного обрадовало Урбала. Впрочем, первый удар римлян обещал быть сильным, и в любом случае они без дела не останутся. Финикиец отличался природным умом и понимал, если солдат в бою станет думать о том, как выжить, то его непременно убьют. Поэтому Урбал отогнал мысли о коварстве Акрагара, часто избавлявшегося в битве от неугодных ему людей, и покрепче сжал рукоять фалькаты. Рядом с ним стоял Летис, на лице его читалось только радостное возбуждение. Этот здоровяк из Утики, похоже, готов был драться в любой ситуации. Чуть поодаль в шеренге занимал место новобранец Терис, для которого этот бой обещал стать первым большим сражением в жизни.
Со своего места Федор увидел, как у дальней оконечности озера поднялся столб пыли, это приближались римские легионы. Шли они довольно быстро, не замечая опасности, и вся огромная армия, сверкая на солнце доспехами, уже втянулась, как и планировал Ганнибал, в узкую долину. Но, когда первые шеренги солдат Фламиния стали приближаться к южному берегу озера, римляне заметили солдат Карфагена, перегородивших дорогу. Раздалось несколько громких команд, долетевших до слуха Федора, и легионы замерли. Передняя шеренга с лязгом опустила щиты на землю. По легко различаемой нервозности движений окончательно стало ясно, что римляне никак не ожидали встретить здесь неприятеля. Вдоль строя в глубину колонны бросились несколько гонцов, требуя приказ от начальства. Где находился сам Фламиний, Федор не знал, но, судя по поведению вестовых, в первых рядах его явно не было.
— Не ожидали нас здесь встретить, — заметил Маго, стоявший рядом с Федором, как и положено помощнику командира спейры.
— Да уж, — согласился Федор, посматривая то на римлян, то на скалы, нависавшие над их боевыми порядками справа, — озадачили мы Фламиния.
Тем временем последние легионеры римской армии вошли в ущелье. И тут что-то произошло. Федор не видел, что именно, но по римским порядкам прокатилась какая-то волна приглушенного ропота. И шестым чувством Федор понял, что ловушка захлопнулась. Конница карфагенян отрезала Фламинию путь к отступлению, наказав за беспечность. Римляне попали в окружение.
— Ну, сейчас начнется, — проговорил Федор.
И тотчас в первую манипулу римлян, находившуюся ближе всех к строю африканцев, со склонов горы полетели камни, со звоном ударяясь о щиты, шлемы и доспехи легионеров. Это были небольшие камни, метко пущенные из пращи, ведь на ближайшем склоне засели балеарские пращники. Затем к ним добавились метатели дротиков и лучники. Римляне несли потери, не сходя с места, а никакого приказа атаковать или отступить еще не поступало. Фламиний явно пребывал в замешательстве.
На глазах Федора за несколько минут от ближней римской манипулы осталось не более половины. Все карфагенские стрелки имели отличную позицию. Находясь под прикрытием скал, они поражали множество римских солдат, сами оставаясь неуязвимыми. Наконец, это избиение заставило Фламиния перейти к решительным действиям.
Раздался звук горна, и ближайшие к африканцам манипулы римлян, вскинув щиты, пошли в атаку. Перед ними не было даже легких пехотинцев, по обыкновению завязывавших бой, хотя первая шеренга единожды метнула пилумы в карфагенян, поразив некоторых вражеских бойцов. Однако им тут же ответили метатели тяжелых дротиков, выстроенные в первом ряду обороны. Удар цельнометаллического сауниона отразить почти невозможно, и римляне падали десятками, до тех пор, пока им не удалось преодолеть расстояние, отделявшее их от первых шеренг солдат Атарбала.
Копейщики сквозь разрывы в цепи оттянулись назад, и их место заняли тяжеловооруженные пехотинцы с обнаженными фалькатами. Римляне яростно врубились в ряды африканцев, сходу оттеснив их на несколько метров. Но, выдержав первый удар, африканцы устояли, и завязалась жестокая битва. Звон мечей, раздававшийся буквально в двадцати метрах от Федора, усиливался эхом в узком скальном проходе и немилосердно оглушал.
Не вступив пока еще в схватку, он смотрел, как его боевые товарищи из десятой спейры рубят римлян на куски и гибнут сами под натиском противника. Мечи и фалькаты то и дело скрещивались над головами, высекая искры. Римские солдаты бросались вперед, пытаясь надавить на противников огромными щитами-скутумами, чтобы свалить их с ног и пробить брешь в строю. Несколько самых ловких римлян даже прорвались сквозь три первых ряда африканцев, но тут и нашли свою погибель, уничтоженные солдатами четвертой шеренги. Остальные финикийцы удачно сдерживали атаку по всему фронту, неся при этом небольшие потери.
Эта мясорубка продолжалась, как показалось Федору, недолго — всего минут двадцать. За это время римляне продвинулись лишь на десять метров, но вскоре были отброшены назад. Атака захлебывалась. Несмотря на всю ярость нападения, отчетливо ощущалось, что римляне находятся в панике. Видно, их командир это понял, и скоро над ущельем разнесся сигнал к отступлению. Оставив на дороге почти две сотни убитыми — африканцев погибло втрое меньше — легионеры отошли вглубь ущелья.
Едва это произошло, как на вершине горы зазвенели многочисленные горны и боевые карниксы галлов. Римляне в ужасе вскинули головы, увидев, как из укрытий на склонах горы показались тысячи солдат и лавиной устремились вниз. Ближе всех к позициям спейры Федора оказались иберийские пехотинцы, мечники и копьеносцы. Дальше по склону бежали, размахивая огромными мечами, галлы с размалеванными лицами, длинноволосые и голые по пояс, внушавшие ужас одним своим видом. Остальные склоны Чайка попросту не видел, но был уверен, зрелище там ничуть не хуже открывавшегося. Одновременная атака нескольких тысяч пехотинцев Ганнибала из засады, способной, по мнению римлян, укрыть лишь лучников да пращников, окончательно деморализовал не уступавшую им по численности армию римских новобранцев. А удар иберийской конницы по правому флангу Фламиния — эти всадники проскакали мимо Федора несколько минут назад — просто уничтожил их уверенность в себе. Остальное являлось делом техники.
Скатившись со склонов горы, пехотинцы Ганнибала рассекли армию Фламиния на несколько частей и сбросили ее в воды Тразиментского озера. Жестокий бой за несколько часов превратился в избиение.
Кое-где римляне все же оказывали ожесточенное сопротивление, понимая, что только выдержка может спасти их от полного разгрома. На нескольких направлениях они даже контратаковали, но все было тщетно. Солдаты Ганнибала уже почуяли вкус победы, и ничто не могло их остановить.
Особенно старались галлы. Напав на центр колонны Фламиния, там, где находились обоз и знамена консула, они истребили всех защитников, а сами орудия и повозки подожгли. Дым затянул половину ущелья. Что галлы сделали с консулом, взяли в плен или убили, никто не понял. Но римляне остались без верховного командования. И очень скоро паника сделала свое дело.
Федор своими глазами видел, как римляне стали бросать оружие и сотнями покидать поле боя. Только бежать им было особенно некуда — Ганнибал позаботился об этом заранее. Многие солдаты от безысходности бросались в озеро, пытаясь переплыть на другой берег. Но кольчуги и тяжелые доспехи тянули их на дно.
Отбив первый приступ, хилиархии Атарбала продолжали стоять на своем месте, запирая дорогу на Рим, и не принимали участия в сражении. Но когда разгром стал очевиден, наиболее боеспособные части римлян под командой одного из отчаянных центурионов, перестроились и снова пошли в атаку, чтобы пробить себе дорогу на свободу. Их насчитывалось не меньше пяти или шести тысяч, как показалось Федору, окинувшему беглым взглядом порядки приближавшихся римлян, в то время, как африканцы располагали лишь тремя. Этот легион последней надежды вышел из дыма и тотчас устремился в атаку на порядки пехотинцев Ганнибала.
— Ну, держись, ребята! — крикнул своим солдатам Федор, перехватывая покрепче фалькату. — Сейчас будет жарко!
На этот раз спейра Федора занимала правый фланг, заняв место потрепанной в первом бою десятой спейры. Поперек ущелья, чтобы полностью перегородить его, могло выстроиться как раз четыре спейры. Остальные солдаты поддерживали глубину строя, вытянувшегося по дороге почти на сто метров. Позади африканцев находилось еще несколько сотен легкой иберийской конницы.
Федору в очередной раз вспомнилось, что со времен основания Рима единственной стратегией и тактикой командующего легионами оставался мощный удар в центре. Так римляне и нанесли удар, в полном соответствии со всеми законами своей военной науки. Эта атака была настолько предсказуема, что первая манипула римских легионеров полегла буквально за десять минут, прореженная еще на подходе метателями дротиков и пращниками, а остальных добили пехотинцы. Однако, первая манипула все же сумела пробить небольшую брешь в сомкнутом строю восьмой и девятой спейр, принявших на себя главный удар. Туда тотчас устремилась следующая манипула, солдаты которой в ярости размахивали мечами, понимая, что если им не удастся пробить строй африканцев, то все они здесь и умрут, подобно сотням уже поверженных в жутком ущелье. А потому ярость придала им силы.
Второй удар расширил брешь в центре позиций африканцев. В освободившийся проход с криками хлынула следующая манипула, и строй африканцев начал разваливаться. Вернее, фланги стояли, как и раньше, почти не задетые сражением, но вот центр был смят полностью. И африканцы начали медленно отступать, освобождая проход между скал.
— Вперед, солдаты Карфагена! — Федор вдруг услышал вопль, пронесшийся над рядами пехотинцев и, обернувшись на знакомый голос, увидел, что шестая спейра под командой самого Акрагара контратаковала римлян и отбросила их почти на десяток метров, немного выровняв фронт. Но легионеры, опомнившись, утроили натиск, и центр обороны снова провалился под ударами римских мечей, изрубивших здесь почти всех бойцов. В этой мясорубке Акрагар пропал из поля зрения. Федор не видел своего начальника, доспехи которого еще недавно сверкали на солнце, и не слышал его криков и приказаний.
Окончательно сломив первую линию обороны, воодушевленные римляне врубились во вторую, оттеснив солдат Ганнибала еще метров на пятьдесят. Легионеры сотнями вливались в освободившийся проход, напирая на своих сзади и не давая им даже подумать об отступлении. Тем временем фронт прогнулся настолько, что фланги африканцев, оттесненные к скалам, рисковали быть просто раздавленными этим потоком. Римляне лишь сдерживали их для того, чтобы те не помешали им развивать успех в центре.
Сообразив, что римляне вот-вот прорвутся — в дело вступили уже замыкающие манипулы легиона — и нигде не находя Акрагара, Федор принял решение атаковать.
— Вперед! — заорал он, взмахнув фалькатой. — За мной, солдаты!
И седьмая спейра ударила в бок римлянам, атаковав арьергард наступающих сил. В узком ущелье уже давно стоял невообразимый грохот от скрещивающихся мечей, а теперь вообще все утонуло в общем крике тысяч глоток.
После лобового столкновения с легионерами и без того изогнутый от быстрого перемещения строй спейры распался на отдельные поединки. На пути у Федра возник мощный римлянин, уже потерявший в бою шлем, но продолжавший лихо размахивать мечом и поразивший на его глазах одного за другим двух финикийцев. Впрочем, командир седьмой спейры оказался удачливее. Приняв удар противника на щит, он ответным выпадом поразил его в грудь. Фальката отскочила в сторону, скользнув по отличнейшей кольчуге, защищавшей тело легионера.
— Хороший доспех, — усмехнулся Федор, — но он тебя не спасет.
— Ты знаешь наш язык, варвар? — огрызнулся римлянин, отскочив на шаг назад.
— Да, — ответил Федор, приноравливаясь для нового удара. — Я выучил его для того, чтобы сказать тебе, что ты уже мертвец.
Он снова взмахнул фалькатой, но на этот раз римлянин прикрылся щитом. Удар Федора был силен, и скутум развалился на две части. Тогда здоровяк, наклонив голову, с криком бросился на противника. Морпех прянул в сторону и нанес резкий удар с оттягом. Угодил по затылку. Римлянин выронил меч и рухнул на колени, залившись кровью. Федор успел увидеть, как тот обхватил голову, и сквозь его сжатые пальцы потекли алые струйки крови.
Затем на морпеха налетел другой легионер с копьем в руке. Федор едва успел уклониться от удара, и копье, чиркнув по шлему у виска, прошло мимо. Коротким движением морпех ткнул противника острием фалькаты в бок. К счастью для него, кольчуги на этом бойце не оказалось, а кожаный панцирь не спас от мощного удара. Мертвый римлянин рухнул на тело поверженного первым соратника. А Федор отер пот со лба, инстинктивно поднял повыше круглый щит и огляделся по сторонам.
Повсюду высились уже горы трупов и раненых солдат. Римляне и финикийцы лежали вперемешку. Живые солдаты прыгали между ними, нанося друг другу раны и увечья оружием, а когда лишались его, то рвали противника руками и даже зубами, достигнув за время схватки последнего предела исступления.
На глазах у Федора Летис лишившийся в битве щита и меча, отбил кулаком удар римского копейщика. Затем выхватил у него копье и прикончил нападавшего его же оружием. Но тут же был атакован следующим римлянином, вооруженным мечом. Тогда Летис, не имея под руками других средств защиты, потащил из тела только что убитого легионера копье, но древко с металлическим острием обломилось, и у него в руках осталась только палка. Разъяренный Летис сумел увернуться от удара меча и точным ударом вогнал палку в глаз римлянину.
Потрясенный увиденным, Федор на несколько секунд забыл о том, что сам находится в гуще сражения, и это едва не стоило ему жизни. Римский солдат, возникший рядом, ткнул его мечом в грудь, но угодил в нагрудные пластины из металла.
— Ах ты, тварь! — разъярился Федор и, отпрыгивая назад, рубанул его в полете сверху вниз острием.
Клинок звякнул о шлем легионера, срубив с того плюмаж из красных перьев. Но римлянин нанес новый удар. На сей раз удар пришелся в щит, но на излете поранил левое плечо. По руке поползла струйка крови.
— Как ты меня достал! — не выдержал Федор и, совершив новый прыжок, выставил вперед щит, налетев на легионера. Тот прикрылся своим щитом, но Федор был более рослым, и ему удалось сбить противника с ног.
Когда легионер оказался распластанным на камнях, а его щит отлетел в сторону, командир седьмой спейры, не теряя драгоценных секунд, вогнал фалькату в живот противнику и для надежности провернул клинок. Римлянин издал предсмертный хрип и выронил меч на камни.
Федор быстро поднялся, снова осматриваясь по сторонам. Пока морпеха никто не атаковал. Более того, его спейра уничтожила всех легионеров, оказавшихся на пути, правда, и сама уменьшилась более чем наполовину. Сами же римляне и не думали обороняться здесь до последнего. Бросив свой арьергард на растерзание, они все силы вложили в последний удар и прорвались.
Бой в ущелье и вокруг Федора затихал. Со своего места он видел, как плотные ряды римлян — а их оставалось еще несколько тысяч — пробив центр обороны последней линии африканских пехотинцев, вырвались на свободу. Сохраняя боевой порядок, римляне устремились по дороге вперед, оставив позади Тразиментское озеро.
Опустив взгляд, Федор вдруг увидел тело Акрагара. Командир двадцатой хилиархии лежал в трех шагах от него и был мертв — из его груди торчал пилум, проткнувший тело военачальника насквозь. Шлем его валялся рядом, а остекленевшие глаза Акрагара застывшими зрачками смотрели в небо.
Федор выдернул пилум из груди Акрагара и подозвал жестом ближайших солдат, приказав им отнести тело командира в лагерь, где его похоронят с почестями. Солдаты тотчас принялись изготавливать носилки из копий. Подошедший к ним Урбал в залитых кровью доспехах некоторое время смотрел на погибшего командира, затем покосился на Федора, но ничего не сказал, а лишь усмехнулся, подняв глаза к небу. Он словно разговаривал с богами, вершившими судьбы смертных. Но Федору сейчас было не до отвлеченных понятий. Римляне прорвались, бой еще не закончился.
— Построиться! — приказал он оставшимся в живых солдатам. — Мы будем продолжать преследование противника, пока не уничтожим его.
И солдаты седьмой спейры с присоединившимися к ним остатками пехотинцев из пятой, четвертой, восьмой и еще нескольких оставшихся без командиров подразделений устремились в погоню за римлянами. Всего под командой Федора оказалось человек триста или четыреста. Он, впрочем, не считал. Бой у Тразиментского озера случился жестокий. Погибла почти половина африканцев, защищавших дорогу, в числе которых оказались Акрагар и два других командира хилиархий, а также все командиры спейр. Федор был единственным из них, кто выжил в этой мясорубке. Жив остался и его помощник Маго, умертвивший своей рукой не меньше десятка римских солдат.
Легионеры потеряли в этом прорыве не меньше трех тысяч человек. Трупы их устилали в этом месте всю дорогу Рим-Арреций вперемешку с африканскими пехотинцами.
Построив оставшихся воинов в боевой порядок, Федор снова повел изможденных солдат в бой. Они догнали и преследовали римлян до тех пор, пока не миновали лагерь карфагенской армии, находившийся у дороги, и к преследованию не подключилась иберийская и нумидийская конницы.
Прорвавшимися римлянами командовал явно хороший стратег. Легионеры стойко отражали нападения легкой конницы и пехотинцев Федора, с каждым часом уходя все дальше от места боя. В конце концов, к месту перманентного сражения прискакал сам Ганнибал и приказал прекратить преследование. К этому времени солдатам Федора и нумидийцам постоянными атаками удалось уничтожить еще несколько сотен легионеров.
— Пусть уходят, — сказал вождь армии Карфагена, глядя, как легионеры удирают в сторону Рима. — Эти люди лучше других расскажут о своем поражении согражданам и посеют панику в Риме задолго до нашего появления. Армия Фламиния уничтожена, а эти нам принесут больше пользы живыми, чем мертвыми.
Вечером Ганнибал устроил в лагере настоящий пир по случаю победы над римским консулом. Фламиний погиб сам и положил на поле сражения почти тридцать тысяч человек. Остальные бежали, чтобы донести весть о разгроме до самого Рима. Победители захватили множество оружия и доспехов. Сняли тысячи отличных кольчуг с поверженных римлян и переоделись в них. В число счастливчиков попали Летис и Урбал, изорвавшие в бою свои доспехи и заменившие их на новые. Федор, также имевший возможность оценить в бою прочность кольчуги противника, все же предпочел свои доспехи римским.
Тем же вечером, на общем военном совете, при свете костров, освещавших богатую добычу, Ганнибал поздравил свою армию с блестящей победой и назначил новых командиров хилиархий вместо погибших в сражении у Тразиментского озера, воздав павшим почести. Новым командиров двадцатой хилиархии стал Федор Чайкаа.
— Ты был прав, — признал Урбал, когда они втроем пили вино на общем пиру. — Словно предвидел будущее. Боги тебя не обманули.
— Это судьба, — просто ответил морпех, погруженный в свои мысли.
— Что-то ты не весел, Федор, — хлопнул его по плечу Летис. — Вроде не ранен, стал большим командиром. Добычи получишь немало за победу.
Но Федор только отмахнулся. Он, конечно, гордился, что под его началом теперь оказалось больше тысячи человек, но думал сейчас совсем не об этом. Все его мысли касались близкого Арреция, где находилась вилла сенатора Марцелла. Узнав о поражении Фламиния, тот наверняка бросится в бега, навстречу наступавшей армии второго консула. И увезет с собой Юлию, если она там. А она еще там. Федор чувствовал это.
А потому он вдруг резко встал и направился к шатру Ганнибала, у которого тоже шумел пир по случаю победы. Командующий был на месте и пировал со своим братом и высшими чинами армии. Не без труда, но Федор пробрался к нему, добившись немедленной встречи.
— Что тебя беспокоит? — удивился Ганнибал, когда ему доложили, что новоиспеченный командир двадцатой хилиархии просит его о немедленной встрече. — Почему ты не пируешь, Федор Чайкаа, когда все предаются радости? Выпей вина и оставь заботы до завтра. Сегодня наш праздник!
Они вошли в шатер, чтобы шум не мешал им говорить. Хотя и здесь он звучал ненамного тише.
— Во время боя я немного отвлекся на римского офицера, — соврал Федор, — поведавшего мне о том, что у Арреция находится вилла сенатора Марцелла. Я думаю, тебе знакомо это имя.
Ганнибал нахмурился.
— Марцелл… как же… хорошо знакомо. Это он помог отобрать у нас Сицилию, убив множество солдат Карфагена. Старый волк с острыми зубами. Ты говоришь, он здесь?
— Недалеко, — подтвердил Федор. — Подле Арреция, на своей вилле. Боги отдают его в руки Карфагена. Но надо спешить. Узнав о разгроме Фламиния, он наверняка пустится в бега.
— Что ты предлагаешь? — посмотрел в глаза Федору Ганнибал, опуская кубок с вином на стол.
— Дай мне мою новую хилиархию, и я приведу тебе его живым, — пообещал Федор. — Хотя, возможно, хватит и нескольких спейр. Я уверен, что римлян там немного. Но надо выступать немедленно. Прямо сейчас.
— Что ж, — кивнул Ганнибал, — решено. Возьми пятьсот человек. Лазутчики доносят, что армия Сервилия на подходе. Они не осмелятся напасть на нас, но, столкнувшись с небольшим отрядом, могут попытаться выместить на нем всю свою ярость. И приведи мне Марцелла.
— Будет исполнено, — Федор поклонился и вышел из шатра.

Глава одиннадцатая
Марк Клавдий Марцелл

Рассвет еще не полностью позолотил верхушки скал, и не успели похоронные команды очистить дорогу от трупов, а пятьсот африканцев, не слишком довольные, что их оторвали от пира победителей, уже оставили далеко позади место недавней битвы у Тразиментского озера.
Отправляясь в этот набег, Федор блефовал. Он не знал точно, сколько километров до Арреция и уж тем более не знал, где находится вилла самого сенатора. Но страстное желание увидеть Юлию во что бы то ни стало целиком захватила его сознание. Он даже ни во что не посвятил друзей, сказав им то же, что и остальным солдатам — предстоит внезапно напасть на виллу в окрестностях Арреция, где скрывается важный римский полководец Марк Клавдий Марцелл. В случае успеха всех ждет особая награда.
Наспех пообщавшись перед выходом с Юзефом, с разрешения Атарбала показавшим ему секретную карту, Федор выяснил, что до Арреция совсем недалеко. Примерно полдня пути от озера, если поторапливаться. А что касается виллы сенатора, то определить ее местоположение среди других вилл, он собирался сходу, понадеявшись на помощь богов и собственную интуицию.
Пустив вперед пятнадцать человек из своих разведчиков под предводительством Урбала и Летиса, прихватившим вдобавок с собой толмача, сам новоиспеченный командир двадцатой хилиархии быстро передвигался по дороге на юг с основными силами, не встречая сопротивления. Повсюду он видел пустынные села и брошенные повозки, следы недавнего бегства легионеров и местного населения. Однако, Арреций находился еще в руках римлян, и Федор полагал, что его граждане надеялись продержаться до прихода армии второго консула. И потому убежали не все. Если, конечно, страх перед Ганнибалом не заставил их покинуть свои жилища, ведь ничто больше не защищало их от прихода великого карфагенянина.
Примерно к обеду уставшие пехотинцы приблизились к городу, уже видневшемуся на недалеких холмах. Здесь, у пустынной развилки дорог, одна из которых сворачивала в сторону и обходила Арреций справа, Федора ожидали разведчики под командой Урбала и Летиса, успевшие кое-что разузнать. У них в руках находилось несколько пленных, валявшихся в придорожной канаве. Среди них оказались трое легионеров и двое местных пастухов, перепуганных внезапным появлением карфагенян.
— Мы допросили их, — не тратя времени на пустые разговоры, перешел к делу Урбал. — Пастухи знают, где находится вилла сенатора. Они готовы проводить. Легионеры тоже знают, но говорить отказываются. Летис хотел устроить им допрос с пристрастием, но тут показались вы.
— Не надо, — поморщился Федор. — Нам достаточно пастухов. А что касается легионеров… — он вдруг задумался. — Что они говорят еще?
— Двое молчат. Но один из них, самый хлипкий, — ответил за друга Летис, — после того, как я съездил ему хорошенько по ребрам жердиной, рассказал, что с той стороны Арреция стоит несколько сотен легионеров, из тех, что оставил здесь Фламиний для охраны армейских складов с продовольствием. Узнав о вчерашнем разгроме, они хотели отступить на юг, но сенатор им не позволил, приказав дожидаться легионов Сервилия, которые вот-вот должны подойти.
— Какой сенатор? — не понял Федор.
— Тот самый. Марцелл, — пояснил Летис.
— А он что, разве имеет право командовать? — удивился еще больше Федор, приблизившись к охраннику, «дававшему показания». — Ведь он же не консул и не полководец в ранге консула. Или это не так?
— Нет, — проблеял испуганный легионер, совсем еще пацан, даже похожий с виду на Териса, с честью прошедшего вчера испытание и даже убившего двух римлян в рукопашной. — Но наши командиры, узнав о победе Ганнибала над огромным войском Фламиния, просто хотели сбежать, отступив на юг. А Марцелл, услышав об этом, явился в расположение частей и публично обозвал трибуна и всех центурионов трусами. После такого оскорбления им ничего не оставалось делать, как готовиться к обороне и молиться, чтобы Ганнибал не повернул вдруг на север. Нашу центурию с опционом послали охранять въезд в город. А нас троих отправили проверить дорогу. Здесь нас и схватили.
— Значит, город сейчас защищает всего несколько сотен солдат? Отлично! — кивнул Федор и, повернувшись к Летису с Урбалом, заявил. — Считайте, Арреций у нас в руках.
— Ты знаешь, где вилла сенатора? — осведомился Федор, снова обернувшись к солдату.
Легионер осторожно кивнул, покосившись на товарищей.
— Много там солдат? — продолжал допытываться Федор.
— Не знаю точно, — легионер вжал голову в плечи. — Но сенатор увел с собой человек пятьдесят из наших. Трибун разрешил, но сразу после этого ускакал из города, оставив командование на примпила.
— А Марцелл, что, не собирался бежать? — удивился Федор, все еще не веря своему счастью.
Легионер пожал плечами, планы римского чиновника ему были неизвестны.
— Что ж, — подвел итог Федор, — у нас есть отличный шанс захватить сенатора и, может быть, склады с продовольствием. Вставай, солдат, ты проведешь нас на эту виллу.
— А что делать с остальными? — поинтересовался Летис.
— Пастухов тоже возьмем с собой. На всякий случай, — ответил Федор. — А легионеров казнить. Они нам не нужны.
Летис вынул фалькату и двумя отточенными движениями быстро проткнул связанных римских легионеров, одного за другим, столкнув их мертвые тела обратно в канаву. На пастухов и единственного оставшегося пока в живых солдата экзекуция произвела неизгладимое впечатление.
Решив, что пленный не врет, Федор разделил свои силы. Одну спейру он оставил на развилке, в резерве, чтобы те охраняли дорогу и пресекли при необходимости возможную контратаку или обходной маневр римлян. Три сотни человек отправил в город, чтобы провести разведку боем и захватить склады, воспользовавшись внезапностью. Если не считать кордона из одной центурии римлян, расположившейся на въезде в город, то подступы к Аррецию вообще никто не охранял.
С остальными Федор двинулся прямиком на виллу сенатора, находившуюся с восточной стороны города, в огромном квартале, облюбованном местными чиновниками из высшего магистрата. Там, где холмы утопали в зелени, обтекавшей изящные здания с колоннами и портики, выстроенные на греческий манер.
Несмотря на полученные данные и желание быстрее оказаться на месте, Федор все же двигался осторожно. Бог его знает, сколько тут на самом деле легионеров. А в его планы не входило быть убитым в двух шагах от места встречи с любимой девушкой.
Он как в воду смотрел. Когда до живой изгороди, окружавшей виллу Марцелла, указанную пленным солдатом — огромного архитектурного ансамбля из четырех зданий, окруженных парками с фонтанами — оставалось не более трехсот метров, из-за соседней, казалось, покинутой виллы навстречу финикийцам легким галопом выехало человек тридцать конных римлян. Командовавший ими декурион оказался парнем не робкого десятка.
— Карфагеняне! — заорал он, увидев солдат противника, и, взметнув вверх руку с копьем, понесся в атаку.
Остальные всадники устремились за ним. В пехотинцев полетели копья, поразившие многих, а на остальных римляне обрушились с мечами, врубившись на скаку в колонну африканцев. Увидев мчавшуюся прямо на него лошадь, Федор мгновенно вспомнил о встрече с римскими всадниками на дороге в Геную, после которой еще не успел до конца оправиться, и отпрыгнул в сторону, выронив щит. Если бы не Летис, оказавшийся рядом и прикрывший Федора от брошенного копья своим щитом, морпех бы точно погиб, так и не успев как следует вступить в должность, не говоря уже об исполнении остальных желаний. Но друзья и боги хранили его.
Эта внезапная атака дорого обошлась пехотинцам, декурион и его всадники хорошо знали свое дело. Им удалось уничтожить в бою больше двадцати ливийцев, правда, и сами римляне полегли до единого.
Однако, на этом плохие новости еще не заканчивались. Из-за возникшего при столкновении шума их заметили охранники на вилле сенатора. И когда пехотинцы Федора подступили к живой изгороди, за которой начинался ухоженный парк с дорожками, фонтанами и статуями, их там уже ждали. Весь парк оказался перегорожен тремя шеренгами легионеров, и было их здесь несколько больше пятидесяти. При таком раскладе силы атакующих африканцев примерно равнялись мощи тех, кто защищал Марцелла.
Федор не стал посылать за остальными солдатами, он всецело полагался на пришедших с ним. Перед тем, как бросить своих бойцов в атаку, он лишь попытался проникнуть взглядом за шеренги римского охранения и увидеть сенатора. Но никого не обнаружил. Однако, перед входом в шикарный дом, отстоявший от места новой битвы метров на пятьсот, стояла запряженная четырьмя белыми лошадьми шикарная колесница с замершим рядом легионером, державшим лошадей под уздцы. И что-то говорило морпеху, что сенатор вот-вот появится и, скорее всего, не один.
Первыми в бой вступили трое друзей, по-прежнему державшихся вместе. Римляне метнули в наступавших пилумы, но поразили лишь бежавших за ними пехотинцев. А Летис, Урбал и Федор, отбросив сделавшие свое дело щиты, но не имея дротиков, в ответ швырнули в противников свои кинжалы. Когда трое легионеров рухнули на песок ухоженных дорожек, схватившись за окровавленные шеи, друзья сшиблись с римскими солдатами, вскинув фалькаты. Причем на долю Федора опять достался центурион.
Со всех сторон завязалась схватка. Биться среди фонтанов и статуй для Федора было в новинку. Словно присутствовало во всем этом что-то неестественное, неправильное. Ведь за последнее время он привык к тому, что битва должна происходить либо в поле, либо в горах, либо в укрепленном лагере, либо уж в открытом море на палубе корабля. А здесь вокруг до последнего момента царили мир и покой, нарушаемый лишь журчанием фонтанов.
Но наседавший римский центурион быстро избавил Федора от философского настроения, так рубанув своим мечом, что морпех едва успел присесть, чтобы не лишиться головы. От второго удара морпех тоже увернулся, ответив выпадом фалькаты.
Но и центурион не зря получил свое звание, он тоже ушел в сторону и запрыгал вокруг Федора, что твой горный козел, то и дело отмечаясь резкими выпадами. Один из них, приличной силы, даже задел Федора вскользь по груди, но морпех остался невредим. Его новехонькая кираса, купленная только вечером на празднике и надетая по случаю вступления в должность, впервые спасла жизнь новоиспеченному командиру хилиархии. Он отбил следующий удар центуриона и, отведя его руку с мечом в сторону, резко нанес ответный удар в живот. Римлянин, защищенный не хуже, все же оказался ранен. Фальката повредив доспехи, соскользнула и воткнулась в бедро. Кровь заструилась по ноге центуриона, издавшего вопль, прямо на песчаную дорожку. Не давая врагу опомниться, Федор взмахнул рукой и с оттягом рубанул по шее невольно согнувшегося пехотинца. Мертвый римлянин рухнул ему под ноги.
Рядом сразил одного из своих врагов Урбал, тоже рубившийся без щита, зато сразу двумя клинками — фалькатой и отобранным у легионера мечом. Он вращал ими, словно многорукий бог, нанося десятки ударов и столько же отбивая. Федор на мгновение даже загляделся, как ловко владеет оружием его друг, поражая легионеров.
— Давайте, римляне! — подначивал Урбал легионеров, уже не решавшихся нападать на него поодиночке. — Что же вы застыли, как изваяния ваших трусливых богов?
Летис, наоборот, предпочитал подручные средства. И когда запас кинжалов у него истощился, а фалькату какой-то удачливый римлянин умудрился выбить из его руки, Летис, не раздумывая, подхватил массивную глиняную вазу, стоявшую, как украшение, на постаменте рядом с садовой дорожкой, оторвал ее и швырнул прямо во врага. Придавленный такой тяжестью легионер больше не смог встать. Летис же, еще не добравшийся до своего оружия, бросил короткий взгляд на статую стоявшего неподалеку Апполона, словно решая, подойдет она в качестве дубины или нет. Но передумал — статуя выглядела слишком массивной — выхватил у мертвого легионера меч и снова вступил в схватку.
Остальные солдаты из подразделения африканской пехоты теснили римлян, но бой еще казался далек от завершения. Звон оружия раздавался по всему парку.
Разделавшись со своим противником, Федор вскинул голову и увидел, как из такого близкого дома спешно вышел сенатор в парадной тоге, словно собирался в Рим на заседание сената, и направился к колеснице, бросив короткий взгляд на сражавшихся. А следом за ним показалась девушка с длинными платиновыми волосами в алой вышитой столе,[142] которая, несмотря на все складки, не могла скрыть полноту еще недавно стройной римлянки. Федор узнал ее с первого взгляда. Это была она. Его любимая Юлия.
Не в силах больше сдерживать свои чувства, он рванулся вперед с криком «Юлия!», но дорогу ему преградили сразу два легионера, заслонив его от взгляда девушки. В ожесточении Федор первым же ударом проткнул одного насквозь, отпихнув его в сторону, но второй оказался проворнее и едва не зарубил Федора.
Отбиваясь от разящих ударов легионера, морпех все время смотрел на лужайку перед домом, рискуя получить смертельный удар, и ему показалось, что уже севшая в колесницу девушка, услышала его крик. Он видел, как она обернулась, и это придало ему сил. Федор рванулся вперед, отбив очередной удар, и с размаху заехав рукоятью фалькаты в зубы легионеру, свалил его на траву. А сам прыгнул в образовавшуюся брешь и бросился бежать по дорожке в сторону дома, не обращая внимания на преследовавших его врагов.
Перед ним теперь не было никого. Но возница уже хлестнул лошадей, раздался стук копыт, и четверка сильных животных понесла колесницу по свободной дороге в гору. Федор бежал за ней и кричал «Юлия!» до тех пор, пока колесница не исчезла за поворотом. Но прежде чем это случилось, Федор встретился глазами с Юлией и понял, что она узнала его. За то мгновение, пока они обнимали друг друга взглядами, в глазах девушки он прочел любовь, печаль и страх одновременно, ведь он был одет в форму врагов Рима. Теперь она это знала.
Спустя час разведчики доложили, что к Аррецию подходят легионы Сервилия, и Федор приказал отступать, устроив пожар на уже захваченных складах. Покинув город, морпех снова остановился на развилке, пока его солдаты маршировали по дороге к Тразиментскому озеру, и обернулся назад, бросив взгляд на еще одно близкое пожарище. Виллу сенатора он тоже приказал сжечь, чтобы не видеть больше этого проклятого места.

Глава двенадцатая
В дальний поход

Война с Ольвией проходила не так гладко, как хотелось Иллуру, но он на это и не слишком рассчитывал. Особенно когда выяснилось, что всеми силами вторжения будет командовать лично царь Паллак, давно не выезжавший в походы из своей богатой столицы. Но, как ни крути, а Иллур был вынужден подчиниться, — все же не он правил Скифией, хотя и являлся теперь вторым человеком в государстве.
Греки, узнав о вторжении, защищались яростно. Даже несколько уже состоявшихся конных сражений на подступах к Ольвии скифам удалось выиграть с большим трудом, несмотря на то, что внезапное нападение не дало грекам возможности собрать большую армию. Но и той, что у них имелась, хватило для резкого снижения темпов победоносного продвижения орд скифского царя.
И все же через двенадцать дней они уже стояли лагерем под стенами Ольвии. Шатры Иллура и солдат, подчинявшихся его кровному брату Алл-лэк-сею, раскинулись на самом берегу, откуда в это утро морпех заметил греческую квинкерему, которая, прорвав заслон скифских кораблей, смогла уйти в открытое море.
— За подмогой пошли! — разозлился Леха, глядя, как умело лавируют греческие моряки среди превосходящих сил противника. — Я же говорил, что надо было раньше начинать атаку с моря. А теперь, не ровен час, придет сюда греческий флот, и тогда станет еще веселее.
— Ничего, — заметил на это Иллур, тоже недовольный медлительностью царя, — успеем. Должны успеть. Я прикажу кораблям Ичея немедленно атаковать гавань.
— Вот это дело! — кивнул обрадованный Леха. — А то засиделись мы здесь.
— Ну, а нам пора начинать приступ, — завершил Иллур. — Проверь, все ли готово у мастера. Я отправляюсь в ставку Паллака.
Взяв с собой одну сотню из трех, недавно навербованных и подчинявшихся лично ему, Леха с радостью ускакал в расположение «артиллеристов». К началу осады скифы имели уже неплохой «спецобоз», укомплектованный баллистами и катапультами в штурмовом исполнении, хотя на Леху самое большое впечатление производили онагры Калпакидиса.
Второго мастера скифы в поход не взяли. Гилисподис в спешном порядке достраивал в своей бухте еще несколько триер и массивную квинкерему. Да и не было смысла привлекать его к набегу на собственный город. Иллур в этот раз решил не заставлять грека напрягаться и страдать сверх меры, хватит с него флота, предназначенного для захвата его родной Ольвии.
Когда Леха оказался на позиции, где уже полным ходом шла подготовка к началу обстрела Ольвии, чьи стены находились в зоне прямой видимости, то застал там самого Калпакидиса. Греческий мастер гордо прохаживался вдоль строя титанического размера машин, вокруг которых суетилась недавно обученная прислуга, и отдавал последние указания.
Ларин осадил коня рядом с онагром, где ученый грек через переводчика распекал незадачливых стрелков, умудрившихся неправильно собрать орудие после транспортировки.
— Я же говорил, — кипятился Калпакидис, показывая на одну из самых больших деталей, лежавшую в стороне, — что центральную часть нужно вставлять еще до установки рычагов, а не наоборот! Как вы ее теперь приладите на место? Надо же все опять разбирать…
Стрелки, вчерашние конники, с удивлением смотрели на странный агрегат, призванный метать ядра и зажигательные горшки на большое расстояние и откровенно его боялись. Калпакидис, чувствовавший себя среди всех этих машин, как рыба в воде, казался им тоже чем-то вроде колдуна. Но выхода у них не было. Иллур предоставил своим подданным нехитрый выбор — либо изучить искусство метания снарядов в кратчайшие сроки, либо закончить жизнь позорной смертной казнью. И солдаты, натурально, предпочли первое.
— Ну, как дела? — поинтересовался Леха, соскакивая с коня на землю. — Скоро уже пора начинать.
Толмач перевел.
— Все готово, — Калпакидис взмахнул рукой, указав на выстроившиеся в ряд осадные баллисты с онаграми. И закончил, опустив руку перед последним орудием. — Почти.
— Не подведешь? — на всякий случай Леха пристально глянул в глаза инженеру. — Мы должны завалить этот городишко ядрами по самые крыши. А лучше вообще стереть с лица земли.
— Все будет в порядке, — ответил Калпакидис. — Орудия в норме. Солдаты прошли обучение.
— Да вижу я, как они прошли обучение, — ехидно заметил Леха, поглядывая на оставшиеся после сборки онагра «лишние» детали. — Ну, да ладно.
— Когда поступит приказ, мы не подведем, — успокоил его грек.
На том и сговорились. Леха уже вскочил на коня, собираясь скакать к себе, как вдруг на позициях метателей показался гонец от Иллура с приказом немедленно начать обстрел города.
— Ну, вот тебе и приказ! — молвил Леха, поглядев на мастера, и махнул рукой. — Начинай!
Калпакидис кивнул, в свою очередь махнув рукой, и многочисленная прислуга заскрипела рычагами, оттягивая назад балки и тетиву метательных механизмов. Скоро все орудия были заряжены. Леха решил еще немного задержаться здесь, чтобы своими глазами увидеть первые попадания снарядов в укрепления Ольвии. Тем более, что гонец ничего другого не передал, а это означало, что прямо сейчас Иллур его видеть не собирался. Если дойдет до конной атаки, то его найдут всенепременно.
Первые камни, просвистев положенное расстояние, ударились в стену греческой цитадели, выбивая из нее куски. Следующая волна пришлась в аккурат по кромке верхней стены, сбросив с нее добрый десяток защитников и разрушив несколько зубцов. Правда, и в перелет ушло немало ядер, но все они упали на город, ломая крыши и калеча находившихся под ними людей, а значит, не пропали зря.
Повернув голову, Леха обнаружил, что почти одновременно с обстрелом началась и морская операция. Корабли скифов, выстроившись клином, на острие которого шла почему-то небольшая либурна, атаковали греческие триеры, перегородившие вход в обширную гавань Ольвии. Началась перестрелка из баллист.
Некоторое время Ларин не мог уяснить замысла Ичея, командовавшего этими силами. Но увидев, как вспыхнул факелом небольшой кораблик, наперерез которому совсем уж собрались рвануться две триеры, а, заметив пожар, отвернули в сторону, начал догадываться. Поджегшие корабль моряки, бросились в воду и поплыли к своим триерам. А полыхающая огнем либурна с намертво закрепленным рулевым веслом направилась прямиком в гавань. Туда, где, кроме военных, собралось немало купеческих кораблей, не успевших до начала военных действий покинуть Ольвию. Даже со своего места Леха мог видеть лес мачт, поднимавшийся над гаванью. Если эта горящая либурна доберется до цели, и в гавани Ольвии вспыхнет пожар, то Ичей выдержал экзамен на адмирала. Хотя и так уже ясно, что задумка вышла превосходной.
— Вон оно как! — одобрительно кивнул морпех, вспомнив свою неудавшуюся попытку при осаде Херсонеса. — Горящий брандер решил грекам запустить. Дело!
Но перед греками маячило слишком много неприятельских кораблей — Иллур приказал использовать все, что имелось к назначенному часу: триеры, либурны и биремы, включая захваченные у Херсонеса — чтобы отвлекаться на один, пусть и горящий, кораблик. Тем более, без команды. У него, по их прикидкам, было слишком мало шансов добраться до порта. Поэтому триерархи Ольвии сосредоточили свое внимание на маневрирующих судах противника, позабыв о нем.
Понимая, что перед ними неопытные моряки, и преимущество в ближнем бою всегда останется за ними, греческие триеры яростно набросились на корабли скифов, тараня их один за другим. И преуспели в этом. Не прошло и двадцати минут, а уже три скифских судна завалились на борт. Моряки с поверженных кораблей плавали вокруг, пытаясь спастись от лучников неприятеля.
Но очень скоро греки поняли, что имеют дело с достойным противником. Прорвавшись на правом фланге силами четырех триер, скифы умудрились протаранить одну из охранявших вход в гавань квинкерем, а вторую поджечь, забросав ее горшками с зажигательной смесью. Половина «линкоров» защитников оказалась выведена из строя.
А брандер, между тем, благополучно прошел положенное расстояние и врезался в пирс между двумя зерновозами, стоявшими дальше всех на рейде. Его нос разрушился от удара, высыпая наружу горящие поленья, и греческие корабли вспыхнули сразу оба, а с ними вместе загорелся и пирс. Начало хорошему пожару было положено.
— Молодец, Ичей! — восхитился Леха. — Адмиралом станешь!
В этот момент он услышал громкий скрипучий звук и, повернув голову, не поверил своим глазам. Несмотря на продолжавшийся обстрел, греки решили провести контратаку. Главные ворота крепости открылись нараспашку, подъемный мост протянулся через глубокий ров. И по нему из Ольвии вырвался отряд тяжелой конницы, сразу же устремившийся к метательным орудиям. Конных валило не меньше тысячи. А следом за всадниками показались шеренги греческих пехотинцев.
Орудия скифов охраняли всего пятьсот всадников, потому что еще десять тысяч затаились наготове, в близком лагере, где сосредоточилось левое крыло атакующих сил. Но им требовалось время, чтобы доскакать сюда. И в этот промежуток греки могли уничтожить немало машин.
— Говорил я ему: Иллур, не жалей людей для охраны! — выругался Леха, бросаясь к своему коню. — Теперь придется самому выкручиваться.
И подмигнув испуганному мастеру, он снова вскочил в седло и выхватил меч.
— За мной, воины! — заорал Ларин, очутившись рядом со своим отрядом. — За мной, солдаты!
И сотня бородатых воинов устремилась за своим командиром, уже скакавшим к месту завязавшейся неподалеку сечи, где тучами роились стрелы. Там тысяча греков мгновенно смяла, окружила и обошла с правого фланга конное охранение метательных машин, направляясь к ближайшим из них. Но Леха со своими сорви-головами преградил им дорогу.
Летя навстречу неприятелю на своих быстрых конях, скифы сдергивали луки и посылали стрелы точно в цель. К тому моменту, когда они сшиблись с греками не мечах, почти треть нападавших уже валялась на земле, пронзенная острыми стрелами. Но тут греки взяли реванш. Они были одеты в тяжелые доспехи и вооружены копьями и длинными мечами, привычными для них в ближнем бою. Скифы из Лехиной сотни тоже имели такие мечи, но их доспехи не шли ни в какое сравнение с эллинскими, да и действовать они больше привыкли на расстоянии, поражая врага из лука. Тяжелая кавалерия, затянутая в броню и ничем не уступавшая греческим катафрактариями, у Иллура тоже имелась в большом количестве, но сейчас находилась в лагере. Впрочем, Леха о ней и не вспомнил.
Отбросив бесполезный лук, морпех направил коня на грека в красном плаще и шикарном шлеме, скакавшего впереди всех. Не рассуждая, Ларин первый ударил его мечом, но тот ловко отвел удар небольшим круглым щитом. Всадники разминулись на скорости, развернулись и снова сшиблись.
На этот раз грек первым нанес быстрый и сильный удар клинком в грудь своему противнику, а Леха, пропустив его, тем не менее, умудрился остаться в живых и даже не упасть с коня. К счастью, доспех выдержал. Превозмогая боль, морпех даже нашел силы ответить. И достал-таки противника, вложив всю свою мощь в яростный удар. Его меч проскользнул под щитом и воткнулся в бок катафрактария, звякнув о доспех. Но, тем не менее, не пробил панцирь, хотя грек согнулся и едва не рухнул с коня. Тогда Леха, не теряя драгоценных секунд, ударил его в плечо, выбив щит, а затем в шею. Тут уж и доспех не помог. Из пронзенного горла брызнула кровь.
— Знай наших! — крикнул Ларин и, убедившись, что враг повержен, развернул коня, чтобы скакать дальше. Но на него уже несся другой грек с длинным копьем. Этот отряд вообще состоял из копейщиков, после первой сшибки с противником бросавших использованное оружие и выхватывавших мечи. Но этот всадник еще не расстался со своим излюбленным боевым другом, что не сулило для Лехи ничего хорошего. Копье, как ни крути, длиннее меча, который можно и не успеть пустить в дело.
Прижав щит к телу, Леха бросил коня навстречу. Удар он отбил, но тот оказался настолько силен, что бравый командир скифов-разведчиков, потеряв щит, вылетел из седла и, сделав кувырок назад, грохнулся на траву. К счастью вовремя сгруппировался и ничего не сломал, сказались месяцы тренировок в морской пехоте. Коней там не было, но падать приходилось и не с такой высоты. Понимая, что от этого зависит его жизнь, Леха подхватил свой меч и поднялся на ноги, озираясь по сторонам. Вовремя. Сваливший его грек, развернув коня, снова приближался. А в руке у него было все то же копье.
Но тут раздался знакомый свист, и эллин, выронив оружие, рухнул прямо под ноги Ларину. Из его груди торчала скифская стрела. Остальные греки, что бились вокруг Лехи с бойцами из его отряда, вдруг судорожно заметались и, развернув коней, стали уходить к воротам. Подняв голову, морпех увидел, что все пространство вокруг заполнено наступающими скифами. Это пошла в атаку тяжелая кавалерия под началом самого царя. Паллак, облаченный в сверкающие на солнце доспехи, скакал впереди своих людей, размахивая мечом. Велик и грозен был царь Скифии.
Такого зрелища Леха давно не видел. Быстро оттеснив остатки конных греков к самым воротам, скифы натолкнулись на пеших, за это время атаковавших правый фланг. Паллак с давно забытым удовольствием рубил головы пехотинцам Ольвии, издалека заметный в своей сверкающей броне. Однако ворота города не закрылись. На помощь пешим солдатам из них выскочил еще один отряд катафрактариев и снова отбросил от стен почти добившихся победы скифов, ведомых в бой царем.
Этот удар оказался столь неожиданным, что два десятка воинов Ольвии прорвались к самодержцу и почти окружили его, стремясь взять в плен. Ближние скифы все же сумели защитить своего повелителя, отбив нападение. Но Паллак играл со смертью. Убедившись в том, что его нельзя пленить, предводитель катафрактариев Ольвии вскинул копье и метнул его в царя Скифии, гарцевавшего в каких-то двадцати метрах. Мелькнув над головами телохранителей, копье вонзилось в грудь царю, и он упал замертво под ноги своему коню.
Вопль ярости прокатился по рядам скифов, узревших смерть властителя, они смяли сопротивление отступающих катафрактариев и на их плечах ворвались в город сквозь открытые ворота. В то же время кораблям Ичея удалось пробить оборону и войти в город с моря. Сброшенный со стен гарнизон отступил, запершись в цитадели, но Ольвия была обречена.
Разграбив и предав огню этот греческий город, скифы пировали несколько дней. А пока наверху решалась судьба, кому быть новым царем, Леха воспользовался передышкой и вернулся в свое стойбище. Да не один, а с отрядом из трех сотен бородатых конников и несколькими возами добычи. Определив бойцов в соседнее селение, подальше от своей юрты, чтобы не испугать беременную Зарану, он обнял обрадованную наложницу и, погладив по изрядно округлившемуся животу, строго настрого наказал:
— Чтобы родила мне сына, понятно?
Та кивнула, но осторожно поинтересовалась.
— А если родится девочка, как назовем?
— Не знаю пока, — отмахнулся Леха, — успею еще подумать. Скоро, наверняка, опять в поход уйдем. И надолго, чует мое сердце. Так что рожать будешь без меня. Как вернусь, все и решим. Дите без имени может пожить немного. Надеюсь, Великая Богиня и Табити не дадут ему пропасть.
А потом состоялся совет старейшин, избравший новым царем всей Скифии достойного вождя Иллура, захватившего Херсонес, Ольвию и почти поставившего на колени Боспорское царство. Леха как в воду глядел, — тот немедленно объявил о том, что собирает все скифские племена и начинает сразу две новых войны. Одно войско скифов немедленно нападет на Боспорское царство с суши и с моря, чтобы окончательно подчинить его скифам. А второе отправится в дальний поход вдоль берега моря на запад и отвоюет все земли в дельте огромной реки, что некогда принадлежали скифам. «Кажется, — с трудом припомнил Леха, погладив свой акинак, — где-то там протекает Дунай».

Глава тринадцатая
Битва при Каннах

Получив от Ганнибала приказ «выступать», африканцы немедленно покинули укрепленный лагерь на холме и вышли к реке, заняв свое место в общих порядках. Войска Карфагена готовились к битве.
Маршируя во главе своей хилиархии к месту общего построения, Федор бросил взгляд по сторонам. Неподалеку, возвышаясь над рекой, виднелась небольшая римская крепость Канны, захваченная войсками Ганибалла несколько недель назад. Римляне устроили в ней склад продовольствия, теперь очень пригодившегося армии финикийцев, отдыхавшей от затяжных переходов в этих благодатных местах.
Утро было славное. Светило солнце, разгоняя остатки приятной ночной прохлады. Пели птицы. Тишь да гладь, если не считать восьми римских легионов, что расположились в своих лагерях неподалеку, беспокоя фуражиров карфагенян несколько последних дней и явно напрашиваясь на неприятности.
Когда двадцатая хилиархия африканцев прибыла к месту построения, встав рядом с галлами, копейщики и пращники уже вовсю приноравливались к рельефу. Расположившись в несколько линий между рекой и холмами, они готовились отразить внезапное нападение римлян, также выстраивавших свои порядки на виду у неприятеля. Но римляне не торопились. Их здесь, в Апулии, собралось очень много. Еще ни разу за два прошедших с начала войны года Федор не видел столько легионов, сгруппированных в одном месте. По всем признакам, Луций Эмилий Павл и Гай Теренций Варрон — два новых консула, недавно избранных сенатом Рима — отважились, наконец, дать Ганнибалу решающее сражение. К тому же, лишь после того, как созвали со всех подвластных земель силы, почти вдвое превосходящие силы великого карфагенянина, до сих пор наводившего на них ужас.
А между тем, весь прошедший после битвы у Тразиментского озера год оказался относительно спокойным. После разгрома римлян Ганнибал, как ни странно, не пошел на столицу государства, хотя дорога была свободна. Вместо этого, он двинулся дальше на юг, направив армию через Умбрию на побережье Адриатики. Поразмыслив, Федор счел это разумным. Рим хорошо охранялся, взять его сходу представлялось задачей не из легких. А люди до предела измотались при беспримерном обходном маневре по горам, лесам и болотам, позволившем армии пунов оказаться в тылу у неприятеля.
Напряженные усилия последних месяцев сказались: в армии Карфагена снова начались болезни. Солдаты страдали от цинги, а лошадей мучила чесотка. Стремительные передвижения Ганнибала не давали людям хорошо отдохнуть, и командующий, несмотря на отсутствие между его армией и Вечным Городом больших сил римлян, решил устроить перерыв в победоносной кампании, чтобы накопить сил для следующего удара.
Кроме того, позади армии пунов находилось еще множество не завоеванных земель, и прежде чем двигаться дальше, требовалось их покорить или переманить их властителей на свою сторону. Едва оказавшись в долине реки По, Ганнибал достаточно легко «завербовал» кельтов, ненавидевших Рим и, похоже, собирался привлечь на свою сторону и остальных союзников Рима. Даже надеялся поднять восстание в средней и южной Италии. Чтобы добиться такого результата, Ганнибал, разоряя римские земли, щадил владения его союзников, а пленных отпускал без выкупа. И скоро это начало приносить плоды.
Разбитые у Тразиментского озера римляне долго не могли прийти в себя и чтобы хоть как-то противостоять Ганнибалу выбрали диктора, отдав ему на полгода всю власть в стране. Диктатором стал Квинт Фабий Максим, прозванный самими римлянами из-за бородавки на губе «Прыщавым».
Стратегия нового диктатора на редкость подходила для осуществления планов Ганнибала. Собрав остатки легионов, Квинт Фабий Максим постоянно следовал за армией пунов на уважительном расстоянии, не решаясь вступить в сражение и почти не мешая ей разорять Италию на глазах римских легионеров, которым запрещалось вступать в бой. Это осторожное движение Фабия за армией Ганнибала абсолютно не нравилось ни его офицерам, жаждавшим реванша, ни сенаторам, поставившим на диктатуру, но вполне устраивало великого карфагенянина, несколько раз пытавшегося вызвать Фабия на открытое столкновение. А тот постоянно уклонялся.
Так, без особых событий, прошло много месяцев, в течение которых Фабий смог выиграть время для Рима, немного оправившегося от постоянных поражений, заработал обидное прозвище «педагог Ганнибала»[143] и оставил свой пост, передав власть новым консулам.
Повсеместно среди подданных Рима началось брожение, то одна, то другая область отпадала от него, присягая на верность Карфагену. И все это Федор наблюдал целый год, практически беспрепятственно передвигаясь по землям средней и южной Италии вместе с армией пунов.
Но победы его радовали не особенно сильно. Пребывая в состоянии непрерывной войны, он не переставал думать о Юлии. Он так и не доставил финикийскому полководцу ценного пленника, сенатора Марцелла. Рейд на Арреций закончился бесславно.
— Что ж, — решил Ганнибал, выслушав рассказ Федора о внезапно подошедших легионах, — на войне бывает все. Склады с припасами ты поджег. Это уже хорошо. А с Марцеллом мы еще встретимся.
И так же, как Ганнибал хотел снова повстречать своего противника-сенатора, Федор истово мечтал увидеть его дочь Юлию. Но за весь минувший год у него так и не выпало подходящего случая. Армия Карфагена постоянно перемещалась по Италии, терроризируя подданных Рима, а на Федоре лежала теперь ответственность не за три десятка разведчиков или даже сотню человек, а за тысячу двести душ, организованных в спейры. По российским меркам его прошлой службы, он находился теперь в ранге командира полка. На короткой ноге он сошелся с Атарбалом и практически не вылезал из штаба африканцев. Ганнибал частенько отправлял его прославленную двадцатую хилиархию в рейды по различным районам Италии, где вдруг появлялись отдельные отряды римлян.
Сам Федор в разведку теперь не ходил, все больше посылал других, хотя в душе и страдал от этого. Больших сражений давно не случалось, и жизнь стала не такой куражной. Командиром седьмой спейры он назначил своего друга Урбала, а помощником Летиса. Их же, по старой памяти, и отправлял в разведку по римским владениям, как самых проверенных людей. Но о своей главной цели — разыскать Юлию — он не забывал ни на миг. Федор до такой степени подчинил свои действия этому стремлению, что сам допрашивал пленных римлян о местонахождении сенатора Марцелла и с той же целью засылал разведчиков в отдаленные города и деревни, не имевшие к военным действиям никакого отношения.
Урбал и Летис давно заметили, что с их другом что-то происходит. И однажды Федор открылся им, рассказав о своей давней страсти к дочери римского сенатора и о том, что у нее уже должен родиться ребенок. И, возможно, даже от него.
— Так вот зачем мы тогда напали на Арреций, — закивал головой Урбал. — Теперь мне все ясно. А я-то думал, почему ты бежишь за колесницей и кричишь не «Марцелл, остановись!», а совсем другое имя. Сам Марцелл тебе был, оказывается, и не нужен.
— Ты чего, Федор, в Карфагене никого не мог найти? — бестактно поинтересовался Летис.
Федор молча развел руками, мол, «судьба».
— А она хоть красивая? — углубился в тему здоровяк.
— Друзья мои, — улыбнулся Федор, испытавший облегчение от того, что может хоть кому-то поведать свою тайну, так давно терзавшую его сердце, — если бы вы ее видели!
— Ладно, — кивнул рассудительный Урбал, чувствуя, что его друг безнадежен. — Только ты не забывай, что она римлянка, а мы солдаты Карфагена, которые скоро возьмут Рим. Не рассказывай больше никому об этом, мало ли что, а мы с Летисом будем молчать.
Сказав это, Урбал посмотрел на друга.
— Могила! — рявкнул здоровяк, хлопнув себя кулаком по груди, и добавил. — Только что же ты дальше собираешься делать? Она ведь дочь нашего врага.
— Не знаю, — честно ответил Федор. — Сначала хотел бы ее увидеть. Поговорить. А там что-нибудь придумаю.
Друзья замолчали.
— Нам пора. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — прервав затянувшуюся тишину, Урбал встал и направился к выходу из шатра, увлекая за собой Летиса. Но, обернувшись на пороге, бросил:
— Если что, можешь всегда рассчитывать на нас, Федор.
Летис, уходивший последним, снова ударил себя кулаком в грудь, отчего панцирь на нем издал металлический звон, и исчез за пологом шатра.
А буквально за день до предстоящей битвы, разведчики Федора привели к нему в шатер пленного римского офицера. Тот оказался морпехом из римского флота, прикомандированного к легионам Варрона и Павла. Этот флот по приказу консулов блокировал близкое побережье, чтобы к нему в решающий момент не подошли корабли карфагенян.
Офицер происходил из морских союзников Рима и за обещание оставить ему жизнь рассказал, что Марк Клавдий Марцелл, все последнее время возглавлявший пятый легион Сицилии, недавно переведен в Остию на должность претора и теперь командует флотом. А его дочь, жена трибуна Памплония, недавно родила в Риме сына, не очень-то похожего на отца. Об этом сплетничали многие. Сам Памплоний вскоре после рождения сына отбыл в Тарент, наращивающий силы, чтобы противостоять возможному нападению Ганнибала.
«Юлия родила сына, и она сейчас в Риме! — едва не воскликнул Федор. — Значит, надо туда поскорее попасть».
Однако, исполнению его желаний мешали легионы Варрона и Павла, которые следовало сначала разбить. Впрочем, Федора это ничуть не смущало. И утром он выводил свою хилиархию на бой окрыленным. На душе было хорошо, хотелось быстрее взяться за рукоять фалькаты, чтобы снести побольше голов с напыщенных римских граждан. А желание биться — это уже залог победы.
Ганнибал поставил его хилиархию на правом фланге, ближе к центру основных сил, состоявших из проверенных иберийских и африканских пехотинцев. И, конечно, кельтов, составлявших почти половину сильно возросшей за последнее время армии Карфагена. Эти полки «выгнулись» вперед полумесяцем и растянулись почти на два километра по всему фронту от реки до холмов. Они должны были принять на себя главный удар изголодавшихся по победам римских легионов. Боевых слонов гениальный финикиец почему-то решил не выводить в поле совсем.
На флангах Ганнибал поставил конницу. У подножия холмов, напротив конницы союзников римлян, нумидийскую, а у реки испанскую и кельтскую под командой своего брата. Сам же находился в центре со своими африканцами, ничуть не сомневаясь в том, что именно здесь легионы нанесут свой главный удар. И от того, как выстоят кельты и африканцы Атарбала, будет зависеть победа. Армия Карфагена, как и прежде, превосходила противника в коннице, но легионеров насчитывалось, как минимум, вдвое больше, чем пехотинцев в испанской армии.
— Мы идем на эту битву, чтобы победить! — произнес Ганнибал на общем сборе, перед тем, как вывести свою армию в поле. — Римляне думают, что нас можно сломить числом. Они привыкли просто давить врагов своими необученными легионами, но вы уже не раз доказали, что каждый из вас стоит десяти римлян. Консулы так боятся вас, что привели сюда как раз столько солдат, чтобы вы не скучали. Они готовы сбежать при первых же звуках наших боевых труб и карниксов, но без хорошей драки мы их не отпустим.
Хохот кельтов послужил ему ответом. Они подняли свои щиты и стали лупить по ним мечами, издавая невообразимый шум, наверняка слышный даже в римских лагерях.
— Этот день станет днем нашей славы! — закончил свою напутственную речь Ганнибал, когда кельты немного поутихли. — Покажите, на что способны солдаты великого Карфагена, призванного владеть миром. Сегодня мы уничтожим эти легионы, и тогда уже ничто не спасет Рим. Вперед!
И вот теперь Федор вспомнил эти слова, вздрогнув при звуках кельтских карниксов и рогов римлян, разогнавших зловещую тишину над полем у Канн. Глядя, как легионы, сомкнув щиты, начали наступление, Федор подумал: «Допустим, я знаю, чем все это закончится. Читал. Но откуда Ганнибал об этом знает?». Впрочем, это была последняя отвлеченная мысль командира двадцатой хилиархии в тот день.
Почти тотчас велиты — легкая пехота римлян — и копейщики карфагенян закончили свои стычки, отойдя за основные силы. И тогда первые шеренги тяжеловооруженных солдат Рима обрушили удар своих пилумов на первые ряды кельтов и африканцев. Затем воинов Ганнибала накрыла новая волна пилумов. А когда этот «ураган» прошел, многие выжившие воины в первых шеренгах остались вовсе без щитов, вынужденные бросить их на землю вместе с застрявшими в них пилумами. Другие же еще некоторое время потрясали щитами, стремясь освободиться от застрявших копий. Но, в конце концов, тоже избавились от них и, издав боевой клич, сами бросились на наступающих легионеров. Казалось, воздух над равниной треснул от грохота столкнувшихся щитов. И счет убитым пошел на десятки.
Контратаковав римлян, африканцы и кельты некоторое время сдерживали легионеров, но потом, под натиском превосходящих сил противника, все же подались назад. И фронт карфагенян стал выравниваться, превращая полумесяц в прямую линию.
Размахивая фалькатой во главе своих солдат и поражая легионеров, Федор, тем не менее, заметил, как испанская конница атаковала правый фланг римлян и начала теснить его вдоль реки. Там, в отличие от центра битвы, все происходило совсем по другому сценарию. Тяжелые иберийские всадники и кельты с первого же удара проломили оборону римской конницы, призванной консулами сдержать их атаку, и опрокинули первые ряды, навязав бой по своим правилам. С этого момента битва разделилась на два противоположных направления. В центре разъяренные легионы Варрона и Павла, почуяв, казалось, слабину пехотинцев Ганнибала, продолжали вгрызаться в их строй и теснить, принуждая к отступлению. А на правом фланге испанская конница развивала свое наступление.
— Держись, ребята! — орал Федор, отбиваясь от наседавших легионеров, то прикрываясь щитом, то нанося ответные удары. — Наш час скоро пробьет!
И этот час пробил, но не так быстро, как хотелось командиру двадцатой хилиархии. Прежде, чем в битве наступил перелом, она длилась несколько часов, в течение которых римские легионы уничтожили несколько тысяч кельтов и африканцев, стоявших в первых рядах. В том числе потери несли и солдаты Федора. Усеивая трупами поле возле Канн, финикийцы отступали, стараясь, насколько возможно, сдерживать натиск римских легионов и не бежать. Но отступали только в центре. Фланги, тоже состоявшие из проверенных в боях африканцев, стояли незыблемо.
«Неужели, я что-то неверно прочел?» — мелькнула паническая мысль в голове образованного морпеха из двадцать первого века, когда он, проткнув очередного римлянина, был вынужден все же сделать шаг назад. Озираясь по сторонам, Федор то и дело видел Ганнибала, проносившегося на коне вдоль строя, подбадривая своих отступающих солдат и выкашивая подвернувшихся римских легионеров.
И вдруг что-то произошло. Легионы, заставившие фалангу африканцев и кельтов выгнуться полумесяцем в обратную сторону и уже предвкушавшие победу, неожиданно ослабили натиск. А потом и вовсе остановились. Позади римских порядков происходила какая-то суматоха. Присмотревшись, Федор увидел, как испанская конница вместе с кельтами пробила брешь в порядках римлян на правом фланге и прорвалась в тыл пехотинцам, заставив их остановиться, а замыкающие манипулы даже развернуться в обратную сторону, чтобы не получить копье в спину. Конных воинов Карфагена прорвалось так много, что часть из них даже зашла в тыл левому флангу союзников римлян, почти довершив окружение. Им навстречу ударили нумидийцы, и скоро круг замкнулся. Легионы оказались в котле.
И только тут Федор уразумел, зачем Ганнибал выстроил их таким порядком с ослабленным центром и мощными флангами. Немедленно прозвучала команда, и почти неповрежденные фланги африканцев развернулись внутрь строя, зажав растянутые и потрепанные легионы римлян с двух сторон. И без пяти минут победители оказались побежденными. Почти, поскольку их по-прежнему оставалось очень много. Гораздо больше тех, кто их окружил. Но армия Карфагена вновь почуяла вкус победы.
— За мной, солдаты! — Федор вскинул острие фалькаты вверх. — Настал решающий час. За Карфаген!
И блеснув на солнце начищенной перед боем кирасой, повел свою хилиархию в атаку развернутым строем. На правом фланге его поддержали еще несколько тысяч африканцев и кельтов, поднявших невообразимый гам. Почти столько же карфагенян контратаковало римлян с другой стороны. А сам Ганнибал возглавил удар в центре, так долго сопротивлявшемся превосходящим силам Рима. И легионы дрогнули. Еще какое-то время они держали удар, а затем оборона рассыпалась и, побросав оружие, солдаты Рима позорно бежали с поля боя. Карфагеняне устремились в преследование, уничтожая сотнями своих заклятых врагов, обративших тыл.
Еще в начале сражения Федор видел, как меткий балеарский пращник ранил камнем одного из консулов, командовавшего правым флангом. Морпех не знал консулов в лицо, поэтому не понял, кого именно, Варрона или Павла. Но легко сообразил, что правый фланг почти сразу остался без верховного командования, и это быстро сказалось на ходе битвы. Римская конница сражалась храбро, но до испанцев и кельтов ей было далеко, хотя легковооруженным нумидийцам римляне противостояли вполне уверенно.
Вместе со своими солдатами Федор добрался до ближайшего лагеря римлян, где они еще пытались организовать оборону. Своей рукой он умертвил не один десяток легионеров, которых спейры африканцев и кельтов до самого вечера гнали вдоль реки и холмов. Многие римляне бросались в воду, спасая свои жизни. Многие бежали, чтобы скрыться в холмах. И некоторым это удалось. Но большинство осталось лежать на поле битвы.
Как вспоминал Федор, глядя на этот праздник смерти, в битве при Каннах, несмотря на огромное превосходство в силе, римлян полегло в десять раз больше, чем карфагенян. Меньшая по численности армия пунов за счет мастерства командиров и умения солдат смогла окружить почти восемьдесят тысяч римлян и пятьдесят из них изрубить в куски. Семь тысяч легионеров попали в плен. Раненный пращником консул — все-таки Павл — чуть позже был убит, сражаясь в пешем строю. Здесь же погибли проконсулы Гемин и Регул, рухнул от меча испанского всадника начальник римской конницы Минуций Руф. Полегли тысячи знатных римлян. Остальные бежали, побросав оружие.
Среди тех, кто спасся, оказался и второй консул Гай Теренций Варрон, ставший козлом отпущения за поражение от Ганнибала. Десятки тысяч римлян остались лежать у Канн, и этот день навеки вошел в историю, как день страшного позора римского оружия. Никогда еще надменный Рим не был так унижен. Его лучшие силы в единый миг стали прахом, и ничто больше не могло остановить поход Ганнибала к стенам города.

Санкт-Петербург,
Июнь, 2007

Александр Прозоров, Алексей Живой
Ганнибал Великий
(Легион — 3) 

Часть первая
Бросок на запад

Глава первая
Военный совет

— Все готово, — доложил Урбал, — разведчики сообщают, что в окрестностях города римских легионеров нет. Можно выступать.
Федор Чайка поправил висевшие на ремне через плечо ножны фалькаты[144] и перевел взгляд с лица командира седьмой спейры на залитые солнцем окрестные холмы. Отсюда, с крепостной стены были хорошо видны живописные окрестности Капуи, второго по величине римского города, что совсем недавно перешел на сторону Ганнибала, открыв ему свои ворота.
— Похоже, римляне после разгрома при Каннах так хорошо смазали пятки, что не остановятся пока не добегут до своей столицы, — Федор довольно ухмыльнулся, — Этого нам и надо. Что ж, выступаем.
Он махнул рукой. Урбал развернулся и стал спускаться по каменным ступеням вниз, где на широкой площади, примыкавшей к стене, была выстроена в полном вооружении его спейра,[145] входившая в состав двадцатой хилиархии. Яркое солнце блестело на шлемах солдат, играло на окантовке щитов.
Федор Чайка командовал двадцатой хилиархией уже почти год, со времен памятной битвы у Тразиментского озера. Это, недавно пополненное за счет жителей Капуи подразделение, насчитывало сейчас почти полторы тысячи воинов и покидало свою новую базу первым, так и не успев как следует отдохнуть.
Ганнибал торопился. Разгром римлян в недавнем сражении давал отличный шанс, захватив столицу, закончить войну с Римом одним ударом. И великий карфагенянин не собирался упускать этот шанс. Несмотря на то, что армия Карфагена была потрепана и нуждалась в отдыхе, Ганнибал дал отдохнуть ей после сражения при Каннах всего неделю. А затем снова бросил в поход.
Пройдя маршем вдоль границ Самния и Лукании по берегам бурной реки Офанто к верховьям, армия финикийцев встретила на своем пути горную крепость Компса, открывшую им ворота без боя. Крепость была отлично укреплена. Великий Карфагенянин оставил здесь почти всю добычу, а также часть обоза, и треть армии, поручив командиру заключать союзы с восставшими горцами, а сам двинулся дальше «налегке». Затем, спустившись в Кампанию, Ганнибал подошел к Неаполю, в надежде, что этот портовый город перейдет на его сторону. Но Неаполь приготовился к длительной осаде. А Ганнибал, внезапно решил отложить захват города, и, получив какие-то важные сведения от лазутчиков, повернул армию на север к Капуе.
Солдаты Федора прибыли вместе со всеми из Апулии в римскую провинцию Кампанию, пройдя Италию поперек с южного побережья почти до западного. Здесь многие города, стоявшие на пути карфагенян, также сдавались им без боя, приветствуя армию финикийцев как освободителей.
После Канн для римлян наступила настоящая катастрофа. Как узнал Федор в штабе Атарбала, практически, вся южная Италия, несмотря на то, что остатки разбитых легионов осели в её центре, близ Венузии, переметнулась теперь на сторону Карфагена. В верности Риму в одночасье отказали Лукания, Бруттий и Калабрия, а также большая часть Самния и даже основные города Апулии. Повальное дезертирство союзников значительно сократило численность римских войск, что не могло не радовать Ганнибала.
Прибыв в окрестности Капуи, солдаты армии Карфагена расположились лагерем и приготовились к скорому началу осады. Однако, штурмовать Капую тоже не пришлось. Вскоре после того, как инженерные части закончили строительство частокола, солдатских бараков и загонов для боевых слонов, старейшины города прислали к Ганнибалу послов сообщивших, что город готов принять у себя победоносную армию финикийцев и с этого дня отказывает в верности Риму. Ганнибал, ожидавший этого, все же не смог скрыть радости, и, заполучив такую отличную базу, как второй по величине и богатству город Италии, немедленно вошел в него, сменил часть гарнизона на своих солдат и дал армии краткий отдых, столь необходимый для пополнения запасов и сил.
Однако уже на следующий день вождь карфагенян собрал своих высших военачальников на совет, куда был допущен и Федор, несмотря на то, что его ранг не был еще столь высок. В прошлой жизни, в той, где он был морским пехотинцем, его должность звучала бы, скорее всего, как командир полка. Полк этот входил в корпус элитной африканской пехоты, подчинявшейся лично знаменитому полководцу Атарбалу.
За время римской кампании, длившейся уже третий год, Федор смог не раз проявить себя, даже выполнив однажды секретный приказ Ганнибала. Все это позволило ему быстро подняться от рядового до сержанта, а затем сменить на боевом посту убитого командира седьмой спейры. С тех пор прошло не так уж много времени, а он уже смог возглавить двадцатую хилиархию, славившуюся своими разведчиками.
Военный совет, проходил на этот раз не в шатре главнокомандующего, а в одном из дворцов местной знати, выделенном горожанами под штаб армии своих новых покровителей. Это было высокое трехэтажное здание песчаного цвета, расположенное в центральном квартале Капуи, раскинувшемся вокруг рыночной площади. Вход украшали шесть мраморных колонн. А зал, в котором проходило совещение командиров, имел мозаичный пол, раззолоченые стены и такую же мебель. Не говоря уже о многочисленных статуях античных героев, расставленных вдоль стен. Почти весь центр вытянутого помещения занимал массивный дубовый стол, вдоль котрого сидели военачальники карфагенян в доспехах.
Ганнибал начал с того, что сообщил военачальникам последнюю новость.
— Сенат Рима на днях назначил новым диктатором Марка Юния Перу, который должен спасти город от скорой гибели, — сказал вождь финикийцев, облаченный в черную с золотом кирасу, — Все физически здоровые люди, не взирая на возраст и звания, мобилизованы. Римляне собираются защищать город.
— Не удивительно, — заметил на это мудрый Атарбал, — ведь это их последняя надежда.
— Вот именно, — согласился пуниец, — и мы должны как можно скорее лишить римлян этой надежды. Переход Капуи и многих других городов Кампании на нашу сторону вызвал в Риме большой переполох и усилил панику, которой столица римлян и без того объята со дня нашей победы при Каннах.
— Это хорошо, но мы потеряли большую часть нашего осадного обоза за последний год, — осмелился возразить брату Магон, — Как ты собираешься штурмовать Рим? У него прочные стены, а город защищает почти два легиона. Может быть, даже больше, мы пока не знаем.
— Эти воины деморализованы и готовы сдаться при первом же нашем появлении, — быстро ответил Ганнибал, — Сейчас же момент благоприятный. Сил у нас больше. Лучшие регулярные войска Рима разбиты. Защищать город практически некому. Паника в нем настолько сильна, что новый диктатор получил разрешении сената сформировать еще два легиона из числа рабов, которым пообещали свободу и гражданство. Они даже освободил шесть тысяч преступников, чтобы бросить их против нас. Рим собирает последние силы и нельзя дать ему оправиться.
Он замолчал ненадолго.
— Что же касается обоза, ты прав. У нас мало метательных орудий, — согласился с братом Ганнибал, — Но мы заберем все, что есть в Капуе. На здешних военных складах, как мне недавно сообщили, вооружения достаточно, чтобы снабдить им пару римских легионов, которые должны были встать здесь на постой. Мы используем это оружие против самих римлян и мобилизуем капуанцев в нашу армию, чтобы увеличить число солдат. Осадная артиллерия здесь тоже имеется. Не слишком много, но с учетом нашего обоза, этого хватит, чтобы нанести сокрушительный удар и пробить брешь на одной из линий обороны Рима. А большего мне сейчас и не надо. Остальное сделает твоя испанская конница.
Услышав эти слова Магарбал, высокий смуглолицый финикиец, одетый в пластинчатый панцирь, украшенный парадной гравировкой, молча поклонился.
— А твои африканские пехотинцы, Атарбал, положат город к моим ногам, — закончил командующий.
Многоопытный Атарбал тоже поклонился, услышав волю вождя.
— Но ведь есть еще римский флот! — заметил Магон, — мы захватили половину земель Италии, но римский флот все еще контролирует морские подступы к ней. И он еще силен. Мы не решились атаковать Неаполь, поскольку он постоянно получает поддержку с моря.
— Ты слишком рано перестал верить в наши морские победы, брат, — укорил его Ганнибал, — хочу напомнить тебе, что финикийцы, — лучшие флотоводцы мира. А того подкрепления, что обещал мне сенат, даже половины его, мне хватит, чтобы захватить Рим и закончить эту войну. Поэтому я решил атаковать город, не дожидаясь подкреплений, что сейчас плывут к нам из Карфагена.
Ганнибал ненадолго нахмурился, словно вспомнив о досадном недоразумении.
— Хотя, на счет Неаполя ты прав, Магон, — продолжил он, — Но я рискну оставить этот город за своей спиной ради того, чтобы нанести скорейший удар по Риму, падение которого заставит Неаполь перейти на нашу сторону. Однако, там сильный гарнизон, поэтому ты, Магон, завтра же отправишься в окрестности Неаполя с корпусом из десяти тысяч солдат.
Магон слушал своего старшего брата, на этот раз, не перебивая и не возражая.
— Я дам тебе кельтов и несколько хилиархий африканцев. Но, штурмовать город не надо. Этих солдат хватит, чтобы блокировать его до получения известия о сдаче Рима или сдерживать гарнизон Неаполя на случай возможного прорыва.
Ганнибал помедлил мгновение и добавил.
— Но, его не будет. Я в этом уверен. Неаполь, — сильная крепость, но его жители привыкли больше обороняться от чужих набегов, нежели предпринимать вылазки сами. Без поддержки из Рима они не осмелятся открыто противостоять нам в поле. Предпочтут отсидеться за высокими стенами крепости. А поддержки Рима не будет, поскольку я скоро подойду к его стенам.
Магон кивнул, выражая полную покорность воле брата, которого безмерно уважал за его военный талант. Кроме того, после смерти отца Ганнибал, как старший сын, стал главой семьи Барка.
— Когда должны подойти подкрепления? — только и спросил Магон.
— Наш новый флот, двести квинкерем с отборными солдатами и полсотни грузовых кораблей с осадным вооружением и слонами должны подойти через две недели, — ответил Ганнибал, указав на лежавшую перед ним карту, — корабли прибудут к побережью Апулии, недалеко от Канн, и оттуда по захваченной нами земле солдаты быстро и беспрепятственно достигнут Рима. Это будет означать окончательную победу.
— Но, мы двинемся из Капуи, не дожидаясь их подхода, — Сказав это, Ганнибал обвёл взглядом своих военачальников, и увидел по лицам, что все они ждут подкрепление из Карфагена с нетерпением. Многие из них предпочли бы сначала дождаться его, и лишь потом выступать. Но не таков был Ганнибал.
— К тому моменту, как придут новые силы из Карфагена, мы будем уже под стенами Рима и начнем штурм, — закончил он свою речь, — и если боги не покинут нас в решающий час, то все случится так, как я задумал.
Совет, казалось, был окончен. Но Ганнибал приберег напоследок не менее важную новость, полученную им от кого-то из своих многочисленных шпионов, сеть которых была разбросана по всей Италии и регулярно снабжала вождя финикийцев ценной информацией. Разумеется, были шпионы и в самом Риме.
— Претор Мрак Клавдий Марцелл теперь стал главной надеждой Рима, — заявил Ганнибал, — Он уже прибыл в город и с двумя наспех собранными легионами выступил нам навстречу, чтобы поддержать уверенность в союзниках Рима.
— Ну, что же, — заявил, услышав эту новость Атарбал, — значит пришла пора уничтожить этого злейшего врага карфагенян. Как только мы столкнемся с ним, ему и его двум легионам придет конец.
— Первой из города выступит двадцатая хилиархия, — подвел итог Ганнибал, бросив короткий и многозначительный взгляд на Федора, — в ней служат лучшие разведчики. Они первыми двинутся в сторону Рима, чтобы разведать переправу через реку Вультурн и подходы к Теану. За ним начинается Аппиева дорога, — прямой путь на Рим. И Марцелл наверняка спешит именно туда. Мы должны прибыть раньше, захватив господствующие над дорогой перевалы. Задача разведчиков обезопасить главные силы от внезапного нападения. Я хочу знать о каждом шаге Марцелла, как только он здесь появится.
— Почту за честь, — ответил Федор, поклонившись.
Именно эта новость поразила его больше всего, а вовсе не обещанные подкрепления. Раз сам Марцелл уже в Риме, то и Юлия, возможно, находится где-то поблизости. Даже пребывая на войне, Федор ни на минуту не забывал о своем главном желании: найти Юлию с ребенком. А там — будь что будет!
После битвы у Тразиментского озера он уже однажды пытался захватить Марцелла, но сенатору в последнюю минуту удалось ускользнуть на колеснице вместе с дочерью, в которую Федор был безнадежно влюблен. Тогда он не привел к Ганнибалу пленного врага, как обещал. И вот теперь судьба давала ему второй шанс. Марцелл сам шел в руки всего с двумя легионами. Армия же Карфагена, спешившая к Риму, после пополнения насчитывала пятьдесят тысяч бойцов. Ядро этой армии, несмотря на потери в боях, по-прежнему составляла тяжелая испанская конница и отборная африканская пехота, а также многочисленные племена кельтов. Все они — и те, что пришли с Ганнибалом из Испании, и те, что встали под знамена Карфагена уже здесь, в Италии, все они верой и правдой продолжали служить Ганнибалу и ненавидеть римлян, плативших им той же монетой.
После совещания, пользуясь последними часами затишья перед долгим походом, Федор решил зайти в один из местных кабаков, чтобы пропустить кружечку вина. Для этого он отправил посыльного за своими друзьями, — Урбалом, командиром седьмой спейры, которого сам назначил на этот пост, став командиром хилиархии, и Летисом. Вместе с этими двумя финикийцами два года назад Федор начинал войну рядовым морпехом на корабле карфагенского флота, что утонул после битвы у испанских берегов. С того момента жизнь Федора Чайки совершила крутой разворот в сторону сухопутной службы, сделав его солдатом армии Ганнибала, отправлявшейся в поход на Рим.
В скором времени оба финикийца явились на зов своего боевого товарища, ожидавшего их в кабаке под названием «Старая Капуя». Это было довольно дорогое заведение, выстроенное из коричневого пористого камня и объединенное с баней и борделем, в котором можно было достать все, от лучшего вина, до лучших женщин. Кроме Федора здесь сейчас находилось немало солдат и офицеров из армии Карфагена, также как и он решивших не упустить случая расслабиться перед очередным броском на север.
Все они долгие месяцы несли службу в походах и крепко соскучились по цивилизации, а потому, попав в Капую — самый богатый и населенный город в Италии после Рима, — стремились хоть отчасти воздать себе за тяготы и лишения военной службы. Благо жалование наемникам Ганнибал выплачивал исправно, правда в последнее время все чаще римским золотом и серебром, а иногда даже медью. Но никто не жаловался. В Капуе все это имело ход, ведь любой житель города понимал, что солдаты Карфагена, при желании, могли все взять даром по праву победителя. Однако Ганнибал запретил грабить местное население, которое теперь считалось союзным, то есть своим, приказав за все платить. И солдаты утешались тем, что впереди лежали богатые и еще не тронутые римские провинции, не говоря уже о богатствах самого Рима.
«Старая Капуя» находилась в восточной части города у подножия небольшого холма в квартале торговцев. Ожидая друзей, Федор заказал несколько кувшинов греческого вина, лучшего какое имелось в местных погребах, жареного поросенка, оливки, круг сыра, блюдо фруктов и сладости. Несмотря на войну, запас еды здесь имелся приличный, так что изголодавшиеся на казенных харчах солдаты Карфагена ни в чем себе не отказывали. Впрочем, сам Федор в последнее время и в походе не бедствовал. Положение позволяло.
Когда в дверях показались две рослые фигуры в полном вооружении, Федор уже допивал вторую чашу, и на душе у него постепенно становилось веселее.
— Привет, Федор, — поздоровался Урбал, опускаясь рядом на широкую массивную скамью, где легко могли разместиться еще пять человек, — чем угощают в наших новых владениях?
Он снял шлем, положив его рядом на лавку.
— Все на столе, бери что хочешь, — ответил Федор, пододвигая другу чашу с вином, — я сегодня плачу. Мало будет, еще закажем.
Рядом грузно опустился здоровяк Летис, отирая со лба струившийся градом пот.
— Жарковато здесь, — посочувствовал Федор.
— Это тебе жарко, ты с севера. А мне нормально, — отмахнулся Летис, поправив ножны фалькаты и висевшие на другом боку кинжалы, — у нас дома в Утике и не так припекает. Только панцирь тяжелый, ходить мешает, а так жить можно.
Пока Летис жадными глотками вина, утолял жажду, Федор рассматривал своих друзей, которых последнее время видел довольно редко. Большая часть службы начальника хилиархии проходила либо в штабе корпуса африканцев Атарбала, либо в своем походном штабе, где его донимали теперь командиры спейр, а их под командой Федора, считая пополнение из капуанцев, было уже двенадцать. Урбал командовал седьмой, той самой, где они начинали служить все втроем. Так что просто поболтать с боевыми товарищами он мог себе позволить довольно редко, разве что, когда вызывал их к себе, чтобы отдать очередной приказ и отправить на разведку.
Такая жизнь последнее время все чаще напрягала Федора, но делать было нечего, он уже был вписан в систему. Впрочем, бывшему морпеху из России, чудом перенесшемуся из двадцать первого века в эти времена, было грех жаловаться. Карьера складывалась вполне удачно. Да и его личных средств, хранившихся в казне испанской армии Ганнибала, с учетом «наградных» за спецоперации и части римского золота, полагавшегося за одержанные победы, уже накопилось немало. Федор прикинул, что по ценам Карфагена он уже мог бы купить себе два корабля классом не ниже триеры и полностью укомплектовать их командами за свой счет, включая рядовых морпехов. И после этого еще хватит на какую-нибудь гончарную лавку, вот хотя бы в Утике, откуда Летис, кстати, сам сын владельца гончарной мастерской, был родом. Или можно начать морскую торговлю вдоль берегов Африки. Или поставлять коней для армии Карфагена из далекой и жаркой Нумидии, как отец Урбала, происходивший из прибрежного Керкуана.
Но Федор отогнал эти мысли, — задумываться об организации собственного дела было еще слишком рано. Сейчас его задачей была война с Римом, которую для начала следовало довести до конца. Хотя дело-то оказалось прибыльным, а имевшиеся средства уже давили на психику. «Война войной, — размышлял Федор, — а о будущем подумать не мешает. Неизвестно, как жизнь повернется».
И мысли его потекли в сторону далекого Карфагена, где жил сенатор по имени Магон, на которого Федор вполне мог рассчитывать в том случае, если начнет карьеру честного торговца.
— Вот попомни мои слова, Федор, — допивая вино вдруг сказал Урбал, словно услышал мысли товарища, — пройдет еще несколько месяцев и вся Италия будет нашей. Не долго нам осталось ждать завершения войны.
— Хорошо бы, — поддакнул Летис, отправляя в рот сразу горсть оливок, — я тоже верю, что Ганнибал скоро разделается с оставшимися римлянами.
— Помнишь, там, на реке у северных кельтов, когда мы были еще далеко отсюда, — продолжал Урбал, — ведь я же говорил тебе, что скоро мы будем жить в Италии, как у себя дома. И вот мы здесь, а скоро будем и в Риме.
— Я тоже думаю, что скоро мы будем пировать на римских холмах, — опять поддержал друга рядовой Летис, — а прислуживать нам будут жены толстых римских сенаторов и они сами. Ох, я тогда оторвусь!
Сын владельца гончарной мастерской так явно представил себе эту картину, что на его загорелом лице отразилось неземное блаженство. Схватив кувшин, Летис резко опрокинул его себе в чашу, но оказалось, что все вино уже выпито. Тогда он вскинул руку и закричал на весь зал, словно был уже в Риме.
— Эй, хозяин! Быстро неси нам еще пять кувшинов вина, да самого лучшего! А то пожалеешь!
— Не шуми, — осадил его Федор, — ты еще не в Риме.
— Скоро буду, — отмахнулся Летис, словно знал все наперед.
Федор, нагруженный знаниями из прошлой жизни, не совсем разделял его уверенность. Но, с другой стороны, раз он здесь вопреки здравому смыслу, значит, и Рим может пасть. И судя по замыслам Ганнибала, ждать этого осталось недолго. Так что недалекий и грубоватый Летис мог оказаться прав.
— Завтра на рассвете выступаем, — сообщил друзьям Федор, — наша хилиархия идет первой.
— Вот те раз, — возмутился Летис, а я только приготовился расслабиться, как следует. Думал, пройтись по борделям, — бабы не видел, уже не помню, сколько недель, — и выпить все здешнее вино, а тут на тебе, «выступаем». Вы что там, в штабе, с ума посходили? Дайте солдатам отдохнуть. Они это заслужили.
Захмелевший Летис, видел в сидевшем напротив высокопоставленном офицере, прежде всего друга, с которым не раз ходил в разведку, а потому не обращал никакого внимания на его звание. Будь на месте Федора другой, Летис мог бы получить большие проблемы за такое поведение, но Федор пропустил все мимо ушей. Этот здоровяк не раз спасал ему жизнь и прикрывал спину. Ему можно было простить все.
Федор помолчал, в задумчивости теребя бороду и медленно потягивая принесенное хозяином вино. После победы над римскими легионами в Апулии, Чайка отпустил бороду, и с тех пор ее не брил, словно от длинны волос зависело его военное счастье.
— Так приказал Ганнибал, — произнес он, хорошо зная, какое впечатление на Урбала и Летиса произведет это имя, которое они оба боготворили, — а еще он сказал, что наша хилиархия одна из лучших в разведке. Поэтому мы пойдём первыми.
Услышав такую похвалу, Урбал и Летис просто засветились от счастья. А Чайка, нагнувшись вперед, чтобы никто из сидящих за соседними столами солдат и офицеров, не услышал, добавил:
— Нам на встречу идут два легиона под командой Марцелла. Мы должны первыми обнаружить их.
— Да пускай идут, — снова замахал руками Летис, — дайте мне только встретить этого Марцелла, я его в бараний рог скручу!
— Оставь это мне, — серьезно предупредил его Федор, — ты же знаешь, у меня к нему свои счеты.
— Да ну вас, — отмахнулся вконец опьяневший здоровяк — я пошел. Если завтра утром в поход, то сегодняшняя ночь не для сна. — Эй, хозяин, — зарычал он на весь зал, отдалившись на пару шагов, — а ну-ка быстро организуй мне двух пышных девок. Да мне плевать, что все заняты, найди, где хочешь, а не то я тебя самого использую.
Когда громоподобный голос Летиса затих в дальнем углу кабака, Урбал, державшийся лучше, осторожно и тихо спросил.
— А как твоя Юлия? Узнал о ней что-нибудь?
Федор отрицательно мотнул головой.
— Сейчас я знаю одно, если Марцелл идет мне навстречу, то я этот шанс не упущу. А Юлия, наверняка где-нибудь рядом. Поэтому прошу тебя, Урбал, когда мы начнем прочесывать окрестности Рима, постарайся оказаться первым на вилле сенатора. И если обнаружишь какой-нибудь след, сразу дай знать.
— Похоже, наша победа, Федор, волнует тебя гораздо меньше, чем судьба римлянки, — усмехнулся догадливый Урбал, — но ты всегда можешь на меня положиться. Я удивлен твоей страстью к ней. Наверное, она и в самом деле красавица, ради которой можно отдать жизнь. Может быть, и я когда-нибудь испытаю подобную страсть.
Он встал, допив вино.
— Но сегодня я последую примеру Летиса. Прощай, командир.

Глава вторая
Мост через Вультурн

Стуча подкованными башмаками по каменным плитам, финикийцы из двадцатой хилиархии первыми покидали Капую. Вслед за ними, спустя некоторое время выступили еще две хилиархии, пятнадцатая и семнадцатая, все вместе составлявшие авангард армии Карфагена, двинувшейся на Рим. В поддержку им были приданы две сотни чернокожих нумидийцев.
— Я назначил тебя командиром всего соединения, — сообщил Федору накануне Атарбал, — прежде всего ты должен разведать и взять под контроль единственный мост, через Вультурн. А затем продвинуться к горам вплоть до Теана, а если сможешь и дальше, разведав подступы к Аппиевой дороге.
— А если я повстречаю римлян, — уточнил Федор на всякий случай, — могу ли я ввязываться в бой? Или мое дело только разведка?
— Если их будет немного, то и бой не помешает, — разрешил Атарбал, хорошо знавший привычку Федора ввязываться в драку, не дожидаясь распоряжений верховного командования, — Но смотри, не потеряй зря всех солдат. Три хилиархии нам еще пригодятся при осаде Рима.
Спустя сутки беспрепятственного продвижения по широкой утоптанной грунтовке мощный боевой отряд, почти равнявшийся по численности римскому легиону, подошел к небольшому городку под названием Казилин, где находился единственный каменный мост через реку Вультурн. Три хилиархии взяли город в полукольцо и остановились на приличном расстоянии от него, получив приказ ждать, не разбивая лагеря. Единственный шатер, который был установлен, это походный шатер командира соединения.
Солнце уже почти село, но Федор решил не терять времени и немедленно вызвал к себе Урбала. Посыльным при штабе двадцатой хилиархии у Федора служил Терис, сообразительный и смелый генуэзский паренек, которого он зачислил в свой отряд сразу после знаменитого перехода армии Карфагена через перевалы у Генуи, что позволило Ганнибалу зайти римлянам в тыл и разгромить легионы консула Фламиния у Тразиментского озера. Терис, как проводник из местных, принимал непосредственное участие в разведке перевалов и с тех пор служил Федору верой и правдой. Урбала и Летиса он тоже знал в лицо, как своих боевых товарищей, с которыми уже успел повоевать. После назначения командиром Федор взял Териса к себе посыльным. Кроме него при штабе Чайки имелась еще пара адъютантов для поручений.
Урбал быстро явился на зов, понятное дело, вместе с Летисом. Следом подошли командиры и разведчики из других хилиархий. Всего в шатре Федора у подножия невысоких холмов, переходивших на западе в равнины, собралось двенадцать человек.
— Еще до того как солнце сядет, я хочу знать, что происходит у моста, — обратился он к разведчикам и, повернувшись к Урбалу, добавил, — твои люди должны попытаться пробраться к мосту со стороны города. Только по-тихому. Шума раньше времени не поднимать.
В глубине души Федор был уверен, что их уже заметили. Слишком ровной была местность вокруг Казилина. Все подступы отлично просматривались, хотя он и постарался укрыть свою небольшую армию в оврагах за несколькими невысокими холмами.
— Сделаем, — кивнул Урбал, покосившись на стоявшего рядом Летиса.
— Твои люди, Карталон, — Федор посмотрел на начальника пятнадцатой хилиархии, бородатого финикийца с обрубленным в бою ухом, — должны обследовать берега Вультурна выше по течению, а семнадцатая хилиархия ниже. Найдите лодки на случай переправы. Будьте готовыми ко всему. Если понадобится, попытаемся атаковать даже ночью.
Подтвердив получения приказов, командиры разошлись. Отправив разъезды нумидийцев также вдоль реки в обоих направлениях, Федор приготовился ждать донесений, размышляя о том, как далеко от этого места находится сейчас Марцелл. Но ждать пришлось недолго. Едва село солнце, как со стороны близкого Казилина послышались крики и звон оружия, а затем во мраке заполыхало зарево и как раз напротив того места, где должен был находиться мост. По берегам реки пока было тихо.
— Хорошо начали, — заметил на это Федор, выходя из шатра и всматриваясь в сумерки, — по-тихому.
Скоро к нему прибыл посыльный от Урбала. Прикрывая рассеченную ниже локтя окровавленную руку, и опираясь на меч, он доложил.
— Город пуст, Чайка, но у моста устроены завалы из бревен и сигнальные костры. Сам мост каменный, очень длинный. Я таких еще не видел. Переправу охраняет римский гарнизон. Успели допросить пленного легионера, говорит — почти тысяча человек. Похоже на правду.
— Мост цел? — уточнил Федор, подтягивая ремень с тяжелой фалькатой.
— Да, — кивнул раненый, — его трудно разрушить. Урбал с разведчиками отошел назад и ждет приказа.
Федор колебался недолго.
— Передай, пусть возвращается в свою спейру, — приказал он солдату, — Немедленно атакуем мост. Хилиархию в бой поведу сам.
А когда посыльный исчез во мраке, подозвал Териса.
— Передай приказ Карталону, — его хилиархия идет следом за мной, занимает город, прикрывает тыл. Семнадцатая остается на месте в резерве.
— Немедленно строиться! — рыкнул Федор на сгрудившихся у шатра командиров спейр из его хилиархии, — мы идем в атаку.
Терис кивнул и растворился в темноте вслед за посыльным Урбала. А Федор, уже одетый в панцирь и поножи, ненадолго вернулся в шатер. Там он надел на голову шлем, — сам, по-прежнему обходился без слуг, — застегнул ремешок под подбородком. Подхватил свой круглый щит и вновь оказался снаружи, где уже стоились спейры, уверенно перемещаясь в полной темноте. Прискакавшим в этот момент нумидийским дозорным Федор велел оставаться в резерве, на случай преследования неприятелей после быстрой победы, в которой он не сомневался.
— Главное ввязаться в драку, — тихо по-русски сказал себе Федор, запрыгивая на коня, что подвел ему Терис, — а там посмотрим.
И натянув поводья, едва различимый в наступивших сумерках, махнул рукой в сторону зарева.
— Вперед, воины! Мы должны захватить эту переправу еще до того, как над холмами появится солнце.
Он поскакал вперед, обгоняя устремившихся к городку пехотинцев. Чтобы быстрее достичь места финикийцы перешли на бег, отчего над дорогой и полями разнеслось методичное побрякивание амуниции и оружия. Скоро первые спейры, среди которых была и седьмая, ворвались в опустевший город и, пробравшись по улицам, оказались у входа на каменный мост, не встретив пока никакого сопротивления. Но здесь путь им преградили баррикады из лодок, повозок и деревьев, подожженные римлянами. У полыхающих завалов Федора ожидали десять солдат с Урбалом во главе.
— Ну, что тут у тебя? — быстро спросил Федор, не сходя с коня.
— Да все ясно, — кивнул Урбал, — они заметили наши хилиархии еще на подходе и оставили город без боя, забаррикадировавшись на мосту. А когда мы попытались подобраться поближе, подожгли завалы.
— Молодец, — съязвил Федор, — теперь все римляне знают, что мы уже здесь. Как же тебя угораздило показать себя?
Урбал промолчал. Крыть было нечем.
— Это я предложил проверить завалы на прочность, — попытался вступиться за друга Летис, — мы почти пробрались на мост и даже сняли часовых. Но тут подо мной проломилась доска, и нас заметили. Пришлось с боем отступать. Убили человек десять и в плен одного взяли.
— Ну и ты молодец, — «похвалил» Федор, — их там действительно целая тысяча или так, создают видимость?
— Да нет, не меньше, — уверенно заявил Урбал, — мост длинный, я даже заметил пару баллист и скорпионов за второй линией обороны. А на том берегу тоже хватает преград, хотя всего сейчас и не видно.
— Даже так, — удивился Федор, — значит, давно нас поджидали.
Едва он повернул коня, чтобы лучше рассмотреть дислокацию противника, как раздался знакомый свист, и в порядки финикийцев выстроенных в двухстах метрах от горящих завалов врезалось каменное ядро. Затем еще одно. Нескольких человек скосило мгновенно, еще двоим оторвало конечности. Следующий залп убил еще пятерых. Послышались душераздирающие вопли раненых. Потекла первая кровь.
— Разобрать завалы, — приказал Федор Урбалу, — ждать некогда. Вперед!
Урбал ринулся выполнять приказание. Через мгновение Федор увидел, как Летис жестом подозвал еще дюжину солдат из команды разведчиков, и, подхватив веревки с крюками, устремился к горящим завалам по открытой местности. Рядом с ними, чуть впереди бежало еще человек десять пехотинцев, прикрывая их своими щитами от стрел из-за баррикады. Стрелы были мощные. Они пробивали щиты насквозь и еще на подходе римляне уложили пятерых из «группы поддержки».
«Это не лучники, — догадался Федор, — „Скорпионы“[146] работают. Надо торопиться, а то так всех людей положим».
Но Летиса с солдатами можно было не торопить. Подобравшись поближе к огню, они метнули свои крюки и, зацепив горящую телегу и лодку, стали оттаскивать их в стороны, постепенно разваливая баррикаду. Римляне пытались усилить стрельбу, но это получалось плохо, — из-за огня, к которому финикийцы оказались слишком близко, их было плохо видно. Тем не менее настильная стрельба из «Скорпионов» быстро уносила жизни нападавших. Спустя пять минут в живых их осталось всего семеро. Летис орал на своих солдат так, что Федор слышал его и со своего наблюдательного пункта, куда уже не долетали ядра баллист.
— Шевелись, лентяи, — кричал на солдат здоровяк, изо всех сил таща веревку с крюком, впившимся в борт огромной полыхавшей лодки, — Навались, а не то заставлю лезть в огонь и разбирать завалы руками!
Угроза возымела действие. Лодка, зацепленная сразу несколькими крюками, подалась, опрокинулась и, соскочив со своего места, рухнула вниз, разломившись на несколько частей. Вслед за ней удалось оттащить и телегу. В центре баррикады образовался проход, занятый теперь только горящими бревнами. Летис и его солдаты снова забросили крюки. Несмотря на жар, им удалось вытащить пару массивных бревен. От жара несколько веревок загорелось и лопнуло. Урбал и Летис, в числе прочих, повалились на землю. Но дело было почти сделано, проход, в который могли проскочить сразу несколько человек, имелся.
— Вперед, солдаты! — заорал Федор, увидев это, — захватить мост!
И седьмая спейра бросилась в прорыв. Однако, римляне не дремали. Бойцы Карфагена, проскочив огненный коридор и оказавшись на мосту, сразу попали под обстрел из баллист и «Скорпионов», разивших людей наповал. Но отступать было нельзя.
Урбал и Летис оказались на острие атаки. Они бежали впереди остальных, уклоняясь от стрел и ядер, и первыми достигли следующей линии обороны, — насыпи из камней, перегородившей мост. Именно за ней прятались расчеты римской артиллерии и стояли орудия, теперь ясно различимые. Едва первые бойцы Карфагена, потеряв человек двадцать убитыми, преодолели каких то пятьдесят метров отделявших полыхавшие завалы от каменной насыпи, как обстрел прекратился. Но наверху насыпи, сомкнув щиты, тотчас выстроились римские легионеры.
Волна за волной солдаты Карфагена накатывались на эту преграду и снова откатывались назад. Яростный звон оружия раздавался над рекой, порою заглушая шум ее бурного течения. Урбал лично заколол двоих легионеров, но и его сбросили обратно, к счастью живым. Летис вскочил на парапет моста и попытался пробраться наверх, но едва не был убит римским лучником, выронил щит и рухнул в реку.
Атака продолжалось почти полчаса. За это время нападавшим финикийцам так и не удалось пробить оборону римлян. Неожиданно помог обезумевший от ярости Летис, который в доспехах смог доплыть до берега, вернулся на мост и снова бросился в бой. Он косил своей фалькатой направо и налево, ничем не прикрытый, ведь щита у него уже не было. Отрубив одному из римлян ногу, а второго проткнув насквозь, он столкнул их тела вниз и врубился в шеренгу легионеров, завалив в скором времени пространство вокруг себя трупами. За следующий час карфагеняне смогли наконец, потеснить римлян, но и сами потеряли половину спейры.
В ярости Летис с Урбалом изрубили ремни баллист и сбросили в воду четыре «Скорпиона», оставленные отступившими римлянами. Потеряв множество солдат, оставшиеся легионеры отошли на следующий вал, что находился примерно метрах в семидесяти от этого. На нем виднелся мощный частокол, едва различимый в отблесках догоравших баррикад, а за частоколом прятались лучники. Почти половина моста была уже под контролем карфагенян, но, что находилось дальше, было не рассмотреть. Наступившая ночь сильно сужала возможности для маневра.
Федор отдал приказ седьмой спейре отойти, заменив её на шестую, потом на пятую. Он посылал в бой все новые силы. Атака следовала за атакой. Но, на место убитых римлян вставали новые, стойко защищавшие путь к столице, который начинался здесь. И хотя их было меньше, чем нападавших, легионерам было значительно легче, поскольку они успели хорошо подготовиться. Да и бой на узком пространстве, защищенном с двух сторон водой, был им на руку. Лучники римлян били в упор, в то время как карфагенские лучники посылали стрелы верхом, прикрывая своих атакующих пехотинцев.
«Надо что-то придумать, — лихорадочно размышлял Федор, вспомнив предостережения Атарбала, — а не то этот мост обойдется нам слишком дорого. Впрочем, это чудо инженерии — единственный мост на всю округу. И мы, и римляне это понимаем. Но все равно, я не хочу положить здесь всю хилиархию. Думай, Федор, думай!».
В этот момент из темноты приблизился посыльный из пятнадцатой хилиархии.
— Карталон приказал передать, что разведчики нашли несколько лодок, — сообщил он, — выше по течению.
— Сколько? — ухватился Федор за внезапно посетившую его идею.
— Всего три, — ответил солдат, — в каждую может сесть не больше восьми человек. Спрашивает что ему с ними делать?
Федор быстро прикинул варианты.
— Скажи Карталону, что я приказываю ему посадить на эти лодки лучших бойцов, переправиться на другую сторону и атаковать мост с тыла. Пусть незаметно переправит туда перед атакой хотя бы половину спейры, а потом остальных. Время дорого. Возможно, там много римлян. Но он должен попытаться прорваться и поджечь там что-нибудь, чтобы мы знали, что у него получилось. Повтори!
Солдат повторил приказ и исчез в темноте. Не успел он уйти, как прискакал дозор нумидийцев. Через переводчика, ему сообщили, что разведчики, вернувшиеся только сейчас, обнаружили брод в пяти километрах ниже по течению.
— И что, — удивился Федор, — вы сможете его найти и преодолеть реку в полной темноте?
Нумидийцы, которых Федор едва различал во мраке по белым туникам, закивали головами.
— Тогда немедленно отправляйтесь. Пошлите туда сотню человек, пусть переберутся на другой берег, если смогут, и поддержат нашу атаку, которая скоро начнется. В общем, действуйте по обстановке.
Получив приказ, нумидийцы растворились в ночи. Федор проводил их изумленным взглядом. Уже который раз эти чернокожие всадники, не имевшие ни доспехов, ни удил, ни поводьев, а из оружия только щиты и дротики, удивляли его. Эти слившиеся со своими лошадьми «африканские индейцы», проделавшие путь с армией Ганнибала от самой Африки до глубинных римских земель, на всем пути продолжали исправно нести службу в легкой кавалерии, основной задачей которой были разведка и преследование побежденного противника. На роль ударной конницы они не годились, но в сложившейся ситуации Федор решил, что атака чернокожей конницы в тыл римлян поможет вызвать хотя бы переполох. А именно этого он и добивался.
— Усилить натиск! — приказал Федор, когда тот же посыльный появился снова и доложил, что Карталон начал переправлять первых бойцов в нескольких сотнях метров выше по течению, — огонь зажигательными стрелами!
Карфагеняне предприняли новый яростный штурм. Им даже удалось проникнуть за частокол, сбросив оттуда десяток римлян. Глядя со своей наблюдательной позиции, откуда он почти все различал в свете догоравших завалов, Федору казалось, что еще немного и очередной рубеж будет взят. Но тут, неожиданно, в середине частокола, открылись ворота, из которых посыпались римские легионеры. Предприняв контратаку, защитники моста быстро смешали порядки карфагенян и даже обратили их в бегство. В прорыв со стороны врага уже была брошена целая манипула, которая, построившись на ходу стала теснить солдат Федора с завоеванной с таким трудом территории. Вдобавок, через головы наступающих вновь заработали баллисты и стрелометы.
— Мать твою, — пробормотал Федор, сплюнув под ноги коню, и неожиданно для себя завернул замысловатую тираду. — Не ожидал встретить столь глубоко эшелонированную оборону.
И тут в голове у него что-то перещелкнуло. Резким движением выхватив фалькату из ножен и пустив коня вскачь, он заорал так, что его услышали даже отступающие солдаты Карфагена:
— За мной, лентяи! Не отступать! Только вперед!
Он бросился на мост. Над головой пронеслось несколько стрел, а просвистевшее следом ядро убило наповал сразу двух бежавших позади него солдат из девятой спейры. Одному почти оторвало голову, а другому тем же ядром смяло грудь, отбросив на пару метров назад. Федор увидел все это за мгновение, когда, пригнувшись к шее коня, уклонялся от стрел.
Прорвавшись на мост, Чайка перемахнул через заграждение из камней и первым врубился в римские наступающие шеренги. Несмотря на то, что до сих пор он привык биться пешим, все же на коне воевать оказалось удобнее, тем более с легионерами, у которых не имелось копий. Федор крутился на коне, и в одиночку крошил фалькатой шлемы и щиты легионеров, до тех пор, пока не ощутил за своей спиной шеренги карфагенян, которые, столкнувшись с римлянами, мгновенно отбросили их назад. Этот удар был преисполнен такой силы, что никто из римлян не смог убежать и спрятаться за частоколом, все полегли здесь же, усеяв своими трупами середину моста.
Спрыгнув с коня, Федор взобрался на частокол и, воткнув меч подбежавшему легионеру в бок, вдруг увидел, что совсем близко заполыхало новое зарево, разгоняя мрак у противоположного берега. Оказалось, что до него уже рукой подать. Еще каких-то сто пятьдесят метров. Но эти оставшиеся метры занимала сплошная стена из красных щитов, перед которой стояли замолчавшие баллисты и «Скорпионы». А там где разгорался огонь, были видны многочисленные повозки, что закрывали римлянам путь к отступлению. Они горели, подожженные солдатами Карталона.
— Ну, теперь пойдет дело, — устало ухмыльнулся Чайка.
Выполнив его приказ, три десятка отважных солдат из шестой хилиархии отступали вдоль берега под натиском превосходящих сил противника, но вдруг из мрака показались всадники в белых туниках и в римлян полетели дротики, разя насмерть. Положение мгновенно изменилось.
— Вперед солдаты! — захрипел Федор, увидев атаку нумидийцев, — за мной!
И прыгнул сверху на красные щиты легионеров, вонзая свой клинок в чье-то тело. Его крик, подхваченный десятками глоток, перекрыл все звуки вокруг. Карфагеняне посыпались на окруженных римлян, отчаянно пытавшихся держать строй, но было поздно. Не прошло и часа, как остатки римлян были выдавлены с моста, а затем изрублены в куски превосходящими силами авангарда армии Карфагена. А когда солнце вновь показалось над долиной Вультурна, единственной во всей округе мост у городка Казилин была полностью в руках армии Ганнибала.

Глава третья
В степь далекую

Грандиозный поход на запад, за пределы покоренной Ольвии, начался не так быстро, как ожидал Леха Ларин. Он был уверен, что не успеет Иллур стать царем крымских скифов, как тотчас бросит своих солдат в новый поход, тем более что он уже объявил об этом. А у Иллура слова с делами никогда не расходились. На первый взгляд все было готово: и флот под командой проявившего себя настоящим адмиралом Ичея, и конная армия, численность которой уже перевалила за шестьдесят тысяч всадников.
Армия, стоявшая сейчас лагерем под Ольвией, была готова в любой момент двинуться в поход по первому слову вождя. Но, вернувшись из столицы, где проходил совет старейшин, новый царь был не слишком весел. Едва прибыв в свое стойбище, (даже став царем, он предпочитал юрту в степи роскошному дому на греческий манер) Иллур вызвал к себе Леху.
Явившись по первому зову с несколькими приближенными всадниками в походное стойбище Иллура, Леха Ларин обнаружил своего друга, вознесшегося на самый верх власти, сидящим в большой юрте на ковре у огня. Рядом стоял кувшин с вином и фрукты. Иллур казался задумчивым. Но, увидев вошедшего, отогнал думы и указал ковер.
— Садись, Аллэксей, выпей вина. Поговорить хочу.
Тотчас, словно из ниоткуда появился слуга, налил Лехе вина в красивую золотую чашу, а затем снова испарился из юрты. Леха сел на ковер.
— Благодарствую, — ответил он, отпив терпкого вина.
Помолчал немного, дожидаясь пока Иллур начнет говорить, но не выдержал.
— О чем разговор будет? — задал он наводящий вопрос царю. Иллур по старой дружбе, как никак когда-то Леха ему жизнь спас, терпел подобные вольности, — Людей готовить, что ли, к походу? Завтра выступаем?
— Выступаем, — кивнул Иллур, — только не на запад. Возьми две тысячи отборных бойцов. Со мной поедешь, в степь.
— Это еще зачем? — удивился Леха резкой смене направления, — мы же собирались вдоль берега ударить, по греческим городам пройтись. Давно уже на месте сидим, засиделись. Того и гляди, греки флот пришлют Ольвию с Херсонесом отбивать, опять увязнем. Надо их опередить.
Иллур все молчал, продолжая размышлять.
— По берегу моря города богатые, есть что пощупать, — резонно добавил Леха, — А в степи-то что интересного?
— Греки нам ничего не сделают, — уверенно заявил Иллур, обернувшись наконец и бросив взгляд на сидевшего рядом воина, — Херсонес пал, Ольвия тоже, Боспорскому царству недолго жить осталось. У себя на родине, как и здесь, греки живут городами и друг с другом договориться не могут. Меж собой грызутся. Чтобы нас победить им объединяться надо, силы копить, а им сейчас не до нас.
Не дожидаясь слуги, Иллур сам плеснул себе вина, сделал большой глоток и встал. Прошелся по юрте. Толстый ковер погасил шорох его шагов.
— Мне доносят, что Карфаген напал на земли римлян и уже близок к победе, — сообщил он Лехе, — греки выжидают, и никого сейчас не пошлют сюда. Им самим корабли нужны и солдаты. Неизвестно как дело обернется. Так что, время для нашего похода удачное. Но, не это важно. Есть и другая сила, что может сокрушить нас, ударив в тыл. И Фарзой уверен, что сначала я должен усмирить ее.
— Что за сила такая? — удивился Леха, уставившись на своего покровителя.
— Сарматы,[147] — коротко ответил Иллур.
Леха попытался сделать умное лицо. Он хоть и ведал конной разведкой, но не всей армии, а лишь одного из ее отрядов насчитывающего пять тысяч воинов и входившего в двадцатитысячный корпус вождя по имени Арчой. За всю свою новую жизнь в этом времени бывший морпех выбрался с территории Крыма впервые только когда пришлось начать войну против Ольвии. И на этом греческом фронте, не считая штурма Херсонеса, весь свой боевой опыт и получил. Слово «сарматы» ему мало что говорило. Ну, слышал он его несколько раз краем уха в разговорах солдат и вождей, но не придавал особого значения. Знал, что есть такой народ, что обитает в приграничных со скифами степях на севере, но и не подозревал, что Иллур его так уважает. Словно сарматы были опаснее греков. Но именно такой вывод и напрашивался из разговора с вождем.
— Фарзой уверен, что с походом на дальних греков можно немного повременить, — заявил Иллур, — а вот с сарматами нет. Доносят, что в последние дни они слишком нагло ведут себя на наших степных границах.[148] А несколько раз отряды их разведчиков даже осмелились войти в наши пределы. Их царю Гатару не нравится, что скифы под моей рукой стали сильнее и уже захватили почти все царства греков на полуострове.
— Значит, будем воевать с сарматами? — бестактно уточнил Леха.
Услышав столь простой вывод, шагавший в задумчивости вокруг очага Иллур, даже остановился.
— Сарматы сейчас в силе, у них большая армия, — ответил вождь, — они быстры, так же как мы, и потому мы должны обратить их в друзей. Хотя бы временно, пока не окрепли настолько, чтобы уничтожить. Иначе они уничтожат нас. Так считает мудрый Фарзой, а он никогда не ошибается.
Иллур сел и допил свое вино.
— Фарзой уверен, — проговорил он, — что надо как можно дальше отодвинуть кровопролитие. Ведь по крови мы с сарматами родня. Так что с войной придется повременить, хотя я уже отдал приказ строить оборонительный вал со стороны степи в самой узкой части перешейка. Никто не знает, на что решится Гатар.
Он снова встал. Поймав взгляд царя, поднялся и Леха.
— Собирайся, завтра на рассвете мы выступаем в степь, — приказал Иллур, — Двинемся на север, вдоль Борисфена[149] и сами вступим на их землю, что была некогда нашей. Уверен, мы найдем их быстро. Мне сообщили, что ближняя к нам армия сарматов стоит в среднем течении Борисфена, перекрывая путь на Метрополь.[150] Думаю, и царь Гатар находится где-то поблизости.
— Будет сделано, — кивнул Леха, снова поправив акинак.
Покидая царскую юрту, что была расшита золотой нитью и украшена узорами, но все равно оставалась юртой, он вновь подумал, что новый царь слишком любит походный образ жизни. Его богато отделанная юрта не могла соперничать в пышности убранства с домами и дворцами знати в Неаполе Скифском,[151] где Иллур мог бы жить с комфортом. Но Иллур этого не хотел. Он ненавидел спокойную жизнь. Как-то в разговоре с Лехой на дружеской пирушке будущий царь сказал, что все зло, разъевшее боевую мощь скифов, происходит от греческой учености и любви к праздной жизни. «Если бы у нас не было дворцов, — сообщил он, — а старейшины и вожди проводили жизнь в походах, то скифы вновь овладели бы всем миром».
Леха был с ним, в принципе, согласен. Он и сам любил походную жизнь. Но иногда немного хотелось пожить в комфорте. Тем более, что средства теперь имелись. Но царь скифов считал иначе. Все кто ему служил, от вождя племени до простого солдата, теперь о покое могли забыть навсегда.
«Скиф не должен знать покоя, — любил повторять Иллур, — Иначе, покой может быстро стать вечным покоем».
А потому Леха приказал себе не расслабляться. Сразу отправился к войскам, чтобы сделать все необходимые приготовления. Еще с вечера две тысячи отборных воинов получили приказ готовиться к походу. А на рассвете Иллур, лично явившись в лагерь, приказал взять с собой еще одну тысячу. Леха приказание исполнил. Это было недолго, — скифу собраться, только на лошадь вскочить.
Иллур прибыл в лагерь в сопровождении сотни охранников, за кавалькадой которых катились пять возов с захваченным в Ольвии золотом.
А когда три тысячи конников в полном боевом облачении покинули лагерь, глянув на золототой запас монет, посуды и украшений, Леха поймал себя на мысли, что Иллур, похоже, действительно опасался этих сарматов гораздо больше, чем греков. Хотя, если поразмыслить, то армия сарматов должна была быть не хуже скифской, и чтобы воевать с ней воинов явно требовалось больше, чем три тысячи пусть и отборных солдат. Но Иллур приказал оставить основные силы этой армии возле Ольвии, в то время как вторая армия готовилась в Крыму к нападению на Боспорское царство. Так что сейчас скакавшее по прибрежным холмам на север скифское войско показалось бывшему морпеху не слишком большим. Так, почетный эскорт царя. Правда, царь был рисковый и бесстрашный. Но, глядя на золото, в глубине души Леха надеялся, что дело закончится только переговорами. В конце концов, он хоть и приближенный к царской особе воин, одаренный милостями и богатством, но сейчас его дело сторона.
Мудрого советника Фарзоя с ними не было. Старик уже давно поселился в столице и не покидал ее, периодически призывая к себе Иллура. Значит новый царь намеревался вести все переговоры самостоятельно. Из верховного командования был только сам Иллур, знатный вождь Арчой и… Леха Ларин, скакавший сейчас рядом с Иллуром. Свои три личные сотни разведчиков, что взял в этот поход, он оставил позади на попечение дядек — Инисмея, Гнура и Уркуна, — опытных сотников. Впрочем, Инисмей уже давно ускакал с сотней далеко вперед с приказом обнаружить передовые части сарматов и вступить в контакт, сообщив о приближении царя Иллура.
Спустя пару дней, войско в сопровождении повозок с золотом и небольшого обоза, с походными юртами и всем необходимым для ночлега пересекло степную границу Сарматии. А к вечеру четвертого, так и не встретив на своем пути никакого сопротивления, Иллур приказал встать лагерем на холмах, откуда уже была видна широкая река.
Леха, хотя поневоле и освоился давно со скифским языком, по старой привычке страдал забывчивостью. Еще в прошлой жизни он вяло усваивал любую новую информацию, если она не касалась рыбалки, рукопашного боя и стрельбы. Особенно по географии своей родины. И теперь в этой новой кочевой жизни тоже никак не мог запомнить названия многочисленных рек, что текли в степи, впадая с разных сторон в Скифское море, которое он про себя звал Черным. До сих пор это ему особенно и знать было незачем. Вся жизнь протекала в Крыму и ближайших окрестностях, где находилась столица скифов Неаполь, недавно захваченный Херсонес и часть Боспорского царства. Отдаленные степные районы, в которых он еще не бывал, кровный брат скифского царя представлял также, как раньше, в бытность свою морпехом. А это означало, что еще не народившиеся Краснодар и Ростов-на-Дону, находились примерно в пределах Боспорского царства, что Иллур намеревался захватить.
Сейчас они продвигались куда-то в сторону будущего Киева, и речка, что шумела в стороне, вполне могла быть Днепром. А может и нет. Кто его знает. Впрочем, Леха не особенно беспокоился от отсутствия знаний по местной географии и чувствовал себя при этом вполне нормально.
По приказу Иллура скифы развели костры, никого не таясь, и принялись готовить ужин. Инисмей, появившийся вчера вечером с докладом, отсутствовал целый день.
— Что-то запропал мой сотник, — посетовал Леха Иллуру, когда ужинал с ним вместе в шатре, поедая зажаренное мясо и запивая его красным вином, — как бы не случилось чего.
— Не переживай, Аллэксей, — успокоил его царь, облаченный в легкие доспехи, — с ним ничего не случится.
Иллур был с виду спокоен, словно не вторгся на территорию чужого государства, а сидел у себя дома в Крыму.
— Может, усилить охрану лагеря? — продолжал беспокоиться Леха, — все-таки уже день, как сарматскую землю топчем.
— Это моя земля, — зло процедил сквозь зубы Иллур, — Она всегда принадлежала скифам. Гатар захватил ее силой, но скоро я снова ее верну.
Он откусил сочный кусок мяса и добавил.
— А охраны достаточно, Арчой позаботился об этом. Все равно никто на нас не нападет.
Леха не стал спорить. Как говорил в таких случаях в прошлой жизни его сослуживец рядовой Иванов сержанту Чайке «Ты бугор, тебе виднее». Вспомнив про своего друга сержанта, который перенесся вместе с ним в эти прошлые времена и обретался теперь где-то в землях далекого Карфагена, Леха отключился от насущных проблем и задумался о его судьбе. Как-то там протекает жизнь у сержанта: выбился ли в люди, или лежит уже давно в сырой земле? Но, задумался Леха ненадолго. Скоро снаружи послышался приглушенный топот многочисленных копыт, и в шатер вошел запыхавшийся от долгой скачки Инисмей.
— Ну, что видел? — спросил Иллур, отрываясь от еды, и не дав Лехе даже рта раскрыть.
— Несколько раз приближались отряды разведчиков, но близко не подпускали, — доложил Инисмей царю, — уходили в степь.
— Это хорошо, — кивнул скифский вождь, — ты свободен. Иди, отдыхай.
А, повернувшись к Лехе, добавил.
— Ждать послов осталось недолго.

* * *

Скифский царь как в воду глядел. Утром, Леха Ларин, выйдя из своей походной юрты, обнаружил, едва вдохнув пьянящий аромат степи, что все окрестные холмы вокруг лагеря заняты конными солдатами неизвестной армии. Окружение было полным. И не было никакой возможности ускользнуть незаметно, разве что прорубить себе дорогу обратно к морю сквозь строй неприятеля. Да и в этом случае уходить пришлось бы еще пару дней. В общем, с одного взгляда Лехе сразу стало ясно, что без особых потерь скрыться от сарматов, таких же быстрых всадников, как и сами скифы, было практически нереально. Но Иллур, появившийся из своего шатра, казалось, ничуть не был удивлен такому положению дел. И нисколько не озадачен окружением своего лагеря, словно сам все спланировал заранее. Хотя сарматов здесь было, на первый взгляд, как минимум, втрое больше, чем скифов.
Молодое солнце золотило островерхие металлические шлемы конных сарматов, их искусные доспехи, что покрывали всадников и лошадей. Блестело на остриях копий, облизывало топорики, висевшие на боках, и колчаны со стрелами за спиной. Высвечивало одежду, — кожаные куртки и штаны навыпуск, перехваченные у лодыжек ремнем и убранные в голенища узконосых сапог.
Суровые лица с прямыми хрящеватыми носами, широкие бороды. У многих длинные волосы, из-за чего некоторые всадники издалека даже показались Лехе похожими на женщин.
И чем дольше со своего места Леха Ларин насторожено рассматривал ряды потенциального противника, тем глубже у него становилось чувство «дежа вю», которое очень быстро оформилось в умозаключение: «те же скифы, только в профиль».
Сделав шаг вперед, Леха обернулся на стоявшего невдалеке Иллура, и подумал: «Что там наш царь говорил о кровном родстве с этими разбойниками?» Но Иллур смотрел не на него, а в другую сторону, откуда, отделившись от основной группы, с холма медленно приближались к лагерю, пять длинноволосых всадников. Впереди всех ехал молодой красавец с длинным мечом на боку. Когда это посольство приблизилось на тридцать шагов, и лица сарматов можно было рассмотреть детально, Леха не поверил своим глазам, — все пятеро были женщинами.
«Бабы! — чуть не вскрикнул Леха, едва сдержавшись. Он в недоумении перевел свой взгляд на маячившие вдалеке ряды сарматов и отметил, что едва ли не четверть из них были длинноволосыми, и не носила бороды, — вот это да!».
Пять амазонок[152] продолжали приближаться к лагерю и, наконец, оказались у внешнего кольца скифских всадников. Иллур подал знак. Его воины расступились, пропуская странных послов. Едва те проникли внутрь скифских порядков, как кольцо воинов вновь замкнулось. Не торопясь, словно разговор предстоял незначительный, они проехали сквозь строй скифских бородачей и остановились у центральной юрты, где их поджидал Иллур, скрестив руки на груди. Рядом находились повозки с золотом, которые Иллур велел специально раскрыть, сняв с них рогожу. Золото сверкало и переливалось теперь под лучами поднимавшегося по чистому небосводу солнца.
Почему скифский царь не пожелал подняться на коня даже для встречи послов, которых так долго ждал, Леха не понял. Может, хотел позлить их? Или указать на что-то. В общем, бывший морпех не стал вдаваться в детали этикета степняков, а просто по примеру царя остался пешим. Так они и стояли у шатра вдвоем пешими, а вокруг них теснились конные воины.
Амазонки в богатых и качественно сделанных доспехах, — это Леха уже определял на глаз, — остановили своих коней в десяти шагах от Иллура. Все пятеро были высокого роста, мощны в плечах, с крепкими руками, а женская грудь, стянутая панцирями и ремнями, была почти незаметна. Но воображение морпеха уже начало дорисовывать невидимую глазам картину. Бабы-то были, все как на подбор, — кровь с молоком. Да и уродинами их было не назвать. Красивые, короче, бабы. А когда ближняя, та, что была среди всех главною, сняла шлем и тряхнула своей гривой, морпех чуть рот не раскрыл. И мысли в его голове закрутились отнюдь не воинственные.
— Что тебе нужно в наших степях, Иллур? — произнесла амазонка, слегка скользнув взглядом по лицу морпеха, но в упор посмотрев на царя скифов. Без всякого страха и раболепия, почти снисходительно.
«Да они знакомы», — пронеслось в мозгу удивленного морпеха, когда он перевел взгляд на Иллура, по лицу которого от слов неизвестной воительницы на миг пробежала тень. Но царь скифов сдержался, уроки хитроумного Фарзоя не прошли даром.
— Я пришел к твоему царю, Орития, — проговорил в тон ей, словно нехотя Иллур, — и ищу встречи с ним.
Амазонка помолчала некоторое время, словно обдумывая следующие слова и, наконец, заявила.
— Клянусь памятью великой Зарины, Гатар не говорил мне, что ждет тебя.
«Хороша чертовка, — подумал Леха, откровенно разглядывая скуластое лицо Оритии и доспех, так плотно стянувший грудь, — жаль ног не видно».
Ноги воительницы действительно были спрятаны под широкими кожаными штанами, стянутыми на лодыжках ремешками также как и у всех сарматов и скифов. Одеждой эти народы, судя по всему, отличались не очень сильно. Да и говорили почти на одном языке. Сарматская воительница общалась с царем Скифии без переводчика и Леха, как ни странно, все понимал. Разве что, некоторые слова упускал. Но и без них картина была ясна.
Параллельно, пользуясь случаем, Леха разглядел и четырех подруг Оритии, благо находился рядом с ними. Все амазонки, затянутые в сверкающие на солнце доспехи и обвешанные оружием с ног до головы, имели красивые лица, голубые глаза и длинные русые волосы. Ни дать ни взять — русские красавицы из сказки. Только в отличие от последних, отнюдь не томные и романтичные, а очень даже грозные с виду, но оттого не менее притягательные. Одна из них, заметив на себе откровенный взгляд морпеха, даже схватилась за рукоять меча, но сидевшая рядом на коне амазонка, удержала ее. Орития, занятая разговором с Иллуром, ничего не заметила. Для нее Леха Ларин не многим отличался от пустого места.
«Какие горячие девчонки, — думал Леха, зачарованно поглядывая на спутниц Оритии, — вот бы познакомиться поближе». Даже мысль о беременной Заране, оставшейся далеко в Крыму, не могла сейчас отвлечь его от происходящего.
— Да, я пришел без спроса, — спокойно ответил Иллур, и, обернувшись в сторону повозок с золотом, добавил, — надеюсь, эти скромные дары, заставят его сменить гнев на милость.
— Золото греков? — деловито уточнила Орития, проявив осведомленность о последних военных победах Иллура. А Леха лишний раз убедился, что в степи и без телефона новости распространялись достаточно быстро.
— Оно самое, — кивнул Иллур, снова ничуть не удивившись, — и я готов поделиться им с вами. Пусть оно послужит залогом нашей дружбы.
Орития усмехнулась. И Леха понял, что ее было не так легко обмануть. Она ни на секунду не поверила льстивым речам скифского царя. «Да здесь бабы, не только красивые, но и умные, — со всевозрастающим удивлением отметил он про себя, — да еще сильные. Повезло нам, однако, с родственниками».
— Я пошлю гонцов в Метрополь, а ты пока будешь ожидать здесь, — заявила, немного поразмыслив, Орития и снова надела шлем, — ответ будет завтра.
— Я буду ждать, — согласился Иллур, — и золото будет ждать вас.
Развернув коней, амазонки ускакали в сторону занятых сарматами холмов, разрешив ветру развевать их длинные волосы. Там они остановились. Раздалось несколько команд. Тут же часть сарматских всадников развернулась и ускакала в сторону реки. Остальные сомкнули ряды, заполнив освободившееся пространство. Похоже, эта Орития управляла здесь всем отрядом. «Баба-атаман, — с восхищением подумал Леха, — вот это армия! Интересно только, она мечом махать умеет или только для красоты носит?».
Размышляя таким образом, Леха даже не подозревал, что совсем скоро ему представится случай самому узнать ответ на этот интересный вопрос.

Глава четвертая
Хозяйка Еректа

Когда прекрасные воительницы покинули территорию окруженного лагеря, Иллур, проводив их взглядом, как ни в чем не бывало вернулся в царскую юрту. Леха вошел вслед за ним. Иллур казался довольным.
— Зря ты им золото показал, — заметил Леха, — их же больше. Могут попытаться отобрать.
— Нет, — ответил Иллур, — в ближайший день ничего не случится. Слово Оритии для этих воинов закон. Это ее армия.
— Значит все прошло как надо? — на всякий случай поинтересовался бывший морпех, — они не собираются нападать на нас?
— Нет, — успокоил его Иллур, опускаясь на ковер, — садись, отведай мяса и вина. Забудь о них. Боги нас не оставят. Будем просто ждать.
Но Леху распирало любопытство.
— А кто такая эта Орития? — не утерпел он, присев рядом, — я думал в армии только мужчины служат.
— У нас да. Хотя и у нас раньше бывали такие воительницы, — с едва уловимым сожалением в голосе ответил Иллур, отпивая вина из золоченой чаши, которую только что наполнил возникший из-за спины слуга. Тоже самое слуга сделал с чашей Лехи, а затем как всегда мгновенно исчез, чтобы не мешать царю вести беседу. Верховный вождь скифов после встречи с амазонками, похоже, сам был не прочь обсудить эту тему.
— Царица Орития, — правая рука Гатара. Он высоко ценит как ее ум, так и ее армию, одну из сильнейших у наших северных границ.
— Так она не просто воюет, но еще и мужиками управляет? — искренне удивился Леха, — настоящая царица, — вот это да. Я и не думал что у вас, то есть у нас, такое возможно. А где ее царство?
— Мы на ее земле, — нехотя пояснил Иллур, и лицо его снова омрачилось, — Гатар отдал ей все междуречье от Танаиса до Борисфена,[153] некогда принадлежавшее скифам. И она неплохо управляется со своим царством. Ее крайние земли вплотную подходят к Ольвии с Запада. Она давно присматривалась к этому богатому городу, но мы ее опередили.
— Вот значит как, — смекнул Леха, — мы у нее знатную добычу из-под носа увели. Думаешь она после этого будет с тобой дружить?
— Гатар давно зарится на земли у самого моря, что принадлежат теперь мне, — туманно ответил Иллур, — рано или поздно он попытается их отнять. И тогда мы выясним, кто из нас достоин жить под степными звездами. Но сейчас сарматы в силе. А я мечтаю вернуть былую славу скифам, а значит и земли, где мой народ обитал в древности. Для скифа в этих степях везде дом.
Иллур обернулся и пристально посмотрел в глаза кровному брату.
— Битва обязательно будет, но не сейчас, ее надо отложить. И греческое золото — это не слишком дорогая цена за то, чтобы Гатар не ударил мне в спину. Поэтому мы должны договориться, и Орития нам в этом поможет.
— Думаешь бабам можно верить? — напрягся Леха, вспоминая накаченные формы царицы местных амазонок, которые, похоже, не его одного взволновали.
— Я знаю как привлечь ее на свою сторону, — опять туманно ответил Иллур, как и полагалось царю, который знал гораздо больше чем говорил.
— А как она воюет? — уточнил морпех, и, прожевывая жесткий кусок мяса, вспомнил о крутых спутницах Оритии, — Сама-то хорошо дерется? А ее подруги?
Появившийся из-за спины слуга снова наполнил чашу царя. У Лехи вино еще оставалось.
— Мне рассказывали, что в жестоком бою Орития однажды в одиночку изрубила в куски двенадцать крепких воинов… — начал отвечать Иллур.
Услышав это, Леха чуть не подавился, но виду старался не подавать.
— А ее ближайшие воительницы вчетвером уничтожили отряд из тридцати человек.
— Серьезные девушки, — только и смог выдавить из себя Леха, — а сколько их всего на службе?
— Только в армии Оритии почти десять тысяч таких воительниц, — охотно пояснил Иллур, глядя на тлеющие угли очага, — А кроме нее у Гатара служат и другие царицы. Сарматия обширна и простирается на север вдоль великих рек до непроходимых лесов.
В юрте повисло молчание.
— Но ведь скифы не столь трусливы, чтобы бояться каких-то разъяренных баб? — вдруг ни с того ни с сего спросил Леха.
— Нет, — просто ответил Иллур, и наклонившись к Лехе, добавил, — Но не советую тебе, Аллэксей, испытывать доблесть Оритии или ее подруг. Мне не хотелось бы потерять кровного брата так рано.
Леха инстинктивно кивнул, а сам подумал: «Да что он меня, за слабака, что ли держит. Меня, морпеха, который запросто может разбросать одной левой десяток крепких мужиков, а не то что пятерых, пусть даже до зубов вооруженных баб! Я же в деле себя уже не раз показал. Сам мудрый Фарзой меня хвалил. Обидно даже. Надо будет пообщаться с одной из этих баб поближе. Закадрить как-нибудь при случае, да показать на что способен Леха Ларин. Бабенки-то знатные, да и я не промах. Авось, чего и выйдет».
Он хитро ухмыльнулся, но вслух ничего не сказал, решил не волновать царя. Вдруг еще запретит вообще к амазонкам подходить.
Леха провел в гостях у Иллура довольно долгое время, и утренняя трапеза закончилась к обеду. Потом к царю заглянул Арчой с докладом, а Леха ушел к себе в юрту, задержавшись по дороге, чтобы проверить боеготовность своих людей, оставленных под начало Инисмея, Гнура и Уркуна. Люди не скучали, находясь на конях и при оружии. И хотя битвы не предвиделось, напряжение в кольце блокады не спадало. По сути, Иллур добровольно сделал себя и свое войско заложниками воли сарматского царя и его смазливой помощницы. Но Леха не стал забивать себе голову подобной ерундой, а, добравшись, наконец, до юрты, повалился на ковер и там проспал до вечера. Будущее покажет, и ждать его не долго. Так прошел день, а на утро прибыли гости.
Леха еще спросонья ощутил непонятное шевеление в лагере, а когда, облачившись в доспехи, вышел наружу, то успел увидеть, как с занятых сарматами ближних холмов опять съезжает вереница всадников, только на этот раз боле многочисленная — человек сорок. Да и сарматов, похоже, прибыло. Леха пригляделся получше к холмам, и ему показалось, что теперь окружение стало двойным.
Когда гости приблизились, стало возможным рассмотреть их предводителя. На этот раз впереди ехала не бой-баба Орития с боевыми подругами. Во главе отряда из мощнотелых всадников в дорогой броне, что укрывала и коней, находился крепкий мужик свирепого вида. Грудь его прикрывал пластинчатый панцирь, на поясе висел длинный меч. Мужик ехал вовсе без шлема и Леха увидел, что тот имел длинные волосы, а на лице бороду и усы. Щеку рассекал шрам, тонувший в бороде. Выражение глаз у всадника было как у орла, который готов броситься на добычу. А когда тот поравнялся с юртой начальника конной разведки и скользнул по его лицу взглядом, Лехе захотелось вытянуться по стойке «смирно», — такая от всадника исходила мощная злоба.
Словно услышав его мысли, стоявший неподалеку Арчой сказал вполголоса, но так что Ларин его услышал отчетливо:
— Вот и сам Гатар пожаловал.
Следом за царем сарматов, который к удивлению Лехи не имел на голове ни короны, ни другого знака царской власти, ехала его правая рука, воительница Орития, а рядом с ней четыре амазонки, виденные морпехом вчера. Та, что не выдержала его наглого взгляда и едва не бросилась на него, выхватив меч, тоже была здесь. Леха ее быстро заметил, да и она его одарила взглядом, в котором сверкнул холодный огонь.
— Отлично, — сказал сам себе Леха, выдержав взгляд, — Объект прибыл. При первой же возможности начнем разработку.
Но возможность представилась нескоро.
Гатар с охранниками приблизился к походной юрте Иллура, который на этот раз встречал его на коне и в полном вооружении. Смерив друг друга взглядами и спешившись, они оба вошли внутрь, а у входа встали охранники обоих царей. Справа от входа скифы, слева — сарматы, в числе которых были и амазонки. Часть охранников образовала вокруг юрты кольцо оцепления.
Леха грешным делом надеялся, что Иллур позовет его, как кровного брата, на переговоры, но скифский вождь сегодня вообще не удосужился даже поприветствовать его, а на переговоры не позвал не только начальника разведки, но даже Арчоя, хотя тот был здесь вторым после него самого.
«Ну и хрен с вами, — решил Леха, — в принципе, не мое дело лезть поперек батьки в пекло. Пусть сами разбираются».
Часа два он болтался без дела по лагерю, ожидая пока закончатся переговоры и проверяя без того готовых к бою Инисмея, Гнура и Уркуна. Все их воины находились сейчас в седлах, любовно поглаживая свои луки, на тот случай, если цари вдруг не договорятся. А цари говорили долго. Они не выходили из юрты почти до самого вечера, и если бы не Леха, просидели бы там, наверное, до следующего утра. Но вконец заскучавший от напряжения морпех после легкого, но сытного обеда в своей юрте вновь вышел прогуляться по лагерю. И оказавшись недалеко от юрты Иллура, приблизился к оцеплению, где заметил одну из вчерашних амазонок в полном вооружении, но без щита. Ту самую, которой не понравилось, что ее разглядывали. Рядом с ней стояли охранники-мужчины из сарматов, чуть поодаль скифы. У всех на лицах читалась напряженное ожидание. Никто не знал, чем могут закончиться переговоры, но, такая была у них служба — сдерживаться, пока не прикажут колоть и рубить.
Увидев приближавшегося скифа и, без сомнения, узнав его, амазонка благоразумно отвернулась. Но не таков был Леха Ларин, чтобы не попытаться навести мосты, имея шанс. Другого шанса ведь могло и не быть. Поэтому, не обращая внимания на то, что затянутая в доспехи длинноволосая красавица находилась при исполнении, он остановился в двух шагах от нее и поинтересовался, прищурившись на солнце:
— И не жарко такой красавице в доспехах?
Амазонка смерила его уничтожающим взглядом, но промолчала.
— А шлем зачем носишь? — продолжал издеваться Леха, пытаясь вызвать воительницу на разговор, — грех такую красоту прятать.
Амазонка молчала, вцепившись руками в кожаный пояс, на котором висел меч, и вперив в него тяжелый взгляд своих голубых глаз, но Леха уже решил довести ее до кипения. Иногда он посматривал на стоявших рядом сарматов, предполагая, что мужики могут вдруг вступиться за девушку, но те только хмурились, предоставив амазонке самой решать свои проблемы. «Да, — подумал с удивлением Леха, пытаясь раззадорить ее своим наглым видом, — действительно, полное равноправие».
— Отойди, скиф, — наконец, процедила сквозь зубы воительница.
— Это почему? — делано удивился Леха, выставив вперед левую ногу и тоже взявшись за пояс руками, как это делала амазонка.
— Наши цари беседуют. Ты не должен находиться здесь.
— Ну и пусть, мы то им не мешаем, — резонно заметил Леха, — пойдем лучше прогуляемся по лагерю, а то чего тебе тут киснуть. Я тебе лучше свою юрту покажу. Не бабское это дело, броню носить. Ты без нее гораздо красивее.
Удар в лицо был таким мощным и быстрым, что Леха мигом оказался на земле. И главное он, мастер по рукопашному бою, лучший из своего взвода, даже не успел заметить, как взметнулся кулак этой девицы. Раз, и он уже валяется в пыли с дикой болью в районе левого глаза. Этого бравый морпех никак не ожидал. Обидно, однако.
— Ах ты зараза, — от неожиданности Леха даже перешел на русский, — мужиков бить? Ну, я тебе сейчас покажу, где твое место, шалава.
Он вскочил на ноги и попытался выхватить акинак, но удар ногой в грудь опять повалил его на землю. Падая, морпех успел заметить разъяренное лицо красотки, по которому было видно, что Леха Ларин достал ее основательно и теперь ему несдобровать. Хорошо, если не отрежет самое дорогое.
Получив второй удар, Леха окончательно пришел в себя. Надо было восстанавливать честь мундира. Он резво вскочил, изловчился и перехватил новый удар ногой, направленный ему в голову. А, поймав ногу в сером кожаном сапоге с острым носом, дернул ее на себя и в падении подсек вторую. Успешно. Амазонка рухнула в пыль вслед за ним. Но сдаваться она не собиралась. Баба была крепкая, это он быстро понял. Хватило пары ударов. И, когда Леха напрасно выпустил ее ногу, воительница ощутимо пнула его в бок, едва не сломав ребро, отпрыгнула назад, и, очутившись на ногах, выхватила меч.
Увидев блеснувший на солнце клинок, Леха сообразил, что его прикол зашел слишком далеко. Не ясно, о чем там уже договорились цари, но он сейчас мог сорвать международные переговоры и начать войну одним неловким движением меча. Хотя выбирать уже не приходилось. Война началась. Если он не убьет эту разъяренную фурию, то она его точно на ленты порежет.
Леха тоже вскочил на ноги, выхватил клинок и осмотрелся. Щита при нем не было. Морпех ожидал увидеть ощетинившиеся клинками и копьями ряды солдат, но, к своему удивлению, заметил лишь заинтересованные лица. Все, и скифы, и сарматы, оставались на своих местах, лишь с интересом наблюдая за схваткой двух человек, словно их это совсем не касалось. Амазонку такое поведение воинов не смущало, а вот Леха, поймав на себе пару сочувствующих взглядов со стороны сарматов, был озадачен. Он не знал, как теперь быть. Не убивать же эту бабу, в самом деле. Но прекрасная воительница быстро лишила его всех сомнений, бросившись вперед с мечом.
Леха отразил ее выпад и попытался выбить меч из рук, но не вышло. Проскочив мимо, амазонка развернулась, и присев, с разворота нанесла рубящий удар по ногам скифа. Ларин подскочил едва ли не на метр в воздух, но зато сохранил ноги. Потом он подпрыгнул еще и еще раз, потом пригнулся — меч амазонки просвистел в сантиметре от макушки.
«Чертова баба», — злился Леха, пытаясь нанести меткий ответный удар, но у него все не выходило. Он едва успевал защищаться от града ударов, что наносила длинноволосая бестия. Меч в ее руках так и сверкал, быстро сокращая расстояние между жизнью и смертью.
Постепенно войдя в раж, Леха, как ни странно, успокоился. Несколько раз он даже безуспешно переходил в атаку, делая яростные выпады, и однажды смог таки задеть амазонку в бедро, защищенное кожаными ремнями. Не ранил, — только разъярил еще больше. Затем еще дважды его меч скользнул по бокам её доспеха, вспоров его в районе правой груди. При этом Лехе даже послышались возгласы удивления со стороны наблюдавших за схваткой солдат. Амазонка отвечала на это яростными прыжками и новыми атаками. Сил у нее, казалось, было больше чем у Лехи. Наконец, морпех изловчился и хлестким движением сшиб шлем с головы воительницы. Ветер тут же разметал ее длинные волосы, а сама она закачалась, слегка оглушенная, но оружия не выпустила.
— Красивая баба, черт меня раздери, — заметил Леха вслух. Убивать красотку он по-прежнему не хотел. Все надеялся, что она признает себя побежденной.
Но уязвленная тем, что пропустила такой опасный удар, голубоглазая амазонка снова бросилась в атаку, и на этот раз все было кончено быстро. Зазевавшийся Леха пропустил молниеносный выпад в плечо, — к счастью доспех спас от серьезной раны, — следующим ударом амазонка вышибла у него меч из рук, и Леха уже приготовился принять смерть, но получил лишь удар в лицо рукоятью меча, вновь, уже в который раз, сваливший его на землю. Тотчас железо холодом кольнуло его кадык.
«Ну, вот и все, — пронеслось в мозгу морпеха, — кончилися танцы».
Но тут до его слуха донесся резкий окрик. Амазонка нехотя отвела меч в сторону, сделав шаг назад, и Леха сквозь туман в глазах увидел стоявших у выхода из юрты царей.
— Впервые вижу бойца, что продержался против нее так долго, — спокойно заметил Гатар, словно речь шла не о лехиной жизни, а о сломанной ветке, не стоившей и внимания, — он меня удивил. Думаю, это стоит того, чтобы сохранить ему жизнь.
Затем Гатар повернулся к царю скифов и добавил, завершая начатый ранее разговор.
— Что же, пожалуй, я возьму твое золото. Считай, что мы договорились. Завтра ты получишь то, о чем просил.
И сделав знак охране следовать за собой, Гатар вскочил на коня, которого ему подвели.
Голова раскалывалась от боли. Левый глаз почти заплыл. Из рассеченной губы кровь лилась Лехе прямо в рот. Но, когда амазонка уже развернулась, чтобы последовать за своим царем, он вдруг дернулся, попытавшись ее задержать.
— Как тебя звать-то, красавица? — прохрипел Леха, сплюнув кровь.
— Исилея, хозяйка Еректа, — неожиданно ответила амазонка, и добавила, тряхнув своей гривой — запомни это имя. В следующий раз, если встанешь у меня на пути, я тебя убью.
— Ну, вот и познакомились, — пробормотал Леха, быстро уплывая в сладкий туман небытия.
Очнулся он уже у вечером себя в юрте. Рядом сидел его кровный брат, за спиной которого стояли Инисмей и Гнур. Увидев что морпех очнулся, Иллур сделал знак, и сотники покинули юрту.
— Выпей, Аллэксей, — Иллур протянул ему чашу с каким-то жирным отваром.
Леха выпил, закашлялся. Ему показалось, что это был просто раскаленный жир, но абсолютно не соленый. Впрочем, соли немного добавляла еще сочившаяся из разбитой губы кровь.
— Зачем ты привязался к ней, брат? — укоризненно, но на удивление спокойно заметил Иллур, поняв, что Леха уже достаточно пришел в себя, чтобы говорить, — я же тебя предупреждал.
Леха помолчал, с трудом размышляя. Ему казалось, что Иллур должен был его немедленно казнить за выходку во время столь важных переговоров. Но Иллур был не только царем, а еще и скифом по рождению, а значит и в нем бурлила горячая кровь степняков.
— Не поверил, что бабы могут драться лучше мужиков, — честно признался Леха, прикусив распухшую губу и застонав от боли, — проверить захотел. Да и познакомиться тоже. Женщина больно красивая.
Иллур ухмыльнулся.
— Я тебе подарю сотню наложниц, если захочешь, — ответил на это скифский царь, — но к Исилее больше не подходи. Она тебе не ровня, да и убьет, если обещала. Исилея лично отправила на встречу с богами уже больше сорока врагов. Давно бы могла выйти замуж,[154] но не хочет.
— А что так? — удивился Леха.
— Ей больше нравится воевать, — пожал плечами Иллур, — как и многим сарматским женщинам.
Леха перестал стонать и повернулся на бок. Ребро тут же отозвалось. Удар сапога хозяйки Еректа он ощущал до сих пор. «Хорошо если не сломала мне ничего, чертова баба», — с грустью подумал морпех.
Такого позора он в своей жизни еще не испытывал. Мало того, что с бабами никогда не дрался, да еще и принародно проиграл этот первый бой. Леха не знал, как теперь показаться на глаза своим воинам. Уж лучше бы она его убила, и зачем этот Гатар только ее остановил. Засмеют ведь!
Но Иллур его быстро успокоил. Оказывается, никто над ним не будет насмехаться. Тот факт, что в бою с Исилеей он остался жив да еще едва не победил, только заставит солдат еще больше уважать его. Слава сарматской воительницы была немногим меньше славы самой Оритии. И не только все сарматы, но даже и скифы были наслышаны о смелой правительнице города Еректа и считали для себя за честь сразиться с ней. Во всяком случае, лучшие степные воины держали ее за равную себе. Узнав об этом, Леха немного расслабился. Получалось, можно жить дальше. Позор был не так уж и силен. А раны заживут.
— Держись от нее подальше, — снова повторил Иллур.
— Как же я к ней подойду, если больше ее никогда не увижу, — удивился Леха, потерев заплывший глаз и попытавшись при этом слабо улыбнуться, — переговоры закончены. Мы ведь теперь подадимся обратно?
— Да, — подтвердил Иллур, вставая, — завтра выступаем. Я уже отдал приказ Арчою. Думаю, за ночь ты успеешь зализать раны.
А уже у самого выхода из юрты, Иллур обернулся и, немного помолчав, добавил:
— Ты должен знать. В большом походе на запад к моим войскам присоединится армия Оритии. Гатар согласился воевать вместе и отправляет ее с нами. Завтра утром они снова будут здесь. Так что запомни все, что я тебе рассказал.
Леха только тихо простонал в ответ.

Глава пятая
Монте-Санта-Кроче

На утро после захвата переправы Федор посчитал потери и отправил гонца с сообщением в штаб Атарбала, находившийся в одном дне пути от места событий. Ночной штурм укрепленного моста обошелся ему дорого, почти в четыреста душ убитыми и ранеными, зато римляне полегли все. Их тут действительно оказалось больше тысячи. Но основная масса легионеров была уничтожена уже за мостом, на равнине, зажатая превосходящими силами финикийцев. Но кое-то успел сбежать, воспользовавшись темнотой. Да так бежал, что и нумидийцы не смогли догнать.
К счастью ни он сам, ни Урбал с Летисом не получили в этом бою серьезных ранений, хотя и находились в самой гуще схватки. Зачем Федора понесло драться, он на утро и сам объяснить не мог. Видно так надоело боевому офицеру в штабе прохлаждаться, что смотреть спокойно не смог, как гибнут его люди. Сработал рефлекс сержанта — всегда быть первым в бою. Впереди, как говорится, на лихом коне. Хотя запросто мог бы отсидеться за спинами своих солдат, тем более что положение обязывало контролировать всю ситуацию от начала и до конца. Как ни крути, не взводом командует. Но вот не сдержался, за что и ругал себя теперь нещадно. Хотя солдаты лишь восхищались своим бравым командиром.
Однако, захватить мост было еще полдела. На утро выяснились новые обстоятельства, заставившие Федора сняться с места, оставив у переправы под командой Урбала половину своей двадцатой, самой потрепанной хилиархии до подхода основных сил, — охранять мост и разбирать завалы, что настроили римляне. Остальным он не дал отдыха и приказал двигаться дальше, чтобы к вечеру следующего дня оказаться как можно ближе к видневшимся на горизонте горам, которые пленные легионеры называли Санта-Кроче. Там, на склонах этих гор, вставших на пути Федора и растянувшихся от недалекого уже западного побережья моря на восток, находился городок Теан.
От пленного легионера, которого он лично допрашивал утром, благо латынь знал хорошо, Федор Чайка узнал, что в этом городке, приютившемся на высоких склонах хребта Санта-Кроче, засел римский легион, отправленный сюда прямиком из Остии Марцеллом, едва узнавшем о разгроме в битве при Каннах сил Варрона и Павла.
— Сам Марцелл уже там? — спросил Федор, пристально вглядываясь в наполненные злобой глаза пленного легионера. Доспех на нем был разодран, лицо разбито, а шлем вообще потерян. Но римлянин смотрел бесстрашно, даже с вызовом.
— Нет, — все же ответил тот, помолчав немного, — когда мы прибыли в Казилин, претора с подкреплением еще не было.
— А когда ожидалось прибытие подкреплений? — наседал Федор, — и зачем вам эта горная крепость в стороне от дорог?
Он еще приблизился к римскому солдату, что полулежал прислоненный к каменной ограде моста со связанными за спиной руками, и наклонился над ним.
— Пошел вон карфагенская змея, — ответил тот еле слышно, но с нескрываемой ненавистью, и добавил уже громче — я солдат, а не консул.
— Что же, тогда умри как солдат, — решил Федор и сделал знак стоявшим за спиной бойцам.
Впрочем, зачем римлянам занимать крепость на склонах Санта-Кроче, Федор и сам догадывался. Сделано это было, скорее всего, для того, чтобы прикрыть Латинскую дорогу в случае, если Ганнибал двинется к Риму. Рассматривая карту еще в штабе Атарбала, Федор сразу увидел выгодное положение этого городка. Ведь заняв его и укрепившись на горе, Марцелл мог контролировать все пространство внизу, где у расположенного еще на равнине другого городка Калы сходились две главные дороги, ведущие на север, — Латинская и Аппиева. Первая вела сквозь горы в центр страны, а вторая сразу уходила в сторону моря, но была гораздо удобнее. Прикрывать ее отсюда тоже было гораздо легче. Даже если армия Карфагена сходу и захватила бы Калы, а затем двинулась по дороге к морю, обойдя горный Теан, то Марцеллу ничего не стоило бы перебросить подкрепление через низкий перевал между горами Санта-Кроче и Массико, на которой находилась еще одна латинская колония Суесса-Аурунка. Федор, создавший первое подразделение горных разведчиков в армии финикийцев, сам отлично знал, что защищать перевал или даже два гораздо легче, чем сходиться в открытой битве на равнине с самим Ганнибалом. Знал это и Марцелл.
И Федор решил немедленно, пока в Теане не могли догадываться о том, что карфагеняне уже захватили столь важный мост в долине Вультурна, достичь Кал — последнего оплота римлян на равнинах северной Кампании. Конечно, план был рисковый. Кое-кто из беглых римлян мог добраться туда раньше. И в пути можно было столкнуться со спешащими к захваченному мосту подкреплениями Марцелла. Но Федор почему-то был уверен, что даже если воинственный сенатор и прибыл в Теан, то на равнину не спустится, а будет копить силы для защиты перевалов, ведь он прекрасно знает, с кем воюет, а значит шанс есть. В любом случае, его послали узнать, здесь ли Марцелл и чем занят. Именно это Федор и намеревался выяснить.
До последнего городка на этой равнине, судя по имевшейся у бывшего морпеха походной карте, путь был не близкий. Два дня с обычной скоростью по голым равнинам. Но опыт говорил, что если передвигаться форсированным маршем, можно было успеть и за сутки. Беглые римляне тоже были пешими, могли далеко и не уйти.
— Всем кроме охранения моста строиться, — приказал Федор, выходя из походного шатра, и послал Териса за командиром нумидийцев, так отличившихся во вчерашнем ночном бою.
А когда перед ним возник строй блестящих на солнце щитов, панцирей и мечей, растянувшийся вдоль дороги на несколько сотен метров, Федор вдруг снова ощутил себя полководцем. Большим начальником, хотя и слишком молодым для поста, который занимал. И он должен был сейчас не просто отдать приказ, а еще что-то сказать солдатам, вдохновить их на новые подвиги.
— Вы храбро бились сегодня ночью, солдаты! — рявкнул он так, что его наверняка услышали на другом берегу Вультурна, — Но враг еще не разбит. А наша задача не выполнена полностью. И потому мы немедленно выступаем по дороге в сторону гор. Двигаемся форсированным маршем. Через сутки мы должны быть у подножия хребта. А еще лучше — хозяевами стоящего там города. Семнадцатая хилиархия отправляется первой, пятнадцатая замыкает колонну. Приготовиться к отражению возможной атаки противника. Враг рядом.
Бородатый воин Адгерон, командир свежей семнадцатой хилиархии, не принимавшей участия в ночном штурме, стоявший сейчас со своими солдатам метрах в пятидесяти от Федора, кивнул. Карталон тоже понял приказ, — его обрубленное ухо не мешало ему жить и слышать всё что нужно.
Семнадцатая хилиархия немедленно пришла в движение, и, повернувшись в сторону горы Санта-Кроче, перешла на легкий бег. Пока она покидала лагерь у моста, Федор через переводчика давал наставления командиру чернокожих нумидийцев, — поджарому низкорослому воину, одетому в одну лишь тунику.
— Ваша задача понятна, — дальняя разведка. Раздели своих людей на три отряда. Два пусть рыщут по обеим сторонам дороги, прикрывая фланги, а третий выдвигается далеко вперед, до самых предгорий. Осмотрите там все, если встретите римлян в бой не ввязывайтесь, а сразу ко мне с донесением. Все ясно?
Когда переводчик закончил свою тираду, нумидиец кивнул, как ни в чем не бывало, даже обнажил в улыбке белые зубы, а затем что-то пробормотал в ответ.
— Угурта спрашивает, что делать, если нагонят беглых римлян, — озвучил переводчик его бормотание, — привозить Чайке?
— Если настигните беглых римлян, всех уничтожить, — приказал Федор, — никто из них не должен добраться до гор раньше нас.
Нумидиец обнажил белые зубы еще раз, а потом лихо взобрался на коня и ускакал к своим воинам, поджидавшим его в отдалении. Приблизившись, Угурта в двух словах что-то быстро объяснил им, затем раздался зычный крик и три отряда растеклись по окрестным плоским холмам и равнине. Проводив Угурту взглядом, Федор тоже взобрался на коня и махнул рукой в сторону замершей в ожидании двадцатой хилиархии, сильно потрепанной во вчерашнем бою.
— Вперед!
Закинув щиты за спину, солдаты перешли на легкий бег, а Федор поехал неспешным шагом на лошади рядом со строем своих воинов. Вообще-то, командир пешей хилиархии по большей части должен был тоже передвигаться пешком, но для выполнения этого задания Атарбал лично разрешил Федору использовать коня, — подчиненных у него прибавилось, мог пешком везде и не поспеть. И Федор оценил по достоинству свои новые возможности, он действительно успевал везде. А уж римлян убил вдвое больше именно благодаря тому, что был верхом.
День прошел спокойно. Все время передвигаясь по дороге, авангард карфагенской армии не встретил на своем пути римлян ни конных, ни пеших. То же самое ему докладывали нумидийские дозорные, осматривавшие равнину на много километров по обеим сторонам дороги. К самым сумеркам, когда вернулся отряд разведчиков, оторвавшийся далеко вперёд, Федор приказал встать лагерем на краю оврага, и разрешил, наконец, отдохнуть и плотно поесть своим солдатам. Частокола не строили, просто обставили со всех сторон повозками, на которых везли походный скарб: шатры, палатки, котлы, еду.
Прискакавший к его шатру Угурта лично доложил уже начавшему беспокоиться Федору, что нумидийцам удалось незаметно добраться до самых городских окраин. Вокруг города есть холмы и овраги, которые скрыли их передвижения. Там же в оврагах, они обнаружили человек тридцать беглых римлян почти у самых стен города и закололи всех, как и было приказано. Перед самым городом протекает река, через которую они перебрались вброд в километре правее охраняемого моста. Река быстрая, но не широкая.
— Сколько еще до города? — уточнил через переводчика Федор.
Нумидиец что-то сказал, оживленно размахивая руками. Переводчик тоже долго волновался, делая непонятные жесты, но, в конце концов, они договорились.
— Пешим примерно полдня пути, — объявил он свое решение.
— А римляне там есть? — снова спросил Чайка.
— Есть, — ответил нумидиец, — но мало. Крепость небольшая. Стены ветхие. В город не входили, но жителей в нем нет, это точно. Все ушли. А на стенах крепости солдат тоже очень мало. Значит гарнизон небольшой, тысячи полторы легионеров.
— Это еще не факт, — Заметил Чайка, неожиданно переходя на русский, чем очень удивил переводчика, — вы же в домах не смотрели, а они могли и спрятаться. С римлян станется.
Однако, заметив изумление в глазах переводчика, снова перешел на финикийский.
— Крепость где стоит? В центре города или на окраине?
— В центре, — подтвердил командир конных разведчиков.
— Ну, ладно, — закончил Федор, которому полученных данных хватило для принятия решения, — скажи Угурте, пусть отдыхает со своими людьми. Завтра выступаем еще до рассвета.
Отчитавшись перед начальством, улыбчивый нумидиец исчез в ночи. А Федор прошелся по лагерю, лично проверив посты, а потом вызвал командиров хилиархий к себе на совет.
— Отдыхаем только до рассвета, — сообщил он, когда все собрались в его шатре, — подъем затемно и также, форсированным маршем выдвигаемся в сторону города. До него полдня пути. Когда рассветет, мы должны быть уже на подходе. Повозки и весь обоз оставляем здесь, берем только лестницы и веревки с крюками.
Федор, помолчав немного, продолжил.
— Вокруг города уже начинаются предгорья. Много холмов и оврагов. Твои люди, Урбал выдвигаются вперед и проводят разведку в городе. Нумидийцы сообщили, что город пуст, местные жители ушли в горы, видимо под защиту легиона Марцелла, но я хочу в этом убедиться.
— Все сделаем, — наклонил голову финикиец, — можешь не сомневаться.
— Дальше, — он повернулся к Карталону, чье отрезанное в бою ухо в свете свечи придавало его иссеченному морщинами обветренному лицу зловещее выражение, — если город пуст, твоя хилиархия, Карталон, занимает его и наносит удар по крепости, что стоит в центре. Затем подходят остальные. Семнадцатая в резерве.
— Чайка, — не выдержал бородатый Адгерон, — разреши мне пойти на штурм первым. Мои солдаты просто рвутся в бой.
— Успеешь, — окоротил его Чайка, — утренний штурм — это только начало. Если гарнизон там невелик и все пройдет удачно, дальше попробуем пробраться в горы. А там стоит, как минимум, свежий легион. Навоюешься еще.
Адгерон умолк, смирив свое рвение. Хотя по лицу воина было видно, что он готов к любой драке, даже с превосходящими силами противника, лишь бы пустили в бой. Но у Федора были свои соображения насчет резерва, а потому, пришлось выполнять приказ.

* * *

Марш-бросок на рассвете прошел без проблем. Когда солнце начало поджаривать солдат в доспехах по-настоящему, авангард финикийцев был уже в предгорьях, спрятавшись в складках местности. Федор завел весь резерв и часть своей хилиархии в огромный овраг примерно в пяти километрах от видневшегося вдалеке города, а вперед выслал разведчиков Урбала и стал ждать. Нумидийцы, которые после битвы у моста не досчитались пятнадцати человек, также ожидали в овраге по соседству.
Вообще, как смог с ходу оценить обстановку Федор Чайка, подходы к Калам были просто созданы для нападения. Они перекрывали видимость оборонявшимся почти со всех сторон, и можно было незаметно подвести небольшую армию почти к самым стенам. Река, отделявшая предгорья от равнины, была относительно быстрая, но не широкая и не могла служить серьезной преградой. Помимо моста, где был замечен небольшой пост римлян, здесь имелись многочисленные броды, три из которых нумидийцы умудрились разведать еще вчера. Видимо римляне знали об этом, и, скорее всего, — теперь Федор склонен был верить догадкам Угурты, — жители покинули город, оставив только гарнизон.
Зато гора Санта-Кроче казалась отсюда еще выше и неприступнее. Городок Теан, затерявшийся где-то на ее склонах отсюда было не различить. Позади карфагенян лежали равнины, а впереди вздымались неприступной стеной горы, перекрывая свободный путь вперед на Рим.
Урбал вернулся спустя пару часов, измазанный грязью и пылью. Он, как и Федор, несмотря на повышение, тоже предпочитал сам ходить в разведку при первой возможности, а не только посылать своих людей.
— Ну? — коротко поинтересовался Федор, стоявший на краю оврага, среди зарослей кустарника. Солнце пекло нещадно. Денек обещал быть жарким во всех отношениях.
— Угурта не ошибся, — ответил финикиец, переводя дух, — город пуст. Дома брошены. Везде следы бегства, имущество оставлено. Видно, римляне бежали отсюда, едва узнав о нашем появлении в Капуе.
— Ясно, — кивнул Федор, вытирая струившийся со лба пот, — что с крепостью?
— Слабовата. Стоит в центре города. Старая. Стены прочные, но низкие. Можно быстро подойти и забраться, — начал излагать Урбал свои соображения, — а можно и горных разведчиков вперед пустить. Захватить башню и часть стены. Потом пустить остальных.
— Гарнизон?
— На стенах народу много, — продолжал финикиец, — внутри тоже, баллисты на башнях. Думаю, около тысячи легионеров наберется.
«Сведения совпадают», — мысленно порадовался Федор.
— Что за городом происходит? — поинтересовался он, зная, что дотошный Урбал постарается собрать всю информацию. Опыт ему не позволит расслабиться.
— А вот это самое интересное. Там сходятся две мощеные дороги, — сообщил Урбал, — и стоит лагерем еще человек примерно тысячи полторы легионеров, перекрывая развилку. Лагерь выстроен по всем правилам. Мимо не пройти, но вокруг города и по улицам можно подобраться близко. Кроме них, там есть и конница, но мало, человек сто.
«Так, — прикинул Федор, — если их тут тысяча и там полторы, плюс конница. У меня здесь всего получается почти столько же людей. Они — в крепостях с орудиями, я — в поле, без осадной артиллерии. В открытом бою можем напороться на серьезные неприятности. К ним может подойти подкрепление из Теана. Ко мне вечером тоже подойдет еще пятьсот человек из моей хилиархии. Шансы небольшие, но есть. Отлично, будем атаковать».
Поколебавшись немного, (все же такая разведка боем могла стоить ему всего отряда), Федор принял решение. Внезапность — половина победы. Он жестом подозвал Териса, обретавшегося неподалеку, и приказал ему привести сюда командиров обеих хилиархий, а когда Карталон и Адгерон явились, приступил к постановке задачи.
— Немедленно атакуем, — заявил Федор, и, повернувшись к Урбалу, приказал: — Охрану на мосту снять. Ждать там до подхода основных сил, потом вернуться сюда. Остальное — не твое дело.
Финикиец кивнул и исчез. А Чайка пристально взглянул в глаза обоим командирам, облаченным в кирасы, и затянутым ремнями портупеи. У каждого на одном боку висел меч, а на другом — кинжал. На ногах имелись поножи и грубые кожаные ботинки.
— Город пуст, — сообщил он не теряя времени, — Римляне заперлись в крепости и укрепленном лагере за городом, прикрывающим развилку дорог. Обе ваши хилиархии переходят реку и, двигаясь в обход города с разных сторон, атакуют укрепленный лагерь. Вы должны захватить его во чтобы то ни стало и заблокировать город. Там есть конница, но мало, около сотни всадников. Так что сил у вас хватит. Крепость в городе беру на себя. К вечеру все должно быть кончено. И главное, — перед атакой окружить лагерь. Ни одного гонца не должно прорваться сквозь оцепление. Теан и легион Марцелла недалеко. А может быть и он сам.
Оба опытных командира переглянулись, обхватив ладонями рукояти мечей, дело предстояло серьезное. А уж лицо Адгерона просто излучало радость, — его наконец-то допустили до драки.
— Я смешаю этот лагерь с камнями и пеплом, — пообещал он.
— Мы сожжем его, — подтвердил Карталон.
— Нет, надо обойтись без пожара, — немного охладил их пыл Чайка, — дым слишком далеко видно. А это нам сейчас совершенно не нужно. Отправляйтесь к войскам и можете выступать, как только Урбал сообщит о том, что захватил мост.
Карталон и Адгерон ушли, слегка поклонившись перед этим в знак подчинения командующему, которого поддерживает Атарбал и которому благоволит сам Ганнибал. Оба были значительно старше Федора Чайки и гораздо опытнее, но на войне Федор смог продвинуться быстрее, сделав себе головокружительную карьеру от простого солдата до командира хилиархии всего за три года. А теперь вот командовал уже целым соединением. И его военный гений приходилось признавать всем, хотя и не всем это нравилось.
Урбал вернулся через пару часов и доложил, что мост захвачен.
— Никто из охранников не ушел? — уточнил Федор, посматривая со своего наблюдательного пункта в сторону далекой реки.
— Обижаешь, — Урбал даже достал и продемонстрировал другу свою окровавленную фалькату, — все чисто. Римляне так разомлели на солнцепеке, что почти не оказали сопротивления. Да и было то их всего пятнадцать человек. Даже не успели запалить сигнальный костер рядом с мостом. Мы смогли подобраться по берегу достаточно близко, чтобы половину свалить кинжалами. Летис особенно постарался.
— Да, он может, — усмехнулся Федор, вспомнив особенную любовь крепыша из Утики к кинжалам. Благодаря этому увлечению они в свое время и познакомились. Федор, как бывший морпех российской армии, и сам неплохо владел этим оружием, но Летис метал их просто виртуозно. Федору было совершенно непонятно откуда у сына мирного владельца гончарной мастерской такая страсть к военному делу, но факт был налицо. Летис просто был создан для войны. Это был настоящий бог войны, которому в мирное время скучно было заниматься обыденными делами.
— Кстати, — добавил вдруг Урбал, — пока мы пробирались туда и обратно, в соседнем овраге нашли заколотых римлян. Убиты так, словно на них внезапно напали, может быть даже во сне. Человек тридцать.
— Молодец Угурта, — похвалил нумидийца Федор, — аккуратно сработано. Зря они собрались отдохнуть в двух шагах от города. Зато о нас до сих пор никто не знает.
Спустя еще час вернулся Терис, наблюдавший за передвижениями войск Карфагена у моста и сообщил:
— Хилиархии Карталона и Адгерона прошли мост и уже приближаются к городу.
— Ну, — решил Федор, подтягивая ножны фалькаты, — и нам пора. Терис, давай моего коня.

Глава шестая
Дорога на Теан

Захват этого городка, прошел быстро и без проблем. Хотя Федору, уже видевшему Карфаген, Рим, Геную, Капую и другие здешние поселения, новый городок показался скорее большой деревней. Однако, он занимал стратегическое положение, имея со временем все шансы превратиться в крупный торговый центр. Но, как подумалось Чайке, въехавшему на коне в захваченный город, это будущее ему гарантировано уже в другой стране, поклоняющейся другим богам.
Между тем, до победы было еще далеко. Просто занять пустые дома — не большой подвиг. Следовало вырвать у змеи жало. Но едва они приблизились к центру городка, где располагалась небольшая цитадель, как с дальней окраины донесся невообразимый шум. Это хилиархии Адгерона и Карталона с ходу пошли на приступ. Звон оружия и крики доносились даже сюда.
— Окружить крепость, расставить дозоры и осмотреться, — приказал Федор, — но не высовываться.
Имея шестьсот с небольшим человек, штурмовать крепость, в которой засела тысяча легионеров с баллистами и стрелометами, было бы чистым безумием. Можно положить всех и не добиться результата. Тогда Атарбал ему сам голову оторвет. И все же Федор не собирался сидеть совсем без дела и рассматривал вариант быстрой атаки в надежде, что Баал-Хаммон надоумит его, как это сделать.
В ожидании знака богов, Чайка отправил своих разведчиков осмотреть крепость повнимательнее, а основной контингент, — шесть спейр, — выстроил друг за другом на главной и двух параллельных улицах между крепостью и дорогой, что вела к развилке за городом. Ведь легионеры могли попытаться прорваться на соединение со своими атакованными товарищами. Неизвестно еще, что за командир управляет гарнизоном крепости, — осторожный или вспыльчивый.
Ответ на этот вопрос он получил очень быстро. Не успел он облюбовать для своего походного штаба просторный дом какого-то торговца неподалеку от форума, как туда явились его разведчики, посланные Урбалом.
— Чайка, в крепости открыли ворота. Из нее выходят римские манипулы. Они направляются сюда, в сторону главной улицы.
— Лучников на крыши окрестных домов! — Приказал он, направляясь к строю солдат. — Двум спейрам, пятой и третьей, перекрыть соседние улицы. Остальным четырем растянуться в глубину по главной улице.
Адъютанты убежали выполнять приказание. А Чайка взобрался на коня и поднял свой круглый щит.
— Приготовиться к отражению атаки, — выкрикнул он так, что его услышали все командиры и солдаты. А когда африканцы закончили маневр, Федор подъехал и остановился во главе седьмой спейры, рядом с Урбалом. Эта спейра стояла третьей по счету от фронта, в глубине, прикрытая еще двумя спереди и одной с тыла. Карфагеняне запрудили всю главную улицу, преградив римлянам самый широкий путь из города. Но на сей раз, Федор решил выполнять свои обязанности командира соединения более четко. Еще неизвестно, как идет бой в лагере, — он должен быть все время на связи, — да и в том, что ему скоро выпадет возможность снова помахать фалькатой, он ни мгновения не сомневался. Дело повернулось круто.
Едва финикийцы приготовились, как раздалась тяжелая поступь подкованных башмаков о камни мостовой, и в конце улицы показались красные щиты римских легионеров. Раздалась короткая команда на латыни, — римляне остановились. Казалось, их центурион, здоровенный детина, шагавший впереди, не ожидал увидеть себя отрезанным о лагеря. Два отряда разделяло сейчас не больше сотни метров.
Перед Федором вдруг вновь пронеслись воспоминания, когда он вот так же шагал с красным щитом и коротким мечом в этих шеренгах, наводя ужас на врагов Рима, до тех пор, пока судьба не вывела его совсем на другую дорогу.
— Мы не будем ждать, — вдруг крикнул он, — солдаты, в атаку! За Карфаген!
Командиры спейр вскинули вверх мечи, повторили приказ, и африканцы, сжав покрепче оружие, рванулись навстречу римским солдатам. Легионеры отреагировали мгновенно.
И в том и в другом войске в первых шеренгах шли копейщики. Пилумы римлян и саунионы[155] карфагенян взметнулись в воздух одновременно и обрушились ураганом на солдат противника. Возникла свалка. Пораженные в грудь и шею воины, выронив оружие, падали на камни мостовой, под ноги своим товарищам, а по их еще теплым телам уже топтались подкованные башмаки врагов.
Противники схватились в узком пространстве улицы, застроенной двухэтажными домами зажиточных горожан. Звон мечей и грохот сталкивающихся щитов заглушил все вокруг. В этот момент сверху на римлян полетели стрелы. Федор не зря приказал разместить лучников на крышах, и они делали свою работу хорошо. Римляне несли больше потерь, чем африканские пехотинцы, а лишенные баллист и «Скорпионов», оставшихся в крепости, ничего не смогли им противопоставить. Однако, разъяренные поражением в начале боя, легионеры поднажали и стали теснить первую спейру, скоро выдавив ее за перекресток улиц.
Часть римлян после этого, повинуясь приказу своего центуриона, бросилась на соседние улицы, пытаясь найти свободный проход и обойти финикийцев, стоявших у них на пути сплошной стеной. Но и там натолкнулась на заграждения из ощетинившихся клинками пехотинцев Карфагена. Звон мечей и крики огласили теперь и соседние улицы. Поле боя быстро расширялось.
Со своего места Федор уже не мог хорошо рассмотреть, как развивается битва, и, спрыгнув с коня, вошел в ближайший дом. Поднявшись на крышу вместе с Терисом и двумя адъютантами, он увидел все как на ладони.
Разъяренные римляне теснили его солдат по всем трем улицам, а одна манипула легионеров прорвалась и зашла в тыл левому флангу. Римляне использовали свое численное преимущество. Судя по их количеству, крепость, видимо, покинул весь гарнизон.
— Что-то быстро они решились на это, — пробормотал Федор, глядя, как легионеры атакуют по всему фронту, прорываясь и растекаясь по нескольким улицам небольшими отрядами, — странно. За стенами было бы легче отсидеться до подхода своих подкреплений. Либо их командир большой трус, либо они нас давно поджидали.
По лестнице застучали торопливые шаги, и на крышу поднялся посыльный.
— Чайка, — доложил посланник Адгерона, — лагерь взят. Мы преследуем отступающего противника.
— Как, — удивился Федор, — уже взят? Быстро вы обернулись. Молодцы. Сколько же там было римлян?
Солдат зажал раненое плечо, доспех уже намок от крови, и лишь потом ответил.
— Не меньше, чем нас. Но едва наши хилиархии пошли на штурм, как римляне покинули лагерь и стали отходить по дороге в сторону гор.
У Федора опять промелькнули смутные подозрения, что он присутствует зрителем на постановке какого-то римского представления. В этот момент снизу раздались крики ярости, и очередная шеренга римлян врубилась в строй карфагенян, оттеснив их почти к тому дому, на крыше которого находился их главнокомандующий. Следовало немедленно менять наблюдательный пункт.
— Кто преследует легионеров? — спросил он, бросив оценивающий взгляд вниз, а потом туда, где находился римский лагерь у развилки дорог, по одной из которых отступали, не теряя строя, солдаты врага.
— Наша хилиархия, — ответил солдат, — Карталон занял лагерь и ждет приказаний.
— Сообщи ему, чтобы немедленно выслал четыре спейры, а также нумидийцев мне навстречу, и блокировал прорывающихся римлян. Мы должны уничтожить весь этот отряд. А потом возвращайся к своим. Передай Адгерону, чтобы прекратил преследование и тоже вернулся в лагерь.
На лице солдата отразилось удивление, но он все же кивнул и сбежал вниз по лестнице, устремившись по одной из улиц, где еще не было римлян. Федор тоже решился сменить дислокацию, но когда он оказался внизу и вскочил на коня, римляне были уже буквально в двадцати метрах. Над головой морпеха просвистел камень из пращи, — его явно заметили. Схватившись за узду, Чайка едва успел пригнуться, как новый камень ударил в стену позади. Прикрывшись щитом, Федор отразил третий камень и, наконец, заметил пращника. Тот стоял рядом с центурионом, почему-то оказавшимся между двумя наступающими римскими манипулами, и выцеливал командира карфагенян.
— Ах, ты сволочь, — пробормотал Федор, нащупывая кинжал, но метнуть не успел. Далековато было. Их разделяли несколько шеренг дерущихся воинов.
Тут брошенный в него другим римским солдатом пилум, вонзился в шею лошади. Боевой конь командира хилиархии покачнулся, упал на колени, а затем завалился на бок, испустив предсмертный хрип. К счастью, расторопный Федор уже стоял на ногах с фалькатой в руке. Рядом был Терис и два адъютанта, прикрывавшие его щитами, по которым тотчас забарабанили камни.
На центральной улице оставалась только одна спейра, что еще не принимала участия в бою. Половина солдат в ее составе были лучники. Позади спейры улица была пуста. Там пока не было видно ни финикийцев, ни римлян. Федор колебался недолго. Он принял командование на себя и, вскинув фалькату, заорал.
— Лучники, пустить стрелы!
Тотчас натянулись луки и несколько десятков стрел, пущенных через голову сражавшихся на мечах солдат Карфагена, накрыли передние шеренги римлян.
— Еще раз! — заорал Федор.
Новая волна стрел поразила дюжину легионеров. Давление в центре ненадолго ослабло, но римлян было втрое больше. Долго тут не продержаться, это было ясно. Федор подумал про отступление, но в этот момент заметил, что со стороны лагеря по улице приближаются спейры Карталона, а рядом, обгоняя их скачут нумидийцы, растекаясь лавой по окрестным улицам.
«Ну тогда еще повоюем», — переменил он решение, и, выбравшись на свободное пространство, закричал.
— За мной солдаты, рубить римлян в куски!
И новая атака обрушилась на шеренги легионеров, уже почти прорвавшихся на свободу. Федор схватился с одним из вражеских солдат. Отбив его удар щитом, он быстрым и точным выпадом сначала поразил того в бедро. А когда римлянин согнулся, то нанес завершающий удар в открытую шею. Обливаясь кровью, солдат рухнул на камни. Федор прыгнул вперед, бросив короткий взгляд по сторонам. Рядом рубились его бойцы, уничтожая остатки той манипулы, что уже праздновала победу минуту назад. Еще мгновение и они были раздавлены. А Чайка оказался на свободном пространстве. До следующей манипулы римлян оставалось метров двадцать, а перед ней в боевой стойке со щитом и мечом стоял центурион.
Федор не раздумывая устремился к нему, и римлянин принял бой. Меч и фальката скрестились над головами, издав громкий звук, который тотчас потонул в воплях легионеров и карфагенян, тоже схватившихся насмерть, вокруг двух военачальников.
Центурион был не робкого десятка и свое дело знал. Он лихо уходил от ударов тяжелой фалькаты, и наносил свои, дважды сумев поразить Чайку в бок. К счастью, кираса у командира хилиархии была отменная. Лишь прогнулась от таких мощных ударов, но выдержала. А вот круглый щит вскоре разлетелся в щепки. Более тяжелый скутум[156] центуриона еще держался, хотя и дал трещину.
Лишившись щита, морпех пошел в атаку, так как защищаться было теперь еще труднее. Центурион же, напротив, использовал выгоду положения и, спрятавшись за скутум, попытался «подловить» Федора на ошибке, чтобы наказать за нее смертью. Вначале Федор Чайка яростно набросился на вражеский скутум, пытаясь развалить его несколькими мощными ударами, чтобы биться на равных, но не преуспел в этом. Щит выдержал все атаки. Зато сам Федор пропустил мощный удар в грудь, на сей раз пробивший металл кирасы, но остановившийся в миллиметре от тела. Спас толстый кожаный нагрудник, что носил командир двадцатой хилиархии под ней.
На секунду Федору показалось, что он ощутил холод смертоносного металла в своем сердце. А центурион решил, что достиг цели и, выдернув меч, даже опустил острие, глядя в глаза Чайки с улыбкой палача, словно желал стать последним видением умирающего.
Но «мертвец» тут же ожил и наказал его, со всей силы рубанув фалькатой по шее. Голова центуриона после такого удара отделилась от тела и скатилась на камни. А вслед за ней рухнуло и обезглавленное туловище, под которым тут же растеклась лужа крови.
«Сильный, но не смертельный удар, убивает того, кто его нанес», как-то отстраненно подумал Федор, проведя ладонью по кирасе, пробитой под сердцем, и бросив взгляд на мертвое тело противника. Но мощный вопль атакующих шеренг Карфагена заставил его снова вскинуть фалькату. Подошли вызванные для подкрепления спейры Карталона. А чернокожих нумидийцев Федор разглядел уже в тылу смешавших свои ряды римлян. Еще один натиск, и с гарнизоном крепости было покончено.
— Почему его здесь нет? — орал Чайка полчаса спустя, стоя на одной из башен захваченного римского лагеря и вглядываясь в то, что творилось на склонах горы, — я же приказал Адгерону прекратить преследование!
— Он ответил, что не может упустить противника, который обратил тыл и велел мне передать, что принесет голову их предводителя, — ответил бледный посыльный, на котором Федор выместил свой гнев.
— О боги, чтобы принести одну римскую голову он решил пожертвовать всеми финикийскими, что отданы ему под команду! — продолжал ругаться Федор, не отрывая взгляда от перевала на который уже почти взобрались солдаты Адгерона.
Посыльный молчал, не зная что ответить командиру. А Федор вдруг поймал себя на мысли, что Адгерон может добиться своего. Этот безбашенный вояка уже загнал римлян почти на перевал и это несмотря на превосходство последних в силе и в лучшей позиции. Последнее обстоятельство немного смущало Чайку. Но не бросать же на произвол судьбы собственное соединение. И он решительно отогнал сомнения прочь.
— Помоги нам Баал-Хаммон, — тихо процедил Федор сквозь зубы и, не веря в то, что делает это, приказал стоявшему рядом Карталону, — половине твоей хилиархии следует немедленно выступить и поддержать Адгерона. Остальные пусть остаются в лагере. Нам нужно захватить и удержать перевал. Я иду с вами. Терис…
Посыльный немедленно взобрался по лестнице, оказавшись рядом.
— Передай Урбалу, что он с остатками моей хилиархии остается в лагере и ждет здесь нашего возвращении и солдат, охраняющих мост через Вультурн, которые скоро должны подойти. Все, выполнять!
А еще через пару часов Федор был уже почти на вершине плоского хребта, где расходились в разные стороны две небольшие дороги, больше похожие на широкие горные тропы. Одна из них наверняка вела в городок Теан, приютившийся где-то там за отрогами на склонах горы Санта-Кроче, возвышавшейся сейчас над финикийцами своей громадой. А вторая вела на седловину, видневшуюся слева между ней и хребтом, уходившим к морю. Судя по всему, там прямо по курсу должна была находиться латинская колония Суесса-Аурунка. Именно туда и отходили легионеры, которых по-прежнему теснил неуемный Адгерон.
Трупы римлян усеяли всю дорогу до перевала, но Федор был вынужден признать, что их было не слишком много. Римляне отступали быстро, но организованно. Их отход до сих пор не превратился в беспорядочное бегство. И сомнения Федора в правильности принятого решения крепли с каждой минутой.
Отличные мощеные тракты — Аппиева и Латинская дороги остались далеко внизу. Солдаты Карфагена были вынуждены скучиться и поднимались теперь по тропе всего лишь по четверо в ряд, растянувшись на несколько километров. А когда они были уже почти под перевалом, оставив развилку далеко позади, сверху донесся яростный шум. Подняв голову, Федор увидел, что римляне контратаковали солдат семнадцатой хилиархии, быстро отбросив их с захваченного уже перевала. Адгерон ответил тем же. Бой разгорелся нешуточный. Судя по всему, легионеры устроили там засаду и теперь не только не уступали числом атакующим, но и превосходили их.
— Вперед! — в ярости крикнул Федор, оборачиваясь к ближайшим бойцам, — живее наверх! Пока еще не все потеряно.
Но тут его взгляд скользнул по склону вниз, привлеченный каким-то блеском. Присмотревшись, Федор заметил кожаные панцири и шлемы римских легионеров. Несколько манипул быстро приближалось к развилке со стороны Теана. Не прошло и десяти минут, как они перекрыли путь к отступлению, выстроившись плотным фронтом по всему склону, как только позволяла его крутизна. И с каждой минутой римлян там все прибывало. Федор с изумлением увидел, что они подтащили и установили чуть выше развилки несколько переносных «Скорпионов», направив их на карфагенян.
— Твою мать, — глядя на все эти приготовления, Федор опять перешел на русский от избытка чувств и сознания собственной глупости, что позволил заманить себя в засаду.
Между тем, он разглядел командира римлян, поджидавших его внизу. Это был невысокий, крепко сбитый мужик, явно в летах. Он прохаживался перед «Скорпионами», покрикивая на своих солдат. Чайке походка римлянина была отчего-то очень знакома. И если военачальник снял бы сейчас свой шлем с гребнем из красных перьев, то Федор дал бы руку на отсечение, что сквозь его короткие седые волосы уже пробивается небольшая лысина.
— Ну, вот и встретились, сенатор, — пробормотал Федор, покрепче сжимая рукоять фалькаты и ощутив при этом даже какое-то удовлетворение, — скоро поговорим по душам.

Глава седьмая
Амазонки в строю

Голова прошла быстро, «кочан» у Лехи был крепкий, а вот глаз болел целую неделю. Распухшие губы тоже ныли долго, — хороший удар в лицо пропустил бравый морпех от хозяйки Еректа, ничего не скажешь.
«Хорошо, что левый заплыл», — почему-то радовался Леха, нахлобучив поглубже высокую скифскую шапку вместо боевого шлема, словно смотрел на мир только правым глазом. Но и этим глазом Леха уже опасался лишний раз взглянуть в ту сторону, где параллельным со скифами курсом двигалась армия амазонок под командой царицы Оритии.
Почти десять тысяч баб, затянутых в доспехи и при полном вооружении смотрелись грозно. На их фоне свита Иллура из трех тысяч бородатых скифов просто терялась. Нет, издалека еще можно было принять их за обычных кочевников мужского пола, но когда амазонки приближались с развевающимися по ветру волосами, да еще солнце делало выпуклыми все скрытые прелести, Лехин подбитый глаз начинал дергаться в судорогах. И ведь не подойти — враз отрежут самое дорогое. Морпех в этом уже убедился. Однако, то и дело косил здоровым глазом в сторону царицы Оритии, ехавшей впереди своего войска.
Позади нее, поотстав на корпус лошади, передвигались ближайшие подруги-воительницы, и среди них та голубоглазая стерва, что научила Леху уважать слабый пол. Ехала себе как ни в чем не бывало. А кровный брат скифского царя, хоть и не был предан всенародному позору, но все равно мучился. Его мужская гордость была задета.
«Как же изменились бабы всего за пару тысяч лет, — кипятился морпех, сидя в седле и поглядывая на колыхавшиеся шеренги воительниц, в доспехах которых отражалось солнце, — этих попробуй, заставь за пивом сгонять. Без зубов останешься. Сразу трезвенником станешь. И как только местные мужики их терпят, да еще собой руководить дают? Вот, блин, проблема. Нет, это хорошо, что меня к скифам занесло, а не к этим».
Чтобы как-то успокоить свое обиженное сердце, Леха даже попытался представить их страшными и кривыми уродинами. Но, словно назло ему, все амазонки были как на подбор: высокие, крепкие, красивые.
Нет, такого ум морпеха еще «недавно» тянувшего срочную службу в двадцатом веке с его культурными законами, не мог быстро принять. Тем более, такой прямой ум, как у Лехи Ларина, который больше привык дремать, разрешая управлять жизнью кулакам, желудку и еще кой чему. В двадцатом веке все было ясно и понятно: бабы-дуры. А если и находилась среди них та, что была с этим не согласна, то общественное мужское мнение было явно не на ее стороне. Теперь же привычный мир встал с ног на голову и Леха нуждался в том, чтобы ему кто-нибудь все это разъяснил. Разложил по полочкам. Вот был бы рядом начитанный сержант, он бы объяснил. Но Федор Чайка сгинул в дальних краях, уплыв за моря, а Иллур ему все что смог, уже объяснил: «Мол, не подходи, хуже будет». И Леха остался один на один со своими противоречиями.
Так они проехали положенное количество дней, прибыв к Ольвии. Иллур отправил вперед гонцов предупредить, что скоро прибудет. И не один. Едва оказавшись в знакомых землях, Леха отпросился у царя на несколько дней съездить в стойбище, проверить, как там идут дела. На самом деле хотел немного забыться в привычной обстановке, переварить последние новости. Как ни крути, а кровному брату царя в походе придется постоянно встречать кого-то из этой десятитысячной армии амазонок. Не Оритию, так Исилею, а не ее, так их вон еще сколько. Надо было подумать, как с этим жить. Поостыть, поутешиться. А лучше беременной наложницы это никто не мог пока сделать.
— Что случилось? — охнула Зарана, увидев любимого хозяина с подбитым глазом, и схватилась за живот от расстройства.
Глядя на нее, Леха уже жалел, что приехал. Только разволновал девушку, а она ведь в положении, да и срок уже подходит. Тем более ему было стыдно признаться себе, что за последнюю неделю он ни разу о Заране не вспомнил. Глубоко же зацепила его эта голубоглазая амазонка, хозяйка Еректа, чтоб ей пусто было.
— Да так, — отмахнулся Леха, заползая в юрту, — повстречал тут… одного. Крепкий воин оказался. Еле победил.
— Какой ты у меня сильный, — приласкала его Зарана, сразу поверив в историю, — сейчас я тебе рану смажу целебным отваром, и все пройдет.
Два дня он предавался любовным утехам с наложницей, которая была на седьмом небе от счастья, пил хмельной отвар, смазывал раны целебным, и расслабился, наконец. Физиономия зажила, мысли просветлели. Но пора было и возвращаться. Иллур велел к военному совету непременно быть. Обмолвился, что приготовил для него специальное задание, но в чем суть не сказал. И теперь, обряжаясь с помощью Зараны в походную амуницию, Леха терялся в догадках, куда же его пошлют.
— Сына мне роди, — на всякий случай повторил Леха свой уже не однократно произнесенный наказ, — с войны вернусь — придумаем как назвать.
Поцеловав Зарану, Лёха ускакал в сторону Ольвии в сопровождении Инисмея и сотни скифских воинов. Остальные бойцы его личной армии дожидались в лагере у захваченной греческой крепости.
Военный совет объединенной армии скифов и сарматов проходил в огромной юрте Иллура на холме неподалеку от Ольвии. Увидев у входа знакомых коней амазонок, все пять были здесь, Леха тихо вздохнул, почесал свой едва заживший глаз и, откинув полог, шагнул внутрь. На полу, вокруг раскрытой карты, нарисованной на выделанном куске кожи, кроме самого царя скифов сидел Арчой, новоиспеченный адмирал Ичей, отличившийся при взятии Ольвии, и пять амазонок во главе с царицей Оритией. Все при оружии, но без шлемов. Мудрого Фарзоя Ларин опять не заметил, видимо, старик уже все обсудил с царем наедине.
— Здравствуй Аллэксей, — поприветствовал его Иллур, и добавил, указав на место рядом с собой, — Садись, говорить о войне будем.
Леха слегка поклонился и, скользнув по лицам амазонок, сел рядом с царем. Затянутые в панцири воительницы с удивлением воззрились на вошедшего воина.
— Это мой кровный брат и отличный воин, Аллэксей, — представил его Иллур амазонкам, а Леха не мог не заметить как, усмехнулась Исилея, — он прибыл к нам с севера, ведает конной разведкой и много знает о войне на море. Аллэксей будет присутствовать на совете.
— Так ты не скиф? — удивилась Орития, обращаясь прямо к Ларину, — Откуда ты родом?
Леха покосился на Иллура, не зная, что ответить. Снова обсуждать давно закрытый вопрос своего происхождения он не хотел. Но пришлось, поскольку «прибыл с севера», вдруг заинтересовало Оритию, так как означало, что Ларин, чтобы оказаться в Скифии должен был сначала миновать степную Сарматию. А это было довольно опасно для незнакомцев.
— Нет, — повел головой Леха, — русский я, русич, короче. Мой народ живет на далеком севере, откуда я прибыл на корабле.
Амазонки переглянулись.
— Русич? — удивилась Орития, — моя степная земля граничит с бескрайними лесами, там живет много племен, но я не знаю такого народа.
— Не мудрено, — осмелел Леха и решил пойти в наезд, приврав немного насчет родословной, — я не в степи родился. На моей земле много лесов и гор. Она граничит с холодным морем. Это так далеко, что даже ваши всадники туда никогда не заезжали, уверен.
— Говорят, там живут дикие и свирепые народы, — заявила вдруг хозяйка Еректа.
— Живут, — не стал отрицать Леха и добавил, ничуть не кривя душой, — Но, до вас им далеко.
Ответ, как ни странно, понравился амазонкам. Даже высокомерная Орития усмехнулась наглости этого бойца с далекого севера.
Леха в напряжении ждал новых расспросов, вспоминая разговор с Фарзоем на ту же тему, но амазонки, о чем-то обмолвившись вполголоса, неожиданно быстро сделали вывод насчет Лехиной национальности, причислив его к какому-то известному только им племени северных дикарей.
— Как ты попал сюда? — спросила напоследок одна из воительниц, такая же русоволосая, как и все, но с округлым лицом, — По реке?
— Это не важно, Тарнара, — оборвала ее Орития, — пора говорить о новой войне.
Морпеха такой поворот устраивал, но он все же ответил.
— Морем, — произнес Леха с достоинством, — я моряк и приплыл на большом военном корабле.
Но это заявление не произвело на амазонок должного впечатления: то ли кораблей они не видели в своих степях, то ли моряков не любили. В любом случае разговор быстро перетек на другую тему и Леха смог вздохнуть с облегчением.
— Наши армии готовы, — наконец произнес Иллур, начиная совет, — мы можем выступать хоть завтра.
— Я жду еще пять тысяч воинов, — заявила вдруг Орития, тряхнув гривой своих густых волос, — их мне обещал прислать Гатар. Поэтому с выступлением придется обождать несколько дней.
— Нет, — отрезал Иллур, немного напрягшись, — выступать мы будем немедленно. Но, ты сможешь подождать своих воинов и двинуться вслед за нами.
— Куда? — уточнила царица.
Иллур указал на карту, где на Лехин взгляд довольно коряво был изображен Крым, черноморское побережье в районе Ольвии и дальше на юг, вплоть до Греции, а также земли, примыкавшие к побережью до каких-то гор. «Кажется, там должны быть Карпаты» — подумал морпех, напрягая свою память. В некотором отдалении от Ольвии, на берегу залива, куда впадала большая река, Леха разглядел черную точку, — еще один греческий город, под которым было написано «Тира».
— Наш главный удар мы нанесем вот здесь, — объявил Иллур, ткнув пальцем в черную точку на карте, — первой целью нашего великого похода на запад станет греческая колония на берегу Тираса.[157] Но у нас достаточно сил, а потому мы должны ошеломить врагов. И удар будет не один.
Царь скифов замолчал, словно хотел потомить публику перед объявлением главного секрета. Амазонки молчали, спокойно ожидая пока царь скифов выговорится. Орития выглядела так, словно собиралась все сделать по-своему, хотя и должна была по условиям договора в этом походе во всем подчиняться Иллуру. Амазонки были здесь на положении наемников, которым заплачено золотом за службу. «Но, кто их знает, — подумал Леха, осторожно поглядывая на лица прекрасных воительниц, — что они там задумали со своим Гатаром. Политика — дело темное».
— Мы разделим армию на три части, — произнес наконец Иллур, оглядев собравшихся, — и ударим по трем направлениям сразу.
Орития и ее верные помощницы не прерывали царя скифов. Ичей, Арчой и Леха Ларин также внимали, не задавая пока вопросов.
— Первая часть армии под моим командованием двинется на греческую Тиру вдоль побережья, — сказал Иллур и, обернувшись к Ичею, добавил, — мы обложим ее со всех сторон, а с моря нас поддержит флот. Но, об этом после.
Он сделал еще паузу и продолжил.
— Второй удар мы нанесем севернее, в среднем течении реки, — палец вождя скифов продвинулся вверх по карте, — настала пора встряхнуть народ бастарнов.[158] Этот удар нанесет Арчой со своей конницей.
Бородатый скиф нагнулся вперед, слегка поклонившись.
— А ты, Орития ему поможешь, — добавил Иллур, посмотрев в упор на амазонку, — дашь ему половину своих людей в помощь. Ведь бастарны граничат с твоими владениями, и я слышал, ты не очень то с ними ладишь.
— Это так, — кивнула Орития, посмотрев на одну из своих помощниц, — с Арчоем пойдет армия Исилеи, хозяйки Еректа. У нее почти четыре тысячи воительниц. Это ее земли граничат с бастарнами, и она очень не довольна своими соседями.
— Я давно хотела с ними поквитаться, — заявила Исилея, положив ладонь на рукоять меча и прищурив глаза, — они заметно осмелели за последнее время. В прошлом годы эти ублюдки даже напали на Ерект. Я прогнала их со своей земли, но они успели сжечь несколько деревень вместе с жителями, прежде чем убрались к себе за укрепления.
— У бастарнов много крепостей, — кивнул Иллур, нехотя соглашаясь с Исилеей, — и пусть они не такие мощные, как у греков, но зато соединены между собой цепью вдоль реки, что мешает нашему быстрому продвижению на запад. Их надо сжечь, а бастарнов подмять под себя или уничтожить. В наших новых владениях останутся жить только покорные бастарны, которые будут нашими рабами.
— Я сделаю это с удовольствием, — кивнула Исилея, снова с силой сжав рукоять.
А Леха, глядя на это, заранее пожалел неизвестных ему бастарнов. Уж эта девушка слов на ветер не бросает.
— И все же вам нужно будет много сил, — продолжал развивать идею Иллур, — у бастарнов неплохая конница. Поэтому вы отправитесь в поход с корпусом Арчоя. А двадцати пяти тысяч всадников хватит, чтобы сбить спесь даже с бастарнов.
Леха снова взглянул на карту и, проследив за пальцем Иллура, подумал, что укрепрайон этих бастарнов находился севернее побережья, в некогда современной морпеху Молдавии, по которой, похоже, сейчас проходила граница зоны влияния сарматов. Но граница эта, если верить хозяйке Еректа, была довольно условной. И те и другие соседи ее регулярно нарушали, беспокоя друг друга набегами.
— Третий удар, точнее разведывательный рейд, — снова заговорил Иллур, у которого, похоже, еще не закончились идеи, — нанесет наш самый малочисленный отряд, в котором будет не больше пяти тысяч всадников. Это будут те, кого ты ждешь, Орития.
— Что они должны сделать? — наклонила голову царица сарматов.
— Пройти вдоль Тираса до его самых истоков, следуя сначала за Арчоем и стараясь не ввязываться в бои с бастарнами. Обогнуть их укрепленные городища, затем обойти горы, пронестись огненным смерчем по предгорьям и оттуда повернуть еще дальше на юг, сея везде панику и разрушения. Я хочу знать, насколько сильно сопротивление местных племен, на случай если мы решим ударить в обход горных хребтов. К этому времени будет ясно, как быстро мы продвинулись в направлении греческих полисов, и отряд получит новый приказ, — либо зайти в тыл бастарнам, либо вернуться к Тире.
— Хорошо, — кивнула Орития, — я сама возглавлю этот отряд. Но он будет больше. Я присоединю к нему еще шесть тысяч своих всадниц.
— Это будет уже целая армия, — покачал головой Иллур, нахмурившись, словно ему не нравилось решение Оритии, — ее легче заметить.
— Зато с ней легче сеять панику и разрушения, — отмахнулась Орития, повторив слова самого скифского царя, — ведь мы должны будем пройти по землям бастарнов, а затем кельтов. Ни те, ни другие нас особенно не ждут, и будут яростно сопротивляться. Небольшой отряд не сможет пробиться далеко. Поэтому мне понадобится как можно больше людей. И чем дальше я пройду, тем лучше. Ведь, чем сильнее наши удары потрясут границы Скифии и Сарматии, тем легче нам будет продвигаться дальше.
Иллур надолго замолчал, словно взвешивая слова Оритии, а в юрте повисла напряженная тишина.
— Хорошо, — сказал он, наконец, но по его лицу было видно, что это решение далось ему не просто, — отправляйся туда, как только прибудут твои люди.
Орития расправила плечи, улыбнувшись, словно одержала победу. А затем встала, положив руки на пояс.
— Думаю, мы узнали все, что следует, — произнесла царица сарматов, — и можем идти готовить свои войска к походу.
Леха с удивлением посмотрел на Оритию, а потом перевел взгляд на Иллура. Тот еле заметно скрипнул зубами, но простил ей такую наглость. По всему было видно, что присутствие амазонок, которые вели себя с ним на равных, давалось ему нелегко.
— Да, — кивнул он, — можешь идти. И не забудь присылать мне гонца каждый день.
Орития медленно вышла из юрты, придерживая свой меч. Вслед за ней покинули место совета и все ее длинноволосые подружки-воительницы. Леха не смог удержаться, чтобы не взглянуть на хозяйку Еректа. Но та гордо прошествовала мимо, не удостоив его даже ледяным взглядом. «Однако, — пронеслось в голове у морпеха, — если я правильно понял, она будет воевать вместе с моим корпусом. Даже не знаю, что и подумать теперь. Неужели это то самое задание, что хотел сообщить мне кровный брат».
Когда все гордые воительницы покинули юрту, Леха испытал заметное облегчение.
— Теперь о флоте, — Иллур обернулся к Ичею, продолжая совет, как ни в чем не бывало, — здесь, в Ольвии, останутся две квинкеремы и пять триер. Их хватит для защиты города. Хотя уверен, как только мы начнем осаду Тиры с моря, если и не все имеющиеся корабли, то триеры уж точно можно будет отправить к осадному флоту. Сколько у тебя готово кораблей?
— Не считая остающихся в Ольвии, пять квинкеерм и шестнадцать триер, — отрапортовал Ичей. А еще целая флотилия бирем.
— Откуда столько взялось? — вставил слово морпех, у которого снова появился дар речи, — было же меньше.
— При штурме Ольвии суда греков не все сгорели, кое-что удалось захватить, — напомнил, ухмыльнувшись, Ичей, — вот теперь они нам послужат. Да еще Гилисподис сдал недавно одну квинкерему, — отличный корабль получился. Я его сам испытывал на днях. А Калпакидис поставил на него новые баллисты.
— Да, помню, — подтвердил Леха, — я видел этот корабль перед отъездом к сарматам.
— Гилисподис еще один обещает сдать скоро. Так что у нас мощный флот получается. Никакие греки не страшны.
— Только выучка моряков страдает, — из зависти покритиковал Леха, которого по старой памяти тянуло во флот. Однако, из-за прихоти кровного брата он был вынужден разрываться между конницей и кораблями, постоянно меняя их друг на друга, а иногда желая иметь двойника, чтобы успевать везде.
Разговаривая о кораблях, морпех вдруг вспомнил о том, что пленный греческий инженер Гилисподис уже смирился с захватом родной Ольвии скифами и проживал теперь в ней же, но уже при новой власти. Иллур подарил ему кроме большого дома еще и часть пристани под мастерские. Гилисподис теперь налаживал там ремонт старых и строительство новых кораблей, поскольку собственные верфи Ольвии при штурме сгорели. Леха как-то видел его пару раз и удивился: пленный инженер был весел и вполне доволен жизнью. От былой депрессии не осталось и следа. То ли он задумал усыпить бдительность скифов, чтобы сбежать в ближайшую греческую колонию, то ли, в самом деле, смирился с судьбой. Как ни крути, его родной город находился теперь под властью скифов, а новое командование относилось к нему хорошо и очень ценило.
«Да и бежать скоро будет некуда, — подумал тогда Леха, — если мы так быстро будем продвигаться по берегу моря, то все греческие колонии скоро станут нашими. Разве что в саму Грецию, да и то, как говорится, дайте срок».
Больше всего на свете инженер любил работать, а Иллур нагрузил его работой так, что Гилисподису было просто некогда задумываться о жизни. Во всяком случае, он больше не производил впечатления несчастного человека. Скорее наоборот, ведь ему дали средства на строительство самого большого и мощного корабля — эннеры, который он обещал завершить к моменту начала осады очередной греческой колонии. И Гилисподис с головой ушел в работу. Скоро над недавно выстроенным пирсом стал расти остов гигантского корабля, поражавшего воображение своими размерами и мощью бортовой артиллерии.
Однако, вождь скифов как-то признался Лехе, что присматривает постоянно за греком, и морпех успокоился. Свобода свободой, а остаться без лучшего инженера-кораблестроителя в тот момент, когда кораблей требовалось все больше и больше, скифы просто не могли. Поймав себя на этой мысли, Ларин вдруг понял, что стал иногда размышлять не как простой морпех, а как настоящий политик. «Тьфу ты, — мысленно сплюнул он, — с кем поведешься. Не зря же я постоянно с Иллуром, да Фарзоем общался, а теперь вон еще и сарматского царя узрел с царицами…Привычка, блин, вторая натура. Видел бы меня Федор, вот удивился бы».
— Спустя два дня после того, как я выступлю в поход, — продолжал Иллур наставлять своего адмирала, — твой флот должен выйти в море, приблизиться к Тире и полностью блокировать бухту. Никого из нее не выпускать, кто бы там ни оказался. Попытки прорыва пресекать. Топить всех: и военные корабли, и купцов.
Ичей с пониманием кивнул.
— Оборона у греков сильная, но не сильнее Ольвии, — сообщил Иллур, — мне доносят, что там сейчас стоят четыре квинкеремы и всего шесть триер. А помощи грекам ждать неоткуда. Разве что томы помогут. Да только пока они доплывут, мы уже возьмем город. Так что смело можешь вступать в бой с флотом.
Иллур усмехнулся. По всему было видно, что масштаб задуманного наступления по всем фронтам его вдохновлял.
— Мы должны прибыть раньше тебя и обложить город со всех стон, — добавил он, — но, если вдруг задержимся в пути, то сил у тебя будет достаточно. Захвати часть побережья и построй лагерь. Держи город в страхе. А когда мы подойдем, им останется только признать мою власть.
— Да, десант — это сила, — поддержал Леха, которому уже не терпелось принять участие в осаде, — Иллур, разреши, я тоже отправлюсь с Ичеем. Как-никак, опыт в таких делах есть.
— Нет, Аллэксей, — отрезал Иллур и обернулся к начальнику двадцатитысячного корпуса, к которому был приписан Леха, — Ты, Арчой, слышал наш разговор с Оритией. Завтра же выступишь в земли бастарнов, взяв с собой воительниц Исилеи. Она хорошо знает те земли и проведет тебя короткой дорогой. Преврати крепости бастарнов и дома их в пыль.
Низкорослый и широкий в плечах Арчой хлопнул себя по коленям так, что затряслась его борода.
— Я все исполню, повелитель. Бастарны будут приведены к покорности.
— Что же, — подвел итог царь Скифии, — тогда вы можете идти. Совет закончен.
— А как же я, — напомнил удивленный Леха, — ты вроде бы обещал мне какое-то задание?
— У тебя будет другой путь. Останься, я расскажу.
Леха с радостью остался, предвкушая секретное задание, но, когда все скифы покинули походную юрту царя, Иллур сказал.
— Еще вчера я собирался тайно отправить тебя в далекие земли на корабле, чтобы передать важное послание, но сегодня передумал.
— Почему? — удивился Леха, хотя и догадывался.
— Время еще не пришло, — туманно пояснил Иллур, посмотрев на своего кровного брата, — Тебя могут перехватить по пути и казнить или заставить выдать тайну под пытками.
— Да ладно, — отмахнулся Леха, — где наша не пропадала.
— Нет, Аллэксей, — настоял на своем Иллур, — завтра ты отправишься вместе с Арчоем и будешь исполнять его приказы. Ты отличный разведчик. Сейчас ты нужен мне там.
И, предвосхищая вопрос морпеха, добавил:
— Только к Исилее не подходи.
Леха невольно кивнул.
— Да уж, — пробормотал он, — с этими бабами надо быть поосторожнее да пожестче. Не понимаю, почему ты этой Оритии все разрешил. Больно уж она себя свободно ведет, не поймешь, кто здесь главный.
Его стрела попала в цель. Иллур вскипел, но быстро взял себя в руки, поцедив сквозь зубы:
— Орития смела и мудра, она сразу поняла, что ее посылают на смерть. Потому и взяла с собой столько людей. Ее враги, бастарны, храбры, имеют много конницы, а те земли, что населены кельтами, пройти труднее всего. Орития может и не вернуться. Во всяком случае, там погибнет много сарматов, а не моих людей. Это мне тоже на руку.
— Вот оно что, — пробормотал Леха, — ну да, на войне все бывает.
— Зато, если она покорит эти земли, — закончил Иллур, снизойдя до объяснения недогадливому брату, — то они отойдут к сарматам. Так мы договорились с Гатаром.
— И ты отдашь им эти земли? — удивился морпех, но, заметив искорку в глазах царя, добавил, — впрочем, это не мое дело.
— Все побережье будет нашим, — нехотя добавил Иллур, — А когда вы разберетесь с крепостями бастарнов и вернетесь к Тире, где, скорее всего, будет стоять мое войско, я расскажу тебе о задании. Оно никуда не уйдет.
— Это хорошо, — решил Леха.
Выходя из юрты, морпех подумал о том, что был бы очень рад уплыть сейчас с флотом Ичея и быть подальше от Исилеи, ведь на предстоящей войне судьба все равно рано или поздно сведет их. И морпех боялся потерять контроль над собой, хотя и поклялся Иллуру избегать частых встреч с хозяйкой Еректа. Ведь она должна была, по словам царя, прежде всего выполнить возложенную на нее задачу — помочь разбить бастарнов.
«Да пусть воюет, воительница хренова, — подумал Леха, потирая ушибленный глаз, который все еще напоминал о себе, — раз этой бабе дома не сидится, мне-то что».
Но в душе он уже знал, что вряд ли сдержит данное Иллуру обещание.

Глава восьмая
Вверх по течению

Пришло утро, но ни сорокатысячная армия скифов, ни корпус Арчоя не сдвинулись с места до тех пор, пока к Оритии не прибыл отряд сарматов. Иллур приказал ждать, — видимо, напряженность в отношениях с сарматами, оставалась. И он решил лично проконтролировать, сколько их еще прибудет в пределы его новых владений.
К удивлению Лехи прибывшие оказались мужиками. Пять тысяч мужчин, подчинявшихся знаменитой воительнице. Впрочем, последнее обстоятельство, уже не так шокировало морпеха. Постепенно он начал привыкать к местным нравам.
«Это что, — успокаивал себя Леха, поглядывая, как командир прибывших сарматов, здоровенный воин свирепого вида, что-то рапортует Оритии, — я ведь еще на востоке не бывал. Там, наверное, жизнь удивительная. Ну ничего, вот дойдем с Иллуром до Греции, а там посмотрим, куда дальше коней направить. Чует мое сердце, он ведь там не остановится».
Проведя еще ночь в пределах Ольвии, на рассвете следующего дня огромный лагерь забурлил, и все армии снялись со своих мест, направившись в разные стороны. Воинство Оритии, еще не расставшееся с амазонками Исилеи, двигались вместе за солдатами Арчоя, среди которых находился и Леха со своими скифами-разведчиками. А ударный корпус Иллура оставался возле Ольвии до тех пор, пока два первых отряда не покинули ее земли полностью. Стало ясно, что царь скифов решил оставить Ольвию последним. Обернувшись в сторону города на одном из холмов, Леха бросил взгляд на море и заметил, что флот все еще в бухте, как и хотел его кровный брат.
Покачиваясь в седле, Ларин припомнил, что на фоне масштабных приготовлений у захваченного греческого города, как-то незаметно прошла отправка еще одной ударной армии в Боспорское царство. Эти силы отправились вдоль степного берега, а в самом Крыму планировалась десантная операция с использованием кораблей захваченных у Херсонеса. Иллур начал войну на два фронта. Даже на три, не считая разведки боем. «Похоже, грекам мало не покажется ни там, ни здесь», — решил Леха.
Весь следующий день они двигались свободно, все это были еще земли Ольвии. Степи плавно переходили в холмы, поросшие редким лесом. К вечеру их догнал отряд всадников во главе с Исилеей. Вслед за предводительницей прискакало человек двадцать мужчин-сарматов.
— Завтра в полдень мы будем у границы, — сообщила Исилея, обратившись к Арчою и скользнув безразличным взглядом по лицу Ларина, — на восток будет моя земля, а на запад начнутся земли бастарнов. Их ближайшая крепость находится почти на самой границе.
— Хорошо, — кивнул Арчой, махнув рукой в сторону обширной поляны между трех холмов, тогда заночуем сегодня здесь, а завтра двинемся дальше.
Не сказав больше ни слова, Исилея развернулась и ускакала назад. Следом за ней поскакали всадники-мужчины в каких-то светлых доспехах. Рассматривая удалявшийся отряд, Ларин подумал, что их панцири были сделаны не из железа, а скорее, если верить глазам, из костных пластинок.
— Странные доспехи, — поделился Леха сомнениями с мудрым Арчоем.
— Костобоки,[159] — подтвердил его наблюдения командир корпуса.
— Кто? — не понял Леха.
— У сарматов многие племена еще используют такой доспех из конских копыт, он не хуже железного, — пояснил Арчой, — но скифы давно перешли на железо. Кузнецов у нас достаточно.
— И что неужели этот доспех выдержит удар копья? — продолжал сомневаться Леха.
— Скоро сам увидишь, — ухмыльнулся Арчой, — завтра мы нападем на первую крепость.
На этом разговор про доспехи закончился, а Леха получил задание разведать подступы к ближней крепости бастарнов. Взяв с собой всего тридцать человек вместе с Гнуром, чтобы не сильно привлекать внимание местных жителей, которых здесь пока к счастью было немного, Леха преодолел невидимую границу и в сумерках углубился на территорию бастарнов. Избегая деревень, скифы лесом довольно быстро вышли к самой крепости, стоявшей посреди рукотворного поля. Деревья вокруг на расстоянии примерно трехсот метров были вырублены.
— Ха, — усмехнулся Леха, рассматривая сооружение бастарнов в последних лучах вечернего солнца, — тоже мне крепость. Видали мы такие крепости.
То, что Исилея называла крепостью, представляло собой лишь большую и хорошо укрепленную деревню, обнесенную частоколом и сторожевыми башнями. Перед частоколом был вырыт ров, наполненный водой из ближайшего ручья, и насыпан вал. Вот и все укрепления. Никаких тебе каменных стен высотой в десять метров. Частокол конечно был мощным, но после укреплений Херсонеса и Ольвии, все это казалось морпеху игрушечным.
— Ну, эту деревню мы легко подожжем, — решил бравый разведчик и приказал отправляться назад.
Поселений в крепости тоже было немного, дворов сорок. Оттуда то и дело раздавался стук молота кузнеца, да поднимался дым. Картина казалась вполне мирной. Видимо бастарны еще ни сном ни духом не ведали о нависшей над ними угрозе.
Выслушав сообщение разведчиков, Арчой согласился с Лехой, что особых затруднений с этой крепостью не будет, и на рассвете приказал выступать. Отряд Исилеи должен был атаковать ее самостоятельно, а скифы окружить крепость и весь прилегающий район, чтобы не дать никому уйти или прорваться подкреплению.
Больше половины армии решено было оставить в лагере. Здесь же остались и люди Оритии. Когда колонна всадников Арчоя числом пять тысяч, среди которых были и разведчики Ларина, показалась у крепости, там уже вовсю шла драка. Амазонки скакали вокруг частокола, засыпая на ходу защитников зажигательными стрелами. Бастарны в кольчугах и кожаных рубахах, столпились на стенах, отвечая им тем же. Мост у ворот был поднят. На приступ пока никто не шел, хотя Леха заметил несколько трупов бастарнов на поле у самых ворот. Видно амазонки застали их врасплох, но жители все же успели спрятаться за частоколом, понеся небольшие потери.
За стеной уже начался пожар, горело несколько крыш на окраинах селения, и особенно сильно в центре. Но, присмотревшись, Леха решил, что это, скорее всего, сигнал о помощи. Слишком уж сильно дымила копна сена, сваленная посреди небольшой площади.
Справа от крепости виднелось длинное поле, которое, плавно загибаясь, уходило за лес. Что там находится, было неизвестно, и Арчой приказал Лехе проверить. Все равно сил здесь скопилось слишком много для нападения на одну небольшую крепость. Ларин взял всех своих людей и поскакал в указанном направлении. Но едва он миновал ручей, из которого брали воду защитники, как увидел показавшиеся из-за леса шеренги конных бастарнов. Затянутые в кольчуги всадники, черные плащи которых развевалась на ветру, неслись навстречу скифам, подняв копья. Они растянулись по всему полю ровным строем.
— Быстро прискакали, — удивился Леха, Вынимая свой меч, и осаживая коня, крикнул находившемуся рядом Инисмею, — разведка закончена. Идем назад.
Леха был не робкого десятка и любил подраться, но его новый военный опыт, заработанный в этой жизни, быстро подсказал, что триста человек, пусть и очень храбрых, против примерно полутора тысяч мчавшихся на них воинов имеют очень слабые шансы. А вот пять тысяч против полутора — это уже другой расклад. Даже если не считать амазонок, занятых деревней. И он быстро вернулся к порядкам Арчоя, который уже заметил приближавшегося противника и, вскинув меч, сам бросил ему навстречу своих солдат.
Бородатые скифы, облаченные в железные панцири и шлемы, в лучах утреннего солнца показались Лехе гораздо ярче наступавших бастарнов, в одежде которых преобладал черный цвет. Лишь тускло поблескивало оружие, кольчуги, наконечники копий и умбоны щитов. Шлемы на них были почти плоские, без наверший, да и то не у всех. А кони защищены доспехами только у трех вождей, вырвавшихся вперед.
Арчой и Леха рядом с ним, оставались с половиной воинов у самого края леса, наблюдая за схваткой. И вот волны скифов и бастарнов, ощетинившиеся копьями, сшиблись у ручья. Раздался страшный треск, и десятки бойцов с обеих сторон мгновенно рухнули с коней, пронзенные насмерть. Удар бастарнов, разогнавшихся гораздо быстрее, был силен и они поначалу потеснили скифов Арчоя, но те вскоре выровняли фронт и даже отбросили правый фланг прорывавшихся к деревне солдат неприятеля. Отбросив копья, всадники схватились за мечи и закипела настоящая сеча. Звон оружия от скрещенных клинков и ударов о щиты и шлемы, стоял такой, что Ларин еле услышал, что говорит ему Арчой.
— Хорошо дерутся, — глядя на мясорубку в нескольких сотнях метров от себя, спокойно заметил командир корпуса, — но их слишком мало. Бастарны явно не рассчитывали увидеть здесь большое войско.
Федор с ним не спорил. Вожди бастарнов, яростно размахивая мечами, спустя полчаса битвы убедились в численном превосходстве противника и вскоре приказали своим солдатам отступать, но было поздно. Скифы прорвали правый фланг и замкнули окружение, отрезав им путь назад. Тогда, оставшиеся в живых бастарны, человек триста, в ярости удвоили натиск и прорвались к деревне. Трубач, скакавший рядом с единственным уцелевшим вождем бастарнов, на голове которого Леха заметил небольшую корону вместо шлема, затрубил в свой рог, и над полем разнеся низкий протяжный звук.
Опрокинув амазонок, окруживших частокол со всех сторон, они пробились ко вторым воротам, которые защитники сами открыли для них, опустив мост. Скифская конница в ярости набросилась на арьергард отступавших, уничтожив несколько десятков врагов, но почти две сотни конных бастарнов сумели укрыться в крепости. А лучники, стоявшие за частоколом у ворот, перебили многих скифов, в пылу атаки прискакавших слишком близко.
— Взять эту крепость! — пришел в ярость Арчой, увидев прорыв бастарнов и гибель многих скифов от рук вражеских лучников, — что ты так долго возишься!
Последние слова относились к Исилее, оказавшейся рядом со своими амазонками. Это ее воительниц на дальних подступах бастарны опрокинули в два счета, прорываясь в крепость. Крик скифского военачальника задел за живое хозяйку Еректа, а Леху несказанно порадовал. Он даже имел смелость снисходительно ухмыльнуться, когда воительница проезжала мимо, посмотрев на него, «Мол, бабы, они везде бабы». Но Исилея тотчас доказала, что не зря носит свой титул.
Она издала боевой клич, и несколько десятков облаченных в доспехи воительниц бросились на своих конях в ров с водой рядом с воротами и, словно кошки, перекинув меч на ремне за спину, вскарабкались на частокол. Правда половина была тут же убита лучниками еще на переправе, но нескольким удалось преодолеть частокол, за которым завязалась настоящая бойня. Разъяренные женщины косили головы бастарнов направо и налево с такой грацией, что Ларин даже залюбовался: «Умеют драться, девки».
Видно до сих пор Исилея берегла своих солдат в надежде взять крепость малыми потерями. Еще несколько амазонок последовало тому же примеру, но уже с меньшими потерями, проникнув в лагерь. Там они объединились и с двух сторон стали пробиваться к воротам, чтобы опустить мост. Но их было слишком мало. Вдруг Леха увидел, как в центре лагеря бастарнов тотчас возникло движение и конные воины, спасшиеся недавно от скифов, устремились по узким улочкам в направлении дальних ворот. Заметил это и Арчой, внимательно следивший за ходом битвы.
— Усилить натиск! — закричал он, — немедленно взять ворота!
Исилея, а что ей оставалось, отправила в бой сразу несколько сотен своих боевых подруг, бросивших коней в ров сразу с нескольких сторон от укрепленной деревни. Ее воинство несло большие потери, но Арчой был прав — если не взять ворота, то эта атака была вообще напрасной.
И вдруг со стороны леса раздался звук трубы и тотчас в тыл атакующих амазонок ударил еще один отряд конных бастарнов, появившийся, словно из ниоткуда. Всадники в кольчугах и с длинными мечами обрушились на конных амазонок, быстро смяв несколько ближних к лесу рядов. Бросив туда взгляд, Леха обратил внимание, что не все войско Исилеи участвовало в атаке на ворота, большая его часть находилась в резерве, выстроившись протяженным фронтом у леса.
Пробив строй и уничтожив половину атакующих амазонок, бастарны оказались совсем близко от того места, где находился Арчой. Их было уже немало на поле перед крепостью, как показалось Лехе, не меньше тысячи разъяренных всадников, и они продолжали прибывать из леса.
— Остановить атаку, — крикнул бородатый скиф, выхватывая длинный меч, — уничтожить бастарнов!
И скифы, обнажив оружие, развернули коней в сторону атакующих, поскакав за своим командиром. Леха на этот раз тоже не остался в стороне. Он снова повел в атаку своих воинов. Схлестнувшись в ближнем бою перед крепостью, все три силы, принимавшие в нем участие: скифы, бастарны и амазонки сарматов быстро смешались. Бой распался на поединки.
Бастарны опять проигрывали числом, но в упорстве им было не отказать. Они бились на два фронта, одновременно пытаясь прорубить себе дорогу в крепость и освободить окруженных там сородичей. Именно здесь они наступали наиболее яростно. Именно здесь и оказались три сотни Лехи Ларина, встав у них на пути.
Свалив копьями многих, скифы взялись за мечи. Перед Лехой возник рослый всадник в кольчуге и черном плаще. Размахивая мечом, он несколько раз ударил предводителя разведчиков по круглому щиту и дважды вскользь задел морпеха в бок. Но меч бастарна оба раза отскочил от железных доспехов, сделанных на совесть кузнецами Крыма. А невредимый Леха, лишившись после очередного удара щита, сделал ответный выпад, поразив всадника в ничем не защищенную голову. Тот упал под копыта своему коню, схватившись за рассеченный лоб, а на его месте тотчас возник новый всадник.
Этот бастарн был в шлеме, при овальном щите и даже держал в руках еще не утерянное копье. Его удар был направлен прямо в грудь, но морпех извернулся и острие копья, ткнув его в плотный наплечник, выбросило предводителя разведчиков из седла, только ушибив. Перевернувшись в воздухе, (опыт морпеха из российской армии не пропьешь) Леха приземлился на обе ноги, словно акробат, и даже сумел, пригнувшись, почти избежать удара меча скакавшего мимо бастарна. Клинок просвистел над головой, и ударив по навершию, сбил с головы Лехи шлем.
Все это произошло буквально за мгновения. «Черт побери, — разъярился Леха, покачиваясь на ногах и пытаясь унять звон в ушах, — еще чуток и я остался бы без головы». Он выхватил из ножен акинак, чтобы было чем защищаться. Но прилетевшая издалека стрела вонзилась в спину его второму обидчику. Первый же, с копьем, уже успел развернуться и снова направлялся к стоявшему на траве и почти безоружному Лехе. Морпех ловким движением снова вскочил на своего коня и тут же пожалел об этом. Не имея щита, лишь с одним коротким мечом, он снова стал отличной мишенью. Бежать было некуда, кругом вращались в диком танце другие поединщики. Бастарн, перехватив покрепче копье, приближался. Тогда Леха метнул акинак навстречу противнику, но тот легко отразил щитом брошенный клинок.
«Вот это номер, — пронеслось в мозгу безоружного морпеха, — прости, мой коник!». И когда между противниками оставалось буквально три метра, Леха поднял своего коня на дыбы. Копье бастарна, с треском прорубив защитную броню, вошло в грудь коня и сломалось. Удар был мощным, но обезоружил нападавшего.
Леха успел спрыгнуть с падающего коня и откатиться на несколько метров сторону, под копыта другим дерущимся. А рухнувший конь командира разведчиков едва не придавил его своей тушей. Бросив короткий взгляд по сторонам, Леха заметил, что его скифы бьются чуть в стороне, а он сам в пылу атаки оказался среди амазонок, бешено вращавших мечами. В лихом бою они действительно ничуть не уступали мужикам и головы бастарнов так и сыпались на траву. Но и воительницы несли немалые потери. На глазах морпеха разъяренный бастарн рассек доспех и отрубил руку одной из них, а вторая «получила» в грудь стрелу, прилетевшую со стороны крепости.
Но командиру разведчиков нужно было думать о себе. Отбежав на несколько шагов, он оказался в траве вообще без оружия. Ушибленное плечо болело. Ни прикрыться, ни метнуть было нечего. Обломав копье о грудь боевого коня скифа, бастарн вознамерился во чтобы то ни стало добить соскочившего всадника, которому везло уже второй раз подряд. Он выхватил меч и, прикрывшись щитом, пустил своего коня вскачь. Расстояние уменьшалось с каждой секундой, а Леха лихорадочно искал какой-нибудь упавший меч или щит, чтобы отразить надвигавшийся смертельный удар, но кругом как назло росла высокая трава, мешавшая что-либо рассмотреть в ней.
И вдруг на пути бастарна возникла амазонка на коне, мчавшемся на бешеной скорости. Одним отточенным ударом она распорола доспех на животе бастарна так быстро, что тот не успел даже прикрыться щитом, и бастарн рухнул под ноги ошеломленному морпеху уже мертвым, даже не издав предсмертного хрипа.
«Вот это номер», — опять подумал Леха, попытавшись разглядеть, кто же спас ему жизнь. Очень уж знакомым показался силуэт, но амазонка ускакала, затерявшись среди других воительниц, схожих с ней видом. Однако, расслабляться было рано. Рядом с Лехой с коней рухнули еще два бастарна, пытавшиеся рассчитаться с ним за смерть сородича. Обернувшись, морпех заметил, что к нему скачут человек десять скифов с луками под предводительством Инисмея. Сотник держал по уздцы свободного коня.
— Прости, хозяин, — выдохнул он, когда доскакал, — мы отстали.
— Ничего, — отмахнулся Леха, взбираясь в седло, и принимая из рук другого воина чей-то щит и длинный тяжелый меч, — это я ускакал слишком далеко. Главное, что вы вовремя. Давайте за мной, вон уже ворота открылись!
В этот момент амазонки за частоколом, наконец, пробились к воротам и открыли их изнутри. Мост рухнул, открывая путь в крепость. Но те, кто это сделал, тотчас же были уничтожены конной атакой из глубины деревни. Прискакавшие бастарны изрубили немногочисленных воительниц в куски своими тяжелыми мечами, как те ни отбивались. А руководил контратакой все тот же бастарн, у которого Леха еще раньше заметил на голове вместо шлема корону.
«Может это их король? — пронеслось в голове у морпеха, — хорошо бы его захватить, да поговорить по душам».
Скифы напирали, но в узком пространстве коннице трудно было развернуться, мешало отчаянное сопротивление бастарнов, которые защищали своего вождя, кем бы он ни был. Кроме того, атакующих скифов осыпали стрелами засевшие на крышах ближних домов лучники. Натиск продолжался. И вскоре Леха заметил, что король с ближайшими всадниками начал отступать в глубину деревни, но не придал этому особого значения. Укрепленная деревня была окружена, деваться ему было некуда.
В это время мимо пронеслась целая конная армия амазонок ведомых Исилеей. Воительницы быстро растеклись по узким соседним улицам, разя мечами разбегающихся защитников крепости. Леха глазом не успел моргнуть, как хозяйка Еректа быстрее скифов пробилась к королю бастарнов и в «личной встрече» лишила его не только короны, но и головы. Да еще сделала это с такой яростью, словно этот парень лично ее обидел в прошлой жизни. А может и в этой.
Увидев, как голова с королевским венцом легко слетала с плеч, а тело, словно окровавленный мешок, упало в грязь, Леха невольно вздрогнул. То же самое Исилея обещал сделать и с ним, если еще раз повстречает на своем пути. «Кто же тогда меня в бою спас?» — подумал морпех, проткнув последнего оказавшегося перед ним бастарна. Но этот вопрос остался без ответа.
Очень скоро бой был закончен. Скифы и амазонки добили всех, кто еще сопротивлялся у крепости и всех, кто прятался по закоулкам. Однако, кое-кто из всадников противника все же смог прорваться и ускакать в лес.
— Посчитайте потери, — приказал Арчой, подъехав к Исилее, — и затем немедленно выступаем дальше.
Амазонка кивнула, тряхнув гривой своих волос, — билась она без шлема, — но от Лехи, как и от командира всей скифской конницы не ускользнул взгляд, которым воительница одарила обезглавленное тело и откатившуюся в грязь голову местного вождя.
— Кто это был? — спросил Арчой, перехватив ее взгляд.
— Тот, кто в прошлом году напал на мою землю и убил мою сестру, — ответила Исилея, — Клондир, вождь самого крупного из племен бастарнов.
Арчой молчал, было ясно, что уставшая после схватки Исилея еще не все рассказала.
— Но он прибыл сюда с малой дружиной, — добавил она тут же, придержав коня за узду, — случайно оказался рядом. Потому победа досталась нам малой кровью.
«Ничего себе малой, — подумал Леха, — разглядывая сквозь частокол сотни убитых, усеявших все обширное поле перед первой же деревней бастарнов. Если и дальше так пойдет, то нам хватит только этого племени, чтобы оставить в его землях половину своих солдат». Впрочем, справедливости ради, он должен был признать, что бастарнов здесь полегло, на первый взгляд, не меньше двух тысяч. А короткая осада укрепленной деревни быстро превратилась в настоящую битву конных масс, в которой несомненными победителями вышли скифы, потерявшие гораздо меньше.
— В двух днях пути отсюда стоит большой город бастарнов, где обычно со своей дружиной находится его брат, Клорин, — закончила амазонка, — нам нужно выбить их оттуда раньше всего. Только тогда мы сможем спокойно переправиться через Тирас и вторгнуться в глубинные земли. Потом будут другие города. А, лишившись главных вождей, остальные бастарны будут биться хуже.
— Что же, — кивнул бородатый Арчой, одобряя ход мыслей прекрасной амазонки, — Клондир быстро нашел свою смерть. Не долго ее осталось ждать и его братцу. Как много у него воинов?
— Не знаю, — призналась хозяйка Еректа, — он управляет всеми землями на этом берегу реки, на другом под его рукой находится еще десяток поселений, но все они немногочисленны. Бастарны живут деревнями. Думаю, тысяч пять всадников он еще наберет. Остальные вожди выставят меньше, если вообще задумают воевать с нами.
— Хорошо, — снова кивнул Арчой и повторил, — считай убитых и немедленно выступаем.
Сказав это, он отъехал. А Леха на секунду задержался, исподтишка разглядывая грозную амазонку. Затянутая в кожаный панцирь, обшитый металлическими пластинами, Исилея не заметила, что в бою ее доспех порвался, обнажив левое плечо и немного грудь. Оказалось, что под доспехами у нее была лишь рубаха, да и та порвалась. Уставшая от сечи амазонка еще не обратила на это внимания, но зато Леха обратил. И еще как. Даже засмотрелся и чуть шею не свернул, проезжая мимо. Исилея, перехватив неосторожный взгляд морпеха, напряглась, и ее голубые глаза сверкнули недобрым огнем. Но Леха тотчас отвернулся, вспомнив отрубленную голову местного вождя, погибшего у него на глазах.
Чтобы обезопасить себя от новой драки с хозяйкой Еректа, он даже стал приставать с ненужными вопросами к Арчою, который ехал неторопливым шагом прочь из деревни, потеряв к ней всякий интерес.
— Что будем делать с деревней? — поинтересовался Леха нарочито громким голосом, — оставим здесь своих солдат?
— Да зачем она нам, — ответил Арчой, снисходя до объяснений, — сожги ее, нам нужно двигаться дальше.
Выехав в поле, командир разведчиков подозвал своих сотников и велел им спалить деревню бастарнов. Спустя еще час, когда все убитые были посчитаны, скифы двинулись дальше в сторону реки на поиски армии брата погибшего короля. А отряд Оритии, не принимавший участия в битве, вечером того же дня отделился от них и ускакал не запад. Бастарны наверняка готовились теперь к наступлению скифов здесь, и царица сарматов надеялась выйти к реке гораздо выше по течению, не встретив на своем пути особого сопротивления.

Глава девятая
Поединок в горах

Остановив своих солдат в полушаге от перевала, на котором шел ожесточенный бой солдат Адгерона и римлян, Федор все еще размышлял, что предпринять, глядя на приготовления Марцелла внизу. Первоначальный план с ходу захватить перевал, за которым находилась латинская колония Суесса-Аурунка, чтобы занять господствующие высоты, казавшийся уже почти исполненным, вдруг затрещал по швам и начал разваливаться на глазах. Контратака римлян из-за перевала говорила о том, что карфагенян там поджидали свежие вражеские силы. Впрочем, Федору пришла мысль все же захватить перевал, направив туда солдат Карталона, что он привел с собой. Сила была не малая, но, все же он не знал, сколько там прячется римлян. Зато видел, что внизу их собралось уже не меньше пятисот человек и со стороны Теана постоянно прибывали подкрепления. Теперь приходилось думать не столько о победе, как о том, чтобы выбраться с наименьшими потерями из этой ловушки, устроенной хитроумным сенатором.
Однако, очень скоро сомнения Федора развеялись, оставив ему лишь один вариант. Римляне сбросили солдат Адгерона с перевала и теперь тот откатывался вниз, ожесточенно сопротивляясь.
— Две спейры отправь усилить Адгерона, — приказал Федор Чайка, — остальные разворачивай, будем пробиваться вниз.
Карталон взглянул наверх, откуда на них накатывалась лавина сражавшихся тел, — треть солдат Адгерона отступала, сохраняя подобие строя, в остальном бой распался на многочисленные поединки. Выстроив две спейры на склоне, чтобы римляне не пробились и не смяли тылы, финикиец отдал приказ отступать в сторону города. Карфагеняне, сомкнув щиты, двинулись вниз по тропе. Первыми Карталон направил копейщиков.
Едва армия Карфагена перестроилась, сдвинувшись со своего места, по шеренгам римлян тут же прокатился лязг оружия — легионеры приготовились дать финикийцам бой. Находясь в середине колонны, Федор видел, как обслуга «Скорпионов» натягивает тетиву с помощью специальных рычагов, заряжая орудия длинными стрелами, способными пробить любой доспех. Но его больше интересовало то, чем был занят Марцелл. Облаченный в кирасу сенатор находился за «Скорпионами», откуда было удобно руководить обороной.
— Карталон, — позвал шагавшего рядом военачальника Федор Чайка за несколько мгновений до того, как копейщики карфагенян сблизились с римлянами, — Видишь вон того командира?
Смуглолицый финикиец, обернулся в указанную сторону, обратив к Федору свое обезображенное ухо, и кивнул.
— Это сам Марцелл, — сообщил Федор, — раз уж он рискнул подойти так близко, надо воспользоваться этим и захватить его. Направь туда отряд. Без Марцелла оборона римлян в этих горах быстро рассыплется. А Ганнибал простит нам все потери.
Карталон снова молча кивнул, выказав напускное безразличие, хотя отлично знал, кто такой Марцелл и какую награду можно получить от Ганнибала за его пленение. Он немедленно подозвал командира ближайшей спейры и, указав на Марцелла, повторил приказание Чайки.
В этот момент расстояние между шеренгами врагов сократилось до расстояния броска дротика и карфагеняне первыми применили оружие, поскольку находились выше. Дротики финикийцев, описав в прозрачном воздухе полукруг, обрушились на римлян, которые успели поднять щиты. Но уйти от удара смогли не все, — десятки легионеров упали замертво. Следом за первой, вторая волна дротиков накрыла солдат Марцелла, проредив их еще на несколько десятков. Римляне тотчас ответили броском своих пилумов. Но позиция у них была менее выгодная, и потери среди карфагенян оказались гораздо меньше.
Тогда Марцелл зычным голосом отдал приказ, который услышал даже Федор в середине колонны, и тотчас заработали «Скорпионы», посылая свои убойные стрелы навстречу шеренгам финикийцев. Удар стрелы из римского стреломета был настолько мощным, что пробивал щит или прикрытое доспехами тело насквозь. А иногда прошивал даже двух солдат сразу. В первых шеренгах послышались вопли раненых и умирающих бойцов Карфагена.
— Вперед, солдаты! — заорал Карталон, вскинув фалькату вверх.
Его крик подхватили командиры передних спейр, а за ними солдаты. И вскоре финикийцы, прыгая по камням, бросились вниз, на сомкнутые шеренги римских легионеров. Их удар был мощным. Африканская пехота сходу потеснила римский центр и едва не опрокинула его, но римляне все же выстояли. Федор видел и слышал, как Марцелл орал на них сверху, выхватив свой короткий меч и размахивая им над головой. А легионеры, зная, что с ними лучший полевой командир Рима воодушевлялись и стояли насмерть. На узком пространстве, где схватились несколько сотен человек с обеих сторон, началась настоящая мясорубка. В бой вошли две первые спейры из хилиархии Карталона, и одна из них была уже выкошена римлянами подчистую. «Скорпионы», установленные сбоку от направления основного удара, на возвышении, которое Марцелл использовал как командный пункт, продолжали разить финикийцев наповал.
Обернувшись, Федор бросил взгляд назад, — там положение стабилизировалось. Солдаты Адгерона перестроились и, соединившись с поджидавшими их спейрами Карталона, теперь отступали более организованно, даже, казалось, остановились, хотя римляне продолжали наседать сверху. А легионеров там было немало, заметил Федор, гораздо больше, чем здесь, внизу. Уяснив новую диспозицию, Адгерон теперь старался дать Федору Чайке больше времени для того, чтобы до наступления темноты организовать прорыв римской блокады, поскольку широким фронтом вести наступление не представлялось возможным. Вечерело. Солнце стремительно опускалось за горную гряду и спустя час должны были насупить короткие сумерки, а за ними полный мрак. Ночевать в этих горах Федор Чайка не собирался.
План Марцелла теперь ему был абсолютно ясен. Сенатор, видимо, зная расклад сил от своих шпионов, с самого начала планировал заманить в ловушку оторвавшийся от основных колонн авангард армии Карфагена и уничтожить его. Но Чайка был против. Он не мог себе позволить умереть, так и не увидев Юлию. Вдвойне обидно было погибнуть от мечей воинов ее отца, перехитрившего командира финикийского авангарда. Если уж выяснять кто круче, Федор предпочитал встретиться с Марцеллом лично, в поединке.
Глядя, как прогнулся римский центр и какой урон шеренгам финикийцев наносят «Скорпионы», Федор нашел глазами Карталона, который был неподалеку.
— Ты не забыл мой приказ? — крикнул он, сквозь звон оружия, перекрывавший все звуки вокруг.
— Нет, — мотнул головой финикиец, снова повернувшись к Федору обрубленным ухом, — сейчас мы начнем атаку на позицию «Скорпионов», чтобы захватить Марцелла.
— Немедленно начинай эту атаку, — не выдержал Федор, — а то мы потеряем еще одну спейру только от этих стрел. Уничтожить позицию стрелометов!
Карталон, глянув на закатное солнце, проговорил:
— Я поведу ее сам, если позволишь.
Чайка хотел кивнуть, но вдруг передумал и перепоручил командование основным ударом командиру ближайшей спейры.
— Вместе поведем, — добавил неожиданно для себя Федор, — У меня к Марцеллу есть разговор.
Карталон не стал спорить. Он повернулся к своему помощнику и, отдав короткий приказ, двинулся сквозь строй спейры, еще не вступившей в бой. Федор устремился за ним. Быстро обсудив атаку с командиром спейры, Карталон развернул солдат в сторону склона, и, вскинув фалькату, первым бросился в бой. Эта атака не огласилась криками, как обязательно бы произошло в любом другом случае. Карталон приказал солдатам молчать. Их в любом случае заметят, — бой шел на открытом пространстве, — но заметят чуть позже. И у них будет несколько мгновений, чтобы за строем атакующих добежать до склона, на котором были установлены «Скорпионы», прикрытые с флангов манипулой римлян.
Подняв щит и фалькату, Карталон бежал справа от строя. Федор бежал рядом. Они действительно смогли достигнуть подножия холма в тот момент, как римляне только заметили атаку во фланг. Но дальше путь вел только наверх, — прямиком под стрелометы. Хранить молчание уже не было смысла.
— Наверх! — заорал Федор, отбивая щитом брошенный в него пилум, который, со звоном отскочив от умбона, к счастью прошел вскользь, — кто первым взберется на склон и уничтожит «Скорпион», тому награда! Десять золотых «слонов»![160]
И солдаты стали карабкаться вверх по камням, выскальзывавшим у них из-под ног, стремясь первыми заработать золотые монеты, полагавшиеся за смерть римлян. Но на краю каменистого холма их встретили плотные шеренги легионеров. А на головы обрушился град пилумов. Двоих солдат, карабкавшихся верх рядом с Федором, легионеры мгновенно поразили дротиками. Одному копье вошло в шею сверху, второму в грудь, когда он поднял голову, чтобы взглянуть наверх. Услышав стоны и предсмертные крики рядом с собой, Федор на секунду замешкался и чуть сам не был убит, — пилум вошел и застрял меж больших камней прямо перед ним. Но отвлекаться было нельзя, смерть танцевала вокруг, собирая свою жатву. И Федор, подняв щит над головой, продолжал прыгать с камня на камень, пока не умудрился одним из первых добраться до шеренги римлян. К счастью, атака карфагенян была столь стремительной, что Марцелл не успел перейти в контратаку, бросив легионеров вниз по откосу, а лишь оборонял выгодную позицию. Римляне быстро израсходовали запас пилумов, но успели нанести финикийцам большой урон. Однако, выжившие после этого были уже на самом верху.
Увидев прямо над собой разъяренные и раскрасневшиеся рожи римских солдат, зажатые в металл шлемов и ощетинившиеся мечами, Федор отбил удар одного из них и пнул его щит, поставленный на землю. Но скутум устоял, подпертый телом легионера, который прикрывал щитом свои ноги. Федор отступил на шаг, чуть переместился вбок и снова прыгнул вперед, ударив в образовавшуюся щель между двумя щитами. На этот раз его длинная фальката нашла цель, — он ранил соседнего легионера в ногу. Римлянин взвыл, отпустив щит. Чайке этого хватило, он молниеносно выбил ногой скутум, который с грохотом упал на камни и полетел вниз по откосу, а затем вонзил фалькату в бок раненому легионеру. Следующим движением Чайка отразил римский меч, направленный ему в голову справа, а в ответ нанес свой колющий удар в грудь и опять достиг цели. Кровь брызнула из рассеченного панциря римского солдата. Нейтрализовав сразу двоих легионеров из первой шеренги, Федор взобрался на вершину гребня и врубился в образовавшуюся брешь, яростно вращая фалькатой вокруг себя. За ним прорвалось уже пятеро карфагенян, развивавших успех своего командира.
Начало было положено. Рядом, чуть в стороне, то же самое проделал и Карталон. Он с десятью людьми уже вклинился на позицию римлян почти на пять метров. А еще дальше финикийцам удалось потеснить весь левый фланг легионеров и прорваться к «Скорпионам».
Федор Чайка рубил и колол фалькатой, вспарывая римские панцири и уклоняясь от встречных ударов, но все время следил за Марцеллом, который никуда не уходил от стрелометов. Даже наоборот, бравый сенатор, который сначала только орал на своих отступающих солдат, вдруг выхватил меч и сам бросился в гущу сражения, стремясь своим присутствием поддержать отступающий левый фланг. Увидев это, Федор стал прорываться к нему на встречу, но до сенатора было далеко, их разделяло несколько шеренг римских легионеров. Карталон был к нему ближе. Он тоже заметил Марцелла и, выполняя приказ, бросил в бой всех своих людей, которые уже почти прорвали оборону на левом фланге.
«Жаль будет, если не я его захвачу», — думал Федор, методично работая фалькатой: нанес удар, отбил щитом римский меч, пригнулся, ушел в сторону на полшага, нанес еще удар. Все, легионер мертв. Кто следующий?
Опыта в ближнем бою Федору было не занимать, но он чувствовал, что и римским солдатам тоже. Здесь были не юнцы, а видимо те самые солдаты Марцелла, отправленные им из Остии сюда в качестве подкрепления павшим духом легионерам. И были это не просто пехотинцы, а римские морпехи, к которым Федор испытывал заочное уважение.
Расправившись с очередным врагом, Чайка на мгновение поднял взгляд в небо, и заметил, что сумерки уже начали сгущаться над долиной Санта-Кроче. Надо было сбросить отсюда римлян и захватить сенатора еще до темноты, иначе сделать это будет гораздо труднее. Он здесь знает все тропы, а укрепленный Теан недалеко.
Но римляне, несмотря на присутствие великого Марцелла, который на глазах Федора собственноручно заколол трех солдат Ганнибала, все же отступали. Карфагенянам удалось оттеснить их с позиции «Скорпионов», захватив орудия, а затем начать теснить дальше, вниз по склону в сторону Теана. И вскоре отряды Федора и Карталона, врубившиеся в шеренги легионеров с разных сторон, соединились, уничтожив всех римлян, что оказались между ними. Оставшиеся легионеры, не ожидавшие такого яростного натиска загнанных в ловушку врагов, стали отступать и кое-где даже обратили тыл.
— Трусы! — орал Марцелл, в бешенстве вращая мечом, — вы позорите великий Рим!
И на глазах у своих солдат заколол одного из тех, кто попытался сбежать, бросив оружие. Оставшиеся легионеры воспарили духом и стали собираться за спиной Марцелла, перестраивая шеренги под крики своих центурионов.
Федор Чайка бегло осмотрел поле боя: позиция стрелометов была захвачена и осталась за ними, но эта атака стоила карфагенянам почти половины всех людей, которых Карталон взял с собой. Сейчас за спинами командиров собралось около полусотни пехотинцев. Примерно столько же спешно перестраивалось позади Марцелла. Остальные римляне и финикийцы растеклись по склону, с правого и левого флангов, где бой продолжался, распавшись на поединки. Между центральными отрядами, отстоявшими друг от друга не больше чем на сорок метров, ненадолго образовалось пустое пространство.
На направлении главного удара финикийцы также добились победы. Заслон был прорван. Этому немало поспособствовала атака Карталона и Федора. Римляне увидели, что сам Марцелл отступает, и уверенность в победе стала быстро покидать их. Часть солдат, прибывших сюда по дороге из Теана, теперь спешно отступало по ней же. Остальные сдерживали натиск карфагенян.
Поредевшая хилиархия Адгерона также была уже рядом, но на нее наседали римляне, стремясь своей атакой спасти положение, ставшее уже почти безнадежным. А по дороге снизу, как разглядел Федор, утерев пот, катившийся градом из-под шлема, поднимались, спеша на выручку, какие-то карфагенские части. Возможно, это был Урбал с остатками двадцатой хилиархии, остававшейся в лагере.
— Отлично, путь вниз свободен, — сообщил Федор Карталону, построившему своих солдат для новой атаки, — осталось захватить Марцелла и спуститься в низ до темноты.
— Вперед! — приказал Карталон.
И африканские пехотинцы, подняв щиты, бросились в последнюю атаку на римские порядки. Марцелл, несмотря ни на что тоже не хотел отступать. Его легионеры не стали ожидать, а также устремились навстречу врагу, повинуясь приказу командиров. Но, этот бой был недолгим. Финикийцы быстро остановили римлян, смяв их строй, и стали теснить вниз. И скоро всем солдатам стало ясно, что бой проигран Марцеллом окончательно. Пойманный зверь выскользнул из клетки и поразил охотника.
Выбив щит из рук противника, Федор рубанул фалькатой легионера по плечу, но изогнутый клинок соскользнул с панциря и разрубил вены на шее солдата. Обливаясь кровью, римлянин упал на камни. А Федор увидел, что стоит в нескольких метрах от самого Марцелла, который только что заколол, одного за другим, четырех финикийских пехотинцев, пытавшихся окружить и пленить его. Старый сенатор прыгал меж камней с ловкостью обезьяны, ни в чем не уступая ни более молодым солдатам своей армии, ни солдатам противника. Это был опытный боец, сила которого не растратилась с возрастом. Встряхнувшись, Чайка вскинул фалькату и бросился вперед.
Их клинки скрестились. Федор наносил удар за ударом, наступая. Марцелл сначала оборонялся, не видя лица нападавшего, которое Федор, то и дело прикрывал щитом. Но, изловчившись, сенатор выбил щит из рук карфагенского воина, и снова скрестив с ним клинки, вдруг узнал его.
— Ты?!! — Марцелл сначала даже отпрянул, на миг, опустив клинок, — в армии Ганнибала! Предатель!
— Да, я давал присягу на верность Риму, — подтвердил Федор, тоже чуть опуская клинок фалькаты, и отступая на шаг, — но ты избавил меня от нее.
Федор бросил быстрый взгляд по сторонам. Со всех сторон к ним бежали люди. Римский центурион с десятком солдат, чтобы спасти Марцелла. И Карталон с финикийцами, чтобы помочь Федору захватить его. Надо было быстрее выяснить отношения.
— Куда ты дел Юлию? — спросил Федор, сплюнув на камни, — скажи, Риму все равно скоро конец. Подумай о жизни дочери.
— Хочешь, чтобы она стала рабыней Ганнибала? — спросил сенатор, делая шаг вперед, и лицо его исказила ненависть, — Или, может быть, твоей? Нет. Я лучше убью ее сам, но ты никогда ее не получишь! Безродный выскочка!
И Марцелл сделал молниеносный выпад, на который Федор не успел отреагировать. Бедро пронзила резкая боль. Командир двадцатой хилиархии упал на одно колено, едва успев отразить второй удар, направленный уже в голову.
— Никогда, — шипел Марцелл, замахиваясь в третий раз, — Никогда ты не увидишь Юлию! Умри, предатель Рима!
Но Федор отбил и этот удар, а затем нанес свой. Однако, сенатор отскочил назад, и острие фалькаты разрубило воздух, пройдя в сантиметре от его живота. Закончить им не дали. Подскочил Карталон и бросился на Марцелла, но на его пути уже стоял римский центурион. В завязавшейся между ними драке сам Марцелл отступил.
Стоя в луже крови на одном колене, в бессильной ярости Федор сжимал рукоять фалькаты и смотрел, как сенатор, окруженный центурией легионеров, спустился с холма и теперь быстро уходил по дороге в сторону Теана. Не прошло и десяти минут, как в наступивших сумерках силуэт Марцелла растворился вовсе, пропав из вида за поворотом дороги, что петляла между скал. А на этом месте остался лишь отряд римской пехоты, прикрывавший отступление.
Но Федор был настолько зол, что не потерял сознания, несмотря на потерю крови.
— Ты жив? — подскочил к нему Карталон, когда разделался с римским центурионом, а его воины с остальными легионерами.
Бой на гребне каменистого холма был закончен уже в сумерках, но Чайку это не интересовало. Глухое отчаяние овладело им. Он опять упустил Марцелла. Мог убить, но не убил. И, более того, сенатор знал, что Федор ищет Юлию и кто он теперь. А свои угрозы в адрес дочери Марцелл вполне мог привести в исполнение. С него станется. Ради этого ненавистного Рима он был готов уничтожить даже своего ребенка, а вместе с ним и счастье Федора.
— Ты жив? — повторил Карталон, осматривая его, — Ранен?
— Немного, — ответил Федор тусклым голосом и попытался встать, но едва не упал, ощутив резкую боль в ноге.
— Носилки, быстро! — приказал Карталон, а когда Федора, наспех перевязав тряпьем, погрузили на походные носилки, сооруженные на месте из четырех дротиков и плаща, добавил, — Марцелл ушел. Мы не смогли его захватить.
Федор ничего не ответил, лишь махнул рукой, проваливаясь в небытие.
Остатки хилиархии Карталона, соединившись с солдатами Адгерона, в кромешной тьме спустились с перевала к лагерю. Федор видел это, поскольку уже почти пришел в себя, сказав, обращаясь к шагавшему рядом Карталону, словно отвечая на заданный ранее вопрос:
— Это ничего. Никуда он не денется. Мы его найдем и казним.
А, помолчав, добавил.
— Я казню. Сам.

* * *

Возвращавшиеся с неудачной атаки перевала, который остался за римлянами, финикийцы повстречали спешивший навстречу отряд под командой Урбала. Тот, едва узнав подробности, сразу разыскал раненного друга и сообщил последние новости.
— Федор, как ты? — спросил Урбал, поравнявшись с носилками.
Позади него шагал верный Летис и еще несколько солдат с факелами.
— Жив пока, — ответил бравый командир хилиархии слабым голосом. Он потерял много крови, пропитавшей не только повязку, но и плащ, на котором его несли. До крайности ослаб, но силой воли пытался удержать сознание, так и норовившее уплыть от него.
— Летис, — обернулся Урбал к другу, — давай быстро в лагерь за лекарем. Пусть все там приготовит, видишь, Федор тяжело ранен.
— Нормально, — отмахнулся Чайка, и горько усмехнувшись, добавил, — До свадьбы заживет. Что происходит в лагере?
— Кто это тебя так? — вместо ответа спросил Урбал, когда Летис исчез в темноте.
— Марцелл, — коротко ответил Федор, и зубы его скрипнули от злости.
— Кто? — Урбал не поверил своим ушам, — так ты добрался до самого Марцелла?
— Он ушел, — нехотя пояснил Федор, у которого сильно закружилась голова.
Некоторое время Урбал молчал, переваривая услышанное, а потом, когда отряд уже приблизился к воротам захваченного римского лагеря, произнес то, о чем забыл сообщить с самого начала.
— Атарбал уже здесь с осадным обозом. Велел тебе явиться сразу к нему в штаб. Ждет с докладом. И сам Ганнибал тоже прискакал недавно. Почти вся армия здесь.
Но Федор уже не слышал, он снова провалился в небытие. На этот раз надолго.

Глава десятая
Поход на Рим

Еще неделю передовые части армии Карфагена осаждали горную крепость Теан, в которой заперся Марцелл со своим легионом, прежде, чем она пала. Выгодное положение на склонах горы Санта-Кроче позволило римлянам отбивать все атаки и надолго задержать армию Ганнибала, давая возможность накопить силы Риму, где новый диктатор в лихорадочной спешке формировал ополчение из рабов и преступников.
Однако, спустя неделю ожесточенных боев Марцелл оставил Теан и отступил по Латинской дороге, отбиваясь от преследовавшей его конницы. Никаких подкреплений в этот район из Рима больше не подошло. Лишившись поддержки Марцелла высокогорная Суесса-Аурунка пала несколькими днями раньше, а следом за ней был уничтожен и римский гарнизон в Синуэссе, — другой колонии, прикрывавшей Аппиеву дорогу у самого моря. Теперь путь на Рим был свободен, и армия Карфагена, захватив срединные земли Италии, немедленно выступила в поход.
Все это время Федор провел в захваченном римском лагере в полубреду. Лекарь зашил ему рану, из-за которой Федор едва не отправился на тот свет, ведь его, окровавленного, на грязном плаще несли вниз несколько часов. Заражения крови не произошло только чудом. Но, видно боги хранили его для какой-то цели. Не все, видать, предназначения выполнил Федор Чайка, чтобы умирать. И через две недели бравый командир двадцатой хилиархии уже сам вставал и осторожно передвигался, опираясь на палку, чтобы быстрее разработать затекшую без движения ногу. Делал он это, несмотря на протесты лекаря, приставленного к нему Атарбалом. Как никак, сам был лекарем, хоть и от сохи.
Новости о продвижении армии Ганнибала ему передавали то верные друзья Урбал и Летис, то походный летописец Юзеф из штаба командира африканских пехотинцев. Штаб Атарбала до сих пор располагался в захваченных Калах, у которых сходились две главные римские дороги. Место здесь было удобное для сбора информации, да и коммуникации отличные. Римляне постарались.
Пару раз виделся Федор и с самим Атарбалом, который, как выяснилось, не был на него в обиде, за то, что Чайка не удовольствовавшись осторожной разведкой, самовольно ввязался в несколько боев и продвинулся вглубь территории противника, потеряв при этом половину авангарда. Зато он захватил стратегически важный мост через Вультурн, Калы и едва не захватил римскую колонию на перевале, которую, как выяснилось, охраняла почти половина легиона. А потом и самого Марцелла. Правда, едва не лишившись жизни.
— Я не сомневался, что ты так и сделаешь, — сообщил ему при встрече в своем штабе бородатый финикиец, — Да и Ганнибал тоже.
Федор был удивлен: его, парня себе на уме, как он полагал, прочитали как открытую книгу.
— Но мы все равно решили послать именно тебя, — закончил он свое признание.
— Почему? — не выдержал Федор, — ведь в армии есть множество бойцов гораздо лучше, чем я. И опытных командиров.
— Все так, — кивнул бородач, ухмыльнувшись в усы, — Но только ты чувствуешь, где Марцелл, словно ты его родственник. А он тебя. Так сказал мне Ганнибал. И он был прав, ты едва не схватил его.
Федор поперхнулся, услышав такое предположение, и настороженно взглянул в хитрые глаза Атарбала, полуприкрытые веками, словно тот спал на ходу. Затянутый в панцирь военачальник производил сейчас впечатление медлительного и уставшего человека, но это впечатление было обманчиво. Федор слишком давно его знал, как решительного и быстрого воина, чтобы поверить в это.
«Неужели, он знает про Юлию? — понеслась шальная догадка в мозгу бывшего римского морпеха, — Или Ганнибал знает об этом? У него ведь много шпионов повсюду. Вдруг, донесли?». Но вскоре Федор отогнал эту мысль. Скорее всего, великий карфагенянин просто очень хорошо разбирался в людях и чувствовал мощное желание Федора разыскать Марцелла во чтобы то ни стало, но не догадывается о его истинных причинах.
Подумав так, Чайка успокоился. А потом сделал неосторожный шаг в сторону, и его раненую ногу пронзила боль. Федор скорчил гримасу, — удар Марцелла все еще был ощутим. И в теле и в душе, где угнездилась и росла жажда мести. Теперь он не просто хотел найти Марцелла, чтобы найти Юлию и ребенка. Теперь он хотел уничтожить его лично, избавив Юлию от угрозы, а заодно и Карфаген от врага.
— Не торопись, — сказал вдруг наблюдавший за ним Атарбал, словно прочел мысли Чайки, — ты еще успеешь отомстить ему. Разведка доносит, что Марцелл отошел до самой Палестрины, где снова пытается организовать оборону на подступах к Риму. Скоро мы будем там. Ганнибал уже выступил вдоль моря по Аппиевой дороге с испанской конницей, кельтами и слонами. А теперь пришел и наш черед.
— Я готов, — сказал Федор, сморщившись, — нога уже почти зажила.
— Не торопись, — снова осадил его мудрый Атарбал, — ты еще еле ходишь. Послезавтра десять тысяч кельтов и мои африканцы с осадным обозом выступают по Латинской дороге. Твоя хилиархия, вернее то, что от нее осталось, тоже. Но сам ты поедешь в повозке, — не вздумай садиться на коня. А лекарю я приказал не спускать с тебя глаз. Если увидишь римлян, тоже не спеши хвататься за клинок. У тебя достаточно солдат. Да и выступаешь ты теперь в самом конце, будешь пока охранять осадный обоз. Так что твоя задача как можно быстрее встать в строй. Впереди осада Рима.
Федор вздохнул и молча кивнул, покоряясь воле командования. Нога еще действительно не зажила до конца и, как бы он ни хорохорился перед окружающими, недельку, а лучше две придется отдохнуть от войны. А охрана осадного обоза это отнюдь не наказание, а скорее наоборот. В предстоящей операции по осаде столицы римлян именно он будет играть главную роль. Одной пехотой, да конницей Рима не взять. Стены у него крепкие.
Перед тем, как вернуться в лагерь, где была расквартирована его хилиархия, Федор еще некоторое время беседовал с Юзефом. Тот подтвердил ему, что великий Ганнибал, да продлит Баал-Хаммон его дни, уже оккупировал земли за горой Санта-Кроче и продвигается вдоль моря, предавая все огню и мечу.
Уничтожив мощные преграды на своем пути, армия Карфагена, оставив блокированный Неаполь и окрестности Капуи далеко в тылу, наступала сразу по двум направлениям, быстро приближаясь к Риму. Ганнибал использовал для этого отличные римские дороги, передвигаться по которым было одно удовольствие. Рим построил эти мощеные дороги для того, чтобы держать в страхе всех своих соседей и быстро перебрасывать по ним легионы для подавления восстаний. Теперь его дороги работали на завоевателей и по ним с юга на север в сторону Рима двигались не только финикийцы, но и те самые кельты, для скорейшего уничтожения которых эти дороги и строились.
Юзеф рассказал, что Ганнибал по достоинству оценил работу римских инженеров и строителей, не переставая их нахваливать.
— Как далеко он уже продвинулся? — спросил Федор всезнающего летописца, а по совместительству человека, который записывал все исходящие из штаба приказы и отправлял в войска.
— По слухам, — ухмыльнулся Юзеф, — он уже в нескольких днях пути от самого Рима.
— Что же, — кивнул Федор, — тогда мне нужно поторапливаться. А то, если я еще немного задержусь здесь, на мою долю не останется ни одного римлянина.
На следующий день Федор решил устроить смотр своим войскам. Он велел построить хилиархию от которой по меткому замечанию Атарбала действительно осталось не много, — чуть больше шестисот человек, — и, опираясь на палку, в сопровождении Урбала и Териса, прошелся вдоль строя. Приставленный лекарь был недоволен поведением Федора, но сделать ничего не мог. Война есть война, на завтра намечалось выступление, а Федор хоть и раненый, но другого командира у хилиархии нет.
Осмотром Федор Чайка остался доволен. От потрепанных и изможденных недавними боями солдат не осталось и следа. За время болезни Федора все они отлично отдохнули и зализали свои раны. Перед ним, сверкая доспехами, стояло шестьсот пятьдесят восемь закаленных бойцов, готовых порвать хоть целый легион, вставший у них на пути. «Да, — все же огорчился Федор, — а всего пару недель назад их было полторы тысячи».
Закончив осмотр, Федор решился на короткую речь.
— Солдаты, — сказал он, — дорога на Рим открыта и завтра мы выступаем. Наша задача: охранять осадный обоз, который должен снести стены римской крепости. Последней преграды к окончанию нашей победоносной войны. Не пройдет и десяти дней, — при этих словах Чайка невольно покосился на Урбала, — как мы будем пировать уже на римском форуме и былая слава Карфагена, повелителя морей и суши, снова засияет, как и прежде. Сейчас вы можете выпить вина и предаться веселью, поскольку завтра нам предстоит снова идти в поход.
Услышав это, солдаты огласили криками такой бурной радости окрестности римского лагеря, что эхо пошло гулять по скалам. Распустив солдат по палаткам, Федор направился к себе в шатер.
— Готовить на утро коня? — с сомнением в голосе спросил Терис, проводив командира хилиархии до шатра.
Федор посмотрел на свою перевязанную ногу, на лекаря стоявшего неподалеку, вздохнул и велел Терису приготовить повозку.
К его удивлению до Палестрины, последнего крупного города, что стоял на Латинской дороге и мешал продвижению армии к Риму, африканцы подошли довольно быстро, и не встречая сопротивления. Враг явно находился на последнем издыхании, напрягая все силы, чтобы успеть подготовиться к отражению осады, а потому лишних легионов, для того чтобы дать большое сражение на подступах у римлян не нашлось. Но, тем не менее, бой у Палестрины[161] вышел жестокий и кровопролитный. Небольшой гарнизон этого городка, состоявший из легионеров, морпехов Марцелла и ополчения граждан не пожелавших покинуть свой город, защищался до тех пор, пока не был полностью уничтожен.
Зная о судьбе римских пленников, которых Ганнибал после победы у Канн предлагал выкупить сенату Рима, Федор Чайка не был удивлен. Десять пленных римских военачальников из числа наиболее высокопоставленных были Ганнибалом освобождены под личную клятву вернуться и отправлены с посольством в Рим. Сенату предлагалось выкупить тысячи своих пленных солдат, среди которых к тому же находилось множество родственников жителей Рима. Несмотря на то, что лишних солдат у Рима не было, сенат демонстративно отказал Ганнибалу, сообщив, что не ведет переговоров с врагом государства на его земле. И тогда Ганнибал в бешенстве казнил часть из них, большинство, все-таки, оставив в живых, но продав в рабство греческим работорговцам. Так закончили свое существование легионы Павла и Варрона. Часть из которых, впрочем, еще пряталась в окрестностях Венузия, не слишком далеко от места сражения. Но эти побежденные солдаты находились в деморализованном состоянии и не представляли для армии Карфагена угрозы. Потому Ганнибал не стал тратить время на их полное уничтожение, а увел армию в сторону Капуи и вот теперь продвигался к Риму.
Участь пленников, которых сенат не пожелал спасти, наверняка была известна и жителям Палестрины, ведь ехали они по этой же дороге. Власть Рима на этих землях была давней, как и ненависть к ее противникам, а потому никто из жителей городка не пожелал сдаваться в плен карфагенянам.
Федор наблюдал за битвой из лагеря, что был выстроен неподалеку на одном из холмов, которыми изобиловала эта горная местность. Осадные орудия, которые охраняла его хилиархия, сыграли в этой победе не последнюю роль. И когда, разрушив ворота и часть стены, пехотинцы Атарбала вместе с кельтами, ворвались в город, участь Палестрины была решена. Командир африканцев приказал поджечь город, чтобы римским разведчикам, замеченным нумидийцами у дальних холмов, было отлично видно, как приближается непобедимая армия Ганнибала. Приказ был исполнен и пожар полыхал всю ночь, а утром, когда дым еще поднимался над развалинами, армия двинулась дальше.
«Неужели этот город оборонял Марцелл и он теперь погиб, — думал Федор, облаченный в доспехи, осторожно шагая в штаб в сопровождении Териса и поглядывая на столбы дыма, — жаль, если так. Я хотел убить его сам».
Федор пробыл в штабе недолго, получив те же указания, — охранять обоз. Но ушел оттуда не сразу, а задержался, поскольку Атарбал допрашивал пленного римского солдата. Из рассказа раненного выяснилось, что город яростно защищался совсем не потому, что обороной командовал Марцелл. Отражение штурма организовал его заместитель, а сам сенатор ушел незадолго до начала осады с несколькими сотнями легионеров в сторону Рима, получив оттуда какой-то приказ. Какой именно, солдату было неизвестно. А все офицеры гарнизона были мертвы.
— Наверняка его перебросили на другую сторону хребта, поближе к Аппиевой дороге, — высказал предположение Атарбал, посмотрев на Федора, — Чтобы укрепить оборону там и помешать самому Ганнибалу, который уже приближается к Остии.
И добавил пренебрежительно:
— Из оставшихся в живых римлян, Марцелл сейчас последний опытный военачальник, достойный Ганнибала, который и с сотней солдат может стать нам преградой. Остальные, — просто слабаки. Так что, Федор, нам осталось недолго воевать.
— Остия — морские ворота Рима, — заметил неожиданно для себя Федор, — там ведь должен стоять флот.
— Ты неплохо осведомлен, — кивнул Атарбал, нахмурившись и обдумывая слова пленного, словно Чайки рядом уже не существовало, — можно подумать, ты там уже бывал.
— Я же командир разведчиков, — заметил на это Федор, напрягшись, что не ускользнуло от Атарбала. И тогда он решил сказать полуправду, что могла успокоить возникшие подозрения, — а, кроме того, я действительно там бывал. Еще задолго до войны. Ведь я родом из далеких северных земель, был моряком. И однажды мы заходили в Остию с товаром.
Атарбал посмотрел на Федора с некоторым интересом. Похоже, слова командира двадцатой хилиархии его удивили.
— Так ты был купцом до войны?
— Не купцом, — нехотя пояснил Федор, — а солдатом. Я плавал охранником на торговом корабле.
— Да, припоминаю, — ухмыльнулся Атарбал, погладив бороду, — Юзеф рассказывал мне, что ты приплыл в Карфаген откуда-то из дальних пределов, куда еще не заплывал не один карфагенянин.
Федор молча кивнул.
— Но, мне все равно, откуда ты, Федор Чайка, — добавил Атарбал, присаживаясь в огромное кресло к столу, отделанному золотом и слоновой костью, на котором лежал свиток папируса. — Главное, что ты хорошо служишь. И доказал свою верность Карфагену. Ты можешь идти.
Чайка поклонился и направился к выходу из шатра.
— Что же, не будем медлить, — услышал он, уже выходя, голос командира африканцев, — До Рима уже недалеко. Юзеф, пиши приказ.
Еще двое суток корпус африканской пехоты, усиленной кельтами и нумидийцами, медленно продвигался по долине, зажатой с двух сторон горами, то и дело встречая завалы и кордоны на своем пути, но мощной обороны нигде не было организовано. Несколько раз авангард, состоявший на этот раз из кельтов, подвергался нападениям. В первый раз это была засада, устроенная у переправы через горный ручей, где засели римские лучники и манипула пехоты. Римляне спустили со склона камнепад, грохот которого донесся даже до Федора, передвигавшегося на повозке впереди своей хилиархии, но в самом конце колонны. Как потом оказалось, римляне из засады успели уничтожить целую спейру кельтов, а вторая по большей части погибла под камнями. Но, оставшиеся в живых разъяренные убийством своих воинов кельты, вскарабкались по склону и изрубили засевших там легионеров в куски.
Федор не переставал удивляться мужеству и отваге этих солдат, которые почти не носили доспехов, а иногда шли в бой почти голыми, имея на своем теле лишь исподнее, да штаны, а в руках щит и меч. Кельты, несмотря на то, что принадлежали к многочисленным племенам, как Испании, так и местным, обосновавшимся в долине реки По, часто враждовавшим между собой, до сих пор хранили верность Ганнибалу. За все время длительной кампании они ни разу не покинули поля боя и не устроили потасовку между собой. Последнее было особенно удивительно, ведь Федор Чайка уже хорошо знал их вспыльчивый и воинственный характер, которого так боялись римляне. И, тем не менее, военный вождь Карфагена умудрялся держать их под контролем. Численность кельтов, постоянно гибнущих во всех сражениях, куда Ганнибал посылал их первыми, неизменно восстанавливалась и пополнялась за счет новых наборов в северной Италии. Так что до сих пор кельты составляли самую многочисленную часть войска Карфагена. Испанскую конницу и африканцев Ганнибал обычно берег для больших сражений.
Ближе к вечеру того же дня, на авангард, пополнившийся свежими спейрами, напала римская конница. Отряд из сотни катафрактариев смял строй кельтов и прорвался в середину колонны, где передвигалась уже африканская пехота. Но, выученные боям в горах, опытные солдаты Карфагена быстро организовали оборону и дали отпор римским всадникам. Напав на спейру копейщиков, римляне меньше чем за полчаса потеряли половину отряда, уничтоженную меткими бросками дротиков. А остальных добили лучники и пехотинцы. Лишь нескольким десяткам римлян, удалось унести ноги, прорвавшись обратно вдоль скал. Да и то, их немедленно бросились преследовать нумидийцы.
— Хотят показать нам, что еще что-то могут, — усмехнулся вслух Федор, глядя на бой со своей повозки, до которой римляне так и не добрались, — Кусают, чтобы не расслаблялись.
— Да, злятся римляне, — подхватил шагавший рядом Урбал, закинув на ремне щит за спину, — чуют, что приближается их конец.
— Еще немного, — вскинул руки Летис так, что прицепленные к поясу кинжалы звякнули о доспехи, — и я буду пировать посреди форума, а потом я пройдусь по местным…
— Не торопись, — осадил его Федор, поглядывая на окрестные скалы, кое-где у вершин прихваченные снежными шапками, — надо сначала до него добраться. Просто так его тебе никто не отдаст.
— Это ничего, — отмахнулся Летис, поправив свой шлем, ремешок от которого резал его массивный подбородок, — я готов драться до тех пор, пока не уничтожу всех римлян.
Чайка промолчал, поглядывая на горы. Красивые вокруг были места, живописные. Можно сказать, курорт, если забыть ненадолго о бушевавшей войне.
На утро следующего дня горы стали расступаться, а местность выравниваться. Корпус Атарбала без помех продвинулся еще на десяток километров и вскоре нумидийцы обнаружили впереди большие скопления римских войск. Как вскоре выяснилось, от захваченного ими пленного, неосторожно удалившегося в ближний лес, это были рабы, вооруженные сенатом в спешном порядке и собранные в два легиона, готовые защищать Рим в обмен на свободу.
Нога Федора уже почти прошла, и он сам, в сопровождении адъютантов, Териса, а также вездесущих Урбала и Летиса, принял участие в осмотре местности и окрестных высот, занятых армией Карфагена, откуда отлично просматривались позиции противника. Преграждая финикийцам дальнейший путь на столицу, легионы рабов занимали ряд высоких холмов, отстоявших от позиций наступающей армии примерно на три километра. Между противниками простиралось больше относительно ровное пространство с редкими плоскими холмами, иссеченное многочисленными оврагами.
Воевать здесь широким фронтом было трудно, почти невозможно. Оборонявшиеся, устроив на занятых холмах стандартный римский лагерь, перерыли внизу под ним всю дорогу, создав там протяженный укрепленный вал. За ним был выстроен один из легионов, очевидно, тоже получивший сведения о приближении карфагенян.
Походная артиллерия была представлена «Скорпионами», установленными за частоколом на валу. Рассмотрел Федор там и около десятка баллист.
— Серьезные ребята, — заметил начальник разведчиков, покидая наблюдательный пост.
Летис, наблюдавший за передвижениями противника, только усмехнулся и погрозил им кулаком. Он не мог дождаться сигнала к наступлению и постоянно теребил рукоять подвешенного к поясу кинжала.

Глава одиннадцатая
Укрепрайон Клорина

На всем протяжении земель бастарнов вплоть до города, служившего столицей брату убитого скифами в первом же бою вождя, армия Арчоя не повстречала никакого сопротивления. Видимо, выжившие в том бою бастарны подробно изложили Клорину, сколь сильная армия надвигается на них, и тот не рискнул встретить их в открытом поле. Отряд Ларина, осуществлявший разведку впереди главных сил, лишь несколько раз видел всадников врага, но те немедленно скрывались в лесу, едва заметив приближавшихся скифов. Леса свои, изредка перемежавшиеся полями, они знали отлично и легко уходили от погони. И Леха теперь ни минуты не сомневался, что у стен столицы этого племени бастарнов их ждет теплый прием. Впрочем, опасался он тоже не сильно. Виденная деревня не впечатлила его совсем. А расселившиеся по окрестным землям племена вряд ли могли выдумать что-нибудь покруче. «Здесь и дорог-то нормальных нет, наверняка, — думал бравый морпех, качаясь в седле, и разглядывая первую дорогу, больше похожую на широкую тропу, на которую выехал его отряд в поисках подступов к столице Клорина, — не то, что каменных городов».
Однако, когда он выехал на очередное поле, вдруг открывшееся за первой же развилкой, как увидел город, который его удивил. Нет, укрепления столицы левобережных бастарнов, показавшиеся в паре километров впереди, не превосходили Херсонес и Ольвию высотой каменных стен. Прямо сказать, каменных стен здесь почти не было. Лишь цитадель, выстроенная на безлесом холме и возвышавшаяся над городом, была сложена из какого-то темного камня. Да и то, только фундамент, на котором возвышались мощные бревенчатые стены и башни по краям. Зато сам город немалых размеров, облепивший все склоны холма, был обнесен не только частоколом, который здесь тоже присутствовал, но и огромной высоты валом, да и не одним. Две линии обороны, отстоявшие друг от друга метров на пятьдесят, представляли собой почти идентичные земляные валы немереной высоты, — метров десять первый и примерно пятнадцать второй, обсыпанные снаружи чем-то рыжим, похожим на глину. Перед внешним валом был к тому же вырыт широкий ров, заполненный водами текущей неподалеку реки. Был ли такой же ров перед вторым валом, рассмотреть не представлялось никакой возможности. Но, скорее всего, был. Отличие между валами, кроме высоты, состояло лишь в том, что первый был укреплен мощным частоколом, а на втором были выстроены бревенчатые стены со сторожевыми башнями.
Дорога, проходя по полю, упиралась в деревянную башню и прорытый под валом тоннель, закрытый мощными воротами. Ясное дело, что мост через ров с водой был уже поднят. А на башне и валу дежурили лучники. Их ждали.
— Крепкая деревня, — даже присвистнул Леха, рассматривая городок бастарнов, — теперь не удивлюсь, если у них вдруг обнаружатся и метательные машины.
С того места, откуда командир рассматривал город неприятеля, было видно, что местность идет под уклон. Город стоял на широком холме, который понижался вправо, где невдалеке виднелась еще одно поселение, так же обнесенное высоким валом и ощетинившееся частоколом, а за ним в паре километров третье. Все поселения жались к широкой реке, протекавшей позади них. Сам это Тирас или его приток, Ларин пока не знал. Да это было и не важно, река особенно не мешала штурму. Гораздо больше Леху заинтересовало то, что все поселения были соединены двумя линиями земляных валов поменьше, также по местной науке укрепленным острым частоколом. И это превращало три города в довольно протяженный укрепрайон у берегов реки, который просто обойти было делом нелегким, а оставлять его у себя в тылу было нельзя. Впрочем, решал здесь Арчой.
— Мы будем штурмовать, — решил командир корпуса, когда прибыл на место, выслушав сообщения разведчиков. И добавил, посмотрев на Леху и хозяйку Еректа, присутствовавших при разговоре, — мы пришли сюда не затем, чтобы обходить крепости, а для того чтобы их разрушать. Еще до захода солнца следует предпринять первую атаку на главный город.
Он посмотрел на вал и, подумав, решил.
— Конную атаку. Наши кони вполне могут взобраться на такой вал.
Леха не стал спорить, Арчою виднее, хотя ему вал показался крутоват. А кони, пусть даже и скифские, все же не горные козлы.
— Я это сделаю сам, — добавил Арчой, — а твои воины, Исилея, должны атаковать те два поселения, что я вижу в низине. Захвати их и подожги. Пусть жители столицы Клорина увидят, что их ждет, ели они будут сопротивляться. А чтобы они думали быстрее мы подбросим подарок их вождю.
Он подал знак и тотчас два всадника поскакали к воротам. Достигнув берега и поднятого моста, они бросили на землю большой мешок, тут же ускакав обратно. Леха знал, что находится в этом мешке, и подумал, что голова Клондира и его тело, отдельно друг от друга, вряд ли обрадуют его брата, засевшего в крепости. В том, что бастарны обязательно попытаются узнать, что же находится в мешке, он не сомневался. Любопытство, даже на войне, страшная сила.
Мост немедленно опустили, и трое выбежавших воинов с копьями втащили мешок внутрь. Даже издалека Леха смог рассмотреть, что за первыми воротам, что приоткрылись ненадолго, виднелись вторые, не менее массивные. Впрочем, хороший таран разобьет любые ворота. Но Арчой решил доверить атаку коннице.
Получив приказ, Исилея увела своих воительниц в дальний конец «укрепрайона», а несколько сотен скифов, рассыпавшись цепью, доскакали до рва с водой и бросили в него своих коней. Ров был довольно широкий, метров пять. Еще до того, как, цепляясь копытами за скользкий берег, кони стали взбираться на земляной ров, в них полетели стрелы и дротики. Многих скифских всадников бастарны поразили еще на переправе. А те, кто выжил, напрягали своих коней взбираться вверх по крутому склону. Кони, впиваясь копытами в землю, прыжками поднимались наверх, втаскивая на себе тяжеловооруженных всадников.
Неожиданно в небе над полем, где выстроилось скифское войско, прогремел гром и пошел дождь. Глина, которой был вымазан вал, мгновенно размокла и даже самые сильные кони, преодолевшие уже почти половину склона, стали скользить по ней. А многие срывались, сбрасывая или подминая под себя седоков. В довершение защитники вала забрасывали атакующих копьями и осыпали их стрелами. Лучники могли бить в почти неподвижную мишень, которую представлял собой скиф на лошади, копыта которой скользили по размокшей глиняной поверхности. Буквально за полчаса половина скифов была перебита, а остальная скатилась в ров.
Глядя, как очередная лошадь, поскользнувшись с ржанием катится по склону, переломав хребет всаднику, а другие воины, лишившись коней, отступают, рискуя получить стрелу в спину, командир корпуса оценил возможности оборонявшихся и признал свою ошибку.
— Отменить атаку и строить лагерь, — приказал Арчой, — готовиться к осаде.
— Да, с наскока этот городишко не взять, — подтвердил Леха и посоветовал, — Надо строить таран и готовить лестницы. Да и пехота тут не помешает, лошади, они в поле хороши.
Арчой нехотя согласился, добавив.
— Вот ты этим и займись. Ты ведь города брал, я слышал. Значит, будешь командиром осадного отряда.
— Так ведь обоза же нет, — развел руками Леха, — Так только, пара телег с инструментами. Да кузнецы. Какой же я командир без обоза? Ни одной метательной машины с собой не взяли.
— Придумаешь, что-нибудь, — отмахнулся Арчой, — Не зря же тебя Иллур ценит.
— Ну, ладно, — подтвердил получение приказа морпех, польстившись на похвалу, — У этих бастарнов метательных машин вроде бы у самих нет, это хорошо. А с тараном мы что-нибудь сообразим, и покруче укрепления штурмовали.
Весь следующий день и еще три дня подряд лил дождь, словно пытаясь спасти бастарнов от неожиданного нашествия. От непрерывного дождя почва, и без того не сухая, быстро пропиталась влагой и разбухла. Конница скифов, оцепившая весь укрепрайон Клорина и теперь патрулировавшая его внешний ров своими разъездами, постоянно увязала в грязи. Кони месили эту жижу, с трудом выдирая из земли копыта, и за три дня протоптали множество новых тропинок в полях вокруг города.
Бастарны вели себя тихо и набегами не беспокоили, видимо, ожидая прибытия помощи, или пока скифы откажутся от идеи штурмовать укрепленный город. Только однажды они попытались атаковать выстроенный за ближайшим лесом лагерь, но контратака скифов была столь ошеломительной, что бастарны бежали, потеряв на поле боя почти шестьсот воинов. А преследователи едва не ворвались на их плечах в город. Но, к несчастью, бастарны успели поднять мост.
Теперь они изредка постреливали в проезжавших всадников со стен, но больше для острастки. Наученные горьким опытом скифы не подъезжали ближе, чем на два полета стрелы. Арчой же ежедневно приходил к Лехе в юрту и поторапливал его.
Отпущенное время Леха использовал с толком, несмотря на непогоду. Получив разрешение брать столько людей, сколько понадобится, морпех организовал строительство длинных лестниц, которых было изготовлено уже, без малого, сто пятьдесят штук. Он даже велел приделать к ним железные крюки, которыми можно было зацепиться за земляной вал. Если, перебравшись через ров, пристроить две такие лестницы, одну над другой, то вполне можно было дотянуться и до частокола. Но, на всякий случай, были сделаны еще двадцать лестниц поменьше. По ним предполагалось перебираться через частокол на самом верху, совершив последний бросок.
Лестницы, понятное дело, связывали из росших вокруг деревьев. Лес тут был знатный, много сосен. И отходы не пропадали. Помимо осадных приспособлений Леха заготовил множество стволов, которыми предполагал завалить ров. По прикидкам инженера поневоле, их должно было хватить, чтобы устроить переправу под навесным мостом и еще в трех местах.
Но гордостью Лехиного производства был самодвижущийся таран на колесах. Вернее, самодвижущимся его назвать было нельзя в полной мере. Колеса у него были, но движущей силой выступало человек тридцать скифов, которых Леха заставил спешиться и впрячься в лямки. На высокой раме, на кожаных ремнях было подвешено массивное бревно, — на него пошло самое больше дерево, что смогли найти в лесу, — окованное спереди железными пластинами.
Походные кузнецы постарались и основательно укрепили ударную часть. Это, конечно, была не голова барана, не до культурных изысков тогда было, но вполне прочный металлический конус, способный за некоторое количество ударов снести любые ворота. Сверху и спереди, чуть с боку, таран был оснащен деревянными щитами, прикрывавшими от стрел тех, кто должен был его раскачивать.
Оглядев таран и огромное количество лестниц, Арчой остался доволен, хотя и не верил в пехоту, предпочитая конницу. Но здесь был особый случай, враг заперся за высокими стенами и, похоже, не собирался выходить на открытый бой.
— Теперь ты готов? — уточнил Арчой, хмуро посматривая на низкое дождливое небо. С высоты своего коня он глядел на таран и груды осадных лестниц, сваленных неподалеку от юрты Аллэксея.
— Да, жаль, только баллист нет, — посетовал Леха, — с ними бы враз управились. Но, и без них управимся.
— Хорошо, — согласился Арчой, — можешь начинать.
— Я? — удивился морпех.
С головой уйдя в работу, он совсем забыл о перспективе самому оказаться на острие атаки. Инициатива наказуема. Но выхода не было. Арчой приказал ему сформировать пехотное подразделение из спешившихся скифов, которое должно было пробить брешь в обороне противника для быстрой скифской конницы. Именно она должна была окончательно решить судьбу сражения и этого города, но первый удар было доверено нанести командиру разведчиков с пехотинцами.
— Ну, надо так надо, — развел руками морпех, и пошел инструктировать своих верных сотников, солдаты которых составляли ядро штурмовой дружины.
Как узнал Леха, за эти три дня войскам Исилеи удалось захватить внешний частокол второго городка, выбив оттуда бастарнов, и даже ненадолго ворваться за последнюю оборонительную линию. Однако, удержать успех не удалось. Ночная контратака бастарнов вернула им утраченные позиции, амазонкам же пришлось отступить. Выяснилось, что для штурма они заготовили слишком мало осадных приспособлений, да и те были уничтожены во время контратаки. Сейчас Исилее приходилось начинать все сначала и она, узнав, сколь серьезную подготовку провели скифы, даже прислала небольшой отряд из числа мужчин к Арчою, с просьбой передать им часть готовых лестниц. Леха хотел было возмутиться, сами пусть работают, но Арчой разрешил.
— Чем быстрее сарматы возьмут слабо укрепленные пригороды, тем больше паники возникнет в столице, — пояснил он обиженному организатору пехотной операции, — мы можем здесь увязнуть, укрепления против нас сильнее, а у них работы меньше. Так пусть делают ее быстрее.
Прибывшим к нему за осадными приспособлениями «костобоким» сарматам Леха приказал выдать двадцать лестниц, а на прощанье спросил у их командира, вспомнив вдруг, что до сих пор не знает самого главного.
— Как называется этот город?
— Орол, — ответил бородатый сармат, наблюдая, как его подчиненные привязывают самые маленькие лестницы к седлам коней, а большие грузят на кибитки.
— Интересное название, — подумал вслух Леха, — даже немного знакомое.
На вечернем совете, куда прибыла и сама Исилея вместе со своей наперсницей Тарнарой, — еще две верховные амазонки, виденные Лехой, отправились с царицей Оритией в дальний поход, — было решено начать атаку одновременно на рассвете. Морпех, старавшийся держаться перед Исилеей естественно, но без вызова, чтобы не раздражать лишний раз, поневоле чаще смотрел на ее подругу, считавшуюся правой рукой царицы Еректа с которой у него еще никаких конфликтов не выходило. И к своему удивлению заметил, что русоволосая воительница тоже поглядывает на него, ничуть не смущаясь. С виду девица ничем не уступала хозяйке Еректа, — такая же статная, высокая, голубоглазая, облаченная в дорогие пластинчатые доспехи, перетянутые ремнями от ножен длинного меча. В общем, не просто баба, а бой-баба, да еще красавица. И в других обстоятельствах Леха бы долго не раздумывал, попытавшись завязать знакомство. Тем более, что с Исилеей у него шансов было не много. Да и глаз еще побаливал. Но бессловесный контакт, который вдруг начал происходить между ним и Тарнарой испугал бравого морпеха даже больше, чем потенциальная агрессия с ее стороны. Ко второму он был уже готов, а вот первого еще ни разу не ощущал. Поэтому, от неожиданности, морпех стал смотреть на землю, опустив глаза и на все соглашаясь. А когда амазонки ускакали к себе в лагерь, даже испытал облегчение.
Перед закатом солнца вся подготовка была закончена. А к следующему утру, на рассвете, в крайних пределах леса выстроилось почти шестьсот человек с лестницами в руках. Триста из них были личной армией кровного брата Иллура, а еще триста прикомандированные Арчоем всадники, котрым приказали спешиться. Скифам не очень нравилось быть пехотинцами, но такие уж в нарождавшейся новой кочевой империи наступили времена. Кем скажут, тем и будешь, — и пехотинцем, и моряком, и артиллеристом.
На фланге наступательных колонн стояла конная сотня лучников, которым предстояло прикрывать наступление. Следом за ними находились многочисленные воины, несшие стволы деревьев, чтобы забросать ров. Было также приготовлено несколько повозок с камнями, собранными по всему лесу для укрепления будущей запруды. А позади атакующих порядков находился таран, возвышавшийся на дороге своей громадой. Впрягшиеся в него воины тоже были готовы по первой команде начать движение.
Едва начинало светать, когда, оторвав взгляд от едва различимой кромки вала, Леха посмотрел на сидевшего рядом в седле Арчоя, и, заметив его кивок, махнул рукой.
— Начинай!
Пехотинцы с бревнами преодолели поле без особых затруднений и сбросили первые стволы в воду напротив деревянной башни, поднятого моста и ворот. Мокрое от дождя дерево отлично тонуло. Затем подошла вторая волна солдат, которые сделали то же самое. Кибитки с камнями шумели уже в сотне метров по дороге. А за ним, с помощью нескольких десятков тел, двигался таран. Бастарны, услышав шум внизу, стали обстреливать скифов, скопившихся на другом берегу. Разадлись первые стоны и вопли раненных солдат.
Но, конные скифские лучники, уже гарцевавшие неподалеку, придвинулись к валу и окатили его ответным градом стрел. А затем принялись скакать вдоль него, непрерывно отправляя стрелы в солдат противника. Бой шел в полумраке. Защитники подожгли несколько факелов, перебросив их через ров, чтобы лучше видеть противника, но скифы тут же их потушили почти все, столкнув в воду.
— Быстрее, быстрее! — торопил Леха своих солдат, — Инисмей, давай скорее тащи камни, пока не рассвело окончательно. Гнур, дай сигнал войску Исилеи, а сам начинай штурм.
Сотник, обретавшийся на коне рядом с Лехой, подозвал воина и что-то приказал тому. Скиф тотчас запалил заранее приготовленную стрелу и послал ее в небо. Яркая точка прочертила в предрассветном небе дугу, и пролетев сотню метров, с шипением воткнулась в мокрую землю.
— Ну, сейчас и там начнется, — проговорил Леха, посмотрев в направлении ближайшего поселения.
И действительно оттуда тотчас послышался шум: амазонки пошли на приступ.
Но и здесь, у ворот, закипело сражение. Пока под командой Ларина пехотинцы забрасывали в нескольких местах ров деревьями и камнями, солдаты Гнура, перекинув длинные лестницы, поползли по ним на другую сторону. Идея оказалась удачной. Десятки пеших скифов с луками и мечами за спиной, быстро оказались у подножия земляного вала и, пристроив лестницы, стали карабкаться на него дальше вверх.
Бастарны утроили обстрел по всем направлениям. Они обрушили на атакующих град дротиков и стрел, сбросили вниз еще несколько горящих бревен, которые переломали кости не одному пехотинцу. Но и скифы не теряли времени даром.
То и дело, отбивая щитом посланные в него стрелы, Леха гарцевал у самого рва и следил за ходом атаки. Первые пехотинцы, приставив одну к другой длинные лестницы, уже были на самом верху. На его глазах они закрепили за край частокола втащенные с собой короткие лесенки с крюками, взобрались по ним и вступили в рукопашный бой с защитниками крепости.
Первого скифа, оказавшегося на самом верху, мощный бастарн проткнул длинным копьем и сбросил вниз. Второй, едва вскарабкавшись на частокол, получил стрелу в грудь и тоже покатился вниз по склону. Но третьему удалось преодолеть острые колья живым. Убив из лука в упор подскочившего бастарна, он прыгнул за частокол и схватился с другим противником на мечах.
Справа от ворот сотник Гнур, а в двухстах метрах левее башни Уркун, вдохновляя своих солдат, карабкались по лестнице на самый верх земляного вала. В трех местах скифы уже пробили оборону и захватили часть первого вала, но чтобы удержать плацдармы и развить успех им требовалось подкрепление.
— Инисмей, — крикнул Леха, — бери еще две сотни и лезь на вал. Пробейся к воротам с той стороны, а здесь я сам управлюсь.
Инисмей, помогавший командовать организацией завала у ворот, кивнул. И вскоре Леха увидел, как две сотни скифов под градом стрел бросились форсировать ров и карабкаться наверх, прикрываясь на ходу небольшими круглыми щитами. Судя по тому, как и чем защищались бастарны, Леха успокоился, — метательных машин у них не было и в помине. По уровню вооружений бастарны сильно уступали грекам и даже скифам, доспехи имели среднего качества, а в бою надеялись только на свою силу. Хотя, как уже успел заметить командир разведчиков, храбрости им было не занимать. Да и на вид бастарны показались ему чрезвычайно рослым народом. Но все это не могло остановить победной поступи скифов.
Вскоре ров был заполнен бревнами и камнями, поверх которых солдаты накидали заранее заготовленные длинные деревянные щиты, чтобы сделать его ровнее. Два берега соединились. И вот теперь Леха с удовольствием отдал главный приказ.
— Кати таран! — крикнул он замершим в ожидании воинам, что впряглись в лямки. — К самым воротам!
Увидев, что скифы подкатывают к воротам таран, бастарны в ярости сбросили вниз горящее бревно, но промахнулись. Таран уцелел. Тогда они сосредоточили обстрел на тащивших его воинах, поразив многих, но и конные скифы-лучники не дремали. Они забросали защитников ворот градом своих стрел. На глазах Ларина, что ехал на коне вслед за тараном, двое бастарнов, пораженные стрелами в шею и грудь, рухнули вниз. Перевалившись через ограждение деревянной башни, устроенной над воротами, они словно два тяжелых мешка ударились о камни дороги, распластавшись бесформенными тушами. Было убито человек десять из скифских воинов, тянувших таран. Но, несмотря на это, подчиненным Ларина удалось таки дотолкать его до самых ворот.
— А ну, круши их, ребята! — заорал бравый морпех, спрыгивая с коня и присоединяясь к воинам, что уже начали раскачивать массивное, обитое железом бревно.
И вскоре первый удар сотряс ворота крепости бастарнов.

Глава двенадцатая
Таранный удар

Спустя час, когда совсем рассвело, первые ворота рухнули под методичными ударами скифов. Хотя далось это непросто. Бастарны, быстро осознав опасность, исходящую от тарана, не только обстреливали их из луков, но и бросали на головы атакующих камни, лили кипящую смолу. Не раз Леха поблагодарил себя за смекалку, — установленные спереди и сверху щиты. Они успели спасти немало жизней. Но, под непрерывным градом камней, рухнули и они. И вдруг, прямо на глазах у Лехи целый чан кипящей смолы опрокинулся на головы воинов, ближе всего оказавшихся к воротам. Дикие вопли огласили окрестности, а сваренные заживо солдаты, ослепшие от боли, бросились в разные стороны. Кто-то наткнулся на стену и упал, забившись в судорогах и катаясь по земле, а кто-то бросился бежать назад и прыгнул в ров с водой, из которой пошел пар. Но и те и другие умерли мучительной смертью.
Оставшиеся в живых утроили натиск и смогли, наконец, проломить первые ворота. Леха даже схватился за меч, в ожидании контратаки бастарнов. Но, ее не последовало. Защитники уже отошли за вторые ворота, завалив подступы к ним бочками и перевернутыми телегами.
— Разобрать завалы! — крикнул Леха, когда первые ворота рухнули и таран, едва войдя на половину, остановился, — Быстрее!
К счастью солдат не нужно было торопить, — еще один чан с горящей смолой пролившийся на заднюю часть тарана, и обваривший тех, кто не успел отскочить, сработал как лучший ускоритель. Не обращая внимания на вопли раненных, воины оттащили в сторону бревна и опрокинули мешавшую движению телегу. А затем быстро, с утроенной энергией втащили израненное тело тарана в подземную часть башни. Ларин быстро оглядел свою гордость, — к счастью ремни, на которых висело «ударное бревно», были целы. Теперь можно было не опасаться стрел, камней и кипящей смолы себе на голову. Хотя бы некоторое время.
Разрешив своим людям отдохнуть, командир разведчиков сам обследовал стены тоннеля при свете растекшейся горящей смолы и не обнаружил там никаких дверей. Видно из башни сюда было не попасть. Только снаружи или изнутри вала.
— Затаскивай таран в глубину! — крикнул Леха, и сам впрягся в ремень. В живых осталось не больше пятнадцати человек.
Когда скифы передвинули таран ко вторым воротам, позади него возник Инисмей.
— Ну, что там? — спросил Леха, прислушиваясь к воплям снаружи.
Правой, грязной от сажи рукой, Ларин вытер гарь и пот с лица, размазав все это еще сильнее. Видок у него был тот еще. Поздно вечером на кладбище встретишь, — с мертвецом перепутаешь. Но, сотника это не смутило. Он сам был измазан, правда, кровью врагов.
— Мы с Гнуром взяли и удерживаем почти всю стену справа от башни, — доложил сотник, — а Уркун захватил ее слева.
— Отлично, — похвалил его командир разведчиков, ожидая продолжения.
Сотник перевел дух и стал рассказывать дальше.
— Гнур даже спустился вниз и атаковал второй мост, но был отброшен и сейчас присоединился к нам для атаки на башню. Ее защищает очень много людей.
— Второй мост? — переспросил Леха, — значит, за этой башней есть еще один ров, так?
— Да, — кивнул Инисмей.
— И мост, который ведет к воротам через большой ров? — продолжил угадывать Леха.
— Так, — кивнул сотник, — но он еще не поднят. Если захватить его и пустить по мосту конницу, то можно прорваться сразу в город. А если опоздать, то очень многих придется здесь оставить, пока возьмем второй ров. Он гораздо мощнее.
— Так захвати его! — приказал Леха, — а дорогу коннице я обеспечу.
И, посмотрев на изможденные лица оставшихся в живых солдат из обслуги тарана, добавил:
— Дай мне только еще человек тридцать.
Сотник исчез в дыму, который поднимался от горевшей снаружи башни и тлевшей вокруг нее земли. А вскоре сквозь дым в подземный тоннель пробралось три десятка бородатых скифов. Судя по виду, из тех, кому лично Арчой приказал спешиться. Они были еще свеженькие, не принимавшие участия в бою. «Отлично, — подумал Леха, разглядывая пополнение, — эти молодцы мне и нужны».
— А ну ребята, — обратился он к прибывшим, — бросайте на землю свои щиты и копья, да навалитесь-ка на таран. Я устал торчать в этом подземелье и очень хочу увидеть белый день с той стоны ворот. Осталось немного. Всего пара хороших ударов.
Скифы облепили таран и, раскачав его, нанесли первый удар, на который ворота отозвались глухим стоном. Второй удар был мощнее, послышался треск.
— Молодцы! — закричал Леха и опять примкнул к своим солдатам, — Навались!
Но, несмотря на своевременно подошедшее подкрепление, еще почти час ушел на то чтобы пробить ворота. И все это время снаружи раздавались звуки нешуточной драки, лишь слегка приглушенные толстыми брусьями створок. Гнур и Уркун, словно ждали первого удара в ворота, чтобы начать свое наступление. Бой между двумя валами кипел давно, звон оружия и крики воинов, слились в гул, который все время нарастал. И Ларин уже начал переживать, что может не успеть. При такой интенсивности эта мясорубка могла быстро закончиться, бастарнов там было гораздо больше, как ни крути. И если мост будет поднят, то все усилия уйдут коню под хвост.
— А ну давай! — заорал Леха, когда по воротам пошли хорошо различимые трещины, — еще удар! Еще!
Наконец, ворота заходили ходуном, и верхняя часть обоих створок рухнула, открыв большой пролом. Эта удача огласилась криками радости со стороны скифов, но из пролома тотчас со свистом вылетело несколько стрел. Бородатый воин, стоявший рядом с Лехой захлебнулся кровью, — стрела бастарнов пробила ему горло. Вторая с чавканьем впилась в широкий брус, к которому был подвешен таран, пройдя буквально в паре сантиметров над шлемом Лехи Ларина.
— Ах, ты мразь! — заорал морпех в ярости и, подхватив приставленное к бревенчатой стене копье, швырнул его в пролом, — получи!
Раздавшийся вопль был ему ответом. Копье нашло грудь бастарна. Тогда Леха подхватил еще одно и послал его тем же путем.
— А ну, четверо, схватили щиты и встали по бокам от пролома! — приказал Леха, решив, что тот еще не слишком широк, для прохода конной армии, — Еще четверо, взять луки и стрелять в каждого, кто покажется с той стороны! Остальные, навались!
И скифы снова принялись раскачивать таран под обстрелом врага. Но, принятые Лехой меры сделали свое дело: большинство стрел и копий, пущенных в пролом бастарнами, встречало на своем пути щиты скифов. А лучники не оставались в долгу. Солдатам Ларина хватило еще пяти хороших ударов, для того чтобы массивные балки ворот развалились и обрушились на защитников, придавив нескольких человек своим весом. Если не считать груду бревен посреди дороги, путь в крепость был свободен. Но вопли радости скифов быстро потонули в реве контратаковавших бастарнов, плотные шеренги которых Леха увидел сразу вслед за тем, как пыль от рухнувших ворот расселялась.
Прежде чем начать быстрое отступление, он также успел заметить, что мост и ворота второй линии обороны еще открыты. На подступах к нему бились с бастарнами пешие скифы. А по мосту в их направлении уже скакал большой отряд конных защитников.
— Твою мать! — сплюнул Леха, приседая, когда над ним пролетело и воткнулось в бревенчатую стену длинное копье, запущенное чьей-то умелой рукой, — Поднять щиты! Отступаем! Лучники, прикрыть отход!
Но, лучники и так «садили» как из пулемета, ловко выхватывая стрелы из колчанов и посылая их почти в упор в многочисленных врагов. Однако бастарны наступали быстрее и не считаясь с потерями. Преодолев груду бревен, оставшуюся от вторых ворот, они оказались в башне, середину которой занимал таран. Воины Ларина пятились, прикрываясь щитами от стрел и копий, просачиваясь с права и слева от его массивной громады наружу, и скоро все снова оказались перед воротами. Выбегая из них, Леха невольно бросил взгляд наверх в ожидании очередного чана с горящей смолой. Но к счастью башня была уже в руках скифов, — он заметил на ней нескольких бородатых воинов из сотни Уркуна.
А когда, преодолев по настилу ров, развернулся, быстро вдохнул чистого воздуха, и посмотрел слезящимися от задымленного тоннеля глазами на поле, то узрел конные порядки Арчоя, маячившие в нескольких десятках метров.
— Ворота разрушены, пусть свободен! — крикнул Леха, подскакавшему Арчою, — торопись, бастарны атакуют и могут поднять мост!
— Ничего, — бросил коренастый военачальник, надвигая шлем и перехватывая покрепче копье, — Не успеют!
— А ты молодец, Аллэксей, — похвалил он морпеха, — сообщу Иллуру о твоих подвигах.
И махнув рукой в кольчужной перчатке, повел бронированную конницу в атаку. Проскакав вихрем по узкому настилу из бревен, скифы молниеносно растоптали и сбросили в ров пехоту бастарнов. Но в тоннеле возникла свалка, видимо два конных потока, ощетинившихся копьями, встретились в том месте, где проход сужался из-за оставленного в спешном отступлении тарана. Но Леха уже не переживал за исход схватки. Таран свое дело сделал, и Арчой пробьется даже сквозь узкий поход. И действительно, остановившиеся было задние ряды конных скифов, снова пришли в движение и всадники один за другим исчезали в тоннеле под башней.
— Ну, пошло дело, — удовлетворенно произнес морпех, опуская меч вниз.
Осмотрев стены, он пришел к выводу, что его воины контролировали ситуацию в надвратной башне и еще метров на двести в каждую сторону, где еще шли бои. Отдохнув немного, он перестроил своих людей, которых оставалось не больше двух десятков, и повел обратно в башню. Правда, подождав, когда в ней исчез последний скифский всадник.
Перед тем как в очередной раз преодолеть ров, Леха бросил взгляд в сторону соседнего городка, предназначенного Исилее. Там уже вовсю полыхал пожар, а битва шла не на стенах, а на улицах, где в дыму проносились едва различимые всадники или воительницы. Отсюда было не видно. «Молодец, баба, — похвалил Леха, — ворвалась таки в город. И нам пора».
Первое что он заметил, когда пробрался сквозь горы трупов в тоннеле, мост и ворота на втором валу были открыты и захвачены скифской конницей. На стенах, укрепленных гораздо сильнее первой линии обороны, засели бастарны, обстреливая всех, кто передвигался по мосту. Однако, главное было сделано. И теперь дело оставалось за малым, — захватить город, очистив его от коренных жителей.
На внешнем валу, только что перешедшим в руки пеших скифов, тоже было на что посмотреть. Многочисленные лестницы, построенные бастарнами с этой стороны для облегчения подъема, были завалены трупами оборонявшихся и скифов. Вокруг главной башни, только что закончилась сильнейшая битва, которую выиграли скифы. Инисмей, Гнур и Уркун, расставив своих людей так, чтобы никто вдоль вала не мог пробиться к воротам, спустились к своему хозяину и командиру, едва завидев его внизу.
— Молодцы, — похвалил сотников Леха, — выживем, награжу по-царски. Если бы не вы, мы бы тут на месяц могли застрять.
Все сотники были усталые, но, главное, живые. Хотя Уркун был ранен в плечо. Меч бастарна рассек доспех и задел в скользь плечо, из которого сочилась кровь.
— Сколько людей погибло? — перешел к делу морпех.
— У меня половина, — угрюмо сообщил Гнур, положив руку на кожаный пояс.
— У меня меньше, — ответил Уркун, поморщившись от боли.
— А у меня осталось всего человек тридцать, — заявил Инисмей.
— Да, не густо, — согласился Леха, — но, война есть война. Уркун, возвращайся в лагерь и зализывай раны, ты свое дело сделал. Людей пришли сюда, я с ними пойду в город. Остальным сторожить и защищать башню до тех пор, пока не очистим крепость от бастарнов.
Сотники устало кивнули и стали осторожно подниматься по лестницам наверх, прикрыв тела щитами. С другого вала, укрепленного бревенчатыми стенами, то и дело прилетали стрелы отчаяния. И хотя конная армия скифов уже растеклась по улицам столицы Клорина, на том валу были уничтожены еще не все бастарны.
С этого Леха и начал. Со своим небольшим отрядом он преодолел ров и поднялся во вторую надвратную башню. В течение двух часов Ларин с неполной сотней воинов выбивал оттуда бастарнов, до тех пор, пока не очистил и второй вал на полкилометра в обе стороны. На его счастье, защитников там осталось не много, только самые отчаянные. Остальные давно были внизу и защищали город и своего вождя в уличных схватках. Но они были обречены.
Так с боями, отряд Ларина прошел по второму валу на запад, где морпех, наконец, решил уже спуститься в город и устремиться на соединение с дружинами Арчоя, обложившими цитадель. Но, кое-что его отвлекло. Со стены морпех увидел, как амазонки, захватившие соседнее поселение гонят в столицу отряд пеших бастарнов, вождь которых искал здесь спасения. Бастарнов было человек двести, и они направлялись прямиком к башне, все еще находившейся в руках защитников. Эта невысокая башня с воротами разделяла на две части внутренний вал, отсекавший столичное поселение от его ближайшего пригорода. Между ними лежало небольшое поле, по нему сейчас бежали бастарны, арьергард которых отбивал яростные атаки конных амазонок.
Увидев это, Леха изменил свои планы, и решил вмешаться в ситуацию. Бастарнов, конечно было больше, но зато в городе уже царила скифская конница, а объединившись с сарматскими воительницами он мог рассчитывать на победу. А потому он атаковал башню. Но, засевшие в ней бастарны не желали сдаваться на милость победителю, и бой закипел жаркий. Тем более, что происходил он в узком пространстве, где ни лучникам, ни копьеносцам особо не развернуться. Приходилось орудовать исключительно мечом да кинжалом. В пылу схватки Леха слышал доносившиеся снизу вопли, но ничего поделать не мог. В общем, к тому моменту, когда башня перешла в его руки, закрывать ворота уже не было необходимости, — бастарны прорвались в город, и бой кипел уже на соседних улицах.
Спустившись, скифы примкнули к атаке амазонок. Неожиданным ударом во фланг, бородатые воины рассекли на две части отряд оставшихся бастарнов и загнали их на соседнюю улицу, ослабив и без того небольшое войско. Но защитники крепости бились не на жизнь, а на смерть. Отступать им было некуда. Хотя Леха быстро понял, что вождь, широкоплечий и крепкий мужик, ведет своих бойцов к цитадели, уже окруженной конными скифами. Он не знал, что его последняя надежда рухнула, и оттого бился отчаянно.
Леха решил лично захватить вождя бастарнов и, врубившись в ряды солдат противника, умудрился загнать его в открытые двери большого бревенчатого дома. В этот момент он заметил, что из-за угла соседнего дома показалось несколько конных воительниц, ведомых Тарнарой. Она тут же разглядела, с кем бьется Леха. Кинув коня в самую гущу бастарнов, амазонка стала давить их копытами и косить длинным мечом, прорубая себе дорогу к тому же дому. «Уж, не за ним ли она охотится, — промелькнуло у морпеха в мозгу, — но, уже поздно, дорогуша, я оказался здесь раньше. И я возьму его первым».
Дом был двухэтажным и принадлежал явно кому-то из зажиточных бастарнов, хотя и сделан был грубовато. Запах здесь стоял отменный, канализацией и не пахло, но зато наверх вела небольшая, но прочная лестница, а на втором этаже имелась целая масса узких комнат. Морпех рассмотрел все это, пока наступал на своего противника, вынуждая подниматься того все выше и выше, до тех пор, пока они не оказались в большой комнате со столом на втором этаже. Быстро работая мечом, Леха выбил щит у вождя бастарнов, но поторопился, и едва не пропустив ответный удар в лицо. Меч врага вырубил большую щепку из косяка, а затем просвистел прямо над его головой.
Леха пригнулся, отступил назад и упал, зацепившись за поваленную скамью. Распластавшись на дощатом полу, он к тому же выронил свое оружие. На усатом лице бастарна, нависшем над ним, появилось плотоядное выражение. Вождь был огромного роста и широк в плечах. Ему оставалось только вонзить свой огромный меч в грудь распластавшегося на полу морпеха или отрубить ему голову. И он уже начал это делать, вскинув меч, но вдруг на лестнице зашумели быстрые шаги, и в комнату впрыгнула воительница с мечом.
Бастарн повернул голову в ее сторону, раздосадованный тем, что не успел довершить начатое. Но амазонка не дал ему много времени на размышление. Прыгнув вперед, она уклонилась от мощного удара и воткнула свой клинок ему в живот, вспоров кожаный панцирь, и даже провернув клинок для верности. Сраженный вождь выронил оружие, что-то пробормотал на своем языке, а затем упал рядом с морпехом, обливаясь кровью. На долю секунды его лицо оказалось рядом с Лехиным, но морпех не смог выдержать взгляд этих остекленевших глаз и быстро поднялся, подобрав свой оброненный меч.
— И сколько раз я буду тебя спасать, скиф, — бросила ему в лицо Тарнара, тряхнув волосами, и вперив в морпеха пронзительный взгляд голубых глаз, — ты уже дважды обязан мне жизнью. Чем расплатишься?
«Так вот кто меня тогда выручил», удивился Леха, осматривая статную фигуру, затянутую в кожу с ног до головы, и сказал вслух, бросив взгляд на поверженного Тарнарой противника:
— Спасибо, конечно, но я бы и сам справился. Мне оставалось еще немного до победы.
— Еще немного, — с усмешкой заявила амазонка, вкладывая меч в ножны, — и он отрубил бы тебе голову. Это и был Клорин. Он самый сильный воин среди бастарнов. Не понимаю, как ты смог загнать его сюда.
— Да я тоже не из робких, — еще продолжал хорохориться Леха, но потом был вынужден признать, — ты права, Тарнара. Проси, что хочешь, золота у меня достаточно.
Но Тарнара вдруг сделала шаг вперед, и, оказавшись в полуметре от Лехи, заявила:
— Золото мне от тебя не нужно. У меня его тоже достаточно.
— Тогда чем же я могу тебе отплатить, — заволновался Леха, почуяв близко дыхание этой разгоряченной кобылицы, от которой сейчас расходились во все стороны жаркие волны.
— Никого не впускать! — приказала Тарнара появившимся в дверях двум амазонкам, и те повиновались, быстро спустившись вниз.
И вдруг схватила Леху за ремень от ножен меча и буквально потащила за собой в соседнюю комнату, какой-то чулан, где повсюду были разбросана одежда. Там она повалила его на пол, а Леха, обалдевший от такого поворота, наконец, догадался, что его не убивать сюда привели. Однако первое время не мог совладать с собой, и был довольно пассивен. Лишь когда Тарнара отстегнула меч, скинула с себя все портупеи, и, тряхнув гривой, стала быстро расстегивать доспех, Леха отважился ей помочь, а она, как не странно, позволила.
А потом они, лишенные защиты, вцепились друг в друга как полоумные. Такого с Лехой Лариным еще не бывало ни в той, ни в этой жизни. Он жадно лизал ее красивую, быстро набухшую грудь. Потом спустился ниже, приник к горячей коже живота, а потом еще ниже, где все горело. И лишь затем вошел в нее. Но Тарнара тотчас же, обхватив его мощными бедрами, рывком перекатила на спину, оказавшись сверху, и Леха подчинился. Сейчас ему сладостно было даже это. Они катались по разбросанной одежде, словно дрались, еще долго, не обращая внимания на звон оружия на улице. Дикая амазонка выжала из него все соки. Но, последний раз, несмотря на слабые протесты разомлевшей Тарнары, морпех все же оказался сверху, и его мужская гордость была восстановлена. Хотя к тому моменту ему было уже наплевать на свою гордость.
«Вот это женщина, — думал Леха, зачарованно поглаживая гриву светло-русых волос, — за нее можно все отдать».

Глава тринадцатая
Битва с рабами

Драка была жестокой. Первыми в атаку на укрепленные рубежи устремились галлы. Федор получил приказ оставаться в арьергарде, но занять оборону на случай внезапных атак с тыла, поскольку корпус Атарбала прошел несколько развилок, от которых в горы отходили небольшие дороги. Римляне вполне могли пропустить основные силы финикийцев, оставив там небольшие отряды, для того чтобы внезапно атаковать в нужный момент. Исходя из этих соображений, Атарбал поместил осадный обоз в центр, приказав Чайке подготовить и развернуть часть метательных орудий назад. Кроме его хилиархии тылы были укреплены еще двумя такими же подразделениями африканцев, так что быстрого прорыва можно было не опасаться.
Федор выполнил разумный приказ, но все же перепоручил наблюдение за тылом Урбалу, а сам поднялся на холм, чтобы видеть сражение. По расчетам разведчиков и данным нескольких захваченных пленных, рабов здесь набралось действительно около двух неполных легионов, то есть восемь тысяч человек. Корпус Атарбала без усиления «усиления» из кельтов, насчитывал немногим менее восьми тысяч человек, — после Канн, он получил небольшое пополнение, прибывшее из Карфагена к захваченному побережью Апулии. А без малого десять тысяч кельтов и тысяча нумидийцев обеспечивали двойной перевес в силе. Однако, что-то подсказывало Федору, — бой будет жаркий.
И действительно, первые же схватки на нейтральной полосе, где, как оказалось, в оврагах засели отряды пращников и копейщиков, были ожесточенными. Смяв все заградительные отряды, разъяренные кельты обрушились на укрепленный вал, но были отброшены. А ко всему еще сильно прорежены стрелометами и баллистами римлян. Но, атаки кельтов следовали одна за другой, и скоро оборона была пробита в нескольких местах, но и рабы не уступали в смелости солдатам Карфагена. В отличие от изнеженных римских граждан им терять было нечего, зато победитель, если не умирал, получал свободу. Оказывая яростное сопротивление, рабы отступили к порядкам выстроенного заранее легиона, управлявшегося, судя по всему, кадровыми военными.
Вслед за этим, чайка увидел, как Атарбал ввел в дело кельтскую конницу, которая устремилась в прорыв. Достигнув захваченного вала, половина всадников, сидевших по двое на лошади, спешилось, усилив пехотные порядки. А конница, сквозь расчищенные проходы, сразу же устремилась в атаку.
— Жаль, Ганнибал забрал всех слонов! — сокрушался Федор, глядя на это, — вот бы сейчас они пригодились.
Но и без слонов наступление развивалось вполне успешно. Спустя несколько часов, пешие кельты глубоко вклинились в порядки рабов-легионеров, а конница смогла охватить их правый фланг. Стрелометы и баллисты уже не спасали державших оборону, да в такой мясорубке их и нельзя было применить, не уничтожив своих солдат. Ответная атака римской конницы смогла ненадолго отбросить кельтов на левом фланге, но вскоре они и там выровняли фронт.
Со своей наблюдательной позиции на холме Чайка мог видеть как длинноволосые и размалеванные кельты бьются на мечах с рабами, многие из которых, возможно, были гладиаторами на аренах Рима. И с той и с другой стороны были представлены сильные бойцы. Но время шло. Трупы сотен кельтов и римских рабов, убитых в этой мясорубке, усеяли землю. Африканцы Атарбала, выстроенные по спейрам во второй линии, пока не принимали участия в затянувшемся бою. Однако, несмотря на ожесточенное сопротивление, к вечеру весь первый легион рабов был практически уничтожен. Федор ожидал, что теперь римляне введут в бой второй легион, что давно следовало сделать на его взгляд, чтобы выправить ситуацию. Но, вместо этого, выжившие рабы, оставив на поле боя всю походную артиллерию, бежали в укрепленный лагерь.
Атарбал тотчас воспользовался этой оплошностью римских командиров, и приказал африканцам занять все подступы к укрепленным холмам. Сумерки еще не наступили, а оставшийся легион рабов был блокирован со всех сторон. Но это все еще была грозная сила, которую следовало уничтожить, прежде чем двигаться дальше.
— Атарбал приказал подтащить осадные орудия к лагерю! — передал Федору запыхавшийся гонец, едва разыскал его.
— Сделаем, — ответил Федор, направляясь к порядкам своих солдат, окруживших плотным кольцом обоз, — пусть не беспокоится.
Перетаскивать с помощью лошадей уже собранные орудия по изрезанному оврагами и усеянному трупами полю было не легко, но Чайка все же справился с задачей в короткие сроки. Десять баллист и три римских онагра, захваченные на военных складах Капуи, были установлены на выбранных позициях напротив лагеря. На предгорья уже опускалась ночь, темнота быстро укутала долину. Но Атарбала это ничуть не смутило.
— Выслать вперед нумидийских разведчиков, — приказал он, поглядывая на слабо освещенный факелами лагерь римлян, готовившихся к отражению штурма, — Выставить охранение из кельтов, перекрыть долину. И немедленно начать обстрел зажигательными горшками.
Атарбал посмотрел на обслугу орудий, уже натянувших торсионы, и крикнул так, что его услышал расчет самой дальней баллисты в ряду.
— А ну-ка, подожгите мне это гнездо! Еще до рассвета я хочу выкурить оттуда этих рабов.
И тотчас в лагерь римлян полетели зажигательные снаряды. За частоколом началась суматоха. Римляне носились между занимавшимися то тут, то там пожарами, стараясь их потушить. Но артиллеристы Карфагена забрасывали в лагерь все новые снаряды, усиливая панику.
Федор наблюдал на ночным обстрелом, стоя во главе своих солдат, выстроенных в несколько линий, позади расчетов баллист. Перед ними колыхалось целое море кельтов в ожидании контратаки римских рабов. Пожары в лагере вспыхивали один за другим. Уже горели бараки для солдат, и даже часть самого частокола. И вскоре за преторианскими воротами возникло оживленное движение.
— Сейчас пойдут на прорыв, — заметил Урбал, стоявший радом с Федором.
— Похоже на то, — кивнул командир двадцатой хилиархии, и, обернувшись к солдатам, добавил, гладя, как в открывшиеся ворота выбегают римляне, — Приготовить оружие!
Раздался глухой лязг. Карфагеняне подняли щиты, обнажив из ножен фалькаты. Но прежде чем римляне могли добраться до артиллерии, охранять которую должны были солдаты Федора Чайки, им предстояло уничтожить всех кельтов. И все же он отдал этот приказ, — римляне понимали, что прорвать фронт это их последняя надежда на спасение. Все могло поменяться очень быстро.
При свете пожара, отблески которого играли на шлемах и обнаженных клинках римлян, из ворот выходили все новые центурии. Основной удар римляне нанесли чуть левее позиции метательных орудий. По всей вероятности, рабы не собирались больше удерживать лагерь, а хотели лишь одного, — прорваться и уйти к Риму. Но кельты, полностью окружившие лагерь на холме, помешали им выполнить задуманное.
Жестокая битва возобновилась. Звон оружия раздавался, казалось, совсем рядом. И Федор нервничал, не имея возможности видеть в ночи, что происходит. Римляне давили изо всех сил, и вскоре бой значительно отдалился от лагеря, полностью переместившись в темноту долины. Бомбардировка, между тем не прекращалась. Напротив, Атарбал приказал усилить ее, отрезав рабам возможность вернуться за частокол, где еще оставалась часть легионеров, закрывших ворота. Глядя на лагерь, и без того уже объятый пламенем, Чайке оставалось только ждать. Так он простоял не меньше двух часов, пока из мрака не возник посыльный Атарбала сообщив, что обстрел можно прекратить. Римляне уничтожены, хотя, часть из них все же смогла прорваться. Возвращаться в лагерь было уже некому, а те, кто там оставался, сгорели заживо.
Подняв взгляд вверх, Чайка заметил, что рассвет уже понемногу занимался над окрестными холмами, означая начало еще одного дня, который они начали с победы. А когда совсем рассвело, Федор смог осмотреть и само поле боя. Невдалеке дымил, догорая римский лагерь. Повсюду валялись тысячи трупов убитых с такой яростью, что Чайка не удивился, увидев несколько отрубленных одним ударом голов и рассеченных пополам тел. Переступая через все это, казавшееся уже будничным, он прибыл к командному пункту Атарбала, — шатру, стоявшей на одном из холмов.
— Скоро сенат Рима узнает, что потерял еще два легиона, пусть и рабов, — с гордостью заявил Атарбал, увидев подошедшего Федора и указав ему на дымившийся лагерь, — Кого же они выставят против нас завтра: женщин?
Довольный своей шуткой, он даже засмеялся.
— Бой окончен, — заметил бородатый военачальник, — мои быстрые нумидийцы преследуют разбежавшихся рабов. До вечера, а может быть и дольше, мы будем стоять здесь. Я ожидаю вестей от Ганнибала, и уже распорядился стоить лагерь. Так что ты можешь отвести осадный обоз на защищенное место и дать солдатам отдых.
— Они не устали, — ответил Чайка, — мы же простояли всю ночь без дела. А битву сделали кельты.
— Тогда сам поспи, а то выглядишь плохо, — добавил Атарбал, — В таком виде тебе Марцелла не догнать.
И командир африканцев снова хохотнул, положительно пребывая в отличном расположении духа. Победа над двумя легионами, пусть и рабов, очень тому способствовала.
Федор не стал спорить, разместил своих солдат на отдых и отправился спать, едва ему установили шатер на месте еще недостроенного лагеря. Он быстро заснул, не обращая внимания на шум и грохот вокруг. А когда проснулся, то, не успев поесть, был немедленно вызван в штаб. Надев доспехи и взяв свою постоянную свиту из двух адъютантов и Териса, Федор пешком, — надо же было тренировать ногу, — отправился на другой конец лагеря, разбитого на большом холме, всего в паре километров от римского.
— Садись, — указал ему на походное кресло Атарбал, — можешь даже выпить вина.
Федор, оставивший свиту снаружи, не стал отказываться от такой любезности со стороны верховного командования. Сел в кресло и выпил предложенную чашу отличного красного вина, которое Атарбал возил в своем передвижном баре. Вино было карфагенское, но, ничуть не уступавшее греческому. Федор уже научился отличать его на вкус. Оно растеклось по горлу приятным терпким ароматом.
«Мягко стелет, — вдруг подумал Федор, спросонья поглядывая на ухмыляющегося командира африканцев, — что-то задумал на мой счет, наверняка». Интуиция, обострявшаяся в минуты опасности, котороых на войне хватало, и уже не раз спасавшая Федора, не обманула его и сейчас.
— Только что прибыл посыльный от Ганнибала, — финикиец начал без предисловий излагать суть, — он уже отбросил войска, блокирующие Аппиеву дорогу и вплотную подошел к римским пределам. Ганнибал стоит лагерем недалеко от развилки дорог, одна из которых ведет на Рим, другая на уже знакомую тебе Остию. Между ним и Римом стоит легион под командой Марцелла.
Атарбал помедлил, отпив вина, прежде чем заговорить снова.
— Не понимаю, зачем ему это, — сил у Ганнибала достаточно, чтобы справиться самому, — но он приказывает мне отправить две хилиархии для того, чтобы атаковать Марцелла с тыла и вынудить его покинуть позицию.
Федор молчал, не понимая, зачем ему это знать.
— И этот отряд он приказывает возглавить тебе, Федор Чайкаа.
— Мне? — переспросил Федор, словно плохо расслышал.
— Тебе, — повторил Атарбал, — возьмешь свою хилиархию и солдат Карталона, воевали уже вместе. А сверх того три спейры кельтов и двести конных нумидийцев. Но помни: твое дело только вынудить Марцелла уйти с дороги. Остальное сделает Ганнибал. Так что береги людей, чтобы не угодить снова в ловушку, как у Теана. В серьезный бой не ввязываться.
Федор помолчал некоторое время, обдумывая происшедшее. Мозг работал медленно. То ли еще не полностью проснулся, то ли вино уже начало действовать.
— Когда вступать? — задал он, наконец, конкретный вопрос.
— Сегодня же, — ответил Атарбал, — ждать нельзя. Мы сами выступаем, чтобы как можно быстрее охватить Рим с востока и севера. Уверен, что через пару дней я отрежу его от центральных районов, перекрыв Фламиниеву дорогу. А Ганнибал подойдет с юга и окончательно отсечет город от моря.
Появившийся слуга долил вина в чаши разговаривающим, а затем вышел.
— Но имей в виду, Федор, — заметил опытный командир африканцев, — Сенат Рима отчаянно сопротивляется нашим усилиям. Конечно, еще немного и мы его дожмем. Однако, в районе Остии и на другом берегу Тибра, как мне доносят, Рим сосредотачивает свои последние силы, перебрасывая их туда изо всех других районов, еще неподконтрольных нам. Кроме тех рабов, что мы разбили, уже сформирован легион из преступников, которых набралось около шести тысяч человек. Всех их вооружили трофейным кельтским оружием.
Он снова прервался и, возвысив голос, в котором зазвучало удивление пополам с презрением, закончил.
— Представляешь до чего пал Рим? Правда, от этого преступники не становятся менее опасны, скорее наоборот. Поэтому будь осторожен вдвойне. Мы уже у ворот Рима, и здесь врагу уже некуда отступать. Будь готов еще на пути к Марцеллу повстречать любую опасность.
— Я постараюсь, — кивнул Федор и встал, — пойду готовиться к походу.
Выступить в тот же день не удалось, поскольку нумидийцы, отправленные ранее Атарбалом в преследование беглых рабов, вернулись лишь к вечеру. Их командир сообщил, что беглые рабы почти все уничтожены, но в дне пути находится еще одна застава, которая хорошо охраняется. Там сосредоточено много конницы.
— Ничего, — отмахнулся Атарбал, — их уже ничто не спасет.
И обернувшись к Федору, присутствовавшему при разговоре, кивнул в сторону командира нумидийцев.
— Выступишь завтра на рассвете. Возьмешь двести человек под командой Угурты. Он тебе уже знаком.
— Знаком, — согласился Федор, — неплохой воин.
— Один из лучших разведчиков, — подтвердил Атарбал, — я его знаю еще с тех пор, как впервые увидел в Нумидии.
Утром следующего дня слегка поредевшие после боев хилиархии Федора Чайки и Карталона, усиленные тремя спейрами кельтов и конными нумидийцами под командой Угурты, вышли из укрепленного лагеря, повернули меж холмов налево и взяли курс на запад, в сторону моря. Высокий горный хребет, отделявший две ведущие к Риму параллельные дороги, — Латинскую и Аппиеву, — еще вчера остался позади солдат Карфагена, а теперь высился слева по ходу. Соединялись эти дороги в самом Риме, до которого Федор Чайка и его воины еще немного не дошли, вынужденные следовать приказу. А сегодняшний путь лежал по предгорьям, быстро переходившим по мере продвижения отряда в живописные холмы, то и дело рассеченные квадратами возделанных полей и садов.
Большая часть из них была засеяна пшеницей. Однако не редко встречались виноградники, и даже фруктовые деревья. На вершинах холмов периодически возникали виллы богатых римлян, ослепляя яркой белизной своих колонн и портиков. Все они были сейчас покинуты хозяевами. Эта мирная картина, освещенная лучами яркого солнца, целый день радовала глаз командира двадцатой хилиархии сочными красками.
Нумидийцы рыскали по окрестностям, высматривая римских разведчиков и наблюдателей, которых здесь было множество. За день произошло несколько стычек с конными разъездами римлян, но серьезных столкновений пока не было. Больших пехотных соединений на пути отряда Федора Чайки в течение дня так и не встретилось. Римляне были рядом, он это чувствовал, но близко не подходили.
Примерно в десяти километрах скоро была обнаружена отличная мощеная дорога, по которой он как-то скакал в Рим со своим первым центурионом по кличке Бычок. Дорога была превосходная, даже снабженная указателями с расстоянием до ближайших населенных пунктов, главным из которых был Рим. Тогда по ней в обе стороны двигались множество повозок с товарами, пеших и конных людей различного звания. Теперь же нумидийцы доносили Федору, что там наблюдается скопление пеших легионеров, двигавшихся с ним параллельным курсом, но не переходивших к активным действиям. Возможно, это были передовые части «легиона преступников», как окрестил его про себя Федор Чайка, решивший не провоцировать никаких столкновений до тех пор, пока не выполнит поставленную боевую задачу. Если только, римляне не нападут первыми. Лагерь Марцелла, судя по всему, был уже близко.
К вечеру Федор начал беспокоиться. Но беспокойство это доставляли ему не столько римляне, сколько воспоминания и постоянное ощущение что он здесь уже бывал в той, своей новой жизни. Когда был легионером и посещал с Памплонием виллу его будущего тестя. Ведь эти живописные места считались среди римских богачей самыми лучшими для строительства загородных вилл, где они отдыхали от государственных забот и принимали многочисленных гостей.
Сидя на коне, Федор пристально вглядывался в холмы. Где-то здесь находилась и та самая вилла сенатора Марцелла, где он впервые увидел Юлию. Где все и случилось, круто изменив его жизнь. Только тогда он был здесь как простой солдат римской армии, новоиспеченный гражданин Рима с клеймом на плече, а теперь он идет по этой земле, как военачальник армии Ганнибала, захватившей уже почти всю Италию. Эта жизнь ему нравилась гораздо больше, но в ней не хватало Юлии.
Между тем, когда солнце ужа начало клониться к закату, отряд Федора приблизился к очень знакомому месту. Когда кельты вышли на очередное широкое поле, упиравшееся в огромный парк, Чайка издалека увидел стоявшую на холме виллу Марцелла. Теперь он не мог ошибиться. Это был целый комплекс зданий из нескольких домов различной высоты, возведенных из светло-коричневого кирпича. Больше других выделялось главное здание с парадным входом и плоской крышей, покрытой керамической черепицей. От этого здания, которое называлось атрий, шли два крытых коридора, соединявшие его с другим зданием из трех этажей. Там находились многочисленные жилые помещения для хозяев и прислуги. Все остальное тонуло среди деревьев, а парк был рассечен множеством дорожек и украшен статуями римских и греческих божеств, которые так любил хозяин. Там же в глубине парка, находился другой уединенный дом, в котором они с Юлией предавались любви всего один раз.
Погрузившись в воспоминания о юной римлянке, Федор едва не проморгал атаку легионеров, появившихся в поле сразу с двух сторон.
Сначала нумидийцы, неожиданно атакованные тяжелой римской конницей на дальней окраине парка, были смяты и рассеяны. Легковооруженные солдаты Угурты вынуждены были немедленно отступить к пехотным порядкам, потеряв в стычке десятка два воинов. Удар был мощным и внезапным, хотя атакующих римлян было вдвое меньше.
— Перестроиться для отражения атаки! — заорал Федор, мгновенно застегнув ремешок на шлеме и выхватывая фалькату из ножен. Натянув поводья, он гарцевал рядом с менявшими на ходу порядок построения пехотинцами Карфагена.
Пешие солдаты Рима появились одновременно из-за противоположных концов парка, попытавшись неожиданно сдавить отряд Федора в тиски. Однако, между первыми шеренгами атакующих и кельтами было не меньше трехсот метров. И когда они приблизились на расстояние броска дротика, Чайка уже был готов к нападению.
Две спейры кельтов, развернувшись, бросились на римлян, оставив третью прикрывать голову колонны от удара конницы. Африканцы Чайки, шедшие в начале колонны, развернулись в обе стороны, став спина к спине, в несколько плотных шеренг. А хилиархия Карталона обнажила оружие, готовая отразить атаку с тыла.
Слева кельты с ревом набросились на римлян, остановив их атаку и не дав даже приблизиться к основной колонне. Римляне успели ответить броском пилумов, поразив многих. Длинные мечи воинов с раскрашенными лицами обрушились на скутумы легионеров, разваливая строй. Завязался бой. Эту схватку обошла стороной римская конница, устремившаяся на порядки африканцев, но у них на пути встала третья спейра кельтов. Однако, это их не остановило, Точнее не всех. Глядя, как римские всадники ловко орудуют своими длинными мечами, рассекая головы и плечи кельтов, Федор был вынужден отметить их хорошую выучку. Буквально за пятнадцать минут они прорубили себе дорогу и достигли основной колонны. Но, когда сильно поредевшие порядки катафрактариев приблизились к шеренгам африканцев, их встретила волна саунионов, после которой полегли почти все прорвавшиеся.
Справа ситуация была похожей, но тут римлянам удалось опрокинуть кельтов и добраться до порядков солдат Чайки. Первые шеренги африканцев из восьмой и десятой спейр, выстроенные в начале колоны, вступили в схватку подле виллы Марцелла.
Эта рубка длилась уже почти час с переменным успехом, но постепенно все склонялось к победе солдат Карфагена. Окинув с высоты своего коня все сражение, Федор заметил, что атакован не столь большими силами римлян, чтобы отсиживаться в обороне. На первый взгляд в бою участвовало не более восьми манипул пехоты и пятидесяти конных римлян, большая часть из которых уже была уничтожена или увязла в сражении. А в запасе у Федора находилась целая хилиархия Карталона. В тыл римляне удара так и не нанесли, подкреплений тоже было не видно. Да и ширина поля позволяла маневрировать. Видимо им посчастливилось повстречать очередной «заградотряд», только более мощный, чем обычно.
— Терис, — приказал он крутившемуся рядом солдату, — немедленно беги к Карталону и передай приказ обойти правый фланг римлян с тыла и уничтожить. Здесь я сам управлюсь.
А завидев Урбала, солдаты которого еще «прохлаждались», отдал новый приказ.
— Седьмой спейре немедленно атаковать противника и отбросить его к парку!
Вскинув фалькаты и подняв щиты, седьмая спейра двинулась на врага, потеснив ближайшую манипулу ударом во фланг. Среди особенно яростно сражавшихся, Федор заметил мощную фигуру Летиса, что крушил римские шлемы и «разрезал на ремни» целые панцири, вращая своей фалькатой.
Удар солдат Карталона в тыл правому флангу решил исход этого небольшого сражения. Спустя час все было кончено. Римляне разбиты, а оставшиеся в живых разбежались в разные стороны. Кто к Аппиевой дороге, кто в сторону гор. Федор пустил по их следу нумидийцев с приказом добить всех, и на том успокоился.
Вернувшиеся с виллы разведчики, доложили, что она пуста. Отряд, напавший на них, очевидно, только сегодня пришел сюда. Следов его длительного пребывания обнаружить не удалось. Никакого лагеря поблизости не было, а вилла, хотя и пустует, но совсем недавно. Особенных разрушений не замечено, даже вся мебель на месте.
— Ну что же, — вздохнул Федор, обратившись к стоявшим неподалеку Урбалу и Летису, — пойдем, посмотрим, как живут сенаторы.
Друзья с радостью согласились. Особенно Летис.
Уже вечерело, и Федор принял решение. Отдав приказ Карталону о ночевке в этом месте, он велел тому занять все подступы к вилле со стороны Аппиевой дороги, до которой было уже рукой подать, а собственной хилиархии охранять подступы парку и походы к нему со стороны предгорий. Оставаться здесь было опасно, но Чайка не мог так быстро покинуть эту виллу. Слишком многое это место изменило в судьбе морпеха. А потому, отдав приказания, Федор Чайка шагом направил коня к главному зданию. Урбал и Летис шли следом.
Проехав через великолепный парк по выложенной камнем дорожке мимо нескольких статуй, Федор миновал шикарные ворота и остановил коня у парадной лестницы, выложенной белым с прожилками мрамором. Лестница с широкими ступенями величественно поднималась ко входу в атрий. В глубине которого, сквозь колонны виднелся фонтан в виде рыбы, еще отчетливо различимый под лучами вечернего солнца, падавшими сквозь прямоугольное отверстие в потолке.
Небольшие окна главного здания были устроены довольно высоко, на втором этаже, и выглядели прочно: каждое имело крепкую деревянную раму с переплетом. А между двумя зданиями поменьше, виднелся зажатый коридорами таблинум, — архивный кабинет бывшего хозяина, где сенатор часто работал с бумагами, приходящими из такого близкого Рима.
Федор не торопясь, слез с коня, поправил панцирь и направился внутрь парадной части дома, махнув рукой своим друзьям, чтобы шли за ним.
— Пойдем, Летис, — хлопнул обалдевшего от такого великолепия здоровяка по плечу командир спейры, — Ты же так хотел попасть в дом сенатора.

Глава четырнадцатая
Забытый архив

Едва войдя в атрий, Федор остановился на пороге. Все здесь напоминало ему о Юлии. Он невольно стал снова осматривать внутренне убранство атрия, вспоминая как все было тогда. Несмотря на вечернюю пору из комплювия[162] падало еще достаточно света, чтобы хорошо различать предметы. Неглубокий резервуар прямо под ним, был предназначен для стекающей с крыши воды. Вокруг небольшого бассейна, подпирая деревянный потолок, стояли колонны. А в специальных настенных нишах помещались встроенные шкафы.
«Там должны быть посмертные маски», — вспомнил Федор, как тогда при нем раб открыл один из них, и Чайка успел заметить искусно сделанные маски и бюсты, в которых была запечатлена вся родословная Клавдиев, предков сенатора. Он инстинктивно шагнул к одному из шкафов и открыл его. Тот был пуст. Но слой пыли не успел стать слишком толстым. Значит, сенатор или его слуги, действительно недавно еще были здесь.
Подняв опрокинутое кресло с гнутыми золочеными ножками, Федор скользнул взглядом по стенам. Они были покрыты штукатуркой, побелены и украшенные фресками, с которых на морпеха глядели грозные боги Рима. «Ничего, — молча отвечал им Федор, — я вас не боюсь. Скоро вы все у меня будете вот здесь!».
И он сжал кулак, погрозив римским богам.
Пол Атрия был устлан каменными плитами, на которых валялись черепки нескольких разбитых ваз, видимо, задетых в спешке побега. Зато вся мебель действительно была на месте. Небольшой круглый столик, несколько кресел с выгнутыми на греческий манер спинками и вычурные лектусы, — спальные ложа, со спинкой в голове и сбоку. Большинство роскошных предметов было украшено слоновой костью, черепаховым панцирем, и золотом.
«Все, как тогда, словно и не прошло нескольких лет, — подумал Федор, все больше впадая в грустное настроение, — а вот здесь, у колонны она тогда и стояла».
— Шикарно живет какая-то римская сволочь, — раздался прямо над ухом громоподобный голос Летиса, пожиравшего глазами убранство атрия, быстро погружавшегося в полумрак. Федор мгновенно вышел из романтических грез, вернувшись в свое обычное состояние.
— Это вилла сенатора Марцелла, — просто заметил он.
— Как! — воскликнули в один голос друзья, — того самого Марцелла, нашего врага? Того, что недавно тебя едва не убил своей рукой?
— Да, это его жилище, — спокойно ответил Чайка, — другого Марцелла я не знаю.
— Давай сожжем этот дом! — предложил Летис.
— Нет, — отрезал Федор, — уже почти ночь, а это может привлечь римских солдат, которые, наверняка, где-то неподалеку. Кроме того, эта вилла будет хорошим подарком Ганнибалу, если уцелеет. Пусть он решает, что с ней делать: сжечь или поселится здесь самому. А мне она не по рангу.
Летис обижено засопел, — ему очень хотелось немедленно что-нибудь здесь уничтожить. Не дожидаясь разрешения, он вдруг схватил один из лектусов, легко поднял над головой и с размаху ударил об стену. Золоченая кушетка сенатора разлетелась в щепки. Летис схватил второй.
— Обожди, — осадил его Федор, — Для начала надо осмотреть, есть ли здесь другая спальная мебель. А то придется лечь на полу.
— Да мне все равно, где спать, я солдат, — ответил здоровяк, но нехотя подчинился, с грохотом поставив лектус обратно на каменные плиты пола.
— Пошли со мной, пока совсем не стемнело, — приказал Федор, покидая атрий, — надо осмотреть библиотеку. Там Марцелл работал с документами из сената.
Урбал молча повиновался. Летис, пнув на прощанье оставшийся лектус, тоже последовал за ними.
Быстро сориентировавшись, Чайка по внутреннему коридору прошел в таблинум, дверь в который была заперта. Вот где нашла выход ярость сына владельца гончарной мастерской из Утики. Хватило одного движения плечом, и дверь слетела со своего места, вырвав «с мясом» петли из косяка.
Посреди архивного кабинета бывшего хозяина виллы стоял массивный стол, на котором виднелось несколько небольших искусно сделанных шкатулок. Узкий шкаф, разбитый на квадратные отделения, полные свитков, находился позади столь же массивного кресла. Еще парочка шкатулок побольше, похожих скорее на большие ящики, обитые железными пластинами, стояла на полу. Все шкатулки, к удивлению Федора, была закрыты. В кабинете царил порядок.
— Ничего не понимаю, — удивился Федор, — неужели сенатор так спешил, что забрал посмертные маски своих предков, но позабыл вывести свой архив. Или что-то ему помешало?
— Точнее кто-то, — ехидно заметил на это Урбал, — и я даже знаю кто.
Пройдясь по кабинету, Федор приказал:
— Летис, достань кинжал и вскрой пару шкатулок. Одну большую и одну поменьше.
Летис с радостью выполнил этот приказ, мгновенно расковыряв первый замок лезвием всегда имевшегося при нем кинжала отменной прочности и остроты. В малой шкатулке был всего один свиток.
— Так, — пробормотал Федор, разворачивая его и пытаясь прочесть документ, — записка от сенатора Кастора относительно нападения на галлов в северных провинциях. Это ясно.
— Может пожечь пару свитков? — предложил заботливый Летис, видя, как мучается в сгущавшейся темноте Федор.
— Не надо, — отрезал Федор, сворачивая свиток и опуская его обратно в шкатулку, — лучше вскрой вторую.
Летис быстро взломал очередной замок массивной шкатулки, больше напомнившей Федору передвижной сейф. Там действительно оказались деньги, дно было завалено множеством разнокалиберных кожаных мешочков, в которых оказались денарии. А сверху лежало несколько свитков.
— Деньги на строительство трех кораблей для флота Сицилии, — проговорил Федор, поднеся свиток близко к глазам, — а также приказ претору Марцеллу немедленно явиться в Остию с флотом.
Федор задумался, что-то не сходилось.
— Так, это что же, получается, — произнес он вслух свои сомнения, — Марцелл прикарманил это серебро или просто забыл построить три корабля для сицилийской эскадры?
— Может, не успел, — подал мысль Урбал, — а только собирался. Тут мы ему и помешали.
— Да все сенаторы одно ворье, — авторитетно заявил Летис, который с интересом изучал в углу чей-то бюст, установленный на небольшой декоративной подставке в виде колонны, — уж я-то знаю.
Федор опустил свиток в шкатулку, и снова подозвал Летиса.
— Вскрывай следующую! — указал командир двадцатой хилиархии, наугад ткнув пальцем в шкатулку, стоявшую на средней полке шкафа.
Там оказались закладные на какой-то дом в Риме на Авентинском холме, отданный неким Всадником сенатору Марцеллу за долги. Там же находилось еще с десяток долговых расписок от людей не бедных и знатных. Похоже, у Марцелла половина Рима ходила в должниках. «Скоро мы спишем все долги, — недобро ухмыльнулся Чайка, — когда займем Рим. А бумажки-то интересные. Если покопаться на досуге, может, и нарою что-нибудь полезное для дальнейшей жизни».
— Все, закончим с этим, — сказал он вслух, — Похоже, нам повезло.
Затем обернулся к Урбалу и добавил:
— Наверняка, сенатор, бросаясь в бега, захватил все самое важно, но, может быть, тут тоже кое-что осталось. Надо захватить все это с собой. Урбал, забери все бумаги и отдай Терису, пусть хранит их в моей походной повозке, пока не доберемся до Ганнибала. Летис, помоги.
— Будет сделано, — кивнул рослый финикиец.
— Как закончите, идите отдыхать. Лагерь должен быть уже разбит.
Федор, сам собиравшийся ночевать в одной из комнат виллы, добавил, немного подумав.
— А то возвращайтесь потом, переночуете разок на вилле сенатора в порядке исключения. Велю вам подыскать комнатку.
Но друзья отказались.
— Не по чину нам на таких виллах ночевать, — к удивлению первым отказался Летис, — вот когда Рим возьмем, тогда уж все будет наше. Я себе такую же отгрохаю. Или у другого сенатора отберу.
— Ну, как знаете, — не стал напирать Федор и вышел во двор, по которому сновали африканские пехотинцы с факелами. Остановив один из дозоров, Федор уточнил готов ли лагерь. Ему ответили, что Карталон разместил всех солдат с восточной стороны и приказал ставить палатки в парке. «Молодец, Карталон, — мысленно похвалил Федор помощника, — парк огромный. Там, среди деревьев, можно было даже костры разводить, никто не заметит, пока не подойдет совсем близко. С дороги точно не видно, холм и вилла закрывают».
— Осторожнее с огнем, — все же предупредил Федор дозорных, — не показываться с факелами за пределами двора.
Встретив неподалеку Териса, который с адъютантами разыскивал его, Федор отправил их помогать Урбалу с архивом, а сам вдруг вспомнил, что еще не побывал в том самом доме для важных курьеров и прислуги, где они с Юлией первый раз дали свободу чувствам. И немедленно направился туда. Идти было не очень далеко, но когда Федор Чайка приблизился к строению, уже тонувшему во мраке, то обнаружил, что его заняли солдаты для ночлега. Причем разместились здесь бойцы не какой-нибудь, а его родной, седьмой спейры, первыми обнаружившие дом.
«А чего я собственно ждал, — отругал себя Федор за лишние сантименты, — сам же приказал устраиваться на ночлег. Ну не я, так хоть Урбал с Летисом тут заночуют».
Посмотрев на дом издалека, Федор, решил не рассказывать друзьям, чем он тут занимался с дочкой сенатора. Слишком личный был вопрос. Пока Чайка стоял, мимо несколько раз проскакали нумидийские всадники, тоже ночевавшие в парке неподалеку. Кельты устроились с западной стороны от дальних ворот. Убедившись, что дозоры не дремлют, удовлетворенный командир двадцатой хилиархии отправился обратно на виллу, где занял спальню сенатора, выставив у дверей охрану из десяти пехотинцев, и с удовольствием заснул.
В ту ночь ему снилась не война. Снилась ему, конечно, Юлия. Она плыла на большом корабле по морю, в котором начинался шторм. Огромные волны накатывали на борт, одна за другой, желая перевернуть и утопить квинкерему. Сильный ветер развевал длинные платиновые волосы девушки. Юлии было страшно за свою жизнь, но еще больше она переживала за крохотного ребенка, которого прижимала к своей груди, стремясь спасти его от налетавшего ветра. Глядя на нее, Федор знал, что она ждала его, ждала уже давно. Ждала всегда, с тех самых пор, как они расстались. Когда он вынужден был бежать в Карфаген, стремясь избегнуть гнева ее воинственного отца и обманутого жениха. И стал предателем Рима, который успел к тому моменту возненавидеть.
Глядя откуда-то сверху на палубу корабля, словно с небес, Чайка видел девушку, как наяву и верил, что скоро найдет ее, несмотря ни на что. Преодолеет любые преграды, что уготовила им судьба. Очередной порыв ветра вдруг поднял огромную волну, вознесшую корабль на самый верх, и разломил его пополам. Раздался страшный треск, заглушивший раскаты грома и заставивший онеметь сердце морпеха.
Чайка проснулся в холодном поту. Прислушался. Снаружи раздавался, какой-то треск, гул и звон одновременно. Наверное, именно он его и разбудил. Приходя в себя, Федор еще некоторое время продолжал лежать на пастели, где вчера устроился в исподнем, прикрывшись походным плащом скинув доспехи на пол. Никакого белья гостеприимный сенатор ему не оставил.
Вдруг в окно со звоном влетел камень, и шлепнувшись о стену, упал на пол.
— Черт побери, — вскочил Чайка босыми ногами на каменный пол, мгновенно проснувшись, — там же драка идет! Влюбленный морпех, твою мать, расслабился!
— Почему меня не разбудили?! — наорал он на охранников, прильнувших к окну на лестнице, когда, наспех натянув без посторонней помощи кирасу, поножи, сандалии и нахлобучив на голову шлем, распахнул дверь.
— Только что началось, — попытался оправдаться охранник, взбежавший на глазах Федора по лестнице, — нас атаковали сразу со всех сторон. Я как раз бежал доложить вам.
— Кто напал? — уточнил Федор, успокаиваясь и переходя на деловой тон, — и сколько их?
— Римляне, — охранник развел руками.
Федор оттолкнул его в сторону и сбежал по лестнице во двор. Там его повстречал Карталон с несколькими офицерами, но еще раньше Терис.
— Римляне атаковали нас со стороны дороги, — успел шепнуть Терис, прежде чем, оттолкнув его, приблизился Карталон, обрубленное ухо которого налилось багровой краской. Но внешне бородатый финикиец был спокоен.
— Что происходит? — спросил Федор, поправляя наброшенный через плечо ремень от ножен фалькаты.
— Мы почти блокированы превосходящими силами, — бесстрастно завил Карталон, — судя по всему, ночью подошел целый легион. На нас наседают отовсюду, но первые стычки говорят о том, что его солдаты абсолютно не умеют воевать. Они плохо обучены и дерутся, как…
— Преступники, — закончил за него Федор Чайка, — что же, это действительно может быть легион преступников, выпущенных римлянами на свободу. Атарбал предупреждал меня.
— Дерутся они плохо, — продолжал Карталон, — но, их все равно втрое больше, чем нас. Каков будет приказ: оборонять виллу?
— Нет, — отрезал Федор, — вилла нам не нужна. Это не крепость. Уходим. Прорываемся на запад, в сторону моря. Терис, архив погружен?
Верный ординарец кивнул в сторону двух повозок. Они стояли у главных ворот, запряженные лошадьми, оставшимися от убитых во вчерашнем бою римских катафрактариев.
— Тогда вперед, время дорого.
— Атаковать мне? — на всякий случай спросил Карталон.
— Нет, пустить вперед кельтов, — пояснил свою мысль Федор Чайка, — а ты прикрывай наше отступление. Вернее, поддерживай прорыв.
Карталон кивнул и быстро удалился за ворота. А Федор, прислушался к нараставшему шуму, и ему показалось, что драка действительно идет со всех сторон. Не теряя больше времени, Чайка вскочил на подведенного коня, приказал Терису с адъютантами следовать за ним, и поскакал через парк. Прискакав к знакомому домику в его глубине, он быстро разыскал Урбала, который выстраивал напротив свою спейру и узнал от него, что три спейры уже дерутся с римлянами, сдерживая их атаки на том же поле, где вчера произошел бой.
— Передай им, что мы будем прорываться на запад. Следуй со своими солдатами за мной. Впереди пойдут галлы. Карталон прикроет отступление.
— Все ясно, — кивнул Урбал, и добавил, так, чтобы никто не слышал, — зря мы здесь заночевали, Федор. Могли бы дальше пройти. Глядишь, сейчас бы не пришлось отбиваться.
— Не зря, — отмахнулся Федор, — оно того стоило.
— Ну-ну, — ухмыльнулся с пониманием Урбал, но больше ничего не сказал.
Направление для удара Федор выбрал верно. С дальней стороны имения Марцелла скопилось меньше всего солдат противника и кельты, которых осталось две неполные спейры, смогли разорвать окружение, легко прорубив в нем брешь. Даже, слишком легко. Когда Федор со своей двадцатой хилиархией, так же потерявшей немало людей за последние недели боев, показался на поле, то успел увидеть, как разбегаются римские легионеры, при одном виде разъяренных кельтов.
Затем Чайка увидел странную сцену: кельт, смертельно ранивший своего противника, вдруг отбросил свой меч и стал вырывать у полумертвого римлянина его оружие. Сделав это, он сорвал с легионера шлем и даже отобрал щит, разукрашенный какими-то фигурками. И, нагрузившись этим железом сверх меры, воин побежал догонять своих, уже почти втянувшихся в лес, который начинался невдалеке.
Путь на запад из усадьбы Марцелла был свободен и в образовавшуюся брешь устремились нумидийцы, которых Федор отправил вперед на разведку, а затем и двадцатая хилиархия. Проезжая мимо мертвых римлян, Федор присмотрелся и понял в чем дело. То-то издалека ему показалось, что легионеры как-то странно одеты. Теперь он видел, что большая часть из них вооружена трофейным галльским оружием, которое римляне были вынуждены собирать по всем своим храмам. В таком виде римский легион преступников, а Федор не сомневался, что это был он, представлял собой довольно живописное зрелище.
«Да, — не без удовольствия подумал Федор, — тают запасы великого города. Представляю, как разъярились кельты, увидев перед собой этих новобранцев».
К счастью противник им попался не из сильных. Несмотря на свою превосходящую численность, легионеры не смогли удержать карфагенян в пределах почти окруженной виллы сенатора. Большая часть финикийских солдат уже покинула окружение, тяжелее всего приходилось Карталону, на бойцах которого легионеры вымещали обиду за упущенную победу. Карталон отступал с боями, оставив себе всего четыре спейры, и прикрывая отход основных сил к лесу.
Оказавшись в лесу, Федор разрешил сделать короткий привал: она ждал, что нумидийцы принесут ему недостающую информацию. Лесок был жиденький, укрыться здесь было особенно негде, и следовало немедленно двигаться дальше. Чайка решил попытаться уйти и к ночи оторваться от преследователей, чтобы сохранить как можно больше людей для предстоящей операции. Положить всех прямо здесь, не входило в его планы.
Угурта не обманул его ожиданий. Прискакав вскоре с десятком всадников к повозке с архивом, рядом с которой разместился на отдых командир двадцатой хилиархии, он через переводчика сообщил, что если взять чуть правее, то скоро будет река. Она течет с гор и довольно бурная, имеет крутые берега. Брода нумидийцы не успели найти, но зато нашли целый деревянный мост. На несколько километров вверх и вниз по течению другого моста нет. Римлян тоже нет. А из обжитых мест нашли только две деревни, покинутые жителями. Дальше за мостом поля, переходящие в холмы средней величины. А еще дальше предгорья.
— Отлично, — повеселел Федор, — если переправиться и разрушить этот мост, то римляне поотстанут на некоторое время. Это то, что нам нужно. Показывай дорогу.
Он встал с повозки и снова вскочил в седло.
— Подъем! — и, обернувшись к адъютантам, добавил, — сообщить кельтам и всем командирам новое направление. Отправить связного к Карталону, а здесь оставить половину спейры, как проводников к мосту, чтобы дожидались его прихода. Остальные немедленно выступают.
Спустя час, разведчики доложили, что мост обнаружен. Это было не сложно, поскольку сильно разбитая лесная дорога, на которой они оказались, пройдя опушку леса, выходила строго на него. Похоже, в мирное время римляне здесь валили лес, по пути Федору попалось на глаза несколько делянок, и сплавляли его по реке вниз к Тибру. Чуть ниже моста имелась небольшая пристань. А, может быть, все это тоже принадлежало оборотистому сенатору.
— Хилиархия должна переправиться на ту сторону как можно быстрее, — приказал Федор, — Здесь, со мной, останется спейра солдат с лучниками.
Когда переправа была почти закончена, Федор подозвал к себе одного из адъютантов и отдал новый приказ:
— Занять оборону на мосту, забаррикадировать подступы. Подпилите пару балок или разберите его часть, так, чтобы можно было быстро разрушить, после переправы солдат Карталона.
Финикиец кивнул и ушел исполнять приказание.
Спустя еще пару часов, когда все солдаты Федора были уже на другой стороне, а нумидийцы снова отправлены в разведку, со стороны леса послышался лязг, и скоро показались отступающие солдаты Карталона, на которых по-прежнему наседали римляне. Оставленные для связи бойцы вывели их к самому мосту, но и враг не отставал, вися на пятках. Особенно не понравилось Чайке, что к преследованию подключились конные римляне.
— Лучникам приготовиться, — сообщил он стоявшему рядом адъютанту.
И стрелки, человек тридцать, выстроившиеся вдоль берега, быстро натянули тетиву своих луков, приладив к ним стрелы.
Две спейры бойцов Карталона быстро перебрались по мосту, простучав по нему подкованными башмаками. Третья втянулась, а четвертая последняя, увязла на подступах в драке с римской конницей, далеко обогнавшей собственную пехоту. Катафрактарии рубли своими длинными мечами африканцев и давили их лошадьми.
— А ну, охладить этих вояк, — приказал Чайка.
И в конных римлян, представлявших собой отличные мишени, полетели стрелы. Федор видел, как одному из них стрела вошла в шею. Всадник выронил щит и меч, схватившись за древко стрелы, и рухнул лицом в грязь. Еще десяток всадников постигла та же участь. Но они не отступали, желая захватить мост. Однако, в пылу преследования слишком далеко оторвались от пехотинцев, и скоро были наполовину уничтожены. Увидев, что несет большие потери, командир римской конницы, приказал отступить в лес, чтобы возобновить атаку уже превосходящими силами. А Федору только того и надо было.
Едва последний солдат Карталона перешел на другой берег бурной реки, а его примеру последовал Федор с лучниками, как середина моста обвалилась. А затем обломки моста на дальнем берегу загорелись, подожженные умелыми руками. Обернувшись назад, Чайка заметил раздосадованное лицо командир римской конницы, снова показавшегося на берегу. Какое-то время можно было не опасаться преследования.

Глава пятнадцатая
Цитадель

Цитадель Клорина сопротивлялась еще довольно долго. Даже после того, как скифы приволокли и кинули под ее стены труп самого вождя бастарнов, проткнутого мечом амазонки. Арчой думал, что это сломит дух осажденных и заставит их быстрее сдаться, но вышло наоборот. Бастарны поняли, что терять им нечего и яростно продолжали обороняться еще три дня, отбивая все атаки скифов. Вся столица крупнейшего племени бастарнов была уже в руках Арчоя. Еще день ушел на то, чтобы сломить сопротивление третьего городка, входившего в укрепрайон. А цитадель все сопротивлялась.
— Аллэксей, — сказал Арчой на рассвете четвертого дня, — сегодня мы должны сжечь это гнездо. Мы и так задержались слишком долго на этом берегу реки.
И Леха кивнул, согласившись, что без его людей тут не обойтись. До сих пор Арчой использовал пеших скифов самостоятельно, но безрезультатно, а остатки отряда Ларина под его руководством осуществляли разведку вдоль берега Тираса, который в этих местах был довольно широким. Разведка показала, что брод есть в паре километров вверх по течению. А на другом берегу, поросшим густым лесом, то и дело мелькали отряды бастарнов, но сюда не лезли. Видно, побаивались превосходящих сил противника, сумевшего покорить укрепрайон Клорина.
— Ничего, — отмахнулся Арчой, выслушав доклад командира разведчиков, — пусть разносят по своим землям весть о нашем приближении и смерти своих вождей. Я сам займусь окрестностями, а ты лучше почисти это место. Я устал ждать.
И конница Арчоя растеклась по близлежащим землям, полям и лесам, оставаясь, впрочем, на этом берегу. А Леха Ларин снова сформировал осадный отряд, пополнив его новыми скифами, которых перевел в пехотинцы, поскольку от его собственных людей осталось после атаки на ворота едва ли половина. То есть, около полтораста человек, из которых треть была раненными. И сотники командовали сейчас не больше чем полусотней каждый. Да и то, из трех, только двое, — Инисмей и Гнур, — были в строю, а Уркун залечивал раны в лагере. Потому Леха решил поберечь оставшихся людей, а вперед пустил новобранцев.
Цитадель бастарнов была выстроена на голом холме, что позволяло защитникам просматривать все подступы. А мощный фундамент был сложен из темного камня, отчего крепость казалась мрачной особенно в те пасмурные дни, что наступили недавно. С тех пор, как скифы начали осаду, постоянно лил дождь. Он то усиливался, то прекращался. Но ненадолго. Все улицы города, как и окрестные поля, давно разбитые копытами конницы, превратились в непролазные топи. Люди и кони ежедневно месили жижу своими ногами.
— Черт бы побрал эту погоду, — стоя перед строем солдат, выругался Леха, и, смахнув капли дождя со своего лица, отдал приказ, — Вперед! На стены.
Сотни воинов одновременно с четырех сторон стали подниматься по склонам покатого холма, встаскивая на себе длинные лестницы. Атака началась одновременно с проливным дождем и бородатые скифы, то и дело падали, поскальзываясь. В таких условиях поджечь крепость, чтобы сэкономить силы, было нереально. Арчой торопил, приходилось идти на жертвы.
Скоро к природным атакам добавился обстрел бастарнов. Стрелы с хлюпаньем втыкались в хорошо различимых сверху солдат Лехи Ларина. Сколько в цитадели засело бастарнов, было не ясно. Но обстрел велся со всех сторон не маленькой крепости. Это подсказывало Лехе, что там могло находиться не меньше пары сотен этих лесных чудовищ, которым больше было некуда отступать.
«Хорошо еще, что лестниц я заготовил немало», — похвалили себя морпех, глядя, как скифы перебираются через небольшой ров и карабкаются на стены.
Но атака захлебнулась. Защитники цитадели бились яростно, забрасывая наступавших камнями и бревнами, ломавшими лестницы. Спустя час бой возобновился, однако бастарны отбили и эту атаку, стоившую им самим нескольких десятков жизней. Тогда Леха велел притащить сюда снизу таран. Предварительно его немного подлатали, но в целом он находился еще в исправном состоянии. И с его помощью повторил атаку на ворота.
Ров был завален, а небольшой поднятый мост разрушен, и скифы принялись методично разваливать главные ворота в цитадель. Здесь ворота оказались гораздо крепче, чем у внешнего рва. Подчиненным Ларина пришлось потратить почти полдня, чтобы расшатать крепкие брусья, обитые во многих местах железными полосами и скрепленные металлическими обручами. Осада затянулась, но, на сей раз, дождь мешал уже бастарнам, пытавшимся поджечь таран. Зажигательные стрелы гасли, как и смола, с шипением растекавшаяся по мокрой земле. И к вечеру ворота рухнули, открывая скифам дорогу в цитадель.
И тогда, основательно замерзший за время ожидания, Леха снова повел своих людей в атаку. Пешие скифы ворвались в крепость и набросились на бастарнов, ощетинившихся мечами и копьями. Атака началась с дуэли лучников. Сверху на наступавших скифов обрушился град стрел. Но скифы сами рождались уже с луком в руках. Они ответили достойно и смогли быстро пробиться на стены, где завязалась ожесточенная схватка. Леха собственноручно успел зарубить четверых бастарнов, а одного сбросил со стены, прежде чем выслушал доклады от своих сотников, что крепость целиком очищена от гарнизона. Натиск скифов не уступал по ярости обороне бастарнов и потому поддержка конного отряда, стоявшего наготове неподалеку, даже не потребовалась. Цитадель была захвачена незадолго до того, как этот хмурый день стал гаснуть, переходя в темную и мокрую ночь.
— Молодцы! — похвалил Леха, убирая меч в ножны.
— Мы нашли подземелья, — доложил вполголоса Гнур.
— Отлично, — кивнул Леха, — зажгите факелы и, пойдем, глянем, что там.
Спускаясь по длинной и узкой лестнице вырубленной в камне, Лехе несколько раз пришлось переступать через трупы бастарнов. А когда скифы дошли до самой нижней площадки, куда выходило сразу три двери, из темноты на шагавшего впереди всех Ларина вдруг бросился вражеский воин с кинжалом. Но реакция морпеха не подвела. Он ушел от удара, перехватил руку нападавшего, и сбил с ног быстрой подсечкой. Шагавший следом с факелом Инисмей, успел выхватить акинак, и заколол бастарна. Осмотревшись по сторонам, они больше никого не нашли.
— Надеюсь, это последний защитник крепости, — кивнул на убитого морпех, — посмотрим, что тут прятал этот Клорин.
Двери, само собой, оказались запертыми. Пришлось звать еще людей, которые притащили бревно и стали высаживать укрепленные двери одну за другой. К счастью, они оказались не такие крепкие, как ворота.
За первой скифы обнаружили подземный ход, который вел в сторону реки. Из мрачного коридора пахнуло сыростью. По стенам стекали крупные капли, а при свете факела в стороны бросилось сразу несколько крыс.
— Если это ход, — подумал вслух Леха, — то почему они все не сбежали отсюда?
— Может быть, о нем знал только сам Клорин? — подсказал Идею угрюмый Инисмей.
— Согласен, — кивнул Леха, — зачем ему спасать всех. А сам он не успел воспользоваться этим ходом. Меня повстречал и… еще кое-кого.
За следующей дверью скрывался целый арсенал, — копья, щиты, мечи, кинжалы, кольчуги, — которым можно было вооружить еще добрую сотню бойцов.
— Все это вынести отсюда и доставить в обоз, — приказал морпех, — поход у нас долгий, это добро нам еще пригодится.
А третья дверь скрывала за собой настоящие сокровища. Едва ступив в небольшую, вырубленную в скале, комнату и откинув крышку ближнего сундука, Леха заметил, как в свете факела блеснула россыпь монет. Второй сундук также оказался полон. В третьем обнаружились украшения: цепи, браслеты, кольца. В четвертом снова монеты, но какие-то квадратные и мельче размером, с непонятными Лехе надписями. Кажется, греческие. Взяв одну из них в руку, он разглядел при мерцающем свете факела хищную птицу, похожую на орла, которая несла в клюве здоровенную рыбу. Всего сундуков было восемь.
— Ну, вот вам и награда, — выдохнул Леха, заметно повеселев и с задором посмотрев на своих сотников, державших факелы, — я же обещал: выживем, — награжу по-царски! Берите это все и тоже тащите в лагерь к шатру Арчоя. Вот он обрадуется.
Казну Клорина и захваченное оружие по приказу Лехи уже затемно доставили в лагерь. Арчой больше не желал задерживаться в этом городе и, разграбив его за три прошедших дня, приказал на утро спалить дотла.
— Молодец Аллэксей, — похвалил командир корпуса, — ты, хороший боец.
— А то, — ухмыльнулся Леха, начисто лишенный скромности, — я еще и не такое могу.
После двух удачных «таранов» и недавних событий в доме у западной окраины, Леха был доволен собой как никогда. И еще неизвестно, что его больше радовало: первая победа или вторая.
— Я дам тебе часть этого золота, — сообщил Арчой, — ты его заслужил. Остальное отвезем Иллуру.
— Ясное дело, — кивнул Леха, словно спрашивали его мнения, — нам сейчас нужно много новых кораблей, а потому и золото не помешает.
Мудрый Арчой пропустил его слова мимо ушей. Кровный брат Иллура мог позволить себе многое, даже не всегда уважительное отношение к более опытным воинам и начальству. Тем более, Арчой был одним из тех, кто тогда, очень давно, участвовал в ритуальном обряде. Тогда он, как и многие скифы из родни Иллура, скрепил своей кровью родство с прибывшим издалека воином и тоже стал его кровным братом. Леха, надо сказать, до сих пор не знал всех своих «родственников», а вот они его помнили хорошо.
Наутро слегка развиднелось. Дождь прекратился и Арчой отправил Ларина в лагерь к амазонкам, что стояли уже у самого берега с приказом переправиться и провести совместную дальнюю разведку на той стороне реки. Леха с некоторым трепетом в душе отправился выполнять приказание. Дело в том, что после бурного соития с Тарнарой, он не знал как себя теперь вести. Получив от него, что хотела, горячая амазонка облачилась в доспехи и исчезла со своими воительницами в неизвестном направлении. Бой на улицах еще шел, и она тотчас вклинилась в очередное сражение, пропав в лабиринте улиц.
Теперь предстояла новая встреча. Передвигаясь в сторону лагеря амазонок по раскисшему полю вдоль частокола, из-за которого повсеместно поднимались столбы дыма, Леха немного придерживал коня. На него нахлынули приятные воспоминания о прекрасном и упругом теле Тарнары, от которого во время соития исходил такой жар, что он едва не сгорел от страсти. А как она его сжимала упругими бедрами… Уууу!!! Такого со своей наложницей Леха Ларин не разу не испытывал, хотя и та могла быть теплой и нежной. Но Тарнара была просто огонь.
«Да она меня ведь почти изнасиловала, — с удивлением отметил Леха, купаясь в воспоминаниях с блаженной улыбкой на лице, — еле отбился и даже успел получить удовольствие. Надо же было как-то расплачиваться за спасенную жизнь. Может, у них так на самом деле принято. Я-то откуда знал?».
Вообще, Леха действительно пребывал несколько последних дней в растерянности. Хорошо хоть штурм цитадели подвернулся. Было чем заняться. А то не выдержал бы и поехал сам в лагерь к амазонкам. Надо же было выяснить, что дальше. Спросить ведь было не у кого. Не к Арчою же приставать с вопросами, чего ждать, когда переспал с амазонкой. И что делать, если с тех пор ничего не происходит?
«Он, может и знает, но тут дело интимное, — рассуждал Леха, глядя на приближавшийся частокол вокруг лагеря Исилеи, и любовно поглаживая левый глаз, — Надо как-нибудь осторожно разузнать, как поступить. Продолжения хочется, а логику сарматских баб пока не улавливаю. Поматросил и бросил, что ли? Непонятно. Да и обидно, блин. Леху Ларина еще никто не бросал».
Прибыв в расположение амазонок со своими бойцами, которых прихватил всего пятьдесят человек, Леха проехал сразу к шатру Исилеи. Хозяйка Еректа находилась подле него и тренировалась в шутливой битве на мечах с одной из своих воительниц. Приглядевшись, Леха понял, что это была не Тарнара, и даже выдохнул, немного расслабившись. Как он не хотел новой встречи, а все же побаивался с непривычки.
Ловко отбив несколько ударов, облаченная в черные доспехи Исилея, сшибла с ног свою партнершу по спаррингу и приставила острие клинка к ее горлу. Бой был окончен. А впечатлительный морпех, смотревший на все это, моментально ощутил острую сталь на своем кадыке, словно это ему хозяйка Еректа приставила меч к горлу. Слишком сильные были впечатления от их первой встречи.
— Приветствую тебя, хозяйка Еректа, — поздоровался морпех и передал сообщение, поглядывая на запыхавшуюся после схватки Исилею, — Арчой приказывает нам отправиться на разведку другого берега. Совместным отрядом.
— Зачем? Я уже отправляла туда своих воительниц, — ответила Исилея усмехнувшись, — можем начинать переправу немедленно.
— Арчой хочет знать обо всем, что находится в полудне пути от реки, — настоял на своем Леха, которого все же раздражала свободная манера общения сарматских женщин, подчинявшихся только с виду, — нужна дальняя разведка.
Исилея внимательно посмотрела на Леху и вдруг по ее лицу скользнула загадочная усмешка. «Она что, знает, что ли про нас, — растерялся бравый морпех, — Тарнара рассказала?» Но Исилея снова стал серьезной, а ее голубые глаза обрели стальной оттенок.
— Хорошо, — сказала она, вскакивая на лошадь, — прогуляемся прямо сейчас. Я поеду сама и возьму с собой сотню. Для небольшой прогулки за реку вполне хватит. Больших сил бастарнов там сейчас нет.
— Вот и проверим, — кивнул Леха, осматривая воительниц, что немедленно оказались в седлах, едва получив приказ. Не прошло и пяти минут, как сотня амазонок, затянутых в кожаные доспехи и вооруженных до зубов была готова к выступлению.
— А что твоей «правой руки» с нами не будет? — выдал себя Леха, когда не обнаружил среди них своей нежданной любовницы.
— Нет, — просто ответила Исилея, и Лехе снова показалось, что по губам воительницы скользнула усмешка, — Я отправила Тарнару на разведку вдоль реки по этому берегу. Вчера там видели отряды бастарнов. Но когда она вернется, ей прикажут догнать нас. Так что, — вперед.
— Вперед, — согласился Леха, и дернул за узду своего коня.
Спустя недолгое время объединенный отряд скифов и сарматских воительниц, покинув лагерь и обогнув дымившееся городище, был на берегу реки.
— И где тут брод? — поинтересовался Леха, направляя коня по довольно крутому берегу, кое-где обрывами спускавшемуся к самой воде. Чуть позади он заметил небольшую пристань, а за ней у главного города Клорина еще одну, гораздо больше. Похоже, Орол был перевалочным пунктом на пути в греческий город, удобно расположившийся в устье реки. Да и Тирас наверняка был судоходен на большом протяжении и здесь должны были регулярно появляться купеческие корабли. Однако, за время осады скифы не видели ни одного судна, бороздившего местные воды вверх или вниз по течению. То ли бастарны всех распугали, то ли наоборот скифы, внезапно объявившиеся на этих берегах.
— Чуть выше по течению, — сообщила хозяйка Еректа, бросив изучающий взгляд на командира скифских разведчиков, — осталось недолго.
Действительно, не прошло и получаса, как берег стал почти пологим, а река раздалась вширь. Сарматская воительница первой бросила коня в волны реки, которая едва доходила теперь благородному животному до груди, облаченной в панцирь. Плавать в таких доспехах лошади было бы не легко, но Исилея действительно знала брод, и конь, ступая по каменистому дну, быстро переправился сквозь шумящую реку на другой берег, нигде не встретив препятствий. Так же спокойно переправился весь отряд скифов и амазонок.
Во время переправы Леха, придерживая рукой небольшой щит, сначала пристально поглядывал на другой берег, условно занятый бастарнами. Потом, постепенно напряжение прошло, и он стал смотреть на реку и слушать исходящие от нее звуки, — шум волн по перекатам действовал на него умиротворяющее. Да и в небе все больше расходились облака, пропуская первые лучи солнца к земле, истосковавшейся по теплу. Погода налаживалась, будто боги, поверив, что скифов ничем не остановить, решили отныне им помогать. Уже почти у другого берега, на мелководье, Леха даже разглядел сверкнувшие серебром рыбьи тельца в лучах нарождавшегося солнца и, вспомнил, как они с Федором ходили на морскую рыбалку.
Скоро конь командир разведчиков коснулся копытами другого берега и стряхнул с себя водянистую муть. А едва отряд преодолел прибрежный лесок и вновь выехал в поле, морпех невольно осадил коня.
— Ну, — стал он размышлять вслух, — как поедем?
Перед ним лежала долина, полого поднимавшаяся вверх. По левую руку на холмах рос мощный лес. Впереди, на несколько километров растянулось обширное пустое пространство, поросшее редколесьем, и кое-где переходившее в настоящие поля. А справа к нему опять прижимался лес. Никаких селений было не видно, хотя вдоль леса на холмы тянулась едва различимая тропинка. Направо сворачивала еще одна лесная дорога. Некоторое время она шла вдоль берега, но затем пропадала среди деервьев.
— Вдоль леса, — предложила Исилея, махнув рукой влево.
— Согласен, — кивнул Леха, ему самому этот путь отчего-то показался более подходящим.
И отряд, вытянувшись в колонну по пять человек, поскакал вперед.

Глава шестнадцатая
Новый поворот

Так они благополучно добрались до вершины холмов, откуда, оглянувшись назад, Леха заметил дымы с другого берега. Это еще догорал Орол, недавно взятый не без его помощи.
— Далеко видать, — произнес Леха, — хороший сигнал бастарнам, где нас искать.
— Они не будут нас искать, — заявила Исилея, резко осадив коня, — этот дым скорее сообщил им о том, что надо бежать и прятаться как можно дальше. Так они и делают сейчас.
— Ты уверена, что они не нападут на нас? — спросил Леха с сомнением в голосе, поглядывая на только что пройденную долину, — не такие уж они трусливые ребята.
Позади, выстроившись рядами, отдыхали в седлах конные скифы и воительницы сарматов. А впереди, начиналась еще одна долина, сплошь поросшая лесом и ограниченная следующей грядой. Здесь же на холме, лесные тропы, заменявшие бастарнам дороги, вновь расходились на две стороны. Однако, несмотря на то, что люди в этих местах явно бывали, никаких деревень, а тем более городов, они пока не встретили на своем пути.
— Мы разбили их сильнейших вождей, — гордо заявила амазонка, — а из оставшихся не все рискнут пойти против нас.
— Так мы что, уже победили? — удивился Леха, поглядывая на макушки деревьев и с наслаждением вдыхая пьянящий аромат сосен. Картина кругом, если забыть про дымы за спиной, была вполне мирная.
— Еще нет, скиф, — ответила хозяйка Еректа, удивительно словоохотливая сегодня, — земли бастарнов обширны на этом берегу Тираса. И теперь они откатятся далеко, быть может, до самых Бастарнских Альп, зализывая раны и собирая новую армию. И, если мы не дадим бастарнам достаточно времени, то скоро покорим их страну. Хотя и не без потерь.
— Меня зовут Алексей, — обиделся Леха на «скифа».
Амазонка в ответ только тихо сверкнула из-под шлема своими голубыми глазами. По их выражению Леха понял, что ей все равно, как его зовут. Однако, ему показалось, что Исилея сегодня была какая-то слишком добрая. Еще не разу не «наехала» на него и не пыталась поставить на место. «Может, заболела? — подумал морпех, но, осторожно оглядев ее пышущее здоровьем лицо, статную фигуру и ноги в кожаных штанах, затянутых у лодыжек ремешками, решил, — Не похоже».
— А что лежит дальше? — спросил морпех, пытаясь угадать, — за этой лесной долиной?
— Не знаю, скиф, я там никогда не бывала, — Исилея повторила его имя без злобы, но с нажимом. Однако Лехе показалось, что делает она это скорее не для того, чтобы позлить его, а заигрывает, что ли. Хотя с чего бы ей это делать, морпеху было непонятно. Его по-прежнему терзали сомнения: знает она насчет Тарнары или нет?
— Ну, так давай посмотрим, — неожиданно сказал Леха таким тоном, словно отдавал приказ и сам поразился своей внезапной смелости. Настроение у него вдруг сделалось отличное.
Он ударил коня пятками по бокам и первым поскакал вперед. Грозная царица Еректа, как ни странно, не стала спорить, а последовала за ним.
Когда солнце окончательно разогнало облака над лесом и холмами, отряд скифов и сарматов углубился во вражескую территорию уже довольно далеко. Долина с дымами от пожаров давно осталась позади, а предводители обоих воинств, все скакали с упоением вперед по лесной дороге, словно были у себя дома. Так продолжалось до тех пор, пока на одной из полянок они не нарвались на отряд бастарнов, выросших словно из-под земли. Вернее, именно оттуда и повыскакивали на лесную дорогу пешие копейщики и мечники, прятавшиеся между кочками. Саму дорогу они основательно забаррикадировали мощным завалом из деревьев, преградив путь конным воинам.
А в едва осадивших коней всадников с обеих сторон дороги немедленно полетели стрелы.
— Ах вы, уроды волосатые! — заорал Леха, вскидывая свой меч и отбивая щитом снизу удар копья, где к нему подскочили сразу трое бастарнов, — ну, сейчас я вас научу жизни!
Исилея, не медля, пустила коня вскачь вперед, выхватив свой длинный меч. А, перемахнув через завал, врубилась в толпу бастарнов, разя их сверху, словно богиня победы. Отправляя по эту сторону завала очередного копейщика на тот свет своим ударом, Леха опять невольно засмотрелся, как ловко дерется хозяйка Еректа.
Позади него тоже разгорелась битва между амазонками, скифами и бастарнами бросившимися друг на друга. Конные воины не стали дожидаться, пока их всех перебьют из луков на дороге и бросились в лес, атаковав засевших за деревьями вражеских лучников и мечников. Бой быстро распространился по обширной территории, и очень скоро стало непонятно где свой, а где чужой воин. Но в ближнем бою ошибок не выходило.
Разделавшись с копейщиками, Леха развернул коня и, проскочив поперек дорогу, ударил на группу пеших меченосцев, свалив двоих «бронированной» грудью своего коня, а на остальных обрушив удары клинка. Одного из самых ловких воинов, что едва не вспорол ему доспех на боку, Леха с размаху пнул ногой в грудь и тот пропал среди ветвей ели, зарывшись в какую-то яму.
— А ну, гони их дальше, Инисмей! — заорал Леха своему сотнику, что бился неподалеку, нанося очередной удар сверху по подвернувшейся голове какого-то бастарнского вина, — их тут не много. Нас больше!
Однако вдруг он заметил, что позади завала, где рубилась Исилея с несколькими воительницами, окруженная десятком вражеских бойцов, появился небольшой отряд конных бастарнов. Их было человек тридцать, но внезапное нападение на амазонок могло стоить хозяйке Еректа жизни. Перевес сил мгновенно переходил к бастарнам, если бы они беспрепятственно доскакали до места схватки. И, проткнув очередного бойца, Леха вдруг развернул коня и погнал его в обход завала, крикнув на ходу, чтобы Инисмей и еще пятеро поддержали его атаку.
Прорвавшись сквозь лес, где двое скифов были убиты выстрелами из-за деревьев, Леха и его сотник с тремя всадниками, встретили атаку конных бастарнов. Троих скифы, мгновенно выхватив луки, успели свалить еще на расстоянии. А с остальными пришлось схватиться на мечах. На узкой дороге им удалось навязать поначалу свои правила войны, но бастарнов было больше, да и скорость была набрана не малая. Потому после первой сшибки, на землю повалилось трое бастарнов в кольчугах и двое скифов, а наступавшие воины оттеснили Ларина и его сотника к самому завалу. Остальные напирали сзади. Еще немного и скифы должны были все тут умереть. Но Исилея с воительницами, увидев как Леха спас их от мощнейшего удара бастарнов, сама пришла ему на помощь. Однако и ее силы были на исходе. Вскоре от удара копья пала последняя из амазонок, что билась рядом с ней, а Инисмея в пылу схватки оттеснили далеко в сторону конные бастарны.
— Ко мне! — заорал Леха охрипшим голосом, пытаясь призвать на помощь своих солдат рубившихся позади завала, но времени на ожидание не оставалось. Да и драка там шла жестокая.
— В лес! — крикнула Исилея, и, проткнув доспех ближнему воину, первой развернула коня, бросив его в образовавшуюся брешь в строю противника. Леха отбив удар и нанеся ответный своему поединщику, выбивший его из седла, устремился за амазонкой.
Ветки хлестали по лицу, царапая кожу и словно стремясь выколоть глаза. Деревья стояли на пути сплошной стеной, ощетинившись иглами и толстыми сучьями. Если бы не доспехи, в который были одеты люди и кони, их бока давно бы были распороты. Проскакав так метров пятьдесят, Ларин и амазонка успели по дороге зарубить еще двоих мечников врага. Но, когда Леха обернулся, то увидел за собой погоню. Бастарны не желали их отпускать. Предводитель конных воинов в самом дорогом доспехе что-то крикнул своим людям, и за ними устремилось не меньше десятка бастарнов.
Леха хотел было сразу вернуться на дорогу, но здесь повсюду шла сеча, людей было великое множество, и чтобы не прорубать себе дорогу, пришлось пустить коня в обход. Уставшая Исилея скакала рядом, то и дело, уклоняясь от пущенных в нее стрел и рассекая головы внезапно подвернувшимся бастарнам.
Вскоре, они заметно отдалились от дороги, шум битвы затихал, но погоня не отставала. Их догоняли. Тогда Леха вернул меч в ножны, но выдернул лук из притороченный к седлу сумки. Ловким движением вытащил из висевшего там же колчана стрелу, приладив ее к тетиве. Как-никак он ведь был теперь скифом, а каждый скиф умеет владеть луком. Даже на полном скаку. Положение обязывает.
Впереди показалась небольшая поляна. Пустив коня туда, Леха развернулся и на ходу выпустил стрелу в ближайшего всадника бастарнов. Просвистев между деревьями стрела вошла точно в цель. Всадник схватился за плечо и упал под копыта своему коню, перекатившись несколько раз.
— Попал! — радостно завопил Леха, словно стрелял впервые в жизни, прилаживая новую стрелу.
Сразу три бастарна показались между деревьями метрах в двадцати. Леха отпустил тетиву. И еще один преследователь скатился с коня. А потом и второй. Однако и у бастарнов оказались умельцы пускать стрелы. Потеряв трех человек бастарны поменяли тактику. Из-за первой линии выдвинулись сразу два всадника в кожаных куртках, натягивавших на скаку луки. Леха, не успевший еще приладить очередную стрелу, бросил коня в сторону, избежав смерти. Стрела вонзилась в сосну рядом с ним. Вторая улетела далеко вперед, обогнав его. Затем туда же просвистела третья. Но по раздавшемуся ржанию коня, Леха понял, что бастарнский лучник не промахнулся. Его стрела торчала из крупа коня Исилеи, скакавшей чуть впереди.
— Черт бы тебя побрал, ворошиловский стрелок, — выругался Леха, натягивая лук и снова оборачиваясь назад, — получи, Робин Гуд, хренов!
И следующим выстрелом умудрился сразить одного из лучников. Второй пустил еще стрелу и ускакал в сторону, ненадолго пропав из вида. Леха ускорил бег своего коня и догнал амазонку, увидев, что из крупа ее лошади торчит уже две стрелы. А одна вонзилась животному в шею. Конь хрипел, но скакал.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально, только конь теряет силу, — отмахнулась Исилея, и бросила, смотря куда-то поверх его головы, — нас оттесняют от дороги. Конь скоро падет, а пешими не пробиться. Придется уходить дальше в лес.
Леха повернул голову. Бастарны, — их вдруг стало даже больше, чем было, словно убитый не умирал, а делился на двоих, — скакали параллельной дорогой по лесному холму, действительно отсекая их от дороги. Помощи ждать было неоткуда. Они слишком отдалились от своих людей. Шансы у них были, но мало. Оба были измотаны затянувшейся схваткой, но, хвала богам, не ранены.
— Давай вон к той опушке, — крикнул Леха, натягивая тетиву, — там их лучше будет видно, а потом в чащу. За ней, кажись, болото. Уйдем.
Пустив стрелу в ближнего всадника, Леха опять попал, — угодил ему в ногу, пригвоздив к седлу. Вопль раненного бастарна его только обрадовал.
— Знай наших! — сплюнул Леха, погоняя коня.
Первыми оказавшись на опушке леса, морпех и амазонка, проскакали ее, снова оказавшись среди плотно растущих деревьев. И вдруг конь Исилеи захрипел, рухнув на передние ноги. Хозяйка Еректа перелетела через холку и скатилась на землю, быстро вскочив на ноги. «Выучка у неё что надо», — мысленно отметил Леха, разворачивая коня и прячась за сосной. На том краю опушки показались бастарны, сначала трое, за ними вдалеке еще четверо. И что-то говорило Лехе, что это еще не все преследователи.
Рядом раздался новый хрип, — животное завалилось на бок, пустив пену изо рта. Но рука Лехи не дрогнула. Он спустил тетиву, и стрела с чавканьем вонзилась в грудь ближнему бастарну, преодолевшему уже почти половину опушки. Затем Леха ссадил с коня второго. Третьего он убил в спину, потому, что тот повернул коня, решив спрятаться за такими близкими деревьями, но не успел.
— Четверо осталось, — неуверенно заявил Леха, покосившись на Исилею, стоявшую неподалеку с обнаженным мечом.
— С ними мы справимся, — уверенно кивнула хозяйка Еректа, слегка тряхнув волосами. Шлем она потеряла в бою.
— И стрелы у меня закончились, — добавил морпех, оглядывая пустой колчан.
— Все равно справимся, — отмахнулась амазонка.
Когда бастарны, разделившись по двое, зашли с разных сторон, обогнув опушку лесом, загнанные к болоту беглецы их уже поджидали во всеоружии. Дернув поводья, Леха бросился из-за массивного дуба на свою парочку, ссадив одного с коня мощным ударом, но не убил. Перед падением всадник успел прикрыться щитом. А второй сам напал на него, метнув копье. К счастью, промахнулся. И копье воткнулось в кочку. Зато Леха не промахнулся. Пока бастарн обнажал меч, морпех ловким движением метнул свой кинжал не оставив ему шансов. А второго он настиг метров через десять, раскроив ему череп.
Расправившись с нападавшими, Ларин повернулся туда, где билась амазонка в ожидании увидеть пару свежих трупов. Но к удивлению заметил, что Исилея едва ранила одного из воинов, а второй теснил ее к видневшемуся за спиной болоту.
«Ослабла, видать, барышня, — самодовольно ухмыльнулся Леха, — или бастарны настырные попались. Ну, ничего, сейчас мы ее спасем. Чтобы знала, как над мужиками издеваться».
В этот момент второй бастарн, вновь подскочил к хозяйке Еректа, выбив у нее небольшой круглый щит, которым она до сих пор отбивалась. А другой нанес удар, уворачиваясь от которого амазонка, поскользнулась на мокрой кочке и рухнула навзничь. Бастарны ринулись вперед. Еще мгновение и они разрубили бы ее или проткнули своими мечами.
«Черт, как бы поздно не было», — пронеслось в мозгу морпеха.
Выдернув на ходу за древко торчавшее из земли копье, Леха пустил коня вскачь и с ходу метнул его в одного из нападавших. Раздался дикий вопль, — копье, пронзив кожаный панцирь со спины, вышло из груди бастарна. А его «напарник» обернулся, чтобы отразить нападение, на мгновение оставив Исилею без присмотра. И тут же об этом пожалел. Не вставая, амазонка всадила ему свой длинный меч в подреберье, пронзив кожаный панцирь.
— Ты жива? — спросил Леха, осадив коня рядом с хозяйкой Еректа.
Та поднялась, взглянув на окровавленного бастарна, молча кивнула, насупившись. Но все же выдавила из себя:
— Спасибо, что спас, скиф. Я в долгу не останусь.
— Да ладно, — принял похвалу Леха с самодовольной ухмылкой, — с кем не бывает. Сегодня я тебя, завтра ты меня.
Но когда он перевел взгляд на опушку, то улыбка мгновенно сползла с его лица. Среди сосен мелькали черные куртки бастарнов.
— Черт побери, — выругался Леха, — там еще человек двадцать. Прыгай позади меня на коня, поскачем на болота. Обратно нельзя.
Исилея насупилась еще больше, видно что-то Леха сделал не так. Но морпеху было наплевать.
— Прыгай, давай! Время уходит. Пешком не убежим.
И амазонка решилась. Она ловко запрыгнула в седло, обхватив Леху сзади руками.
— Скачи, скиф!
И конь морпеха, хоть и уставший, но зато целый и невредимый, понес их в болота, почуяв звериным чутьем тропинку среди невысоких деревьев. Некоторое время они петляли среди топей, где конь увязал по колена. Затем болота закончились, но беглецы скакали еще минут двадцать сквозь лес, пока, наконец, стало ясно, что ушли от погони. И тут вдруг уставший конь вывез их на небольшую поляну, где они с удивлением заметили полуразвалившуюся сторожку.
— Это еще что за домик отшельника, — удивился Леха, останавливая коня и устало спрыгивая вниз. Все тело ныло от долгой скачки и битвы. К счастью ран особых не было.
Болота давно остались позади. Они снова находились на твердой земле. Вокруг шумел лес. Серьезный лес. Замшелый. Здесь не то, что дорог, и тропинок-то не было. И людей, само собой, никто не ожидал встретить. А вот на тебе.
— Ну, пойду, гляну, — сказал Леха, направляясь к ветхой избушке, — что за ведуны здесь в чащобе обитают.
Исилея тоже спустилась на землю, но осталась стоять на месте.
Приблизившись, Леха осторожно толкнул покосившуюся дверь, ожидая, что на него прыгнет сейчас какое-нибудь чудище. Но полуразвалившийся домик оказался пустым. Заросшим паутиной и плесенью, но пустым. Окон в нем не было, а когда глаза морпеха привыкли к полумраку, он разглядел лишь широкую лежанку у самого пола, да какие-то глиняные черепки в углу. Кто здесь жил раньше было не ясно, но это уставшего морпеха абсолютно не волновало. Сейчас здесь было безопасно. Люди не найдут, а нечисти он не боялся. Все, что ему хотелось, — это немного отдохнуть, прежде чем выбираться обратно, пока не наступила ночь.
— Здесь никого нет! — крикнул он, не выходя наружу, — можем передохнуть!
Исилея что-то прокричала в ответ, но Леха не расслышал. Решив, что уже выполнил свой долг, уставший морпех отцепил меч, сбросил панцирь и, оставшись в исподнем и штанах, с наслаждением растянулся на деревянной лежанке, скрипнувшей под его тяжестью. Полежав так пару минут, он уже начал проваливаться в сон, как вдруг дверь в сторожку отворилась. Леха не стал открывать глаза. Но услышал, как на земляной пол что-то мягко опустилось, а еще через минуту ощутил, как кто-то прилег рядом и начал гладить его живот поверх рубахи. Открыв глаза, морпех с удивлением разглядел в полумраке рядом с собой знакомый силуэт хозяйки Еректа.
— Ты что? — инстинктивно отстранился Леха.
— Ты спас меня, — тихо, но твердо произнесла Исилея, приблизив к нему свое лицо, — и я хочу тебя отблагодарить.
Мысль была приятной, но Леха все же напрягся. Слишком ярким были воспоминания о попытке просто познакомиться, а тут такой поворот. Но сильные пальцы Исилеи быстро проникли под рубаху, а потом спустились ниже. Какой тут, к черту, сон. Морпеха словно пронзил разряд тока, когда в руках хозяйки Еректа, проскользнувших под ремень штанов, оказалось его мужское достоинство. Леха хоть и был безумно уставшим, но у него вдруг словно открылось второе дыхание.
«Они что, все так себя с мужиками ведут? — пронеслось у Ларина в голове, когда с него быстро стянули рубаху, а он ощутил у своего лица две горячие груди, и приятную тяжесть тела хозяйки Еректа сверху, — жениться, небось, тоже сами предлагают…да еще попробуй, откажись, от такого предложения».
Слишком уж близко к нему находилась Исилея, чтобы думать о каких-то грядущих проблемах. И он позволил себе приобнять это стройное тело, прижав к своему. А затем поцеловать в губы, поглаживая амазонку по горячей упругой спине. Гордая воительница не сопротивлялась.
— Не боишься меня больше? — вдруг спросила Исилея, ответив на поцелуй.
Леха задумался, пытаясь разглядеть в темноте ее голубые глаза, которые при дневном свете так горели, что ему казалось, должны были светиться и в темноте. Но ощутил лишь жар ее тела и горячее дыхание. Морпех тянул с ответом, вопрос то был не из легких.
— Не знаю, — наконец признался он, — женщины у сарматов ведут себя не так, как в моем народе. Непривычно.
— Да, — подтвердила Исилея, — мы равны с нашими мужчинами и сами решаем за кого выходить замуж. Сами выбираем себе мужчину. А ты…смелый.
«Так я и думал, — расстроился Леха, — Не буду больше никого спасать. А то потом проблем не оберешься».
Но Исилея больше ничего не сказала. Она стал целовать своего спасителя в шею, потом грудь и, спустившись ниже, наткнулась на препятствие в виде ремня. Ловким движением хозяйка Еректа избавила Леху от штанов. Они уже были явно не к месту.
Но теперь морпех решил вести с самого начала и резким движением, вдруг перекатив Исилею на спину, быстро вошел в нее. Сначала амазонка напряглась, словно что-то Леха опять сделал не так, но потом покорилась. Неожиданно быстро. И Леха наслаждался с ней безумной страстью, упивался каждой секундой соития. Как она была хороша! Стоило ему оказаться в объятьях Исилеи, как он забыл и о Тарнаре, и о своей наложнице. Никого сейчас для него больше не существовало в этом мире. Они катались по скрипучей лежанке. Меняли позы, и снова жгли друг друга своей страстью. Но, в конце концов, выбились из сил и заснули, крепко обнявшись.
Разбудил Леху приглушенный конский топот. Исилея тоже услышала его чутким слухом. Подняла голову, оторвав ее от груди морпеха, прислушалась.
— Откуда здесь люди? — удивился Леха, и посмотрев в полумраке на обнаженную Исилею.
— Не знаю, — ответила хозяйка Еректа.
Но быстро выскользнула из объятий морпеха и надела исподнее. Затем накинула рубаху и натянула кожаные штаны. Конский топот, тем временем, приблизился и затих у заброшенного лесного домика. Всадник был явно один. Он осадил лошадь и спрыгнул на землю. Исилея потянулась к мечу, но, прильнув к щели над дверью, разглядела его и расслабилась.
— Тарнара, — произнесла она, отпуская меч.
— Кто?!!!
Леха готов был провалиться сквозь землю, если бы смог.
— Но, как она здесь оказалась? — прошептал он, словно опасность еще не миновала.
Быстро разыскав в полумраке штаны, морпех принялся нервно натягивать их.
— Наверное, разыскивала меня по следам. Я слышу топот еще нескольких всадников. Это наверняка мои воительницы.
В этот момент дверь в сторожку отворилась и на пороге возникла Тарнара с мечом в руке. Увидев Исилею, она, казалось, была изумлена.
— Ты здесь? — отпрянула амазонка.
— А разве ты не меня искала? — удивилась хозяйка Еректа, натягивая сапоги и выходя на свет.
Выглядела она в кожаных штанах и рубахе на выпуск живописно. Волосы Исилеи струились по спине, едва не доставая до пояса.
— Тебя видели у болот, хозяйка. Но мы не нашли тебя, хвала богам, среди мертвых и бросились искать в лес, — Тарнара в изумлении обернулась и указала рукой в сторону пасшегося неподалеку коня, — Но, ведь это конь того скифа…
«Господи, и эта туда же», — морпех сидел на лежанке, одетый в исподнее, и, не зная как действовать дальше. Как-то все закрутилось не в ту сторону.
— Да, он здесь, — спокойно согласилась Исилея, — когда мой конь пал, скиф спас меня в бою и теперь стал моим мужчиной.
«Ну, все, — решил Леха, — Сейчас они меня разорвут».
— Это мой мужчина, — неожиданно резко заявила Тарнара.
— Теперь мой, — отпарировала хозяйка Еректа, бросив удивленный взгляд в глубину сторожки, — чтобы там между вами не произошло.
Леха решил, наконец, показаться наружу. Прятаться дальше было стыдно. Он ведь мужик, чтобы там о нем не думали эти амазонки. Морпех вышел на свет божий и оперся о косяк, скрестив руки на груди.
— Я его не отдам, — бросила Тарнара в лицо своей хозяйке, поднимая меч.
Едва увидев Леху, она стала похожа на разъяренную львицу.
— Вот как, — еще больше удивилась Исилея, снова обратив взор на морпеха, — чем же он тебя приворожил?
— Не твое дело, — огрызнулась Тарнара, — защищайся или умрешь.
— Ты смеешь угрожать своей хозяйке? — в голосе Исилеи зазвучали барские нотки, но морпех ощутил, что и она задета за живое.
— Да, — едва не крикнула Тарнара, — у меня больше нет хозяйки! Бери меч или я убью тебя безоружной.
Морпех видел, что дело зашло слишком далеко. И хотя на дальнем краю поляны появились еще человек двадцать воительниц из охраны Исилеи, они могли не успеть защитить свою хозяйку.
— Спокойно, девочки, — проговорил Леха, решив развести в стороны разъяренных амазонок, — вы бы меня, для начала, спросили. Может, как-нибудь договоримся…
— Молчать!!! — заорали обе амазонки в один голос, обернувшись в его сторону.
«Ну, ни хрена себе, компот», — только и успел подумать Леха, перед тем как Исилея схватила приставленный к косяку меч и бросилась на Тарнару. Их оружие со звоном скрестилось, вышибая искры. Но если Тарнара была в полном боевом облачении, то хозяйка Еректа не имела на себе никакой защиты и могла надеяться только на свою ловкость.
— Не мешать! — приказала Исилея подоспевшим амазонкам, — я сама с ней разберусь! Следите, чтобы скиф не вмешался!
А Леха как раз захотел вмешаться, — ему нравились обе девушки. Не хотелось что бы кто-то из них погиб по глупости. Но двадцать охранниц, окруживших поляну полукругом, оттеснили его от места схватки. «Не убивать же их всех подряд», — подумал в отчаянии морпех, глядя на грозных красавиц, но сдержался.
Мечи двух амазонок засвистели в воздухе, то и дело, сшибаясь, а воительницы запрыгали по поляне, удаляясь от сторожки. Обе амазонки отлично владели мечом. Они ловко наносили друг удары и так же ловко уклонялись от них. Глядя, как они дерутся, Леха сначала пытался заставить себя думать, что это они бьются не по настоящему. Играют. Не могли же две бабы всерьез захотеть разрубить друг друга на куски из-за мужика. Ну, подумаешь, обе с ним переспали. Бывает. Можно ведь было этот вопрос решить полюбовно. Но договариваться на счет мужиков амазонки, похоже, не умели. Не проститутки, все-таки. И битва для них шла всерьез.
Несколько раз Исилея задела плечо Тарнары распоров доспех до крови, но амазонка ответила ей быстрым ударом в бок, едва не стоившем жизни хозяйке Еректа. Та в последнее мгновение увернулась, и меч распорол ей только рубаху, обнажив голое, но невредимое, тело. А затем, перехватив меч двумя руками, Исилея нанесла молниеносный удар снизу вверх, распоров острием своей противнице доспех на животе. Из раны обильно потекла кровь.
Все произошло в одно мгновение. Обескураженная Тарнара, выронила меч из своих рук и рухнула на колени. А Исилея, подскочив ближе, хладнокровно вонзила клинок ей в грудь, проткнув сердце. Обратив на Леху взгляд, полный боли, Тарнара повалилась в траву. А хозяйка Еректа, развернувшись, в десять шагов достигла того места, где стоял морпех, окруженный амазонками.
— Ты только мой, — заявила она, воткнув окровавленный меч в землю.

Часть вторая
Рим в осаде

Глава первая
Огненное кольцо

Первый камень, выпущенный из баллисты, упал в Тибр, подняв фонтан брызг, видимый даже на таком расстоянии.
— Давай! — снова махнул рукой командир артиллеристов, когда увидел, что обслуга уже натянула торсионы, зарядив очередное ядро.
И другой каменный шар, просвистев положенное расстояние, тоже упал в реку. За его полетом нервно наблюдали римские легионеры, сосредоточенные на высоких стенах с другой стороны реки.
— Недолет, — констатировал старший артиллерист, обернувшись к командиру хилиархии, что стоял неподалеку, скрестив руки на груди, — нужно подтащить более тяжелые орудия. Мы хоть и рядом, но эта полевая баллиста не достает. Нужна осадная.
— Онагры из обоза Капуи подойдут? — уточнил Федор.
— Да, онагр должен достать, — кивнул артиллерист, — там, в обозе, как раз осадные. Мощные штуковины.
— Жди, — согласился Федор, — скоро будет.
Бросив прощальный взгляд на крепкие стены Рима и остатки деревянного моста внизу, сожженного легионерами при отступлении, Федор Чайка развернулся и стал спускаться вниз с обратной стороны холма. Там его поджидала оседланная лошадь и верный ординарец Терис. Неподалеку прогуливался также один из его адъютантов, в ожидании приказов от начальства.
— Скачи в обоз и передай мое приказание: выдвинуть к Яникулу десяток онагров, — сообщил ему Федор, едва добрался, — будем расшатывать римскую оборону здесь. Река тут поуже, да римляне стеной отделены. В общем, место подходящее.
Адъютант вскочил на коня и отправился выполнять приказание.
— А мы в лагерь, — бросил Федор Терису.
До лагеря армии Ганнибала, почти блокировавшей Рим с юго-запада и востока, они добрались лишь спустя несколько часов. Двадцатая хилиархия Федора согласно плану великого пунийца, занимала часть холма Яникул с предместьями, вплотную примыкавшими к стенам огромного, растянувшегося на десятки километров, города. На этом участке армия финикийцев ближе всего вклинилась в оборону римлян, дравшихся за каждый камень. Война подходила к концу. И африканцы Атарбала находились уже не в запасе, а на самом острие атаки.
— Еще один натиск, — утверждал Ганнибал, — и Рим наш. Нельзя дать врагу собрать свои силы в кулак. Иначе, война затянется.
А потому, следуя своей привычке решительно атаковать, Ганнибал, едва подойдя к Риму, немедленно устроил штурм сразу нескольких ворот город и даже взял два моста. Однако в город проникнуть не удалось. В результате кровопролитного сражения передовые части Атарбала были отброшены, а мосты разрушены.
Зная о приближении непобедимой армии Великого Пунийца римляне основательно подготовились. Все предместья, особенно на правом берегу Тибра, они превратили в зону сплошных баррикад, охраняемых пехотинцами и конными разъездами. На всех окрестных склонах гор, нависавших над дорогами, холмах и даже просто небольших возвышенностях диктатор Марк Юний приказал установить баллисты и катапульты, так что финикийцы рисковали попасть под обстрел, где бы они не появились. Передовые отряды африканцев и кельтов действительно несли больше потери, пытаясь, пока безуспешно, просочиться сквозь линии эшелонированной обороны в предместьях.
По общему количеству метательных орудий оборонявшаяся сторона значительно превосходила атакующую. Солдаты Чайки, ближе всего соприкасавшиеся с оборонительными позициями римлян, несли большие потери от регулярного обстрела римской «торменты». Изучив ситуацию, Ганнибал, со дня на день ожидавший известия о подкреплениях, тем не менее, решил, не теряя времени нанести мощный удар на одном из направлений, сосредоточив здесь всю имевшуюся в обозе осадную артиллерию. И направление это прикрывали как раз хилиархии Федора и Карталона, занимавшие позиции по соседству среди римских предместий на захваченном холме Яникул.
С севера, несмотря на усилия Атарбала, уже перекрывшего Фламиниеву дорогу и доступ в центральные районы страны, путь в Рим был еще свободен. Впрочем, как и из Остии. Этот приморский город Ганнибал не смог взять с ходу и, перепоручив его дальнейшую осаду одному из своих военачальников, двинулся к Риму, по пути ожидая известий, что тот вот-вот окончательно отсечет Рим от моря. Но римляне сконцентрировали в Остии немалые силы, которые до определенного момента возглавлял Марцелл.
Однако, узнав о движении Ганнибала к Риму, Марцелл получил приказ сената вернуться в город и с боями отступил из своего лагеря у развилки дорог. На этом пути он повстречал хилиархии Федора, двигавшиеся к его лагерю, на соединение с Ганнибалом. И хотя задача для которой его сюда послали, оказалась выполненной по воле судьбы еще до его появления, Чайка, тем не менее, успешно уйдя от преследования легиона преступников, ввязался в бой и потрепал отступающие к Риму части Марцелла.
Сенатор отступал прямо по Аппиевой дороге, еще контролировавшейся римскими силами на последнем оставшемся участке перед городом. Он имел в своем распоряжении целый легион, собранный из моряков Остии и доукомплектованный из других соединений, однако не стал обращать особого внимания на выпады двух хилиархий, внезапно атаковавших его фланг. Тем более, что у него на пятках висела испанская конница самого Ганнибала. Под прикрытием нескольких манипул и турм[163] собственной конницы, сдерживавших атаки Федора Чайки, легион Марцелла благополучно проследовал в сторону Рима. Лишь его мощный арьергард не смог прорваться вслед за основными силами, и был полностью раздавлен испанцами и подошедшими к ним на помощь солдатами Федора.
— Я же тебе приказывал не ввязываться в бой, — пожурил его Ганнибал, когда Федор, не смыв даже дорожную пыль, явился к нему в шатер с докладом, — твоя задача была только выманить Марцелла.
При этих словах пуниец, сидевший у роскошного стола из слоновой кости над картой боевых действий, ухмыльнулся и добавил:
— Но, ты не виноват. Это за тебя уже сделал римский сенат.
— Не давать же ему спокойно уйти, — осторожно возразил Федор, почтительно останавливаясь в нескольких шагах, — моя атака лишила его как минимум трех манипул и пары турм конницы. А я обошелся малыми потерями.
— Мне докладывали, — заметил на это пуниец, вновь ухмыльнувшись, — после Теана у тебя к Марцеллу личные счеты.
Федор не стал развивать эту тему, но неожиданно заявил:
— Чем меньше римлян, тем ближе победа.
— Ты говоришь как настоящий полководец, Чайкаа, — с удивлением заметил Ганнибал, снова отрываясь от карты, над которой размышлял, и внимательно разглядывая своего командира, — и даже, как политик. Я и раньше это замечал.
Теперь Ганнибал целиком повернулся к Федору.
— У тебя есть мечта стать сенатором?
— Нет, — ответил Федор, — мне нравится в армии.
— От армии до сената не так далеко, — добавил Ганнибал, словно задумавшись о чем-то своем, — если только иметь знатное происхождение и большое богатство.
Федор едва сдержался, чтобы не рассказать, о том, что хоть он и простой солдат, но уже знает, как минимум, одного сенатора. И тот сенатор не из последних. Входит в знаменитый совет «Ста четырех».
Однако, поразмыслив, Чайка решил все же пока не хвалиться тем, что знает Магона, отложив откровения на более позднее время. Тем более, что имел смелость вскрыть по дороге несколько шкатулок из захваченного архива Марцелла и нашел в одной из них прелюбопытнейшее письмо, адресованное, правда, не самому Марцеллу, а другому римскому сенатору Кастору. И все бы ничего, если бы не отправитель письма, некий сенатор Ганнон. Карфагенский сенатор. Письмо было очень коротким. Так, не письмо, а скорее записка, в которой сообщалось, что условия принимаются, а прежняя договоренность остается в силе. Никаких подробностей. Но это и насторожило Федора. С чего бы сенаторам двух воюющих стран поддерживать столь тесные контакты? Хотя Федор знал о том, что между Римом и Карфагеном еще задолго до первой войны существовало несколько договоров о разграничении торговли. Может быть, письмо относилось к торговым операциям. Да вот только имя римского сенатора было хорошо знакомо бывшему же римскому легионеру Чайке. И сенатор этот, насколько Федору припомнилось, занимался в армейском штабе отнюдь не гражданскими операциями. Да и обнаружилось письмо в архиве не какого-нибудь купца, а главного «полевого командира» римлян, отнюдь не пылавшего добрыми чувствами в отношении Карфагена.
Тут попахивало заговором. И Федор теперь не знал, что ему с этой информацией делать. Рассказать Ганнибалу или нет? Как ни крути, не его это дело совать свой нос в интриги высшего нобилитета. Тут могли быстро голову открутить. И свои и чужие. В пять секунд. Но, с другой стороны, если эту информацию правильно и своевременно применить, то это давало хороший шанс продвинуться по служебной лестнице, оказав услугу заинтересованным лицам. Неискушенный еще в таких делах Федор, допускал, что командующий испанской армией мог быть одним из них. Но все же не торопился с выводами. В общем, осторожность победила. Записку эту Федор припрятал, а все остальное велел привезти с собой к шатру Ганнибала.
— По дороге сюда я не только потрепал солдат Марцелла, — заявил Федор, после затянувшегося молчания, во время которого Ганнибал, словно забыв о его существовании, снова увлекая созерцанием карты, — Я побывал на его вилле, она тут неподалеку, и даже захватил кое-что ценное. Могу ли я показать?
— О чем ты говоришь? — вновь заинтересовался карфагенянин.
— Мой большой друг, узнав о приближении армии Ганнибала, видимо, так быстро покинул свою виллу, — витиевато начал командир двадцатой хилиархии, — что позабыл на ней весь свой архив. Я осмелился захватить и привезти его сюда. Надеюсь, великий Ганнибал найдет там что-либо ценное.
— Архив Марцелла? — он даже встал со своего места, — Ты захватил архив Марцелла?
— Да, — кивнул Федор.
— Где он?
— Рядом с шатром, — ответил Чайка, — куда его отправить?
— Вели принести его быстрее сюда, — приказал Ганнибал.
Федор вышел из шатра и сделал знак Терису с помощниками, которые ожидали у повозки, доверху груженой шкатулками из кабинета сенатора. Они немедленно перетащили все в шатер командующего испанской армией. Ганнибал молча наблюдал за тем, как растет гора из плетеных и обитых железом коробок у его ног. А когда Терис принес последнюю и вышел, поклонившись, обернулся к Федору.
— Это весьма ценный груз, — заметил мудрый финикиец, — ты смотрел, что в этих ящиках?
— Не осмелился, — соврал Федор, давно избавившийся от взломанных шкатулок, и уже предупредивший Урбала с Летисом, чтобы помалкивали обо всем, что видели, — это не моего ума дело.
— Что же, — проговорил Ганнибал, пристально всматриваясь в лицо Федора, — ты поступил правильно. Ведь среди этих документов случайно может обнаружиться нечто такое, что способно повлиять на исход войны. И чем меньше ты будешь знать, тем целее твоя жизнь.
— Я солдат, — снова слукавил Федор, у которого от слов Ганнибала не прибавилось оптимизма, — и мне не за чем знать секреты сильных мира сего.
— А ты не глуп, — снова усмехнулся Ганнибал, приблизившись к Федору, — отправляйся к казначею, я прикажу выдать тебе награду за этот архив. Ты достоин ее, даже если там нет ничего ценного.
— Благодарю, — поклонился Федор, перед тем как покинуть шатер.
Соединившись с Ганнибалом, хилиархии Чайки и Карталона, в составе его армии вышли к Тибру, окончательно отрезав этот берег от римских владений. Правда, другой берег все еще находился в руках неприятеля. Да и по самой реке, довольно полноводной, как заметил морпех, то и дело сновали римские биремы, перевозившие морских пехотинцев из Остии в Рим на глазах у карфагенских разведчиков. Несколько таких кораблей было потоплено из баллист, но в целом отсутствие флота не давало Ганнибалу возможности полностью прервать сообщение по Тибру. Остия все еще сопротивлялась, туда морем прибыли подкрепления из Сицилии, которые сенат спешно перебрасывал для защиты Рима, и карфагенянам по-прежнему приходилось воевать на два фронта, распыляя свои силы.
Однако Ганнибал верил в победу, тем более что со дня на день ждал гонцов из Апулии, куда должен был прибыть новый флот с пехотинцами и осадным вооружением, которого армии так сейчас не хватало. Между тем, Федор, присутствовавший на совете в Капуе, припомнил, что подкрепления ожидались еще неделю назад, но до сих пор Ганнибал не сообщил об их прибытии. «Видно, немного задержались в пути, — с надеждой подумал Федор, припоминая все прочитанное в прошлой жизни об этом и отгоняя предательские мысли, — хотя сейчас бы они пришлись в самый раз».
Если Ганнибал уже и получил какие-то известия с берегов Апулии, то Федору ничего об этом не сообщил, хотя отдал приказ готовиться к штурму на участке, захваченном его хилиархией. Решив, что начальству виднее, Федор Чайка использовал отпущенное ему время для поисков Юлии, регулярно отправляя в окружные рейды по предместьям отряды своих солдат. Он даже сам иногда участвовал в «набегах», имея надежду разыскать хоть какие-либо следы прекрасной римлянки и ребенка. Своего ребенка, как он теперь думал. Однако, никаких следов не было. Ни на вилле самого Марцелла, ни на еще одной вилле, где останавливался сенатор, ни в усадьбе Памплония, подаренной новобрачным на свадьбу и также попавшей в зону, захваченную солдатами Карфагена.
Местонахождение всех этих домов Федор легко узнал от римских пленных. Марцелла здесь знал каждый. Однако поиски морпеха не дали пока результатов. Сенат принял решение защищать город до конца. Но, вряд ли Юлия находилась в осажденном городе. Наверняка, Марк Клавдий, если не убил ее собственной рукой, — во что Федор старался не верить, — уже переправил дочь по свободному берегу Тибра к морю или еще дальше. Шансов разыскать девушку в этом аду было мало. Но Федор не сдавался и упорно продолжал поиски. Он боялся и того, что найдет ее не первым. Мысль, что Юлия с его ребенком попадет в плен к кому-либо из других финикийских военачальников, была ему также ненавистна. Ведь в этом случае, если она не погибнет, то станет рабыней. А если дочь сенатора попадет в руки к простым солдатам… Федор гнал от себя эти мысли и продолжал поиски.
В Риме жил не один Марцелл и богатых вилл в окрестностях города, уже попавших под власть финикийцев, было предостаточно. Теперь здесь повсюду полыхали пожары. Исполняя приказ Ганнибала постоянно терзать оборонительные порядки римлян, его армия наводила ужас на жителей и защитников города, испепеляя все на своем пути, хотя и не могла пока пробиться за стены. Отправляя своих солдат в очередной набег на предместья, Федор даже напутствовал их фразой «Рим должен быть разрушен!», чем вызвал бурю радости у своих африканцев.
Но, особенно неистовствали в окрестностях Рима кельты из долины реки По. Немало натерпевшиеся от своих поработителей, истреблявших этот народ целыми племенами, они с радостью восприняли тот факт, что теперь пришел черед заносчивых римлян расплатиться по долгам. Вожди кельтов рубили римские головы сотнями, с гордостью привязывая их к седлам своих коней. Федор не слишком одобрял этот кровавый обычай, но, вспоминая, что творили римляне в долине реки По, и что в будущем мог еще натворить Цезарь в землях далеких галлов, он не препятствовал этому. Кто теперь знает будущее? Ведь благодаря усилиям Ганнибала, и его, Федора Чайки, скромному участию в них, Цезарь теперь мог вообще не родиться, а «концентрационные лагеря» для галлов никогда не воплотиться в жизнь.
Тактика выжженной земли, призванная деморализовать гарнизон и жителей Рима, вынудив их сдаться, уже приносила свои плоды. В одном из последних рейдов, где Федор лично принимал участие, бой шел за небольшой квартал ремесленников, притулившийся у стены города. Квартал несколько раз переходил из рук в руки, пока, наконец, не стал финикийским. Вокруг него полегло множество солдат, но большая часть из них была римскими. Удовлетворившись плодами победы и десятком пленников, Чайка приказал отступать на обустроенные позиции. А, вернувшись в расположение хилиархии, сам допросил нескольких пленных.
О сенаторе пленные легионеры знали лишь то, что он руководил обороной восточной части города, то и дело, отбывая в Остию для поддержания боевого духа ее солдат. Несколько раз Марк Клавдий Марцелл по приказу диктатора уезжал в области, прилегавшие к Риму с севера, чтобы контролировать набор новых солдат, призванных пополнить ряды оборонявшихся. В общем, на месте не сидел, и сдаваться не собирался.
— Кто защищает город? — уточнил Федор, глядя в глаза испуганному легионеру, которого допрашивал у себя в шатре последним.
Рядом стояли Летис и Урбал.
Парень был явно не из героев. Да и амуниция на нем сидела как-то криво. Судя по виду, вчерашний крестьянин.
— В Риме остались только двадцатый и двадцать первый легионы, — испуганно пробормотал солдат, поглядывая на здоровяка-финикийца, сверлившего его взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, — под командой самого диктатора. Я служу в двадцать первом.
Федор молчал, давая пленному выговориться, хотя и не думал, что узнает от него что-то ценное. Не походил этот избитый крестьянин на носителя государственных секретов.
— Правда, я попал туда недавно, — словно оправдывался легионер, — Из Лациума, где из остатков разбитых при Каннах легионов собирали новые. Призывали на службу всех, кто был способен держать оружие. Даже стариков и мальчишек. Призвали и меня.
— Понятно, не регулярные солдаты, а всякий сброд из ополчения, — кивнул Федор, — видел я уже и рабов, и преступников, что еще можешь сообщить?
— Население было в панике, — неуверенно заявил легионер, — Никто не сомневался, что Ганнибал немедленно пойдет на Рим.
— Было? — удивился Федор, переступив с ног на ногу, — а сейчас, когда мы здесь, что успокоились?
Он сделал шаг вперед и вперил свой взор в лицо испуганного солдата.
— Что творится в Риме? На улицах. Что говорят в народе? Ну?!
— Диктатор пытается навести порядок, но у него не выходит, — осторожно заметил легионер, пытаясь успокоиться, после того, как Летис положил правую руку на рукоять кинжала, — Как узнали, что разбиты при Каннах и Ганнибал приближается, народ хотел броситься прочь из города, но мы ему не дали. Марк Юний приказал закрыть все ворота. Тогда толпа наводнила улицы. Женщины и дети, оплакивали убитых родственников. Несколько дней царила паника. Сенаторы ничего не предпринимали, а народ буйствовал. Даже двух весталок обвинили в нарушении обета девственности. Одна из них тогда покончила жизнь самоубийством, другую похоронили заживо. Но народ долго еще не мог утихомириться. От ужаса даже решили принести богам в жертву живых людей, — давно такого не было. На скотном рынке сожгли живьем грека и его жену, а также нескольких кельтов. Еще многих просто забили до смерти.
— Ну да, — кивнул Федор, — нашли козлов отпущения. Будто они во всем виноваты.
— Так решил народ и жрецы, а приказа помешать этому не было. Но сейчас топу разогнали, — закончил легионер, — диктатор запретил всем выходить из домов. Только регулярные солдаты и ополчение могут свободно передвигаться по улицам.
— О сенаторах слышал что-нибудь? — безнадежным тоном поинтересовался Федор.
— Говорят, некоторые, уехали, но большинство здесь, в Риме, — неуверенно ответил пленный, — чтобы уверить народ, что город не сдадут Ганнибалу.
— Много ополченцев? — уточнил Чайка.
— Много, — кивнул солдат, — призывают всех. Однако, ходят слухи, что скоро прибудет из Остии или с севера еще два легиона.
— Откуда возьмутся эти два легиона? — удивился Федор.
— Не знаю, — пожал плечами пленный, — я не военный трибун, чтобы знать. Солдаты поговаривают.
Федор насупился, словно решая, нужен ли еще ему этот пленник.
— Вы оставите мне жизнь? — дернулся солдат, — я же рассказал все, что знал.
— Не так уж много ты мне рассказал, — помедлил командир двадцатой хилиархии, снова изучая лицо пленника, будто видел его впервые, — но, я сегодня добрый.
И, обернувшись к Летису, приказал:
— Отведи его к остальным пленным. Потом решим, что с ними делать.

Глава вторая
За городской стеной

За ночь Тибр удалось перегородить полностью. Операция по наведению переправы прошла успешно, хотя не спавшие который день римляне пытались этому помешать, то и дело, обстреливая из баллист каменными ядрами наугад сновавших в темноте солдат противника, и забрасывая их зажигательными стрелами. Однако, удалось. Помогли развалины старого моста, стоявшего здесь раньше. Некогда этот мост упирался в сторожевую каменную башню с воротами. Но теперь башня сиротливо вздымалась с той стороны реки, а ворота ее были наглухо закрыты.
Спустив осторожно на воду первые лодки, солдаты из прикомандированной к этому участку фронта инженерной части, с большим трудом привязали их к торчавшим из воды на середине реки остаткам деревянных свай. И, несмотря на сильное течение, остальное было делом техники. Буквально за несколько часов, от захваченного армией Карфагена берега до середины реки, протянулся деревянный настил, уложенный на подогнанные и скрепленные между собой лодки.
Эти суденышки солдаты Чайки несколько дней до начала штурма укреплений старательно собирали по всему берегу. Но их оказалось очень мало, — отступая, римляне сожгли почти все, — поэтому пришлось в тайне делать новые. Настил «понтонщики», как их называл бывший сержант российской морской пехоты, тоже приготовили заранее. За холмом результата их работы ждали выстроенные в боевой порядок солдаты хилиархии Федора Чайки и солдаты Карталона, прикомандированные для организации прорыва римской обороны. Там же готовились к бою еще около тысячи кельтов, что стояли в ожидании сигнала, опершись в темноте ночи о свои мечи и боевые топоры.
Темнота была относительной. Здесь у подножия холма, на берегу реки, время было похоже на ночь. Но в паре километров левее, полыхала усадьба одного из сенаторов, специально подожженная, для того чтобы отвлекать внимание. Языки пламени также лизали черное небо километрах в пяти правее от места главного удара. Там несколько сотен кельтов издавали страшный шум, круша еще не разрушенные здания и храм какой-то богини у самых стен Рима. Все это они делали специально, по приказу. Солдатам же Атарбала и лично Федора Чайки, Ганнибал еще раньше поставил четкую задачу: ближайшей ночью захватить стену и ворваться в город, во что бы то ни стало.
— Ждать дальше нельзя, — сообщил он на коротком военном совете у себя в шатре, — нужен решительный штурм. Мы и так слишком увязли в этой осаде.
Видя настроение Ганнибала, никто из военачальников не осмелился спросить его насчет ожидавшихся подкреплений. Промолчал и Федор. В конце концов, если более знатные военачальники молчат, кто он такой, чтобы не доверять военному гению человека, уже не раз доказавшего свое умение вести войну с любыми средствами. За время римской кампании Федор настолько уверовал в непобедимость карфагенского полководца, внушенную ему еще в самом начале похода Летисом и Урбалом, что теперь был готов поверить, что они успеют взять Рим еще до подхода подкреплений из метрополии. Своими силами. Ведь похожие сражения, когда противник превосходил их числом, они уже не раз выигрывали умением и доблестью. А потому, едва покинув шатер, принялся отдавать приказания об ускорении подготовки штурма, которая и так шла полным ходом.
Едва мост был доведен до середины реки, как римляне окончательно уверились в том, что финикийцы затевают что-то серьезное на их участке. На стенах началось движение легионеров, а вниз полетели стрелы и ядра, круша и поджигая лодки с солдатами инженерных частей, направлявшимися к другому берегу. Вопли первых раненных и убитых огласили ночь, обещавшую быть бессонной. Тем не менее, с большими потерями, но переправу удалось довести до конца.
Ответный обстрел стен римской крепости велся десятком онагров, расположенных чуть правее наблюдательного пункта командира двадцатой хилиархии. Для того чтобы немного сбить спесь с римлян, но не выдавать до поры места второго нападения на стену, — переправа солдат на лодках уже началась чуть ниже по течению, — Федор приказал не применять пока горшки с зажигательной смесью. Только ядра. И теперь слушал, как те со свистом разрезают тьму, круша навершие городской стены и сшибая с нее легионеров.
Едва Чайка получил доклад о завершении строительства переправы, как махнул рукой, отправляя своих солдат в бой.
— Вперед! — приказал он стоявшим рядом с ним на холме командирам спейр, — На Рим!
И финикийцы под свист летящих над их головами ядер, спейра за спейрой, молча бросились в атаку, неся с собой длинные лестницы. Глядя с вершины холма, как его безмолвная армия устремилась в атаку, спускаясь вниз и вступая на шаткий настил из досок, бывший морпех подумал что этой минуты он ждал так давно, что даже не испытывает особого волнения от того, что начал штурмовать сам Рим.
«Интересно, — думал Федор Чайка, — где теперь мой центурион, Гней Фурий Атилий, учивший меня любить Рим? Наверное, в Таренте отсиживается, если не погиб при Каннах».
Но отвлеченные мысли быстро покинули голову командира двадцатой хилиархии. Едва первые солдаты Карфагена вступили на покачивавшийся настил, как римляне утроили интенсивность обстрела из баллист. Ядра сшибали в воду финикийских солдат одного за другим, превращая их в кровавую кашу, но те упорно продолжали пробираться к другому берегу. Чтобы лучше видеть происходящее внизу римляне добавили к ядрам горшки с зажигательной смесью. Несколько таких горшков, пущенные с разных сторон, разбрасывая в полете огненные протуберанцы, прочертили в ночном небе яркую линию и угодили четко в строй наступавших пехотинцев. С реки послышались дикие вопли обожженных людей. Огонь быстро разлился по настилу, пожирая доски. На глазах Федора охваченные пламенем люди в ужасе бросались в воду. А бежавшие за ними уже не могли остановиться и, напирая, сталкивали раненных с моста.
Римляне обрушили на наступавших огонь всех своих баллист и ядра на глазах Федора кромсали доспехи пехотинцев, беспомощно закрывавшихся щитами. Переправа на короткое время осветилась огнем этого пожара, но, к счастью его быстро потушили, снизив точность попаданий римской артиллерии. Командир спейры был жив и повел солдат за собой, первым спрыгнув на другой берег, отбив щитом брошенное в него копье.
Городская стена отстояла от реки всего на несколько метров, на которых в зыбком отсвете кое-где еще горевших огней виднелись сараи, напоминавшие Федору своим видом не то амбары для зерна, не то какие-то склады. Однако римляне, увидев, что разрушить переправу издалека не удалось, быстро подожгли эти сараи, снова осветив место атаки. На сей раз, однако, освещен был только берег, прилегавший к башне с воротами, а солдаты Карфагена продолжали сыпаться из тьмы на этот берег, как из рога изобилия. Теперь римляне могли пускать прицельно только стрелы, а баллисты продолжали обстреливать переправу наугад, поскольку точных попаданий в деревянный настил горшками с зажигательной смесью больше не было. Все они, промелькнув огненным метеором в ночном небе, с шипением падали воду Тибра.
От разгоревшейся крыши сарая теперь было достаточно света, чтобы Федор смог, не сходя со своего места, различить, как его бойцы разбежались вдоль стены, прилаживая лестницы. Вскоре он уже видел, как они ползли верх, карабкаясь по ступенькам. Пробить ворота в башне он даже не планировал, поскольку затащить туда таран было делом не реальным. А вот контратаки римлян опасаться стоило, и он заранее отдал приказ командиру шестой спейры, что атаковала сейчас берег, выставить охранение с той стороны и не пускать его в бой до тех пор, пока не наступит переломный момент в битве. Командир исполнил приказ, — треть спейры сконцентрировалась напротив запертых ворот, уйдя в темноту, чтобы не быть полностью истребленной еще до того, как сможет вступить в бой. Остальные карабкались на стену по огромным лестницам.
Федор перевел взгляд направо, где в кромешной темноте переправлялись отряды из седьмой спейры на лодках. Там все пока было тихо. А если так, то согласно плану, они должны быть уже под стенами.
— Начать обстрел зажигательными горшками, — приказал он через стоявшего возле него адъютанта, — зададим жару гражданам Рима.
И когда первые зажигательные снаряды разбились о стену или улетели в город, вызвав там немалый переполох, Федор в проблесках огня с удовлетворением заметил, что бойцы седьмой спейры, сумели за это время не только переправиться на другой берег, но и под шумок начать штурм. Их фигурки виднелись уже у самой кромки стены, по которой расхаживали ничего не подозревавшие римские легионеры. Где-то там был и Урбал, лично поведший свой отряд в бой.
В глубине души Федор гораздо больше надеялся на этот удар из темноты, чем на лобовую атаку стены у башни. В том месте, где карабкались сейчас бойцы седьмой спейры, река делала поворот, огибая холм. И стена в этом месте была построена на пару метров ниже, чем рядом. Видимо, строители крепости решили, что достаточно естественных преград в виде подножия холма. Однако вскарабкаться по нему для «горных стрелков» Урбала, прошедших подготовку в Пиренеях и Альпах оказалось плевым делом. И вскоре, после пролета очередного «метеорита» Федор заметил, что на стене уже идет бой. Карфагеняне, оказавшись наверху, в полной темноте атаковали защитников крепости, застав их врасплох.
— Отлично, — заметил на это Федор, — молодцы, ребята!
Однако в этот момент со стороны хорошо освещенной пожарищем башни и стены раздались громкие крики, перекрывшие все исходившие оттуда звуки сражения. Федор перевел свой взгляд и увидел, что из раскрывшихся ворот на берег, сомкнув строй, выдвигаются римские легионеры. Чтобы выйти из крепости ее защитники сначала опустили небольшой деревянный мост, который находился перед воротами. Раньше он служил последним пролетом моста через Тибр, а теперь вел прямо в реку, за неимением моста. Переправа, которую устроили карфагеняне на его обломках, находилась чуть в стороне.
Легионеры посыпались через открытые ворота, многочисленные как саранча, атаковав вынужденных растягивать фронт вдоль узкой полоски берега финикийцев. Впрочем, Федор мог похвалить себя за прозорливость. Заслон был выставлен здесь не зря.
Теперь бой шел и на стенах, куда уже успели взобраться некоторые солдаты, и внизу у реки. Но солдат в заградительном отряде было слишком мало. Мощным ударом римляне отбросили африканцев к переправе и уже теснили их обратно за реку.
— Того и гляди сожгут переправу, — сплюнул от досады Федор, поглядывая на и без того дымившуюся в нескольких местах от прямых попаданий единственную «дорогу» на другой берег, — усилить натиск! Послать туда еще одну спейру! Отогнать римлян!
Адъютант убежал передавать приказ. И вскоре по зыбкому мосту, подняв щиты и острия клинков, устремились солдаты девятой спейры. К тому моменту, как они приблизились к противоположному берегу Тибра, римляне действительно захватили уже почти треть переправы. К счастью в пылу атаки они не успели еще нанести ней значительных повреждений, поскольку бились на два фронта: пытаясь выдавить с нее солдат противника и обороняясь от атак с фланга тех финикийцев, что заняли берег у стены. Возникла невообразимая сутолока, все усиливавшаяся из-за непрерывного обстрела со стены. Казалось, римские лучники, копейщики и пращники валили всех подряд, не жалея даже своих.
Атака свежей спейры исправила ситуацию, но ненадолго. К отброшенным на берег римлянам пришло подкрепление, и финикийцы вновь начали отступать. Как развивается бой солдат Урбала с легионерами, Федор не понимал, поскольку, несмотря на искры, то и дело сверкавшие там при скрещивании клинков, было непонятно, кто побеждает. Никаких ярких огней на стене пока не зажглось. Все это означало, что и там атака на римские позиции шла тяжело.
— Черт побери, — выругался Федор по-русски, заметив нескольких римских легионеров с факелами в руках, которые бежали позади атакующих солдат своей манипулы и вознамерились таки поджечь переправу хотя бы у самого берега, — они хотят мне все испортить. Нет уж, хрен вам, граждане!
И не обращая внимания на удивленно взиравшего на него адъютанта, который не понял ни слова, Федор выхватил фалькату, бегом направляясь вниз.
— Передай приказ кельтам немедленно наступать, — бросил он на бегу не отстававшему адъютанту, — Карталон пусть ждет в резерве. Если сейчас не прорвемся, все, пиши, пропало.
А когда тот исчез в темноте, Федор спрыгнул на вздымавшиеся в такт течению доски настила и приказал командиру десятой спейры, находившейся в резерве у самой воды:
— За мной, бойцы! Порвем этих римских свиней!
И первым бросился на другой берег, выкрикивая проклятия в адрес легионеров, подхваченные за его спиной верными африканцами. Буквально за несколько минут непрерывные крики слились в дикий яростный вой такой силы, что Федор даже не слышал своего голоса, когда пытался отдавать приказы. Но это было уже не важно. Остановив контратаку, сбросив десятки легионеров в воду и не дав им поджечь доски настила, спейра высыпалась на римский берег, сметая все на своем пути.
— Ворота! — орал Федор, врубившись в строй легионеров и пробираясь по трупам, усыпавшим берег, — захватить ворота!
Яростно работая фалькатой, он увлек за собой солдат, подавая им пример безудержной храбрости.
Одним мощным ударом отрубив кисть ближнему римлянину, который пытался проткнуть его своим мечом, командир хилиархии уклонился от резкого выпада с боку, скорее почувствовав его, чем разглядев. Затем он избежал еще одного, прикрывшись щитом. Ответным ударом он пронзил кадык легионера, вставшего у него на пути. Кровь, брызнув из раны фонтаном, испачкала лицо Федору, но он в исступлении продолжал молотить по щитам, сгрудившихся впереди легионеров.
Рядом также бесстрашно сражался командир десятой спейры. Уложив отточенными ударами фалькаты на траву подряд двоих римлян, он первым вскочил на короткий опущенный мост, уводивший теперь на открытую воду. Там он сразился еще с одним рослым легионером, проткнув его панцирь под самым сердцем. Но, не успело тело массивного римлянина обрушиться в воды Тибра, как командир десятой спейры африканцев сам пал, сраженный стрелой в спину.
Вдруг с реки донесся едва различимый гул. Бросив короткий взгляд назад, Федор заметил кельтов, что спешили ему на помощь. Быстро светало. Первые лучи солнца уже нагревали волны Тибра. От реки поднимался легкий туман, но никто из бойцов не жаловался на холод.
Даже потеряв командира, финикийцы продолжали наступать. Их натиск был настолько силен, что буквально за несколько минут ожесточенной схватки римляне были смяты. А, увидев кельтов и мгновенно расставшись с желанием уничтожить переправу, они начали отступать обратно за ворота. Федор видел недалеко от себя центуриона, который, размахивая мечом, изрыгал проклятия на головы пунов и кельтов, но, тем не менее, приказывал своим солдатам отступать.
— Вперед, бойцы! — заорал Федор надсадным криком, который быстро перешел в хрип, утонувший среди звона оружия, — еще удар и мы выиграем войну!
Солдаты ответили ему воплем ярости. Удар карфагенян был преисполнен такой силы, что они ворвались в открытые ворота города на плечах отступавших легионеров, оказавшись на узкой улице, что вела вперед между каменных домов.
Федор настиг центуриона и, сразившись с ним, быстро лишил командира римлян короткого меча. Не теряя времени, тот отбросил щит, выхватил подвернувшуюся палку из перевернутой телеги, что лежала у стены, и ударил, метясь в голову финикийцу. Федор уклонился, поднырнув под нее, и проткнул острием фалькаты пах центуриона. Раздался треск кожаного панциря и ламбрекенов, по клинку потекла кровь. Римлянин упал на колени и был тут же затоптан наступающими солдатами Карфагена.
Давка вокруг была невообразимая. Бой шел уже на вымощенной улице, которая чуть впереди вливалась в небольшую круглую площадь и расходилась за ней тремя лучами новых улиц. Сверху, поражая прорвавшихся солдат Карфагена в спины, засвистели стрелы. Римляне все еще контролировали стену около башни и стояли впереди плотными рядами до самой площади.
— Развивать наступление! — заорал Федор, обернувшись назад и увлекая за собой солдат, — вперед в город! Захватить площадь.
И снова прыгнул на линию щитов, которыми прикрывались легионеры из наполовину уничтоженной манипулы. Отбив чей-то меч, он умудрился обмануть пехотинца, сделав ложный замах, показав, что собирается рубануть по ногам. Римлянин «купился», слегка опустив щит, а Федор вместо этого нанес косой удар в лицо. Залившись кровью, солдат упал, выронив щит и меч, а в плотной шеренге ненадолго образовалась брешь. Чтобы не дать врагу опомниться, Чайка прыгнул вперед и снова обрушил свою фалькату на головы ближайших легионеров. Вскоре пал второй римлянин в шеренге, а затем третий. Брешь все расширялась, и в нее устремились другие бойцы Карфагена, многие из которых тоже падали замертво. Но провидение хранило Федора, — сам он до сих пор был жив, даже цел и невредим, не считая легкой кровоточивой раны, оставшейся от царапнувшего по плечу римского меча.
Новый удар окончательно уничтожил остатки манипулы римлян, так яростно атаковавшей их у переправы всего каких-то полчаса назад. Уже почти рассвело, но здесь, у стены полумрак еще не совсем рассеялся. Солдаты Карфагена очистили прилегавшую к башне улицу от римлян и выдавили их с площади, заняв ее.
Тут Федор остановился, лихорадочно выбирая новое направление удара. Одна улица вела в центр города, две другие почти параллельно стенам. Пока он размышлял, дав солдатам короткий отдых, с воплями в город ворвались кельты. Остановив их командира, Федор направил подкрепление по правой улице. И кельты, издав боевой клич, устремились дальше, потрясая своими топорами.
Отовсюду поднимались дымы: осадная артиллерия не зря поработала. Несколько домов в городе полыхали, объятые пламенем. Обернувшись, Федор посмотрел на стену, — бой там все еще шел. И нельзя было сказать, что победа осталась за Карфагеном. То и дело оттуда вниз, на крыши пристроенных к стене домов, падало чье-нибудь мертвое тело, а в скопившихся на улице и площади финикийских солдат прилетали стрелы.
— Беги за солдатами Карталона, — приказал Федор солдату, оказавшемуся к нему ближе всех, — пусть очистят стену от римлян. И займут весь прилегающий к башне район.
Солдат убежал выполнять приказание. А Федор, опершись на клинок, снова окинул исподлобья тяжелым взглядом эту первую часть Рима, захваченную его солдатами. И подумал, поправив съехавший на глаза шлем, «Только бы не упустить победу». Несмотря на прорыв, его терзало смутное беспокойство, гадкий червячок сомнения, хотя с виду успех был очевиден. Федор Чайка стоял уже на мостовой Рима, но это была еще не победа, а половина победы. И следовало развивать успех.
— Вперед! — скомандовал Федор, отогнав от себя сомнения, и указал на главную улицу, что вела в центр города, — побеспокоим сенаторов!
Но едва его потрепанная спейра преодолела сотню метров по свободной улице, впереди послышался цокот копыт и, поблескивая доспехами в лучах утреннего солнца, показалась римская конница. Много римской конницы.
— Держать строй! — заорал Федор, приготовившись к мощному удару.
Римляне не заставили себя долго ждать. Их декурион махнул рукой и всадники пустили коней вскачь. А, приблизившись на расстояние броска, закидали первые шеренги карфагенян копьями, а затем, выхватив длинные мечи, обрушили их на головы солдат Чайки. Римские катафрактарии давили всех на своем пути конями, сразу начав теснить порядки карфагенян. Цокот копыт по камням и людские крики слились воедино.
Первая шеренга полегла только от копий. Сам Федор чудом умудрился отбить тяжелое копье, но не удержал щит. А когда римский всадник оказался рядом, резко поднырнул под лошадь и воткнув ему острие в бок. Катафрактарии рухнул с коня, а Федор быстро оказался в седле, завладев его конем. И тут же вступил в бой сразу с двумя противниками.
Но на коне он оставался недолго. Зарубив второго катафрактария, он схлестнулся с оставшимся. Но, прилетавшее из глубины римских порядков копье воткнулось в шею лошади и благородное животное, захрипев, вскоре завалилось на бок. Федор, снова спрыгнув на мостовую, едва увернулся, чтобы не оказаться погребенным под лошадью. Щита у него не было, зато фалькату он по-прежнему крепко держал в руке. Так крепко, что сумел отбить мощный удар катафрактария, направленный ему в голову. Отведенный в сторону меч лишь звякнул по шлем, но у морпеха все равно зазвенело в ушах. Поразив конного римлянина сначала в ногу, Чайка ткнул его в снизу живот и отделался от этого противника навсегда. Затем бросил быстрый взгляд вокруг, осмотрелся.
Атака конных римлян просто раздавила половину его солдат. Теперь они снова были отброшены к площади и пятились к воротам. Отступали с большими потерями. Но это было еще не все. Подкрепления Карталона не было видно. Зато Федор отчетливо разглядел, как кельты бьются с такими же конными римлянами в конце своей улицы. А, обернувшись на крик в другую сторону, увидел быструю атаку римской манипулы, подобравшейся к ним с фланга по соседней улице.
— Держать строй! — орал Федор, отбиваясь от катафрактариев, и стараясь изо всех сил сдержать практически смятых солдат, чтобы быстрое отступление не превратилось в паническое бегство.
Пешие римляне, успевшие до того выкосить человек двадцать карфагенян ураганом пилумов, яростно напирали, вознамерившись растоптать их остатки. Федор видел перекошенные от ярости лица легионеров, почуявших вкус крови и, что самое обидное, вкус победы. С невероятным трудом Чайке удалось отступить под мощнейшим натиском пеших и конных римлян, которые, оказавшись на узкой улице, стали мешать друг другу.
Воспользовавшись этим, он сумел отступить из города с горсткой оставшихся в живых солдат. Несколько шеренг сдерживали натиск в арьергарде, а остальные устремились к берегу. Едва оказавшись за воротами, Федор вдруг увидел своего посланца к Карталону мертвым. Из спины африканца, распластавшегося на траве, торчала стрела. Сам он плавал в луже крови.
«Так вот почему Карталон не пришел на помощь», — пронеслось в мозгу Чайки, когда он бросил полный боли и досады взгляд на противоположный берег. Но размышлять было уже некогда. Это был настоящий разгром, после так успешно начавшегося штурма.
— Отступаем! — приказал он, — быстро на тот берег.
И окинув стену, на которой уже мелькали только римские шлемы, панцири и плащи, добавил:
— Разрушить за собой переправу!

Главы третья
Назад, к морю

Из разведки Леха вернулся в подавленном настроении. Вроде жив, здоров, а не весел. Все не выходила из памяти Тарнара, зарубленная на его глазах грозной хозяйкой Еректа. Нравы, царившие среди сарматских воительниц, снова вывели его из равновесия.
Вернувшись тогда к своим на дорогу вместе с амазонками, Леха немедленно разыскал Инисмея и велел ему постоянно быть рядом, словно боялся, что царица Еректа теперь будет претендовать на то, чтобы Леха стал исполнять все ее приказы. Однако, этого не произошло. Во всяком случае, до возвращения в захваченный Орол. И весь путь до бурливого Тираса Леха проделал более менее спокойно. Хотя, даже возможные нападения бастарнов его больше так не отвлекали, как вопрос, что же делать дальше.
Когда совместный отряд амазонок и скифов преодолел речку в обратном направлении, пришло время расставаться. Неподалеку от ворот в лагерь Исилеи, она повернула коня, приблизившись к Лехе, ехавшему впереди своих воинов.
— Завтра вечером я приеду к тебе, — сообщила ему на прощанье царица Еректа, — жди.
И это обещание вселило в него первобытный ужас. Оно звучало как приговор свободе. Леха промолчал тогда, сделав вид, что пропустил слова хозяйки Еректа мимо ушей, но в глубине души разволновался. «Это что же, получается, — невесело размышлял морпех, понукая коня, который вез его мимо полуразрушенного частокола в лагерь скифов, — она меня, свободного мужика, теперь все время напрягать будет? Баба красивая, спору нет. Но, что же это за любовь будет под страхом смерти. Мужик я, в конце концов, или где?».
Окутанный сомнениями, Леха прибыл к Арчою в юрту, — тот по прежнему жил в лагере, — и доложил о результатах разведки.
— Молодец, Аллэксей, — похвалил его бородатый скиф, сидя на ковре, скрестив ноги и попивая какой-то густой отвар, — значит, послезавтра снимаем лагерь и двигаемся дальше, за реку. Пора снова погулять по землям этих бастарнов, да пожечь города.
— А почему не завтра? — с надеждой спросил Леха.
— Вчера прибыли гонцы от Оритии. Она поднялась уже до самых истоков реки и сожгла там немало деревень, — поведал Арчой.
— Не сомневаюсь, — кивнул морпех, — это они могут.
— А завтра я жду гонцов от Иллура. И собираюсь отправить к нему своего. Да, кроме того, надо в Ольвию отправить еще кое-что ценное. Думаю, до вечера не управимся с подготовкой.
— Скажи, что за кибитки я видел? — спросил Леха, углядев, перед тем как войти в юрту, несколько крытых повозок, стоявших друг за другом посреди лагеря, — вокруг них столько охранников.
Арчой усмехнулся.
— Это и есть подарки нашему царю, — проговорил он нехотя, — там золото, что мы захватили в этих землях. Думаю отправить его завтра утром в Ольвию, а потом двинемся дальше.
План возник в голове у морпеха мгновенно.
— Слушай, Арчой, — попросил Леха, — отправь меня в Ольвию командиром охраны этого обоза. Я все доставлю в целости, только разреши вместе с караваном отбыть.
— Это еще зачем? — поднял брови командир корпуса, — ты мне здесь нужен. Кто в разведку ходить будет, города брать?
— Городов здесь немного, как-нибудь без меня управитесь. А мне, — взмолился Леха, на ходу придумывая достойный повод, — очень надо с Иллуром повидаться. Появилось срочное дело к царю, от которого может нашей войне большая польза выйти.
— Ай, не хитри, Аллэксей, — заподозрил неладное Арчой, — зачем тебе непременно сейчас к царю понадобилось? Говори.
Но морпех ни за что на свете не сказал бы правду, а потому продолжал твердить свое «Очень надо».
— Я отвезу и сразу вернусь, — соврал, наконец, Леха, мечтавший оказаться как можно дальше от этих мест. И, как можно скорее.
— Ну, хорошо, — сдался Арчой, тряхнув своей бородой.
Допив свой отвар, он поднялся. Низкорослый и широкий в плечах, без коня этот мудрый скиф смотрелся не менее грозно, чем верхом.
— Хорошо, — повторил Арчой, упершись руками в бока, — Доставишь казну Клорина в Ольвию, оттуда съездишь к царю. Он сам решит, там его оставить или отвезти в центральную Скифию. А оттуда сразу возвращайся обратно.
— Найдешь нас по следам пожарищ, — усмехнулся довольный скиф.
Леха закивал, вне себя от счастья.
— Я обещал тебе часть этого золота за хорошую службу, — добавил Арчой, — можешь взять, его уже приготовили.
— Да мне не надо, — стал отказываться Леха, обрадованный уже тем, что избегнет завтрашней встречи с хозяйкой Еректа, — главное, чтобы никто не знал, куда я отправился.
— Это буду знать только я, — ответил Арчой, не уловив в словах кровного родственника иного смысла, кроме беспокойства о доставке золота.
— Вот и отлично, — кивнул Леха, — Договорились.
— А свое золото забери, — приказал Арчой, — ты его заслужил.
Леха подчинился. В конце концов, чего отказываться, раз дают. Действительно заслужил, — воевал, не за чужими спинами отсиживался. Да и бойцов наградить обещал.

* * *

Выспавшись с удовольствием и в одиночестве, на следующее утро бравый морпех был снова доволен жизнью. День выдался солнечным. Ставший уже обычным мелкий дождь прекратился. И Леха счел это хорошим знаком, поймав себя на мысли, что с некоторых пор стал верить в приметы.
Для охраны золота требовалось выделить не меньше трехсот человек, и он взял в этот поход всех своих людей, что остались. Таких набралось чуть больше полутора сотен, считая раненных. Доукомплектовал их всадниками Арчоя и, хорошенько перекусив, отправился в дорогу. Задерживаться в лагере ему совершенно не хотелось.
Покидая лагерь скифов последним, Леха невольно обернулся и посмотрел в ту сторону, где за обугленными развалинами пригородов Орола, скрывался лагерь амазонок. Но, не увидел никого, спешащего к нему навстречу, и облегченно вздохнул.
— Давай быстрее! — поторапливал Леха возниц, дефилируя мимо повозок от головы к хвосту колонны, то и дело заезжая в лес и посматривая назад, будто ожидая погони. До вечера было еще далеко, но, пока, слава богу, вокруг все было тихо.
Повозок получилось десять штук. Из них половина была занята юртами для ночлега, а в остальных находился «золотой запас» Клорина. Груженые тяжелым металлом, повозки шли не быстро, несмотря на все усилия возниц. Первое время колонна двигалась по лесной дороге, почти не останавливаясь. Затем путь лежал через раскисшие от долгих дождей поля, окруженные густым лесом, и кое-где повозки приходилось вытаскивать. Но преодоление этих трудностей вызывало у морпеха только легкую улыбку. Он занимался этим с радостью. И дело шло. В общем, несмотря на задержки, к вечеру они были в разрушенной деревне бастарнов, которую обнаружили и сожгли первой.
— Здесь и заночуем, — решил Леха, приказав разбить лагерь недалеко от пепелища, — Инисмей, организуй дозоры, да проследи, чтобы сменялись вовремя. В лагере пеших поставь и чтоб никто не спал.
— Все сделаю, — кивнул сотник, отправляясь выполнять приказ.
— Не дрова везем, — предупредил Леха, — за сохранность обоза головой отвечаем.
Но Инисмею не нужно было повторять дважды. Он расставил дозоры в самом лагере и вокруг него, организовав все, как следует. И, тем не менее, Леха этой ночью спал беспокойным сном. Несколько раз он просыпался в холодном поту, — ему казалось, что вдалеке слышится стук копыт всадников. Однако, очнувшись, он мог различить только голоса ночных птиц. Окрестный лес мирно спал. И морпех усилием воли тоже заставлял себя снова заснуть. Утро он встретил угрюмым и невыспавшимся. Однако, надо было двигаться дальше.
Осмотрев повозки и найдя все в полном порядке, Леха приказал выступать. Не успели они покинуть пепелище укрепленной деревни бастарнов и углубиться в лес, как снова начался дождь. Лесная дорога быстро раскисла. Скифы двигались вперед медленно, периодически вытаскивая застревающие повозки с золотом. Но все это Леху только раззадоривало.
Разведчики, которых Ларин рассылал по окрестностям, приносили только успокаивающие вести, — бастарны не показывались. Лишь однажды им удалось заметить разъезд бастарнов, на одной из опушек, но и тот быстро скрылся в лесу. Никаких крупных отрядов на пути каравана с золотом пока не встречалось.
Ночевка на опушке леса, где скифы выстроили повозки кругом, образовав заграждения от возможных атак, тоже прошла мирно. По всей видимости, вторжение скифов заставило уйти из этих мест уцелевшие племена бастарнов. И даже те, кто не попал под удар, а остался, прятавшись в лесах, не стремились лишний раз появляться на пути отряда завоевателей.
На следующее утро природа вокруг начала меняться. К обеду лес стал редеть и скоро сменился на лесостепь, чаще стали появляться поля. Дождя здесь не было давно и, несмотря на то, что весь следующий день скифы ехали по полям, без всяких признаков дорог, продвигались они теперь довольно быстро. А когда темнота вновь начала сгущаться, отряд выехал на высокий холм, за которым путь лежал только вниз. Поднявшись на его вершину, Леха заметил внизу высокие зубчатые стены и башни, за которыми раскинулось безбрежное море.
— Ну, вот и добрались, — выдохнул начальник золотого каравана, — Ольвия.
Караван из десятка повозок под охраной трех сотен солдат, оказался за стенами укреплений, когда тьма уже полностью накрыла город. Встретившись с начальником местного гарнизона, Леха сообщил ему кто он и откуда, — впрочем, в этом не было особой необходимости, все военачальники знали кровного брата самого царя Скифии в лицо, — и разместил своих людей на постой. Золото было перегружено в одну из башен и оставлено под надежной охраной.
— Ну, как идут дела? — решил разузнать последние новости Ларин, — Взяли уже Тиру?
— Нет еще — ответил широкоплечий скиф, у которого вместо правого глаза из-под шлема виднелось красное месиво, неуклюже зашитое иглой. При свете горевшего костра, выражение лица начальника гарнизона Ольвии выглядело зловещим.
— А что так, — удивился командир разведчиков и похвалился, не удержавшись, — вон мы бастарнов, уже за реку загнали. А скоро им вообще конец настанет.
— Греки оборону хорошо держат, — ответил скиф, — на земле Иллур уже выиграл несколько сражений. Но приступ еще не закончен. Флот у них сильный, не дает подойти с моря к стенам.
— Понятно, без меня ни куда, — заметил на это Леха, и спросил напрямик, — Корабль дашь? Так быстрее доберусь.
Начальник гарнизона отрицательно замотал головой.
— Нет корабля, Аллэксей. Весь флот с Ичеем ушел на войну. Только грек остался и строит свою большую лодку. Но на ней ты завтра не сможешь уплыть, хотя она почти готова.
— Гилисподис уже почти закончил свой дредноут? — настал черед Лехи удивляться, — отлично. Завтра посмотрим. Ну, а до Тиры я и на коне доберусь как-нибудь.
Ночь в отведенном ему доме он провел отлично. Выспался и на утро был бодр и свеж, как никогда. Хорошенько перекусив, чем бог послал, Леха проведал своих солдат и, разрешив им отдыхать до особых распоряжений, направился в гавань. Там он быстро разыскал пристань, где вел постройку своего супертяжеловеса греческий инженер-механик Гилисподис. Это оказалось не трудно. Мачту эннеры Леха Ларин, облаченный в доспех и бодро шагавший к гавани по каменной мостовой между двух и трехэтажных городских домов, заметил еще на подходе. Она возвышалась над крышей одного из домов. А когда дома закончились, и он оказался на берегу моря, обустроенном многочисленными причалами, то корабль предстал во всей своей красе. Но, это был даже не корабль, а какой-то монстр.
— Вот это посудина, — Леха даже присвистнул от удивления, приближаясь к сходням, у которых маячили охранники.
Прикрепленный мощными канатами к пирсу корабль был с первого взгляда в два раза больше хорошо знакомой Лехе квинкеремы. На широченной палубе было выстроено семь башен для стрелков. Три огромные, — две на корме, а одна на носу, — и четыре по бортам. Охрана состояла из бывалых воинов, которые знали его в лицо и пропустила Леху на корабль беспрепятственно.
Гилисподис возился у мачты с каким-то устройством натяжения, объясняя его работу не то матросам, не то рабочим через переводчика.
— Привет гениальным инженерам, — поздоровался Леха, впечатленный конструкцией, которая произвела на его морскую душу неизгладимое впечатление, но тут же вспомнил, что сам не говорит по-гречески, а Гилисподис еще слабо владеет скифским. К счастью помог переводчик, обретавшийся тут же.
— И вам желаю долгих дней жизни, — ответил учтивый Гилисподис, признав своего главного куратора по некогда секретному проекту в Золотой Бухте.
— Вот приехал в город и сразу к тебе, — пояснил Ларин, осматривая высоченную мачту, задрав голову, — мне вчера сказали, что ты уже почти закончил корабль. Значит, скоро в бой.
— Да, корабль почти готов, — кивнул инженер, отрываясь от своих занятий, — осталось только доделать кое-что из оснастки. Это не долго. Пару дней.
— Ну, тогда пойдем, поглядим твое хозяйство, — предложил Леха, и прищурившись на солнце, добавил, — Я сегодня к царю еду, вот и доложу.
Гилисподис подчинился, приказав рабочим заняться другими делами, и покорно зашагал рядом с Лариным. Вместе с ними на осмотр направился и переводчик: седовласый старик тоже из пленных греков. Не дожидаясь, пока инженер начнет рассказ, Леха помог ему вопросом.
— Слушай, Гилисподис, корабль с виду огромный, но слегка пониже квинкеремы кажется?
Переводчик «отработал» вопрос.
— Да, это действительно так, — закивал инженер, польщенный проявленным интересом к его детищу, — вы очень наблюдательный. Здесь всего четыре палубы, зато он гораздо шире. За счет этого я смог разместить семь башен для стрелков на верхней палубе.
— Это хорошо, — подтвердил Леха, — башни, дело полезное. И пехоту ведь сюда можно посадить, так?
— Да, — быстро ответил инженер, — несколько сотен морских пехотинцев, можно разместить на нижних палубах.
— И быстро твоя посудина плавает? — уточнил Леха, останавливаясь у борта. Перегнувшись вниз, он стал рассматривать весельные порты.
— Не очень, — осторожно ответил Гилисподис, остановившись рядом, — она движется на длинных веслах, на каждом из которых будет сидеть три гребца. Иногда может ходить под парусом.
— В общем, еле тащится, — резюмировал Леха, распрямляясь, и заставив переводчика немного напрячься, чтобы перевести сказанное.
Гилисподис замолчал на некоторое время, подбирая ответные слова, но вскоре продолжил свою экскурсию.
— Да, эннера довольно тихоходна. Но взамен скорости она имеет большую военную мощь. На верхней палубе, кроме башен, поместиться целых двенадцать метательных машин, сделанных моим коллегой Калпакидисом.
— Кстати, как он? — вскользь поинтересовался морпех.
— Ушел в поход вместе с армией царя Иллура, — ответил грек.
Инженер развел руками, словно приглашая Леху оценить мощь античной артиллерии, уже установленной на палубе. Леха проследил за его жестом и действительно обнаружил двенадцать крупных корабельных баллист, способных превратить вражеский корабль в решето. Сейчас их хищные морды были развернуты в стороны, почти вдоль бортов.
— Впечатляет, — согласился он, отходя от борта и приблизившись к одному из орудий, погладил его свежевыструганные балки.
— Эннеру можно применять для охраны гаваней, — напомнил Гилисподис, — или для осады вражеских крепостей с моря. Дальность стрельбы позволяет.
— Вот на днях и проверим, — предположил Леха, окинув взглядом широкую палубу, в центре которой размещалось целых три шлюпки, — так что ты, давай, побыстрее заканчивай эту плавучую платформу для артиллерии.
На прощанье, уходя с палубы, Леха поинтересовался:
— А у греков таких много во флоте?
— Нет, — ответил Гилисподис, — На этом море подобных кораблей нет ни у одной греческой колонии. Это очень дорого даже для них.
— И как только Иллур согласился столько денег выкинуть, — пробормотал Леха себе под нос, а, чуть прибавив голос, произнес, — ну, прощай. Думаю, через пару дней я за тобой вернусь, если Иллур кого другого не пришлет. Готовься.
Гилисподис поклонился вслед представителю власти. А Леха, довольный осмотром и прогулкой на берег моря, зашагал обратно в расположение своих солдат. Там, найдя своих сотников, приказал немедленно готовиться к выступлению. Всадников Арчоя он оставил в Ольвии, охранять золото. А сам вознамерился быстрым маршем достигнуть Тиры, чтобы лично предстать перед Иллуром, доложив ему о достижениях в землях бастарнов и узнать, что дальше делать с их золотом. Свою часть добычи, переданную ему Арчоем, он раздал своим солдатам в качестве награды за штурм укрепрайона Клорина, оставив себе лишь немного. Когда все было готово полторы сотни скифов выехало из ворот Ольвии взяв курс вдоль побережья, уже захваченного армией Иллура на несколько дней пути на юг.

Главы четвертая
Крепкий орешек

Путь от Ольвии до Тиры занял у отряда Лехи Ларина чуть меньше трех дней. Все это время дорога петляла меж прибрежных холмов, то, уходя от моря, то снова возвращаясь к нему. И повсюду глаза командира разведчиков видели следы недавних боев. Особенно много их стало, когда отряд пересек границу владений Тиры, отмеченных специальным столбом у дороги. Теперь справа и слева, а иногда и на самой дороге, во множестве валялись трупы скифских воинов и греческих наемников, защищавших Тиру. Из мертвых тел торчали стрелы, а уже начавшие разлагаться под южным солнцем трупы, клевали стервятники.
Если не считать этого обстоятельства, путь до соседней греческой колонии был нетрудным. Поскольку сама дорога, хоть и не отличалась завидной шириной, была вымощена от Ольвии до границы ее владений на юге, которые соприкасались с землями тирских греков. А оттуда ее мостили уже обитатели соседней колонии, поддерживавшие торговые связи со своими единокровными соседями. Это значительно облегчило наступление орды Иллура, который пронесся ураганом по этим землям, превратив их в пепелище.
Впрочем, сам город, судя по всему, был еще не взят и по пути отряду Ларина не раз попадались разъезды всадников Иллура. Остановив один из таких разъездов к обеду третьего дня, он узнал, что царь стоит лагерем неподалеку от греческой колонии. Город окружен, но еще сопротивляется.
— Ну, значит, еще успеем повоевать, — успокоился Леха, словно боялся опоздать, и от радости даже хлопнул по плечу сидевшего рядом в седле сотника. Скиф поморщился от боли, но улыбнулся через силу своему хозяину.
— Успеем, — согласился он.
Это был Уркун, раненный в плечо при осаде Орола. Рядом придерживали своих коней Инисмей и Гнур, подъехавшие чтобы пообщаться с Лехой и узнать последние новости.
— Далеко до лагеря? — уточнил Ларин.
— К вечеру доскачете, — уверенно заявил скиф, бывший среди дозорных за старшего.
— Ну, тогда нечего время терять, — приказал Леха, понукая коня, — вперед, бойцы. Скоро нас ждет лихая сеча.
Когда начало смеркаться и над морем, которое они на протяжении всего пути не теряли из вида, появились кучевые облака, Леха заметил впереди огромный лагерь, состоявший из сотен и сотен юрт. Вдоль него сновало множество конных воинов. Лагерь скифской армии находился на вершине холма, поднявшись на который Леха увидел обширный залив, на другой стороне которого виднелся город и крепость, возведенная почти у самой воды. Часть залива была отгорожена дамбой, за которой прятались греческие корабли. Сколько их было, в наступивших сумерках было не разглядеть. Зато здесь внизу и чуть левее лагеря, был хорошо различим собственный флот скифского царя Иллура. Множество триер обсыхали, вытащенные на берег, а несколько более массивных кораблей, — судя по всему, квинкерем, — бороздили вечернее море.
«Стерегут, чтобы ни одна мышь не просклизнула, — радостно подумал Федор, у которого от одного вида кораблей, начиналась тоска по морю и морским походам, — а город то еще целехонький, похоже я действительно не опоздал».
Въехав в лагерь сквозь многочисленные кордоны, которые быстро опознали в прибывшем «своего», Леха разместил людей на ночлег в дальнем углу лагеря, где еще имелось свободное место, благо свои «передвижные дома» они привезли с собой. А затем сразу отправился на прием к царю. Однако, его не пустили. Охранники у юрты молодого царя Скифии признали кровного брата, но остались глухи к его желанию немедленно повидать Иллура.
Сначала Леха не понял такого отказа, вроде бы в опалу попасть еще не успел, но пока топтался недалеко от входа, до него донеслись громкие постанывания, лишь слега приглушенные толстым войлоком жилища. «Вот оно что, — ухмыльнулся морпех, — ну, тогда все понятно. Секс, — дело серьезное. Пойду, пройдусь, пока царь наслаждается жизнью».
— Передайте царю, как освободится, что я прибыл в лагерь, — сообщил он на всякий случай охранникам, — есть у меня к нему важное сообщение. Позже зайду.
И отправился в сторону берега, достиг которого уже в полной темноте. Лишь изредка тьму разрывали пятна небольших костров, разведенные позади корабельных корпусов, чтобы огонь не был заметен с другого берега.
Приблизившись к одному из таких костров, Леха поговорил с моряками, готовившими себе ужин, и выяснил, что ставка Ичея находилась дальше по берегу, почти на песчаной косе, выдававшейся в воды залива. Потратив еще полчаса, он нашел-таки большой каменный дом, построенный кем-то из местных зажиточных греков, а теперь выполнявший функцию адмиралтейства у скифов. Вокруг дома, окруженного небольшим садом и тремя террасами, выходившими к морю, стояла охрана из «старослужащих», знавших Леху в лицо. Потому, пропустили его внутрь без долгих разговоров. Сам Ичей был на месте, и оказался более досягаем, чем царь, поскольку предавался чревоугодию, а не плотским утехам с наложницами. Правда в отличие от Иллура, этот скиф явно предпочитал юртам каменные дома и прочие предметы греческой цивилизации.
— Я смотрю, осада города вам доставляет большое удовольствие, — заметил Леха, входя в просторную комнату, половину которой занимал стол с едой и десятком кувшинов, освещаемый огнем жаровни в углу, — все только и делают, что расслабляются.
Ичей был один, а еды и вина было столько, словно он ожидал в гости человек десять.
— Война наша жизнь, а жизнь коротка, — философски изрек молодой адмирал, откусывая кусок жареного мяса, и облизывая сальные пальцы, — садись, Аллэксей. Отведай вина и мяса. После атаки на это побережье, мне удалось захватить здесь неплохой винный погреб, уничтожением которого я занимаюсь уже третий день.
— А воевать кто будет? — поинтересовался Леха, усаживаясь на лавку, наливая себе вина, и рассматривая колонны, поддерживавшие высокий потолок комнаты из которой открывался вид на море, — обстановка у тебя тут действительно греческая. Прямо, хоть Одиссею пиши.
— Ты лучше ешь, — посоветовал Ичей, не обратив внимания на странные слова, — устал, наверное, с дороги.
Леха с удовольствием откусил свежезажаренного мяса и оторвал ломоть от ароматной лепешки.
— Ну, рассказывай, — не выдержал он затянувшегося молчания, прерываемого только чавканьем, да причмокиванием, когда утолил первый голод, — что тут у вас творится.
— У нас перемирие, — заявил Ичей, отхлебнув вина из нового кувшина, даже не став наливать его в чашу.
— Что у вас? — не поверил своим ушам морпех, — перемирие? Иллур передумал воевать?
— Ай, не спеши, Аллэксей, — укорил его Ичей, хитро подмигнув, — наш царь совсем не глуп. Мы давно окружили город, пожгли все его поля с хлебом, отрезали греков от всех дорог. В море, на виду у жителей, постоянно плавают мои корабли, закрыв выход из залива. Отсюда никто не сможет вырваться, если только не станет рыбой или птицей.
Он замолк, прильнув к очередному кувшину. А Леха налег на лепешки, показавшиеся ему божественно вкусными и молча ждал, пережевывая, пока Ичей нахлебается вдоволь вина. Наконец скифский адмирал, отставил кувшин в сторону и вернулся к разговору. Расписной глиняный кувшин с красными фигурками танцующих людей, рухнув со стола, разбился на множество осколков, но Ичей не обратил на это никакого внимания. Зато Леха обратил, — кувшин был абсолютно пуст.
— Наш царь, — вновь заговорил Ичей и язык его на сей раз, ворочался уже с трудом, — объявил грекам, что ни никого не тронет, если они сам сдадутся и добровольно признают его власть, как это сделала Ольвия.
— А что, разве Ольвия сдалась нам добровольно? — удивился Леха, прислоняясь спиной к стене, хмельное вино уже давало о себе знать, — не ты ли поджег ее гавань?
— Ну, — задумался Ичей, вспоминая все, что он наговорил, — я хотел сказать, что Иллур никого не казнит. И все. Он дал грекам на размышления три дня. И сегодня они закончились.
— Они не сдадутся, — заявил Леха, — они ведь надеются, что мы совершим набег и уйдем. А они отобьются или откупятся. Ведь скифы так далеко вдоль берега давно не заходили. Так что греки наверняка, попытаются отсидеться за своими стенами и послать за подмогой в соседнюю колонию. Все греки так поступают.
— Уже пытались, — отмахнулся изрядно захмелевший Ичей, — но, ни по суше, ни по морю никто отсюда выйти не может. Я же тебе уже говорил, кажется. Лично я перехватил уже две биремы, пытавшиеся ночью выйти в море, одну за другой. От этих хитроумных греков можно всего ожидать. Но я придумал, как их перехитрить. Видишь, мои корабли даже ночью бороздят эту гавань.
Он тут же встал, приблизившись к открытой террасе, и указал куда-то в ночь. Оказавшись рядом, Леха действительно заметил странные огни на воде, протянувшиеся цепочкой через весь залив. С пьяных глаз ему показалось, что это огни аэродрома, но он тут же вспомнил, что все аэродромы остались в прошлой жизни. Ичей все быстро ему объяснил, выпив еще кувшин греческого. Оказалось, что это были плоты, связанные веревками в линию до самых берегов, на которых изобретательный адмирал приказал разжечь костры и поддерживать их всю ночь, пока не сгорят сами плоты. Эта нехитрая система иллюминации позволяла скифским «сторожевикам», бороздившим волны за этой огненной полосой, видеть любое судно или даже лодку, пытавшуюся выскочить из залива. И такая тактика уже принесла свои плоды, как только что услышал Леха.
— А ты, молодец, мореман, — поздравил коллегу Леха, восхищенный простотой замысла, — соображаешь.
Но видимо Ичей не обратил на слова Ларина особого внимания. Потому что ничего не ответил. Однако, когда Леха обернулся, то быстро понял причину этого молчания. Адмирал мирно спал на лавке, прижав к груди пустой кувшин.
— Жертва греческой цивилизации, — сплюнул Леха на каменный пол, прислонившись к стене и вперив взгляд в адмирала, — Кочевник, е-мое. Пить, не умеет, а туда же, в моряки подался. А если греки сейчас вылазку сделают и повяжут тебя тут, спящего?
Но «жертва греческой цивилизации» молчала, мирно посапывая.
— А ну тебя к черту, — обиделся Леха, — мне на прием к царю пора.
Но, сделав несколько шагов, передумал, отложив визит на утро. «Может, у него там барышни задержались, еще помешаю», — решил Леха и, покинув ставку адмирала, нетвердой походкой направился в лагерь.
Свежий ночной ветерок быстро заставил его протрезветь и расположение своих воинов он нашел легко. Его юрта уже давно была установлена, а у входа дежурил охранник. Пробравшись внутрь, бравый морпех растянулся на ковре, и сладко заснул, оставив все проблемы на завтра.
На рассвете его разбудил невероятный шум. Едва выскочив в исподнем наружу, командир разведчиков, обогнул юрту и посмотрел туда, откуда эти шумы доносились. Его взгляду предстала картина ужасного разрушения, царившая среди вытащенного на берег флота. С холма, на котором располагался лагерь, было отлично видно несколько греческих квинкерем, пересекших еще затемно гавань и внезапно атаковавших скифский флот на стоянке. Греки и не подумали прорывать блокаду залива, как от них все ожидали. Они просто напали и уничтожили почти весь вражеский флот, стоявший на берегу. С квинкерем, качавшихся на волнах неподалеку от берега, то и дело взлетали в воздух горшки с зажигательной смесью, и обрушивались на беззащитные триеры. Половина судов Ичея уже горела. Среди оставшихся, на глазах Лехи заполыхало еще две. Не успокоившись на этом, греки высадили десант морских пехотинцев, который атаковал и уничтожил лагерь скифских моряков, расслабленно отдыхавших на своем берегу и ощущавших себя в полной безопасности.
Оправившись от первого потрясения, скифы контратаковали, уничтожив половину греческих пехотинцев. Но было поздно. Сделав свое дело, и взяв уцелевших морпехов на борт, квинкеремы отправились обратно к другому берегу. Преодолев неширокий залив на глазах разъяренных скифов, в бессилии пускавших стрелы с побережья, корабли Тиры скрылись за дамбой. Это случилось незадолго до того, как ним на перехват подошли квинкеремы скифов, всю ночь в ожидании прорыва охранявшие выход из «запечатанного» залива.
— Я так понимаю, — сказал сам себе Леха Ларин, оглядев картину утреннего побоища, — перемирие закончено.
Он вернулся в юрту и облачился в доспехи. Пора было, наконец, предстать пред светлые очи кровного брата и рассказать про золото бастарнов. «Может быть, это его немного утешит», — думал Леха, забираясь на коня и направляясь к юрте Иллура в сопровождении Инисмея и эскорта из тридцати бородатых разведчиков. Но, не проехав и полдороги, он уже заметил царя Скифии, который вихрем пронесся мимо него к берегу. За ним проскакали его телохранители. «Чует мое сердце, — продолжал рассуждать Леха, — что адмирала сегодня по головке не погладят».
Его предсказание сбылось очень быстро. Даже, быстрее чем он ожидал.
— Где Ичей? — услышал Леха зычный голос царя Скифии, — немедленно привести его сюда!
Приблизившись к месту недавнего избиения младенцев, — «как хорошо провернули операцию, сволочи», — Леха не мог не отдать грекам должное, — морпех заметил Иллура. Скифский царь гарцевал на коне между двух догоравших триер, от которых уже остались только обугленные остовы. Чуть в стороне из дыма сиротливо торчала мачта еще одного корабля. А неподалеку собрались моряки, оставшиеся без кораблей. И когда Ичей, с лицом белее мела, предстал перед царем, то Иллур оказался короток на расправу.
— Так ты обеспечил охрану моего флота? — спросил он голосом, от которого у Лехи побежали мурашки по коже. Этот тон не предвещал ничего хорошего тому, к кому обращался владелец голоса, — с этими обугленными головешками я теперь должен атаковать укрепленную Тиру?
Ичей молчал, глядя на догоравшие корабли. Оправдываться было бесполезно.
— Повесить его, — приказал царь, — на мачте корабля. Я окажу тебе последнюю милость, Ичей. Ты умрешь моряком.
Несколько охранников Иллура спешились и немедленно, спеленав не сопротивлявшегося адмирала, затащили его на палубу уцелевшей триеры по сходням. Там они перебросили веревку через рею, одели петлю на шею приговоренному, и, не дав ему опомниться, быстро вздернули. Раздался сдавленный крик и скифский флот остался без командующего.
Глядя, как раскачивается тело Ичея в лучах утреннего солнца, то и дело затмевавшегося клубами дыма, Леха вдохнул носом гарь и быстро ощутил, сколь коротка жизнь. Еще вчера он беседовал с этим веселым скифом, вокруг был мир и удовольствие, а сегодня он снова на войне. И близость к царю совсем не означала пожизненную неприкосновенность. Иногда, даже наоборот. Ларин засомневался, стоит ли сейчас показываться на глаза разгневанному Иллуру. Но тот, обернувшись, сам заметил его.
— А ты здесь что делаешь? — громко прозвучал вопрос, — я ждал тебя гораздо позже.
Леха вздрогнул, но все же уловил нотки удивления и радости в голосе кровного брата. Кажется, прямо сейчас, его казнить не собирались.
— Я привез тебе ценный груз, — начал Леха издалека, — и теперь вижу, что вез его не зря. К сожалению.
— О чем это ты бормочешь, — смягчившись, проговорил Иллур, подъезжая ближе, — ну, раз ты здесь, проедемся вдоль берега. Мне надо кое-что тебе рассказать и кой о чем расспросить.
Командир разведчиков молча подчинился. Они поднялись на прибрежный холм и неторопливо поехали в сторону города бок о бок. Иллур молчал, поглядывая на море. Леха его, понятное дело, не торопил. Инисмей с воинами поотстал, пристроившись за охранниками Иллура.
В утреннем воздухе сильно пахло гарью, приносимо сюда ветром с места пожарища. Но, скоро они отъехали достаточно далеко, чтобы Леха мог насладиться свежим морским воздухом. Вдоль берега постоянно сновали конные разъезды, патрулировавшие окрестности города. А далеко впереди морпех заметил большой отряд, примерно в тысячу конных бойцов, что стоял, выстроившись за холмом, неподалеку от главных ворот города. «Видно, на случай вылазки приготовлен», — подумал Леха, но уточнять не стал.
Так, любуясь пейзажем, они проехали некоторое время, пока Иллур не сказал, словно вспомнив о чем-то незначительном.
— Ты вовремя вернулся и сам все видел. Мне теперь нужен командир над флотом, Аллэксей. Без флота Тиру не взять.
Еще пару недель назад Леха только рад был бы такому назначению, а теперь не знал радоваться или огорчаться. Судьба Ичея наводила на размышления. Но за последнее время Леха так устал от постоянных размышлений, что колебался не долго. Лучше уж тут в славном бою сгинуть, чем…там.
— Надо, так надо, — просто ответил он, — я готов.
— Вот и отлично, — кивнул Иллур, — сегодня же принимай командование. Посмотри, что осталось и придумай, как нам взять город. Греки хорошо защищаются. Лучше, чем Ольвия. На суше, правда, слабоваты, после двух сшибок кавалерия больше не показывается за стенами. Но в море пока сильнее нас. А теперь… вдвойне. Скоро надо ждать прорыва.
Иллур замолчал, посмотрев, прищурившись на морскую гладь залива.
— Но мы их все равно возьмем.
— Ясен перец, возьмем, — делано усмехнулся Леха, — а что нам еще остается. Не обратно же с позором возвращаться.
— Никогда, — мотнул головой, облаченный в высокий раззолоченный шлем, Иллур, — мы завоюем все побережье до самой Греции. И все эти земли станут новой Великой Скифией. Так что Тира скоро падет.
Он повернулся и пристально взглянул на кровного брата.
— Что случилось в землях бастарнов? И что ты там мне привез?
— Все отлично, — доложил Леха, с радостью переключаясь на приятные новости, — мы захватили почти все земли по левому берегу Тиры и уже переправились на другой. Сожгли несколько городов, среди которых один крупный, столицу местного царька Клорина. Я привез тебе его золото, как приказал Арчой. Думаю, оно тебе пригодится.
— Где оно? — уточнил царь.
— Оставил пока в Ольвии, под надежной охраной, — сообщил Леха, — не сюда же везти?
— Правильно. Золото, это хорошо, — кивнул Иллур, — на него можно построить много кораблей и нанять много воинов. Но корабли строить долго, а нужны они мне сейчас.
— Есть у меня одна идея, — вспомнил Ларин о «монстре», что достраивал Гилисподис, — видел я в Ольвии, как наш греческий инженер эннеру заканчивает. Знатная штуковина. Может сильно помочь в осаде. Там столько метательных машин помещается, и не сосчитаешь. Как на нескольких триерах сразу. Ее бы сюда перегнать, сразу дело быстрее пойдет. Только она тихоходная слишком и охранять ее надо, чтобы по дороге не подожгли.
— Вот и отправляйся немедленно в Ольвию, — приказал Иллур, — только морем. Возьми с собой, сколько надо кораблей из оставшихся для охраны, и доставь эннеру сюда. Я ее давно жду.
— А как же Арчой? — делано возмутился Леха, — он же меня обратно ждет с известиями.
— Ничего, — отмахнулся Иллур, — найду, кого к нему отправить вместо тебя. Ты мне здесь служить будешь.
Нельзя сказать, чтобы Леха был недоволен.

Глава пятая
Великое посольство

Море нещадно раскачивало корабль, словно проверяя его на прочность. Волна била в наветренный борт, но квинкерема упорно возвращалась на курс, стараясь не сбиться с пути. В довершении всего пошел мелкий дождь, но Чайка все не уходил с палубы, вглядываясь в низкий горизонт. Там впереди, за почти слившимися с водой облаками находился край италийского сапога и римские корабли, стерегущие выход из Адриатики.
— Это даже хорошо, что погода испортилась, — проговорил себе под нос Федор, покрепче цепляясь за мокрые ограждения, — когда подойдем, будет уже ночь. Может, и без боя проскочим.
Где-то там, в водянистом крошеве сейчас находился Тарент, город, где началась его служба Риму, о которой до сих пор никто не знал, кроме самых близких людей. Подумав об этом, Федор оглянулся по сторонам, словно кто-то мог подслушать его мысли. Но рядом никого не было. Несколько моряков возились чуть поодаль с парусами, а все морские пехотинцы отдыхали сейчас под верхней палубой. Здесь же было пустынно.
Чайка обернулся назад, где, рассекая волны, шли за флагманской квинкеремой еще два корабля. Такие же квинкеремы с полными экипажами моряков и морпехов, готовых на все. Невзирая на зимнее время, чреватое бурями, — на дворе уже давно стоял ноябрь, — три корабля во главе с флагманом по имени «Агригент», названным так в честь города на Сицилии, где он был построен, спешили в Карфаген. Так приказал Ганнибал.
Флагман, на котором плыл Чайка, вез посла Ганнибала, — его родного брата Магона, который должен был донести до сената послание командующего испанской армией, завязшей в боях под Римом и уже начавшей выдыхаться без обещанных подкреплений. А Федор ехал в качестве помощника посла и со своей собственной миссией, которая возникла у него весьма неожиданно.
Спустя несколько дней после неудачного штурма стен Рима, Федор и Карталон вновь предприняли попытку, но и она оказалась неудачной. Легионеры отбились. Федор пробовал еще и еще, положив немало солдат. Так прошло три недели, наполненные большим количеством стычек и кровопролитных схваток не только на участке двадцатой хилиархии, но и по всему фронту. Изредка карфагенянам удавалось одержать незначительную победу, захватив какой-нибудь участок стены, но римляне тут же контратаковали всеми имевшимися силами и выбивали противника за пределы города. Оборонялись они с остервенением человека, приговоренного к смерти, но не терявшего надежду ее избежать.
Остия все еще находилась в руках римского сената, получавшего через нее подкрепления морем. Попытка Атарбала, давно перерезавшего Фламиниеву дорогу, полностью окружить Рим с севера и запада тоже не увенчалась успехом. Он встретил на северных подступах ожесточенное сопротивление недавно подошедших и невесть откуда взявшихся резервов римлян. После сражения, в котором в обеих сторон полегло несколько тысяч пехотинцев и много конницы, Атарбал вынужден было остановить свои войска на этом рубеже и закрепиться, получив от Ганнибала приказ «беречь людей». А людей, после неудавшегося штурма Рима с ходу, вскоре стало не хватать. Рим был не заштатной крепостью, а огромным городом, со стенами, протянувшимися на десятки километров, и осаждать весь этот периметр было трудно даже для Ганнибала, уже начавшего испытывать недостаток в людских ресурсах.
В штаб армии регулярно приезжали гонцы из Капуи, Неаполя и с побережья Апулии, где также была оставлена часть войск Карфагена и несколько имевшихся в распоряжении Ганнибала кораблей. Но эти гонцы не привозили радостных вестей, — подкрепления, по неизвестным для Чайки причинам, задерживались. До Федора доходили слухи, что высшие командиры не раз интересовались у своего вождя, где же обещанные флот, слоны, конница и свежая пехота, но так и не получили четкого ответа. Штурм постепенно переходил в затяжную осаду. Хилиархии африканцев и кельтов все глубже окапывались на занятых позициях, укрепляя их, поскольку римляне, отойдя от шока и пораженческих настроений первых дней, уже неоднократно предпринимали вылазки, беспокоя позиции армии пунов. Дух сопротивления постепенно окреп.
— Разведчики докладывают, что на моем участке римляне завтра попытаются сделать вылазку, — отчитывался Федор Чайка перед Атарбалом, поле очередного дня, проведенного в томительном ожидании активных действий, — туда подошли две свежих манипулы.
— Ничего, ты как-нибудь справишься, — отмахнулся начальник африканского корпуса, — тем более, что подкреплений пока нет. Помочь тебе нечем.
Федор уже собрался уходить, но Атарбал окликнул его в дверях.
— Зайди немедленно к Ганнибалу, — приказал он, когда Чайка уже покидал шатер, — он хотел тебя видеть.
Не понимая, зачем он понадобился командующему, Федор все же явился, куда было сказано. Ганнибал сидел один в роскошном кресле с гнутыми ножками и пил вино, по обыкновению склонившись над картой. Вернее над несколькими свитками, как разглядел в следующий момент Федор, признав в них письма из архива Марцелла. Чайке, обычно приветливый с ним командующий, на этот раз не предложил даже сесть.
— У тебя есть толковый человек, на которого ты мог бы оставить командование хилиархией? — спросил Ганнибал, отрываясь от чтения при свечах, — всего на несколько дней, поскольку мне некогда искать тебе замену.
— Но, я еще в строю, — слегка обиделся Федор, не понимая, к чему клонит Великий Карфагенянин.
— Завтра ты отправишься в Капую, — сообщил Ганнибал снова поворачиваясь к свиткам, — выгребешь все, что еще сохранилось у них на военных складах, включая артиллерию, предназначенную для обороны города. Сформируешь еще один осадный обоз и приведешь его сюда. Мне не хватает осадных орудий. Возьми с собой пару своих спейр и столько же кельтов для охраны. Этого будет достаточно, в тылу у нас пока спокойно.
Осознав, что ему предстоит местная командировка, Федор успокоился и, поразмыслив, предложил:
— Можно назначить Урбала, он сейчас служит командиром седьмой спейры.
— Твоего друга, — проявил неожиданную осведомленность командующий испанской армии, сказав это по-прежнему не поворачивая головы, — того, с которым вы вместе попали в мою армию из флота?
— Да, — не стал отнекиваться Федор, — того самого. Он прошел всю кампанию от Испании до Рима и не раз доказывал вам свою верность.
— Хорошо, пусть будет он, — кивнул Ганнибал, не желая больше уделять внимания этому вопросу, — Прибыв в Капую, ты сделаешь еще кое-что.
Он раскрыл стоявшую на столе шкатулку, инкрустированную слоновой костью и драгоценными камнями, достал из нее плотно свернутый и запечатанный папирус, протянув Чайке. Федор взял свиток с поклоном.
— Это письмо, которое ты передашь моему брату, разыскав его близь Неаполя, — сообщил Ганнибал, невольно добавив, — он тоже будет вынужден изменить свои планы и срочно отправиться в путь по одному делу.
— В Карфаген за подкреплениями? — брякнул Федор первое, что пришло ему в голову, но тут же пожалел об этом.
Ганнибал поднял на него глаза, в которых сверкнул холодный огонек, дав понять, что командир хилиархии лезет не в свое дело. Но Федор был уже достаточно давно знаком с командующим, чтобы ему подобное сходило с рук.
— Да, — нехотя подтвердил Ганнибал, снизойдя до объяснений, — ты догадлив, Чайка. Я отправляю его послом в Карфаген, чтобы он продемонстрировал там свидетельство наших побед и потребовал ускорить отправку подкреплений. Но ты должен держать язык за зубами, даже Атарбал не догадывается об этом.
Ганнибал вдруг перестал читать письма и, подняв глаза на пламя горевшей свечи, произнес:
— И пусть Баал-Хаммон поможет нам повлиять на тех, от кого это зависит. Мы действительно слишком задержались под стенами Рима.
— Я буду нем, как рыба, — подтвердил Федор и тут с его языка вновь сорвался ненужный вопрос, — а сенатор Магон относится к тем, от кого это зависит?
На сей раз командующий испанской армией был искренне удивлен. Более того, заинтригован. Он перестал разглядывать свитки из архива Марцелла и вперил взгляд в стоявшего перед ним человека. Некоторое время Ганнибал изучал простоватое с виду лицо Федора, а затем спросил, хитро усмехнувшись.
— Ты знаешь одного из совета судий? — от этого голоса у Федора поползли мурашки по коже. — Я не зря подозревал, что ты не так прост, Федор Чайка.
Федор захотел немедленно провалиться сквозь землю, поскольку по глазам знатного финикийца понял, что очень глубоко вторгся на запретную территорию. И теперь легко не отвертится, просто сославшись на то, что прибыл из «северных земель» и ничего не знает.
— Как хорошо ты знаешь Магона Великого? — вопрос разорвал повисшую в шатре тишину.
— Ну, — начал тянуть время захваченный врасплох Федор, чтобы выдумать правдоподобную версию, — не так чтобы хорошо и не очень близко…
— Ты тратишь мое время, — безжалостно напомнил Ганнибал, — а оно стоит очень дорого. Я жду ответа.
— Как-то я спас ему жизнь, — выпалил Федор, решив, сколько веревочке не виться, а конец все равно один.
Ганнибал, казалось, был удивлен.
— Как это случилось? — продолжал допытываться командующий, сделав шаг вперед и скрестив руки на груди. Похоже, он решил выудить из Федора всю интересующую информацию.
— Это было далеко, — поговорил Федор, словно пытаясь вспомнить события давно минувших дней, хотя помнил все так, будто это случилось вчера, — в Крыму. То есть в землях, где живут скифы-кочевники, там же стоит греческий город Херсонес.
— Знаю, — кивнул Ганнибал, — у скифов хорошая конница. А Магон бывал в тех краях по делам сената и, вероятно, своим. Сенат плетет интриги далеко за пределами Карфагена, впрочем, как и наши враги греки.
— Так вот, — продолжил Федор, удивившись столь широкой осведомленности командующего испанской армией, — Магон был там по своим торговым делам, другое мне не ведомо, когда на него напало одно из кочевых племен. Я оказался рядом и защитил его своим оружием. С тех пор, он запомнил меня, привез в Карфаген и даже наградил. Я не очень богат, но у меня есть свой дом в Карфагене и небольшое имение в деревне.
Остальные подробности своего появления в Карфагене Федор решил опустить.
— Магон щедр к тем, кому благоволит, — заметил на это финикиец, и спросил напрямик, хитро усмехнувшись, словно обнаружил шпиона, — но как ты оказался там и кто ты порождению? Из какого народа происходят твои предки?
— Я русский, — прямо ответил Федор, — из семьи лекарей. А мой народ живет к северу от Крыма. И граничит с кочевниками.
— Странно, я не знаю такого народа, — заметил Ганнибал таким тоном, словно разговаривал сам с собою, — Но, это объяснимо. Ни один карфагенский корабль, даже в древности, не заплывал в те холодные края.
«Слава богу, — подумал Федор, — иначе допрос бы продолжался».
— Так ты недавно попал в Карфаген? — новый вопрос все же заставил насторожиться морпеха.
— Да, — односложно ответил Федор, решив, что краткость, — сестра таланта.
— Но, ты хорошо изучил наш язык, — заметил пуниец, говоришь почти без акцента, как житель пограничных с Нумидией областей.
— Благодарю, — снова поклонился Федор, мечтая лишь о том, как бы ускользнуть из шатра командующего без последствий. Но, не вышло.
— Значит теперь ты, — вдруг воскликнул Ганнибал, — человек Магона Великого в моей армии?
Федор не знал, что ему делать от таких предположений, — радоваться или готовиться к виселице. Но Ганнибал неожиданно сменил гнев на милость.
— Что же, это не так плохо, что ты знаешь сенатора. Он богат и очень влиятелен. Его власть гораздо больше моей. Так, ты вхож к нему в дом? — вдруг перевел Ганнибал разговор в неожиданное русло.
Пуниец опустился в кресло, не дождавшись ответа. Федр молча кивнул.
— Это очень кстати, — добавил Ганнибал, оборачиваясь к столу с папирусами.
«И черт меня дернул за язык, — укорял себя морпех, — молчал бы себе в тряпочку, жил бы спокойнее. А теперь придумает еще какое-нибудь новое задание».
Предчувствие его не обмануло.
— Ты не поедешь в Капую, — вдруг заявил Ганнибал, — Ты поедешь в Карфаген. Вместе с моим братом. Сейчас я напишу ему письмо. А обоз вместо тебя оставят другие.
Спустя короткое время, Ганнибал протянул Федору новый свиток, гораздо меньше предыдущего.
— Пока мой брат Магон будет выпрашивать подкрепления в сенате, — заявил Ганнибал, — ты встретишься с Магоном Великим. Я возлагаю на тебя ничуть не менее важную миссию, Чайкаа. Ты должен уговорить своего покровителя помочь нашим делам. Это в его силах. Тем более, что у моей семьи много врагов в сенате. И его весомый голос может решить исход дела. А уж я в долгу не останусь. Ни перед ним, ни перед тобой. Так и передай ему.
— Но я не могу гарантировать, что встречусь с ним, — вяло попытался отказаться Федор, — я ведь простой солдат, а он сенатор. Вдруг Магон будет находиться в отъезде или не захочет встретиться со мной? У него ведь множество неотложных государственных дел.
— Твой покровитель сейчас в Карфагене, это мне доподлинно известно, — сказал финикиец, — а, узнав, что ты прибыл с посольством Ганнибала и хочешь встретиться с ним, он не откажет. Он ведь сам хочет знать все обо мне, хотя наверняка имеет здесь шпионов помимо тебя. А более важного государственного дела, чем победа над Римом сейчас нет. И он это понимает.
Федор слегка поморщился при слове «шпион».
— Так что, отправляйся немедленно, — закончил напутствие Ганнибал, — Ты поедешь в статусе помощника посла. Я дам вам три корабля. И хотя бы один должен прорваться сквозь римскую блокаду. Лучше, если это будет ваш корабль.
«Вот тебе бабушка и юрьев день, — неожиданно вспомнил Федор русскую поговорку, — впутался в историю. Впрочем, для начала надо добраться до Карфагена, проскользнув сквозь римский флот. Остальное потом».
— Разрешите мне взять свою часть золота из походной казны, — набравшись наглости, попросил Федор, — раз уж я все равно плыву в Карфаген, то заодно отвезу и свою награду домой.
— Что же, — усмехнулся неизвестно чему заметно повеселевший Ганнибал, — Зайди к казначею, возьми свое золото. Я распоряжусь. И помни, я жду вас с братом не позже, чем через месяц. Пусть боги хранят вас.
Незамедлительно посетив казначея Чайка выгреб из казны все полагавшееся ему золото, распределив его по трем не очень объемным, но приятно тяжелым ящикам. Казначей, дородный бородатый чиновник из военных, с удивлением наблюдал за манипуляциями командира двадцатой хилиархии. Тот вел себя так, словно вообще не собирался возвращаться. Но Федор не имел ничего подобного на уме, а просто решил воспользоваться случаем и обезопасить свое состояние. Мало ли что. Война идет. Фортуна переменчива. А так деньги будут в безопасности.
Оставив казначея при своих сомнениях, он вернулся в лагерь и быстро собрался. Брать ему было особенно нечего. Доспехи, да пару смен белья. Попрощавшись с Урбалом, на которого временно возложил обязанности командира хилиархии и с Летисом, не понимавшим, куда его друг отбывает в самый разгар военной кампании, когда вот-вот и уже понадобится собирать большой пир победителей на Форуме, Федор отбыл из лагеря.
— Вернусь через месяц, — сообщил он своим друзьям, забираясь на коня.
Повозку с золотом под охраной своих людей он уже отправил вперед с приказом присоединиться к отряду, двигавшемуся по дороге в Капую, командовать которым было поручено его старому знакомому Адгерону.
— Далеко едешь? — поинтересовался Урбал.
— Далеко, — ответил задумчиво Чайка, — на юг. Хотел бы я тебе сказать больше, но не могу. Прощайте. Всыпьте тут без меня римлянам, как следует.
— Быстрее возвращайся, — заметил на это Летис, — а то к твоему приезду война уже закончится. Говорят, скоро подойдут подкрепления и мы, наконец, проломим эту чертову оборону.
— Ну, если так, — заметил на это Федор, оглянувшись на полыхавшие предместья Рима с вершины холма на котором состоялся этот разговор, — когда будете жечь город, оставьте в неприкосновенности здание сената, чтобы я мог на его стене написать что-нибудь бранное для потомков.
— Не дождешься, — буркнул Летис, — его мы сожжем первым.
Выступив вечером, и передвигаясь довольно быстро по Латинской дороге, свободной от римлян, первую остановку отряд Адгерона сделал только у Палестрины. Сгоревшая крепость возвышалась безмолвной громадой в стороне от дороги.
Спустя несколько дней, спейры карфагенян и кельтов миновали Теан, памятный Чайке мост через Вультурн и скоро были уже в окрестностях Капуи. Там, временно не исполняющий обязанности командира двадцатой хилиархии, Федор Чайка передохнул денек и затем отделился от обоза, отправившись с проводниками из местного гарнизона на поиски Магона. Брат Ганнибала командовал конницей и всеми войсками, что блокировали Неаполь, который до сих пор не желал сдаваться на милость победителям. Имея постоянную связь с внешним миром через морские просторы, где назло Ганнибалу до сих пор хозяйничал римский флот, жители Неаполя, вероятно, знали о том, что Великий Карфагенянин застрял под Римом. Впрочем, те же жители ожидали постоянных сообщений о падении столицы и наблюдали под своими стенами разъезды испанской конницы, что не поднимало им настроения.
Встретив один за другим несколько таких разъездов, Федор быстро нашел лагерь на побережье, в котором расположился Магон со своей армией, перекрывшей все подступы к Неаполю. Дальше начинались предгорья. Подъезжая к лагерю, неподалеку Федор заметил какой-то вулкан.

Глава шестая
Снова в Карфаген

Едва получив письмо брата, Магон отдал необходимые распоряжения и немедленно отправился в дорогу, взяв с собой лишь малое число солдат. Из-под Неаполя они отбыли в Апулию, на другой конец италийских земель, поскольку, хоть и находились почти на берегу моря, здесь хозяйничали римляне. А в Апулии войска Ганнибала, захватив обширную часть побережья, обустроили себе в одной из хорошо защищенных бухт временный порт, куда прибывали редкие корабли, прорвавшись сквозь римскую блокаду. Именно туда и должны были прибыть основные подкрепления. Но время шло, а их все не было.
Размышляя об этом по дороге, что заняла еще неделю, Чайка вдруг вспомнил свой разведывательный рейд в горах возле Генуи, состоявшийся уже так давно, что он и думать о нем забыл. Тогда, находясь еще в северной Италии, Ганнибал, судя по всему, планировал сделать из Генуи порт, через который он будет получать подкрепления из Карфагена. Но, одержав подряд несколько блестящих побед, оказался уже почти на другом конце Италии и с тех пор война пошла по новому сценарию. Генуя, оставшаяся далеко позади в землях лигуров, была уже не так актуальна. Тем более, море с этой стороны «сапога» так и кишело римскими триерами. Да и сами лигуры, несмотря на многочисленные победы армии Карфагена до сих пор не перешли полностью на его сторону, подняв восстание против Рима. Разве что Терис, лигуриец по происхождению, служивший теперь у Федора верой и правдой, мстя римлянам за униженных родственников. Но Териса в эту поездку с собой Федор не взял. Оставил при штабе Урбала.
Свое золото Чайка сложил в узком кубрике на корме, который ему выделили на время плавания. Ящики занимали почти половину объема, так что оставалось место только для деревянного лежака, на котором Федор и спал. Сам Магон занимал «апартаменты» по соседству, состоявшие из двух совмещенных комнат, хотя их размер тоже нельзя было назвать гигантским. Плавал Федор уже на таких кораблях неоднократно и отлично знал, что с отдельными помещениями тут большой напряг. Кают, а тем более роскошных, в понимании пассажира двадцатого века, здесь не было вообще. Лишь несколько очень узких помещений у кормы, предназначенных для капитана и его ближайшего помощника. Да и то, эти кубрики, как называл их Федор, сразу же передавались высокопоставленным гостям, если такие появлялись на корабле. Все остальные, — матросы, гребцы, морские пехотинцы и артиллеристы, включая офицеров, ночевали на своих палубах в общих помещениях. Корабль был военный, не предназначенный для особо длительных плаваний, а несколько дней все это вынести было не слишком тяжело. Моряки народ привычный. Хотя, финикийцы, насколько их успел узнать Федор, и на таких кораблях запросто бороздили дальние воды. Чего не сделаешь ради коммерции.
Один раз, побывав в гостях у Магона в соседней каюте, Федор заметил несколько больших и богато отделанных ящиков. «Тоже золото везет, — подумал Чайка, пытаясь взглядом проникнуть под массивную крышку одного из них, — наверняка, сенаторов подкупать». Но Магон, словно услышав мысли морпеха, открыл один из ящиков, продемонстрировав ему содержимое.
К удивлению Федора там оказались не золотые монеты, а кольца. Множество странных колец из золота и серебра с различными гравировками, но практически одного вида. Разглядывая в недоумении эти горы одинаковых колец, Федор вдруг заметил на некоторых следы запекшейся крови, словно их сняли с окровавленных пальцев или вообще с отрубленных.
— Что это? — спросил Федор.
Такой странной взятки он еще не видел.
— Тут, — Магон, одетый в роскошную кирасу, обвел довольным взглядом ящики, — три медимна,[164] золотых всаднических и сенаторских колец, снятых со знатных римлян, что пытались уничтожить нас при Каннах.
— А зачем они нам? — не понял Федор, — вместо монет?
— Они гораздо ценнее монет, Чайка, — заверил младший брат Ганнибала, — это свидетельство наших побед и унижения Рима.
Он закрыл ящик и отошел от него.
— По прибытии мы покажем эту гору колец сенаторам Карфагена, отрастившим большие зады у себя в метрополии, и уверенных что победа легко достигается только путем переговоров с врагом и его подкупом. Это произведет на них должное впечатление. Так сказал Ганнибал. И я тоже уверен, мы немедленно получим поддержку и обещанные подкрепления.
— Да, — пробормотал озадаченный Федор себе под нос, вспоминая окровавленные кольца, — веселая будет презентация.
Он уже собрался уходить, но в дверях обернулся, решив поделиться с послом своими сомнениями.
— А если подкрепления уже плывут нам на встречу? Мы повернем назад?
— Нет, — коротко ответил младший Барка.
Федор подождал еще мгновение, но Магон, такой же смуглолицый, как и его брат, больше ничего не сказал. Пришлось довольствоваться этим туманным ответом. «Бог его знает, что там еще должен выпросить у сената этот Магон, — подумал Федор, — у меня своя задача есть. Надо о ней подумать».
И вот сейчас стоя на палубе и напряженно вглядываясь в темнеющий мокрый воздух, Федор раздумывал над тем, что попросил его сделать Ганнибал, едва узнав о знакомстве с сенатором. Вернее, приказал. Мягко, но приказал. Даже статус помощника посла ему дал, так что, при желании, Федор мог вести с сенатором вполне официальные переговоры. Но размышления Федора были прерваны появлением на размытом горизонте нескольких хищных силуэтов, числом никак не меньше восьми штук.
— Триеры, — приставив ко лбу ладонь, опознал их Федор, несмотря на ухудшавшуюся с каждой минутой видимость, — римские триеры. Ну, ничего, погода работает на нас.
И он посмотрел в хмурое и низкое небо, попросив морских богов вызывать бурую, чтобы не пришлось вступать в бой. Мысленно он уже был в Карфагене, а телом еще на палубе флагманской квинкеремы «Агригент», что стремилась к нему, пробираясь вдоль опасных берегов южной Италии, где еще хозяйничали римляне. Федор знал, что маневренные карфагенские корабли по одиночке или малыми группами, то и дело прорывали блокаду побережья, которую пытались организовать римские ВМС. Надо сказать, вполне успешно. Однако выбора у посла и его эскорта не было, прежде чем настанет день дебатов в сенате метрополии, нужно сначала добраться до родных берегов.
Капитан «Агригента» тоже заметил хищные триеры и массивный корабль начал забирать круто влево, уходя от берегов в открытое море. На той стороне Адриатики хозяйничали иллирийские пираты. И хотя в такую погоду вряд ли они выходили на промысел, попасть в плен к пиратам тоже не входило в планы карфагенских послов. Тем не менее, римские триеры вынуждали корабли Ганнибала удаляться от берегов Италии. Капитан «Агригента» решил, что из двух зол выбирают меньшее. Федор был с ним согласен. Следовало попытаться уйти от преследования, не ввязываясь в бой с превосходящими силами противника.
Узнав о появившихся на горизонте кораблях римлян, Магон тоже вышел на палубу, и некоторое время наблюдал за приближавшимися триерами, встав рядом с Федором. Однако, оценив обстановку, вернулся к себе.
— У нас отличный капитан, — заявил он напоследок, спускаясь по скрипучим ступенькам лестницы, — нам ничего не грозит.
Ветер дул попутный для карфагенян, хотя и слишком сильный. Квинкерема раскачивалась, прыгая с волны на волну, издавая громкий треск, пугавший даже некогда привычного к морю Федора.
— Давно я в море не выходил, — разговаривал сам с собою помощник посла, вцепившись покрепче в ограждение, и поглядывая на готовую сверзнуться ему на голову переднюю мачту, — все на суше, да на суше. Совсем отвык.
Но с палубы, на которую периодически обрушивались волны, обдавая его солеными брызгами, не уходил. Морская душа бывшего морпеха получала несказанное удовольствие от стихи, усиленное погоней. Федор вдыхал полной грудью соленый ветер и наслаждался. Пыльная жизнь лагерей вдруг отошла на второй план, уступив место романтике морских странствий.
Несмотря на свою быстроходность, триерам некоторое время приходилось двигаться почти встречными курсами с кораблями карфагенян, и погоня затянулась. До самой темноты римляне так не смогли перехватить маневренные суда финикийцев, шедшие подо всеми парусами с риском перевернуться. А, пропустив их вперед, не смогли приблизиться. Спасла наступившая ночь. В опустившейся на Адриатику темноте противник потерял беглецов.
Когда стемнело, Федор спустился к себе, и выпил немного вина, чтобы согреться. Капитан, понятное дело, не собирался нигде приставать к берегу. Ночь, со всеми ее опасностями в виде рифов и мелей, была более безопасна сейчас для посланцев Ганнибала, чем ожидание хорошей погоды у этих чужих берегов. Слишком многое было поставлено на карту.
Федор прислушался к скрипам снастей и вою ветра: боги услышали его просьбу, — за бортом назревал настоящий шторм. Невольно Чайка вспомнил, как тонул и чудом спасся несколько лет назад у тех же самых берегов, волею провидения оказавшись в этих широтах. Это было где-то рядом. И корабль был такой же. Однако, слишком долго погружаться в эти неприятные воспоминания Федор не захотел, отогнав их усилием воли.
— У нас хороший капитан, — повторил он вслух слова Магона, опрокидывая в себя последнюю чашу красного вина, — и нам ничего не угрожает.
А затем растянулся на жестком лежаке и спокойно заснул.
Утром ветер немного стих, но направления не изменил, к счастью для финикийцев. Едва проснувшись, Федор поднялся на палубу, где обнаружил посла, расхаживавшего по ней возле передней мачты в компании капитана и командира морпехов «Агригента». Погода все еще оставалась скверной. Ветер то и дело приносил заряды дождя. Осмотрев море за кормой, Федор обнаружил, что горизонт чист, если не считать двух квинкерем под штандартом Карфагена.
— Отлично, — не удержался Чайка, — римляне отстали, а наши, да хранит нас Баал-Хаммон, не потерялись в такую ночь.
Однако, скользнув взглядом влево, командир двадцатой хилиархии немного погрустнел. Там у самого горизонта виднелась земля, скалистые горы и холмы. Судя по всему, южная оконечность Италии. А недалеко от нее отчетливо вырисовывались многочисленные мачты и силуэты римских кораблей. Их было не меньше сотни. Целый флот, бороздивший прибрежные воды. Финикийцам удалось проскочить мимо него в ночи, но теперь они были заметны, и Федор, даже не сходя со своего места, без всякого бинокля заметил группу примерно из десятка кораблей, устремившихся в преследование. Теперь ветер был попутным и для них. И что-то говорило Федору, что римляне имеют много шансов догнать малочисленный посольский отряд и захватить его. Сил и возможностей у них для этого было предостаточно. Даже природа, еще вчера помогавшая финикийцам, теперь выступала на их стороне.
— Хозяева морей, черт бы вас побрал, — выругался Федор, и, приблизившись к Магону, который тоже рассматривал римский флот, поинтересовался:
— Нас догоняют?
Брат Ганнибала, занятый разговором с капитаном, бросил на Федора недовольный взгляд, но все же ответил.
— У нас быстроходные корабли, Чайка, мы положимся на волю богов.
— Это верно, — ответил Федор, нервно поглядывая на горизонт, усеянный римскими кораблями, — вступать в бой с такой армадой было бы безумием.
— Если понадобится, — спокойно заметил на это Бибракт, капитан «Агригента», рослый и бородатый финикиец с глубоко посаженными глазами, — мы вступим в бой и умрем за свою родину. Сколько бы их не было.
«Это ясно, — мысленно ответил Федор, — но прежде хотелось бы попасть в Карфаген. Так что остается только положиться на волю богов и наши корабли, лучшие в этом мире». Вслух, однако, он сказал другое, указав на римлян:
— Уверен, «Агригент» вдвое быстрее любого из них.
С тем и удалился на корму.
Весь день продолжалась безумная гонка. Ветер не стихал и корабли римлян, отправленные своим флотоводцев в погоню, преследовали квинкеремы финикийцев. Скоро Италия пропала из вида, однако римляне не отказались от мысли захватить беглецов, продолжая преследовать их в открытом море. Это были более легкие триеры, которых оказалось пятнадцать штук, и расстояние между двумя группами кораблей неуклонно сокращалось.
— Упорные, сволочи, — говорил сам с собою Федор, глядя в сторону противника, — и смелые. Хотя чего нас бояться, когда у тебя в пять раз больше кораблей.
Однако, квинкеремы финикийцев строились лучшими корабелами на всем средиземноморье, или Обитаемом мире, как говорили местные. И, несмотря на более массивные корпуса, они продолжали пока удерживать лидерство в этой гонке. Хотя командир морпехов «Агригента» уже давно отдал приказ разобрать оружие и готовиться к схватке. Обслуга баллист была готова, и, зарядив орудия, только ждала приказа, чтобы открыть стрельбу.
Так прошло еще часа два, за которые пять римских триер оторвались от своих и вплотную приблизились к двум квинкеремам финикийцев, по-прежнему шедших чуть позади флагмана. К вечеру над морем развиднелось, но ветер не стихал, сдувая с гребней волн белые барашки. Со своей позиции на корме Федор видел, как засуетились морпехи на борту квинкерем. А вскоре в наседавших римлян полетели и первые каменные ядра.
— Началось, — выдохнул Федор, нервно обернувшись и вглядываясь в море прямо по курсу, в надежде увидеть там родной африканский берег. Но его не было. Безбрежное море колыхалось от края до края, упираясь только в пустынный горизонт.
Догнав противника, римляне сразу бросились в атаку, словно стремились выместить на нем всю ярость, накопившуюся почти за день погони. Но артиллеристы Карфагена моментально умерили их пыл. Две триеры, попав под заградительный обстрел мощных баллист, быстро потеряли мачты и, вместе с ними, ход. Использовать весла на такой волне было опасно, и они остановились, как беспомощные щепки посреди открытого моря. Из трех оставшихся две попытались выиграть артиллерийскую дуэль, но тягаться с карфагенянами было трудно. На борту квинкеремы баллист было гораздо больше, хотя и не все сейчас можно было использовать по противнику. Капитаны охранения, продолжая уходить в сторону Африки, заставляли свои суда маневрировать, и огонь велся с обоих бортов попеременно. Вскоре карфагеняне подожгли горшками с зажигательной смесью третью триеру.
Вглядевшись в силуэты римских триер, Федор понял, почему римляне, несмотря на преимущество в скорости, так долго не могли их настичь. На триерах были построены башни и носовые «вороны».[165] Доработка стандартной конструкции, идея римских военных инженеров. Незаменимые в ближнем бою башни, — оттуда можно было вести стрельбу из луков или «Скорпионов» по палубе противника, — они сильно тормозили движение. А, кроме того, на пару с массивными абордажными мостиками, приведенным до боя в вертикальное положение, добавляли судну парусности. Всю уязвимость такой конструкции при сильном ветре Федор увидел буквально через пять минут своими глазами.
Одна из триер, догнав финикийский корабль, попыталась нанести таранный удар. Но капитан не рассчитал маневр, и, резко сменив курс, поймал боком налетевший шквал. Таран не состоялся. Римский корабль сначала резко накренился, — с палубы в воду полетели матросы и пехотинцы, — а затем, задержавшись на мгновение, словно пытался побороть стихию, и вовсе лег на борт, почти исчезнув среди волн. «Ворон» с треском отломился, рассыпавшись на части.
Но радоваться было рано. К месту сражения подоспели еще несколько триер растянувшейся на несколько километров римской эскадры. Теперь и они применили обстрел зажигательным горшками. Сначала на одной, а затем и на другой, квинкереме начался пожар. Но отважные моряки и артиллеристы продолжали сражаться. А вскоре наступил и черед морской пехоты. Левый, по отношению к Федору, финикийский корабль получил пробоину от таранного удара триеры. А правый был уже накрепко привязан абордажными крюками и сброшенным на его палубу «вороном», по которому карабкались вверх римские легионеры. Их сбрасывали оттуда в море морпехи Карфагена, сгрудившиеся у борта, но, сути это не меняло. Часом раньше или часом позже, но исход был ясен уже сейчас. Обе квинкеремы, окруженные со всех сторон врагом, были обречены.
Однако их команды ценой своих жизней смогли задержать погоню, дав время «Агригенту» вновь отдалиться от римлян на приличное расстояние. Огонь, полыхавший уже на борту обеих судов, был виден отчетливо и становился вся ярче по мере того, как темнел воздух над морем. Наступала новый вечер на просторах Средиземного моря, как продолжал его по-прежнему называть для себя Федор Чайка.
Слушая звон оружия и редкие крики, что изредка доносил до его чуткого слуха ветер, Федор поглядывал то на капитана, то на Магона хладнокровно взиравшего на битву и гибель своих людей.
— Мы не будем им помогать? — не удержался Федор от вопроса, хотя отлично знал ответ на него.
— Мы не можем останавливаться, — спокойно заметил на это брат Ганнибала, и добавил с еле скрываемым раздражением, — слишком дорогой ценой нам достался выигрыш во времени и мы должны его использовать.
— Они настоящие солдаты, — с восхищением добавил Бибракт, глядя на гибель своих товарищей по оружию, — я хотел бы умереть такой славной смертью, чтобы Баал-Хаммон принял мою душу.
Федор промолчал. Душой он тоже был там, среди воюющих моряков.
С наступлением темноты римляне окончательно потеряли их из вида, но полной уверенности, что на утро они вновь не увидят у себя за кормой триеры противника, не было. Очень уж упорный капитан вел их. Однако, и до утра еще надо было дожить. Следующей ночью сильный ветер превратился в настоящий шторм. Стихия не только раскачивала длинный военный корабль из стороны в сторону на мощных волнах, но и испытывала его на прочность, пытаясь переломить изделие финикийских корабелов поперек корпуса. Треск по всему корпусу квинкеремы стоял такой, что Федор постоянно ждал, — вот эта волна будет последней.
Паруса убрали, мачты закрепили на палубе. Помолились, принеся жертву духу моря Ашерату. И теперь корабль носило по волнам как щепку в открытом море. Федор очень надеялся, что бог примет дары, иначе их могло на утро прибить обратно к берегам Италии. Такого исхода плавания он не хотел увидеть и в страшном сне. Хотя какой тут сон. Пробираясь к себе в кубрик, Федор видел как льется с верхней палубы по лестнице вода, а гребцы постоянно проверяют надежно ли держат кожаные пластыри, которыми были задраены весельные порты. Но, обошлось.
На утро шторм внезапно стих. Так резко, что Федор решил что оглох, когда открыл глаза после недолго забытья. А выйдя на палубу, обнаружил, что на море дует лишь еле ощутимый ветерок, вызывавший легкую рябь. Можно сказать, вообще не дует. Израсходовав за ночь весь свой гнев, море успокоилось, улеглось.
Оглядевшись вокруг, капитан «Агригента» решил, по каким-то только ему заметным признакам, что они уже недалеко от Карфагена.
— Еще день пути, может чуть больше, и мы будем на месте, — заявил он после осмотра повреждений на корабле, среди которых самым значительным была потеря второй мачты, которую сорвало с креплений.
— Хорошо, что нас не унесло обратно, — выдохнул Федор, расслабляясь.
Ни одной римской триеры поблизости не было видно. «Зря за нами погнались, — подумал Чайка, — в такой шторм, наверняка, все погибли из-за своих надстроек. Хотя, если бы все остальные погнались, глядишь, Рим бы остался без флота. Как уже не раз бывало по воле богов».[166]
Появившийся на палубе Магон, оглядев горизонт, тоже остался доволен.
— Боги приняли жертвы, — заявил он, — надо быстрее двигаться дальше.
Раздался свисток и в бортах открылись весельные порты. Сквозь них в воду протянулись длинные черные весла. Целых пять рядов весел разной длинны. И по следующему свистку, означавшему команду, все они разом погрузились в воду, сделав гребок. Массивный корпус чуть сдвинулся вперед. Затем, еще и еще. И сильно потрепанная, но не лишенная хода квинкерема, устремилась в Карфаген.
Капитан почти не ошибся. На второй день, ближе к вечеру Федор, дремавший на корме под мерный плеск весел и ловя кожей легкий ветерок, приятно обдувающий тело, — все это время над морем стояла отличная солнечная погода, — услышал крик впередсмотрящего матроса, и, обернувшись, увидел берег. Песчано-желтый полуостров, на котором раскинулся невероятных размеров город. Перед ним высился еще один скалистый островок, тонувший в мареве от палящего солнца. А вдоль берега и вокруг этого острова море невероятно красивого, изумрудного цвета, просто кишело кораблями финикийцев. Сотни квинкерем, триер и более мелких судов охраняли цитадель Карфагена от любого вторжения.
— Ну, вот и доплыли, — сказал себе Федор, — Осталось решить небольшую проблему в сенате.

Глава седьмая
Корабль-монстр

После осмотра останков сгоревшего флота и проверки боеспособных кораблей, вновь назначенный адмирал скифов выяснил, что в его распоряжении осталось всего шесть триер из шестнадцати и пять квинкерем, бороздивших в ту ночь волны залива.
— Ну, что же, не все так плохо, — рассудил Леха Ларин, отправляясь в обратный путь вдоль берега, — еще есть чем воевать.
Для острастки он немедленно велел трем квинкеремам подойти поближе к дамбе, за которой прятались греческие корабли и обстрелять их. Он был уверен, что греки не станут ввязываться в бой, рискуя кораблями, но попугать их стоило. А то слишком осмелели.
Выполняя приказ, квинкеремы скифов несколько раз продефилировали вдоль самой дамбы, отправив грекам несколько «зажигательных гостинцев» и массу каменных. Сильно повредить пришвартованные в глубине гавани большие корабли не удалось, но зато скифы сожгли и пустили на дно пару бирем, попавших в зону обстрела. Эта операция не очень ослабила греков, но придала уверенности в своих силах скифам, в которой они нуждались после ночного погрома, потеряв почти половину своего флота. И теперь силы были почти что равны. Как доложили Ларину разведчики, до начала штурма Тиру защищало четыре квинкеремы, шесть триер, и десяток бирем. Вполне приличный флот, лишившийся за дни блокады лишь нескольких кораблей.
— Все, — приказал Леха своему заместителю, поднимаясь на борт знакомой квинкеремы, носившей имя морского бога «Тамимасадас», которую он вновь избрал флагманом, — до моего прибытия никаких операций. Блокировать залив и только. По ночам не спать, беречь корабли. От греков всего можно ожидать.
С тем и вышел в море на рассвете, уведя с собой три квинкеремы и столько же триер, предназначенных для боевого охранения «плавучей платформы для артиллерии», как морпех именовал гигантскую эннеру. На нее теперь и сделал ставку Иллур, заблокировавший Тиру на суше. Но штурм стен велся пока неудачно, и скифам никак не удавалось пробиться в город. Греки же силы зря не расходовали, видимо, ожидая подкрепления. Лишь прореживали с крепостных стен баллистами скифские отряды, рискнувшие слишком близко приблизиться к городу.
В глубине души Леха опасался уводить с собой половину кораблей, ослабляя морскую блокаду, но, выбирать не приходилось. Эннера была слишком дорогим удовольствием, чтобы потерять ее, так ни разу и не применив по назначению. За время плавания Леха с давно забытым чувством гордости вспоминал десантные корабли из своей прошлой жизни, способные нести множество бронетехники и солдат. «Вот бы их сюда сейчас, — думал морпех, — или хотя бы один крейсер с крупнокалиберными пушечками. Подошел, дал залп, раз и готово. Нет крепости». Но, толку от этих воспоминаний не было, и потому Леха предпочел выкинуть их из своей головы. Действовать приходилось тем, что есть.
Погода на море выдалась свежей, но через пару дней ближе к обеду Ларин со своей эскадрой добрался до Ольвии, все еще выглядевшей с моря полуразрушенным городом. Обгоревшие руины многих домов были заметны невооруженным глазом. При штурме скифы постарались на совесть, сравняв с землей половину мощных укреплений, и теперь с тем же упорством занимались их восстановлением. Но, теперь это было свое. Над постройками быстро восстанавливаемой гавани возвышалось массивное тело эннеры, смотревшейся внушительно даже на таком расстоянии.
Завидев подходивший с моря флот, охрана на стенах Ольвии всполошилась, заряжая баллисты, но вскоре успокоилась, опознав своих. «Тамимасадас» первым вошел в гавань и пришвартовался рядом с эннерой. Вслед за ним вошли остальные корабли.
— Где Гилисподис? — спросил Леха у охранников, едва спрыгнув на пирс.
— Недавно ушел в мастерские, вместе с переводчиком, — ответил наблюдательный охранник, взмахнув рукой в направлении нескольких объемных строений, возвышавшихся в дальнем конце пирса, — Да вот они возвращаются.
Греческий инженер действительно спешил навстречу кровному брату царя, едва узнав, что с моря прибыли гости.
— Ну, здравствуй, инженер, — поприветствовал его Леха, поправив немного тесноватый доспех, который он надел, как и полагалось военачальнику, — вот я и вернулся за тобой, как обещал.
Он перевел взгляд на деревянного монстра, возвышавшегося на несколько метров над пирсом, и уточнил.
— Готов корабль?
— Готов, — ответил Гилисподис через переводчика, — все снасти проверены, баллисты установлены, ядра загружены, осталось повести испытания.
— Испытания? — напрягся Леха, отчего-то, вдруг вспомнив о судьбе Ичея, — так, чем же ты тут занимался все это время, ядрена вошь? Нам воевать надо, а у него оружие не испытано. Интеллигент хренов.
Седовласый скиф-перводчик справился, хотя у него и возникли некоторые трудности с переводом. Гилисподис заметно побледнел. Он очень боялся боли. И, видимо, решил, что его сейчас начнут снова пытать, как тогда, при пленении.
— А ну, давай, выводи свою посудину в море, — приказал Леха, внезапно решившись, — До вечера еще время есть. Вот, я тебе сейчас устрою испытания вместе с госприемкой. И бирему какую-нибудь выводи, чтобы цель была, куда ядра пускать.
— Сейчас на море волнение, — осторожно заметил Гилисподис, побледнев еще больше, — может быть, храбрый Алексей, подождет до завтра. Море должно успокоиться.
— Ни хрена, — вежливо заявил новоиспеченный адмирал Скифии, — или ты сейчас же выводишь свою эннеру, или как ее там, в море. Или я тебя самого, мать твою, вздерну на ее же мачте, не дожидаясь испытаний. Уяснил? Некогда мне ждать у моря погоды. Шторма нет и ладно.
Переводчик, покраснел от натуги, но все же довел основной смысл до греческого инженера. Тот благоразумно согласился. Выбор был не велик: утопить корабль при испытаниях или погибнуть немедленно.
— Вот и хорошо, — кивнул Леха, увидев покорное лицо Гилисподиса, — отправляйся на палубу и готовь корабль к отходу, а я скоро буду. И чтобы пехотинцы на нем тоже были. Испытания проведем с полной нагрузкой.
Пока на эннеру готовили к выходу, Леха успел посетить хранилище золотого запаса, и убедиться что все в порядке. Возы с золотом бастарнов пребывали в полной сохранности под неусыпным взором скифов Арчоя и местных воинов. Вернулся Леха в порт, когда последняя сотня морпехов, поднялась на палубу, исчезнув в трюме корабля-монстра. Моряки и артиллеристы уже заняли свои посты по расписанию. В том числе и на башнях, возвышавшихся по всему кораблю. «Ну, хоть команду успел подготовить, — удовлетворенно подумал Леха, заметив слаженные, на первый взгляд действия моряков, — и то ладно».
Бросив взгляд на легкую волну, гулявшую по морю, он решительно ступил на сходни.
— Вперед, — скомандовал Ларин инженеру, поднявшись на широкую палубу, — выводи в море!
Гилисподис транслировал команду, кому следует. Раздался свисток и в воду погрузились десятки весел. Гребцы, которых было по три человека на весло, налегли на них, и вся эта махина сдвинулась с места, отойдя от пирса. «Ну, с богом», — выдохнул Леха, едва не перекрестившись.
Эннера медленно, но верно приближалась к выходу из гавани, где наблюдавшие за ней охранники, опустили на дно массивную цепь, преграждавшую путь. Впереди нее шла бирема с привязанной шлюпкой, — плавучая мишень. Остальные корабли Леха оставил у пирса. Греков поблизости давно не наблюдалось.
Пока корабль не вышел на открытую волну, Ларин, поднявшись на кормовую башню, занимался тем, что рассматривал все его особенности. В принципе, после плавания на квинкереме все было знакомым, только размеры удивляли. Этот монстр был почти вдвое длиннее, метров девяносто, не меньше. При этом, мачта была одна, но зато какая. Колоссальных размеров свежеструганный брус, изготовленный, наверное, из целой сосны, возвышалось над палубой, неся на рее таких же гигантских размеров парус, правда, еще не раскрытый. По центру располагались аж три шлюпки, а на корме сдвоенное рулевое весло. Впечатляла также ширина палубы, количество башен и количество корабельных баллист. На квинкереме, — самом большом корабле, который до сих пор встречал Леха Ларин в античном мире, — все это тоже было, но гораздо в меньшем количестве и меньших размеров.
Вот гавань, наконец, осталась позади и в борт эннеры стали бить волны, раскачивая массивный корабль. После двадцати минут плавания, пока они удалялись от берега, Леха пока был доволен. Массивную эннеру раскачивало весьма умеренно и кровный брат Иллура передвигался по палубе от борта к борту, словно по земле, которая лишь подрагивала от удара волн. Скрипов и треска, впрочем, хватало. Огромный корабль стонал на все лады, но плыл вперед. Правда, очень медленно. Бирема сопровождения давно обогнала его.
— Парус поставь, — приказал Леха, глядя, как волны изредка заливают весельные порты, — а то не ровен час, утопим твоего монстра.
Гилисподис выполнил приказание. Порты задраили, парус раскрыли. Ветер надул гигантское полотнище и эннера пошла чуть быстрее. Но скорость, конечно, была далека от идеальной. На взгляд уже немало поплававшего на античных кораблях морпеха, этот еле тащился.
— Ладно, Гилисподис, — смилостивился Леха, проверив ходовые качества мастодонта античного мира, — покажи, на что способна артиллерия.
Парус снова убрали, и корабль лег в дрейф. Получив сигнал, моряки с биремы перебрались на шлюпку, отчалив от обреченного корабля. А прислуга шести баллист левого борта, натянув торсионы, доложила о готовности.
— Давай, — махнул рукой Леха, решив дать первый залп собственноручно.
Баллисты вздрогнули почти одновременно, послав каменные ядра в цель. Наблюдавший с кормовой башни за их полетом Леха, ожидал, что хотя бы два или три ядра попадут точно. Но, к его удивлению, в цель угодили все шесть. От первого же залпа бирема превратилась в решето. А второй просто разметал в клочья ее израненный корпус, уничтожив небольшой корабль. На поверхности остались плавать только обломки. Третьего залпа не требовалось.
— Вот это да, — восхищенно проговорил морпех, с некоторым привкусом разочарования, оттого что все так быстро закончилось. И, обернувшись к стоявшему рядом греческому инженеру, добавил, — Молодец! Хороший корабль построил. Если он также будет утюжить греческие триеры, Иллур тебя наградит, попомни мое слово.
Выслушав перевод, Гилисподис просиял. У него отлегло от сердца.
Возвращаясь назад в гавань после испытаний у кровного брата царя, вдруг возник еще один законный вопрос.
— У твоей эннеры есть название? — спросил он, посмотрев в глаза инженеру.
— Пока нет, — развел руками Гилисподис, — я ее только закончил.
— Как мы ее назовем? — забеспокоился Леха, — корабль же не может обходиться без имени?
— Обычно кораблям дают имена богов, — напомнил Гилисподис, — такая традиция.
— Да я знаю, — кивнул Леха, — но это особенный случай. Надо и имя такое же придумать. Особое мощное.
Он замолчал ненадолго, напрягая извилины, чем не очень любил заниматься.
— Может, «Гнев Скифии»? — предложил он, — не очень оригинально, но зато точно.
Гилисподис развел руками, мол «неплохо», но не мое это дело. Сами решайте.
— Или просто «Гнев богов», — продолжал размышлять морпех, решившись, наконец, — ладно, пусть до Тиры с этим именем поплавает. А там с Иллуром посоветуемся.
Обрадованный, что получил в свое распоряжение столь мощный корабль, Леха приказал выступать в поход следующим же утром.
— Время не ждет, — сообщил он слега озадаченному Гилисподису, который рассчитывал после испытаний остаться в Ольвии, а теперь должен был сопровождать свое детище в Тиру, — Иллур с меня за каждый день задержки спросит. А я с тебя. Но в первом бою без тебя никак, сам понимаешь. Надо будет еще раз все проверить. Так что, собирайся.
День выдался отличный. Погода благоприятствовала планам скифского адмирала. Ветер дул попутный, но не очень сильный. И на рассвете, полностью оснащенная эннера вышла в море в сопровождении эскорта. На этот раз Леха Ларин, изменил своей привычке плавать на флагманской квинкереме, перепоручив ее капитану, а сам обосновался на суперлинкоре по имени «Гнев богов», желая до конца прочувствовать каков этот корабль в действии. Однако к вечеру того же дня, несмотря на то, что огромный парус был наполнен ветром, они едва потеряли из виду Ольвию. Охранение, состоявшее из квинкерем и триер, которому полагалось следовать за гигантским кораблем, то и дело вырывалось вперед, и вынуждено было «притормаживать», дожидаясь пока эннера преодолеет очередные полкилометра. Адмирал был немного разочарован.
К вечеру они пристали к берегу на ночевку, а утром снова тронулись в путь. Ветер дул все тот же, но скорости у «Гнева богов» не прибавилось. И когда к концу второго дня они едва дошли до границ старых владений Ольвии, Леха был уже не на шутку раздосадован.
— Этак, меня любая триера уделает, — жаловался он, стоя на кормовой башне, чайкам, во множестве вившимся на огромным кораблем, — хорошо, если без приключений дойдем.
Гилисподис, как всегда, находившийся подле адмирала, молчал. Добавить ему было нечего.
Третий день путешествия тянулся еще дольше, поскольку ветер сменился и норовил прибить эннеру к берегу, от которого она и так не слишком удалялась. Все время приходилось возвращать рыскавший корабль на курс, уводя его от столкновения с прибрежными скалами. Пару раз едва не сели на мель. И когда огромный корабль вошел для ночевки в небольшую бухточку, где едва поместился, Леха с облегчением выдохнул. День закончился без серьезных проблем.
На утро, перед тем, как снова отчалить, Леха отправил двоих морпехов пешком в стан Иллура с донесением, что караван на подходе, но задерживается на неопределенный срок. Судя по рельефу берега, который адмирал старательно запоминал, когда плыл в Ольвию, учитывая пройденное расстояние и, главное, скорость этого дредноута, в заливе их могли ожидать не раньше, чем еще дня через два. А то и больше, если, не дай бог, разыграется ветер.
Получив задание, морпехи стали карабкаться вверх по скалам и вскоре исчезли за прибрежным холмом. А Леха с завистью посмотрел им вслед, подумав «Сегодня, наверняка, уже в лагере будут».
В заливе, куда впадает полноводный Тирас, они появились к исходу пятого дня. Решив до поры не показывать противнику свое новое оружие, Леха спрятал эннеру в укромной бухте, как по заказу, имевшейся недалеко от песчаной косы, где стоял печально известный ему дом «адмиралтейства». Отправив остальные корабли на усиление, Леха вновь пересел на «Тамимасадас» и вскоре выгрузился у специально построенного пирса на песчаной косе, вернувшись в штаб.
Там он узнал, что за время его отсутствия случилась масса происшествий. И главное, не успел он отбыть в Ольвию, как греки предприняли успешный прорыв, атаковав корабли заграждения. Во время ожесточенной битвы, они сожгли одну квинкерему и повредили две триеры, обломав им весла ловким маневром. Но и сами потеряли два корабля. Скифы в ответ подожгли греческую квинкерему и пустили на дно таранным ударом одну триеру, а двум другим, участвовавшим в нападении, удалось прорваться и уйти на юг. Так что теперь в хорошо защищенной гавани Тиры, оставалось три боеспособных больших корабля и всего пара триер, не считая мелкоты.
— Ну, и то ладно, — резюмировал адмирал, выслушав доклад от бородатого скифа-морехода об уничтожении вражеских кораблей в бою, — надо воспользоваться этим немедленно. Кораблям готовиться к штурму. Я к Иллуру, вернусь, чтобы все было готово.
Вскочив на коня, Леха поскакал в ставку царя, раздумывая о том, что прорвавшиеся греки могли привести помощь и следовало торопиться.
— Им вряд ли помогут, — успокоил его Иллур, принявший его немедленно в своей юрте, — но ты прав, начинать штурм гавани надо немедленно. Время не ждет. Где ты пропадал так долго?
— Эта эннера оказалась не такой быстроходной, как я рассчитывал, — попытался оправдаться Леха, — но зато баллисты у нее действительно мощные. Если подогнать этот корабль к дамбе и высадить десант, то, под прикрытием орудий, имеем много шансов захватить гавань раньше, чем греки сумеют что-нибудь сообразить.
Иллур встал, прошелся по юрте.
— Что же, твое нападение будет сигналом к общему. Едва ты ворвешься в гавань, я пошлю людей на стены. Сколько тебе нужно времени?
— Я уже готовлю штурм, — предупредил Леха, — начну завтра на рассвете.
Не удержавшись, Иллур тем же вечером съездил в гавань и осмотрел прибывшую эннеру в пристутсвии Лехи и Гилисподиса, которому запрещалось пока отлучаться корабля. Царь скифов прошелся по огромной палубе, осмотрел многочисленные башни для стрелков и с благоговением погладил мачту. Похоже, остался доволен. Но, покидая корабль, Иллур был немногословен.
— Действуй, Аллэксей! — сказал он, взобравшись на коня.

Глава восьмая
Эннера в бою

Над водой еще висел белесый туман, когда суперлинкор «Гнев богов» вошел в залив и направился на веслах в сторону входа в гавань Тиры. Рядом с ним шли все имеющиеся в распоряжении адмирала квинкеремы, чтобы не оставить противнику шансов. Триеры Леха оставил в резерве, прикрывать выход из залива на всякий случай. Предстоящая битва должна была стать битвой метательных машин. И адмирал, снова находившийся на эннере, собирался управлять обстрелом крепости отсюда.
Несмотря на сумерки, которые частично скрыли маневр скифского флота, эннера была столь большой, что не заметить ее было трудно. И все же кораблям Лехи Ларина удалось подобраться почти к самой гавани и нанести первый удар в предрассветной мгле, до того как греки смогли отреагировать на угрозу.
— Мы должны подойти как можно ближе к дамбе и высадить десант, — инструктировал накануне Леха командира четырех сотен морпехов, скрывавшихся в огромном чреве эннеры, — ваша задача, захватить дамбу и опустить цепь, открыв проход кораблям в гавань. А затем пробиваться в город и захватить ближайшие башни. Вам помогут пехотинцы с других кораблей.
Бородатый крепыш, облаченный в пластинчатый панцирь, кивнул.
— Мы выполним приказ, — подтвердил он свою решимость, — или умрем.
— Конечно, на трех имеющихся шлюпка это будет сделать невозможно, — продолжал Леха, расхаживая перед строем вооруженных до зубов морпехов, — Поэтому за нашим кораблем пойдет несколько бирем, которые доставят вас до укреплений противника. Мы прикроем вашу высадку из орудий. Ну, а там уже все будет зависеть от вас. Царь ждет победы в этом бою. Мы слишком долго торчим под этим проклятым городом.
Командир морпехов кивнул еще раз.
— Ну, вот и отлично, — закончил Ларин, и добавил, уже поднимаясь по лестнице на верхнюю палубу, — ждать приказа.
Конечно, скорость была не главным козырем «Гнева богов», но для такого мастодонта двигался и даже выглядел он весьма грациозно. Осторожно разрезая килем невысокие волны, это семибашенное чудовище, со снятой мачтой, неожиданно выплыло из тумана напротив перегороженного входа в гавань Тиры и, остановившись, мгновенно выпустило из своего чрева сотню пехотинцев. Оказавшись на палубе, пешие скифы, быстро спустились по веревкам и сходням на пришвартованные за гигантским кораблем быстроходные биремы и устремились к дамбе, с которой на них взирали греческие пехотинцы, уже распознавшие опасность. Следующие три биремы взяли на борт еще сотню, тут же направившись к дамбе.
Между тем, квинкеремы сопровождения, обогнув эннеру, первыми открыли стрельбу по дамбе и стоявшим за ней судам, заставив греческих пехотинцев на некоторое время спрятаться в укрытия. На глазах адмирала ядра, пущенные скифскими артиллеристами, просто смели с мола шеренгу пехотинцев Тиры.
Когда первые десантные суда, сделав последний взмах весел, воткнулись в дамбу, пехотинцы посыпались на нее один за другим, и, словно жуки, стали карабкаться по камням основания наверх, где их уже поджидали греки с обнаженными клинками и лучники. Завязалась жестокая драка. У оборонявшихся было преимущество, и многие скифы быстро сложили головы, пронзенные стрелами или мечами гоплитов. Бой шел так близко, что Леха слышал стоны раненных и умирающих. Но скифам, ценой больших жертв, все же удалось взобраться на мол, и оттеснить греков назад.
Тем временем, операция продолжалась. Оставив десантников на берегу, биремы возвращались обратно к «большому десантному кораблю» и забирали новых солдат, чтобы поддержать наступление. Находясь на этот раз на носовой башне, Леха мог отчетливо видеть, как развиваются события. Однако, засмотревшись на схватку морпехов, он вдруг услышал отчетливый свист ядра, которое, пролетев буквально над его головой, расщепило одну из шлюпок, прикрепленных в центральной части палубы, превратив ее в груду обломков. Следующее ядро ударило в боковую башню, прошив насквозь тела двух лучников, находившихся там. Это оживились артиллеристы защищавшие Тиру. Их баллисты были установлены на башнях и возвышениях вдоль всей дамбы, и могли оттуда достать сейчас до любого из подошедших слишком близко судов противника. А такими стали все, едва показалось солнце и рассеялся туман.
Квинкеремы, дефилировавшие вдоль мола, отвечали грекам тем же. Завязалась артиллерийская перестрелка. Ядра свистели в воздухе, круша и ломая надстройки скифских кораблей и бортовые ограждения, а иногда и пробивая борта. И лишь «Гнев богов» пока молчал, занятый высадкой десанта. Однако, когда на глазах адмирала греки утопили две биремы, прошив их ядрами из баллист, Леха пришел в ярость. Развалившиеся корабли, оставили барахтаться на поверхности воды множество скифов, облаченных в тяжелые доспехи. Но все они быстро пошли на дно, утянутые своей амуницией. В бессильной ярости, наблюдая за гибелью своих людей, адмирал вдруг заорал на капитана, находившегося тут же на башне.
— Немедленно открыть стрельбу! — брызгал слюной Ларин, — чего стоишь, быстро, я сказал! Снести на хрен с мола все баллисты.
— Но, — попытался оправдаться капитан, — там же идет бой.
— Выполнять! — заорал Леха.
И эннера, развернувшись левым бортом к гавани, дала, наконец, первый залп по позиции баллист в ближней части дамбы, на подходах к которой греческие гоплиты рубились со скифскими пехотинцами, не давая им развить наступление. Залп был столь кучным, что три из четырех баллист мгновенно были разрушены, а прислуга перебита на месте. Оставшиеся в живых греки пришли в ужас, даже перестали стрелять. Зато скифы завопили от радости, рассмотрев результаты своего попадания.
Следующий залп смел и четвертую баллисту, а заодно и десяток гоплитов, уже отступивших сюда под натиском скифских пехотинцев. Начало было положено. Часть дамбы, оказалась в руках нападавших. Однако, небольшие башни по бокам от сквозного прохода, где размещались механизмы, управлявшие подъемом цепи, все еще находились в руках защитников. Переведя взгляд туда, Леха заметил, что цепь опущена, а из гавани на большой скорости, одна за другой, выходят либурны противника, до отказа забитые пехотинцами. И все они направлялись прямиком к эннере.
— Похоже, нас восприняли всерьез, — бросил капитану Леха, указав на приближавшиеся либурны, — а ну-ка, встретить гостей, как полагается.
Греки, понимавшие толк в кораблях, действительно успели достаточно подробно рассмотреть эннеру, быстро оценив ее возможности. Комендант порта, кто бы он ни был, сразу же понял, что если оставить этот гигантский корабль в неприкосновенности, — а обстрел с берега пока мало повредил эннере, — то она непременно разнесет половину построек и кораблей, находившихся в зоне досягаемости ее баллист. А остальное сделает десант, который итак слишком быстро завоевал плацдарм для дальнейшего наступления. Поэтому греки немедленно организовали контратаку, посадив пехотинцев на уцелевшие либурны и отправив их на захват эннеры, чтобы заставить ее метательные орудия замолчать.
— Перенести огонь на либурны. — заорал капитан сигнальщику, стоявшему на палубе, — стрелкам, приготовиться к отражению атаки противника.
Ларин успел насчитать двенадцать либурн, устремившихся к «Гневу богов». Но это было еще не все. Греки, осознав, что от этой атаки будет зависеть судьба города, бросили в нее и свои большие корабли. Вслед за либурнами, под ритмичные взмахи весел, из гавани Тиры показались три массивные квинкеремы. Две из них направились к «Тамимасадасу», который высаживал десант с другой стороны дамбы, под прикрытием своих орудий. А одна устремилась вслед за либурнами. Это был, видимо «запасной вариант», на случай, если абордаж не пройдет.
— Только тарана нам не хватало, — процедил сквозь зубы Леха, нервно поглядывая на приближавшиеся либурны и квинкерему, рассекавшую позади них своим килем теплые волны залива, — увернуться ведь не успеем.
И посмотрев на капитана, приказал.
— Уничтожить либурны противника! Рулевым, внимание на квинкерему. Постараться избежать таранного удара.
Артиллеристы уже выполняли приказ. Первым же залпом ядра накрыли приближавшиеся суда с греческими пехотинцами. Две либурны пошли на дно, едва успев покинуть гавань. Еще одну ядро поразило в заднюю часть, расщепив рулевое весло, и корабль стал забирать влево, вскоре столкнувшись с другой либурной. От этого столкновения, пехотинцы с обоих судов полетели в воду.
— Молодцы, артиллеристы, — похвалил адмирал, оглянувшись на залив, где маневрировали скифские квинкеремы.
Их капитаны, увидев контратаку греков, были полны решимости отыграться за сожжение флота и недавний ночной прорыв. Одна из квинкерем, тотчас присоединилась к бомбардировке либурн противника, а еще две направились на перехват кораблей атаковавших «Тамимасадас», который, высадив десант, был вынужден отойти от дамбы, избегая атаки с двух сторон. Еще одна скифская квинкерема пошла на таран греческого корабля, направлявшегося к эннере. Неожиданно, на узком пространстве напротив входа в гавань, собралось множество массивных кораблей, палубные баллисты которых посылали ядра в противника с такой скорострельностью, что уже должны были задымиться от разогрева. Иногда эти ядра, пролетев над противником, поражали своих. Кругом стоял треск и вой, сквозь который уже были не слышны стоны раненных.
«Тамимасадас» все же не смог избежать тарана. Греческая квинкерема настигла его раньше, чем тот смог увернуться, и нанесла точный удар, достигший цели. Получив пробоину «Тамимасадас», завалился на левый борт. Зато другой скифский корабль на полном ходу налетел на греков. Но квинкерема из тирской эскадры успела поменять положение, а кроме того она имела бронирование ниже ватерлинии, защитившее ее от тарного удара. Острие тарана соскользнуло в сторону, корабли притерлись бортами, ломая весла, и в ход пошли абордажные крюки. Два судна сцепились намертво, и на палубах засверкали клинки пехотинцев. Пошла настоящая мясорубка.
Впрочем, Леха быстро отвлекся от созерцания всеобщей перестрелки, таранов и десантной операции на берегу, поскольку некоторые либурны греков все же добрались до «Гнева богов», несмотря на массированный обстрел. Первые десантники, забросив абордажные крюки, уже карабкались на высокий борт. А в них целились с башен скифские лучники.
Наблюдая за начавшимися схватками у борта своего корабля, адмирал быстро оценил преимущество, имевшееся у его солдат. Скифы, засев на башнях вдоль всего борта, легко «снимали» любого, кто показывался на его верхней кромке или полз, схватившись за веревку. Из десантников, доставленных к эннере первыми двумя либурнами, на палубу «Гнева богов» не поднялся никто. Многочисленные трупы греческих пехотинцев, пронзенные стрелами, плавали среди волн, быстро уходя на дно под тяжестью доспехов.
Однако греки тоже были упорными бойцами и отлично понимали, что от этой атаки зависит будущее города. К огромному кораблю подошло еще несколько либурн. И спустя десять минут штурма на палубе скопились уже около тридцати греческих гоплитов. Количество вражеских солдат с каждой минутой росло. Разбитые на две группы, — на корме и носу, — вскоре они предприняли яростную атаку, чтобы расширить захваченный плацдарм. И, прежде всего, они атаковали ближайшие башни. Одной из таких башен была носовая, на которой находился сейчас сам скифский адмирал.
Прежде чем подоспевшие матросы и морские пехотинцы сняли угрозу, Леха Ларин вынужден был принять на себя командование обороной башни, на которой кроме него находился еще капитан, двое лучников и один солдат-посыльный. Его убили первым. Греческий гоплит швырнул кинжал в солдата, видневшегося в проеме башенного ограждения, к которому вела лестница.
Не успело тело посыльного рухнуть на палубу, как наверх по лестнице устремились сразу несколько греческих пехотинцев. А еще один даже забросил на башню абордажный крюк. Пригвоздив к ограждению лучника, он стал карабкаться вверх по веревке.
Первого грека Ларин убил из лука, подхватив его из рук умирающего солдата, а затем вынул меч из ножен и перерубил веревку, увидев в метре от себя гребень шлема и затем разъяренно лицо поднимавшегося по ней грека. Пехотинец рухнул на палубу и был тут же зарублен подоспевшими скифами. За это время несколько человек все же поднялось по лестнице и, оттеснив защитников, прорвалось в башню, где на узком пространстве закипела схватка.
Солдат-лучник, сменивший свой лук на акинак, капитан и адмирал скифов, бились рук об руку против пятерых гоплитов. Капитан быстро расправился со своим противником и попытался помочь Ларину, на которого бросилось сразу двое пехотинцев, размахивая мечами. Но, сделав неосторожный выпад, был пронзен греческим воином. Меч пробил доспехи капитана эннеры на боку. Обливаясь кровью, тот согнулся и, откатившись в сторону, вскоре затих. Скифский лучник неплохо владел мечом и уже отправил на тот свет одного грека, но второй оказался более опытным бойцом. Даже потеряв щит, он выбил оружие их рук скифа и коротким ударом разрубил ему горло, а затем присоединился к атаковавшим Ларина грекам.
— Трое на одного, — сплюнул Леха, отбивая удар меча и нанося ответный в пах.
Грек согнулся, потом упал на колени, и адмирал увидел, как у него по ногам обильно течет кровь.
— Теперь двое, — добавил Леха, отступая и перепрыгивая через тела мертвых солдат усеявшие пол в башне.
Двое оставшихся воинов в кожаных панцирях, шлемах с навершиями, и выдававшимся чуть вперед нащечниками, закрывавшими почти все лицо, тяжело дышали, остановившись в трех шагах. Один был со щитом, другой без, но это не играло особой роли. Перед ними, и они это понимали, находился военачальник скифов, убить которого было просто необходимо.
Леха отступил к ограждению, подняв меч, щита у него тоже не было. Не предполагал адмирал лично махать мечом в этом сражении. Он сейчас бы с удовольствием забился в самый угол, прикрыв спину, но башня была круглой. Бросив взгляд в сторону, Ларин увидел, как по лестнице наверх лезут скифские пехотинцы. Деваться грекам было некуда, и они бросились на него одновременно.
Отбив удар первого, того, что был без щита, Леха с силой пнул его ногой в грудь, отбросив к дальнему концу башни. Грек споткнулся о чье-то тело и упал. Едва поднявшись, гоплит хотел снова броситься на Ларина, но неожиданно получил стрелу в спину и упал снова. На этот раз он больше не поднялся. Леха успел краем глаза заметить, что «снял» его скифский лучник с соседней башни.
Зато со вторым греком бой начался жестокий. Удары меча сыпались на адмирала один за другим. Причем, грек оказался изобретательным бойцом. Он то бил в голову, то приседал, прикрывшись щитом, и норовил рассечь пах. То старался рубануть по неосторожно выставленной ноге. Но и Ларин был не лыком шит. Поднаторел уже Леха в схватках и битве с холодным оружием, да и подготовка морпехов из прошлой жизни не выветрилась еще из головы. А потому он добавлял к драке на мечах кое-какие элементы рукопашного боя, приводившие несколько раз видавшего виды грека в изумление. Первый раз он, вместо того чтобы рассечь ногу противника ударил его своей ногой по колену. Взвыв от боли, грек отступил, приволакивая поврежденную ногу. Тогда Ларин перешел в контратаку и, нанося удар за ударом, сначала провел лихую подсечку, в результате которой боец рухнул, снова вскочил, но остался без щита. А затем ударом ноги отправил его в полет к самому ограждению. Все это произошло за какие-то секунды. Скифские солдаты еще не успели взобраться по лестнице в башню, как Леха выбил у ослабевшего грека меч, лишив последних шансов на победу в поединке.
— Получи, гнида! — прорычал морпех и ударом кулака, а точнее зажатой в нем рукояти меча, отправил грека в полет на палубу.
Перевалившись через ограждение, греческий гоплит рухнул на палубу, посреди расступившихся скифов. Присмотревшись, Леха заметил, что его шея была неестественно вывернута.
— Этот больше не опасен, — выдохнул адмирал, обернувшись к обступившим его солдатам, — займитесь остальными. Немедленно очистить палубу.
И, посмотрев на мертвого капитана, добавил.
— Мы еще не захватили город.
Следующие пять минут, пока скифы добивали прорвавшихся на палубу греков, Ларин рассматривал ситуацию на море и берегу, пытаясь понять, что же изменилось. Он заметил поврежденный «Тамимасадас» в море и две горящие квинкеремы греков. Третья вела бой со скифским кораблем, пытаясь прорваться в сторону «Гнева богов», но у нее это не выходило. Скифские моряки и артиллеристы крепко взялись за нее. И, вскоре, капитан единственной оставшейся «на ходу» квинкеремы из тирской эскадры принял решение выйти из боя. Сделав разворот, он направился обратно в гавань.
Внимательно осмотрев дамбу, Ларин заметил, что его пехотинцы были отброшены и почти уничтожены с левого фланга, но с правого, там где «Тамимасадас» высадил десант, дело быстро шло к захвату оной из башен у морских ворот.
— Передать на ближнюю квинкерему, чтобы немедленно начала преследовать уходящих греков, — заорал Леха подзывая сигнальщика, — Пусть прорывается в гавань. Начальников гребцов и баллист ко мне.
А когда те явились на башню и увидели мертвого капитана, приказал.
— Корабль подвести ближе к берегу и разметать в клочья все, что там есть. А лучше, запалить гавань.
Бородатые скифы одновременно кивнули, отправившись исполнять приказания. И вскоре эннера, сделав несколько методичных взмахов веслами, оказалась у самой дамбы. Развернувшись правым бортом «Гнев богов» обрушился на гавань Тиры, круша и ломая все, до чего доставали его баллисты. А это были складские постройки у дамбы, несколько небольших судов, и греческие солдаты, атаковавшие скифский десант. К обычным ядрам на этот раз артиллеристы добавили горшки с зажигательной смесью. И вскоре в гавани занялся пожар, быстро перекинувшийся на пристани и близлежащие постройки.
А когда скифская квинкерема ворвалась в гавань, преследуя греческую и, протаранив, притерла ее к берегу, артиллеристы с ее борта добавили грекам «огня». И гавань Тиры вскоре заволокло черным дымом.
Глядя на этот прорыв, Леха заметил, что десантники с «Тамимасадаса» захватили правую башню, и цепь теперь невозможно было поднять снова. Вход в гавань был открыт. С квинкеремы, что уже находилась в акватории, был немедленно высажен десант, предпринявший первую попытку прорыва в город. Правая часть дамбы была захвачена. На подступах завязалось жаркое сражение. Но его исход был предрешен. В открытые морские ворота вошла еще одна из скифских квинкерем. Добивая из баллист разбегавшихся по берегу греческих пехотинцев, она уткнулась носом в берег и высадила десант напротив горевшего пирса, удвоив количество атаковавших городские улицы.
С борта эннеры, сеявшей разрушения в стане почти поверженного противника, Леха Ларин заметил, как с берега скифы начали штурм городских стен, и приказал направить к ним навстречу новый отряд, высадившихся на берег пехотинцев. Тира была обречена.

Глава девятая
Посол Ганнибала

По мере приближения Федор узнавал уже ставший для него новой родиной великий город. Хотя и не был здесь уже два года. А Карфаген выглядел все таким же: мощным и живописным. Вдоль берега, укрепленного высокой крепостной стеной с башнями, за которой Чайка разглядел и башню ставки наварха во внутренней гавани, курсировали военные корабли. Здесь же имелись внешние причалы, для тех, кто посещает Карфаген впервые или чтобы пришвартоваться, когда во внутренней гавани нет места. Бывало и такое, — Карфаген, как ни крути, центр самой оживленной торговли во всем Обитаемом мире. Вход во внутреннюю гавань был перегорожен мощной дамбой, с узким сквозным проходом около тридцати метров в ширину, не больше. Туда, как и в тот раз, когда беглый римский легионер Федр Тертуллий Чайка появился здесь на зерновозе, стремилось множество торговых кораблей. Правда, теперь их останавливали не у входа в гавань, перегороженного массивной цепью, которая то поднималась из воды, то вновь опускалась в нее, а задолго до подхода к крепости. В открытом море.
И к ним, едва завидев «Агригент», шедший на веслах, направилось сразу три таких же судна из береговой охраны. Их остановили недалеко от острова, где Федор разглядел небольшой укрепленный замок, похожий на наблюдательный пункт, вынесенный за пределы столицы. Но, едва узнав, кто плывет в Карфаген, немедленно пропустили и даже сопроводили, став временным эскортом посла Ганнибала. Первая квинкерема новой охраны, даже временно приостановила вход в гавань всех купеческих судов, выстроившихся в длинную очередь перед цепью, пропустив вперед «Агригент».
Здесь Магон даже приказал сбавить ход и «Агригент» едва ли не остановился посреди оживленной гавани, запруженной многочисленными торговыми судами, мешая их продвижению. «Не иначе ждет каких-то почестей, — подумал Федор, глядя, как головная квинкерема сопровождения уже пришвартовалась, и с нее на берег не сошел, а скорее сбежал, исчезнув в толпе, посыльный офицер, — зуб даю, сейчас сбегутся сенаторы нас приветствовать».
Пока «Агригент» дрейфовал посреди обширного пространства торговой гавани, окруженного со всех сторон стенами крепости, Федор, — надо же было как-то себя развлекать, — перевел взгляд с дамбы на город. И, прежде всего на высокий холм, вокруг которого была выстроена неприступная цитадель. А в ее центре, на самой верхушке холма морпех увидел величественный пирамидальный храм, от подножия которого земля живописно расходилась террасами, украшенными яркими цветами. «Храм Эшмуна, — вспомнил Федор название этого культового сооружения, — бога здоровья и врачевания».
За ближайшим к внешней стене пирсом, у которого возвышались склады для товаров, Федор узрел еще одно знакомое громадное сооружение, похожее на каменный холм и на греческий портик колоссальных размеров одновременно. Отгороженное от торговой гавани крепостной стеной, в которых имелся только узкий проход, массивное сооружение с башней на крыше было ставкой наварха, — командующего флотом, — и находилось на острове, посреди закрытой военной гавани. Именно из этой, особо охраняемой акватории, с благословения сенатора Магона, новоиспеченный гражданин республики Карфаген Федор Чайка начал свой новый жизненный путь под этим жарким солнцем.
— Ну, наконец-то, — оторвал его от воспоминаний недовольный голос младшего брата Ганнибала, — а я думал, что мне придется ждать их вечно.
Федор оторвал взгляд от ставки наварха и перевел его на пирс, к которому, блестя на солнце золотом шлемов, приближался многочисленный отряд пехотинцев и, к большому удивлению Чайки два слона в украшенных особым образом попонах и накладных доспехах, понукаемые погонщиками. На спине у одного слонов имелась небольшая башенка-корзина, способная вместить нескольких человек. Шедшие впереди стражники разгоняли народ. Однако вся эта парадная процессия не осталась на пирсе, а проникла внутрь закрытой гавани, вскоре исчезнув из вида.
— Можем приставать, — отдал приказ Магон капитану «Агригента».
А затем, когда корабль, вошел в военную гавань, но еще не ошвартовался у специально предназначенной для таких случаев пристани, обернулся к Федору, смотревшему на все эти великолепные сооружения с нескрываемым восхищением, хотя и видел их уже раньше неоднократно.
— Сейчас я отправлюсь в сенат с кратким сообщением о своем прибытии. — неожиданно обратился к нему Магон, — Уже вечер и вряд ли все сенаторы сейчас готовы будут выслушать меня. Думаю, заседание соберут только завтра или даже позже. А ответ этих умников придется ждать еще пару недель.
Он умолк ненадолго, молчал и Федор.
— Думаю, у тебя найдется, где остановиться в этом городе? — заметил Магон как бы между делом.
— Конечно, — кивнул Федор, бросив взгляд на пристань, узкое пространство перед которой было запружено выстроившимися солдатами, — у меня есть дом в квартале Мегара.
— Вот и отлично, — сухо заметил брат Ганнибала, намекнув напоследок о предполагаемой встрече Федора с сенатором, — так будет удобнее, у тебя ведь есть здесь и свои дела.
Два слона, находившиеся позади солдат, вдруг одновременно издали грозный рев, словно действительно были рады видеть прибытие Магона. Глухо стукнувшись о причал, квинкерема пришвартовалась, трап был спущен быстро.
— Я пришлю за тобой, когда буду готов отплыть обратно в Италию, а пока отдыхай от войны, — сообщил, направляясь к трапу Магон, — если новости от интересующего меня лица будут раньше, то можешь посетить имение Барка в старом городе. Я буду жить там.
Федор невольно поклонился. Таким напыщенным стал вдруг Магон, едва оказавшись в Карфагене. «Наверное, иначе нельзя, если находишься у власти, — подумал Федор отстраненно, и вдруг вспомнил о римском золоте, что умудрился провести сквозь все опасности в метрополию, — неужели он решил, что я буду проситься переночевать в родовом имении Барка? Обижает, мы и сами не бедные». Но, промолчал.
Едва Магон спустился на камни пристани, как солдаты затрубили в трубы, огласив замкнутое пространство гавани громкими звуками приветствия в честь посланца Ганнибала. Их командир, приблизившись к Магону, что-то сказал ему, указав на слона. Магон кивнул с небрежным видом.
И тут слон опустился, сначала на одно колено, затем на другое, а погонщик приставил специальную лесенку, по которой военачальник взобрался на спину слона, удобно разместившись в башенке. Огромное животное встало, легко подняв своих седоков и, подгоняемое наездником, направилось в сторону города. За ним устремился второй слон и отряд пехотинцев. Посмотрев на торжественную встречу с борта корабля, Чайка засобирался на берег. Несмотря на то, что все почести принял Магон, небольшая их часть предназначалась и Федору. Все ж таки помощник посла, хоть и не знатного рода. Впрочем, морпех не относился к этому титулу всерьез. Ганнибал послал его сюда с одной единственной целью, попытаться получить помощь от знакомого сенатора, не самого последнего человека среди властителей Карфагена. А в разгар войны, да еще когда армия уже стоит у самых стен яростно сопротивляющегося Рима, любая помощь может быть решающей, способной окончательно склонить чашу весов в нужную сторону.
Вечерело. И, несмотря на важность момента, Федор решил сначала отдохнуть от треволнений этого плавания, а начать все дела с завтрашнего утра. Погрузив золото на повозку, предоставленную ему по первому требованию, и взяв с собой десяток солдат из морпехов «Агригента» в качестве охраны и почетного эскорта, — как-никак помощник посла, — он отправился на поиски своего дома. Так давно здесь не был, что даже боялся заблудиться. Но первые же шаги по улицам Карфагена вернули ему память.
Миновав крепостную стену сквозь ворота, он сразу попал в старый город, центром которого и самым древним строением вообще была цитадель Бирса, заметная еще с моря. Здесь находилось много храмов и общественных зданий, здесь жили жрецы и самые богатые купцы, а также другие видные деятели. Но часть прилегавших к порту кварталов занимал все же средний класс, — ремесленники и мелкие торговцы, обитавшие в высоких семиэтажных домах из камня добротной постройки. Кварталы богачей и высшей знати находились на значительном удалении от порта, среди садов и рукотворных озер.
Здесь же, у подножия Бирсы, находился и форум. Широкая, мощеная камнем площадь, куда сходились три улицы, как всегда запруженные народом. Несмотря на вечерний час, все здесь еще жило по законам торга. Кого здесь только не было. И местные смуглолицые торговцы, разложившие свой товар перед многочисленными покупателями, и чернокожие нумидийцы, и египтяне, и еще многие другие, чью национальность Федор определить был не в силах, хотя повидал за два последних года, казалось, уже не мало. Но глаза по-прежнему разбегались от пестроты и разнообразия товаров, одеяний продавцов.
— Кому масло оливковое? — раздался в двух шагах вопль торговца, — Подходи!
— Кому халаты парчовые? Пурпур триский?! Все есть! — вторил ему другой.
«Словно и нет никакой войны, — подумал Федор, пробираясь через толпу, которую разгоняли идущие впереди морпехи, — живут себе, торгуют».
Он внезапно ощутил глубокую, накопившуюся усталость и заторопился домой. Быстро миновав форум, Чайка велел своим сопровождающим свернуть направо. Там в квартале Мегара, и находился дом Федора, подаренный ему сенатором за свое спасение перед отплытием на войну.
До небольшого, по меркам местных богачей, трехэтажного домика, окруженного цветущим садом, Федор и его спутники добирались почти час. И прибыли уже в сумерках. У массивных ворот его встретил смуглолицый слуга-охранник, поначалу даже не узнавший хозяина в неизвестном, заросшем бородой, военачальнике с эскортом из десяти вооруженных до зубов солдат. А когда разглядел, кто перед ним стоит, упал в ноги, и забормотал что-то, явно умоляя простить.
— Что, хозяина не признал, — ухмыльнулся добродушно Федор, — понятное дело, три года прошло. А вот он я, вернулся. Открывай ворота, повозку надо внутрь впустить. Я кое-что ценное привез.
Слуга вскочил на ноги и мгновенно бросился исполнять приказание, издав не то крик радости, не то возглас, означавший для всех остальных прибытие долгожданного хозяина. Тотчас в доме раздался шум, и во дворе образовалась небольшая толпа.
В свое время, стараниями Магона, и еще больше его расторопного приказчика Акира, сюда переехал не только сам Федор Чайка. Вместе с ним в этот дом переехало трое смуглолицых слуг-охранников, кухарка и томная нумидийская рабыня, навязанная Акиром Федору для плотских утех. От рабыни, тайно влюбленный в юную римлянку Федор задним числом избавился. В тот краткий период службы в Новом Карфагене, еще на земле Испании, перед началом великого похода, ухитрился отправить Акиру, за скромную плату следившему и за этим домом и за сельским имением морпеха, весточку, чтобы приказчик избавился от нумидийской красавицы. Чего ей зря томиться в четырех стенах? А так, глядишь, еще пользу принесет кому-нибудь. Девица была молодая, здоровая. Детей нарожать могла, чернокожих. И Акир, слегка обиженный тем, что Федор призрел его подарок, продал девушку втридорога заезжему торговцу из Египта. Так что теперь дома обитала только охрана, следившая за порядком, и кухарка. Чему Федор, хранивший верность Юлии, в душе был несказанно рад.
Сгрузив золото и рассчитавшись с возницей, не знавший, что он перевозил, Федор отправил морских пехотинцев назад на корабль и, растянувшись на мягкой кушетке, велел первым делом приготовить себе знатный ужин. Устал он с дороги, проголодался. И вина принести самого лучшего. Требовалось расслабиться. А государственные дела и сенаторы подождут да завтра. Он, в конце концов, на фронте кровь проливал за то, чтобы здесь царило спокойствие и достаток.
Впрочем, несмотря на поздний час, одного слугу он отправил к сенатору Магону с сообщением о своем прибытии, и просил его узнать, не согласиться ли столь занятой человек уделить в ближайшие дни ему немного своего времени. Не успел Федор вкусить легкого ужина из свежезажаренных птиц и распить кувшин красного вина, как вместе с охранником явился Акир собственной персоной.
— Как я рад тебя видеть Федор! — заявил низкорослый приказчик сенатора, облаченный в дорогой хитон, и заключил его в свои объятия, — рад, что ты жив и невредим, да ниспошлет Баал-Хаммон тебе долгие дни, полные счастья. Как я по тебе соскучился.
— Садись, отведай со мной того, что приготовила мне на радостях кухарка, — предложил Чайка, снова устраиваясь на кушетке, — она, видать, по мне тоже соскучилась. Только охранников откармливала, а теперь, вот меня дождалась. Птиц каких-то нажарила на скорую руку. Вроде, съедобные.
И, когда Акир сел напротив уставленного снедью стола, сам налил ему в золоченую чашу вина, добавив:
— Когда же тебе скучать? Все в разъездах, наверное, торгуешь, времени свободного нет.
Акир испустил протяжный вздох, развел руки с короткими пальцами в стороны и поднял очи к потолку, подтверждая правоту Федора. За те два года, что они не виделись, приказчик сенатора не особенно изменился. Лысый и толстый, как и положено торговцам, приказчик был на удивление подвижным для своих габаритов. Он все время перемещался и елозил по кушетке, словно имело шило в одном месте, которое мешало ему сидеть спокойно.
— Как поживает твой высокочтимый хозяин? — поинтересовался Федор, проглотив горсть сочных оливок. Любил он это дело.
— Я, как только услышал, сразу поспешил к тебе, — сказал Акир, — сенатор сегодня занят, уже поздно. Да и ты, наверное, устал, ведь путь был не легким?
Федор кивнул.
— Да, мы едва ушли от римлян, хвала богам. А две квинкеремы сгорели у меня на глазах в неравном бою. Потом попали в шторм. Но, добрались. Послы Ганнибала не могли просто так погибнуть.
Теперь кивнул Акир, выражая полное согласие со словами Федора. Боги не могли допустить, чтобы послы Ганнибала погибли, так и не выступив в сенате с его посланием.
— Весь Карфаген ждал вас как героев. Мы наслышаны о победах великого Ганнибала. На завтра назначено слушание, где хозяин должен присутствовать, — продолжил Акир, возвращаясь к разговору, — Недавно пришел гонец, незадолго до твоего слуги. И хозяин велел передать, что примет тебя завтра вечером, если заседание не затянется.
Отпив вина, он быстро оторвал крыло у птицы неизвестной Федору породы, которая, похоже, пришлась по вкусу приказчику. Финикиец, с лица которого никогда не сползало хитрое выражение, даже замычал от удовольствия, быстро обглодав крыло до косточки.
— Отличная стряпня, — сказал он, причмокивая и облизывая пальцы, таким тоном, что Федору стало не понятно, кого он похвалил: кухарку или себя, за то, что сам когда-то нашел ее для морпеха.
Впрочем, это оставалось правдой в любом случае, Акир был опытным управленцем и умел находить нужных людей. Два прошедших года именно он, с помощью своих людей, следил не только за обширными владениями самого сенатора, но и за недвижимым имуществом новоиспеченного гражданина Карфагена. Дом был в полном порядке, насчет имения в деревне Федор тоже не сомневался. Наверняка и там все в норме. Акир умел вести дела. Хотя, посмотреть, конечно, тянуло, — как там растут его оливковые деревья. Ведь перед самым отплытием Акир принес ему, кроме кошелька с золотом от хозяина, не менее ценный свиток. В нем была дарственная на небольшое деревенское имение недалеко от Карфагена, где находились обширные огороды и пятнадцать оливковых деревьев. Все это хозяйство обрабатывали десять рабов, тоже являвшиеся теперь собственностью Федора Чайки, которую он еще ни разу в жизни не видел.
— Я рад, что тебе понравилось, — ответил Федор и похвалил падкого на лесть приказчика, — кухарка, — высший сорт, спасибо, что нашел ее для меня.
Лысый финикиец расплылся в улыбке.
— Для спасителя моего хозяина я достану все, что пожелаешь.
— Извини, я немного устал, — заметил вскользь быстро захмелевший Федор, которого накопившаяся усталость последних дней начала быстро клонить в сон, едва он расслабился, — и больше хочу спать, чем есть.
Акир мгновенно вскочил с кушетки.
— Мне пора, Федор. Отдыхай. А завтра я приду за тобой или пришлю кого-нибудь, как только хозяин освободится.
— Хорошо, — согласился Федор и, проводив гостя до дверей, отправился в спальню, уставленную массивной, но добротной мебелью, оставив недоеденный ужин на столе.
Там он рухнул на кровать и, едва коснувшись покрывала лицом, заснул не раздеваясь. Так он проспал полночи. Затем очнулся, нашел в себе силы раздеться и, сбросив одежду, снова заснул. На этот раз он проспал долго. Почти до обеда.
Его разбудило щебетание птиц в саду.
— Ишь раскричались, — недовольно пробурчал Федор, накидывая тунику и выходя на открытую террасу, с которой открывался отличный вид на тенистый сад.
Деревья окружали весь дом, рядом с которым жили купцы среднего достатка и знатные воины. Федора такие соседи устраивали. Не голытьба, но и не помпезные сенаторы, к которым вечно наведываются в гости люди их круга, одна свита которых из охранников и рабов занимает половину улицы, мешая движению. И это не считая колесниц и повозок. В общем, он был доволен своим положением и своим домом. А, вспомнив про несколько ящиков римского золота, «заработанных» за еще неоконченную кампанию, повеселел еще больше. Сейчас будущее выглядело не особенно мрачным. Жить можно.
Прищурившись на солнце, лучи которого все же пробивались на террасу, несмотря на росшие рядом раскидистые деревья, Федор оглядел город. Вдохнул терпкие запахи. До него доносилось множество звуков, но все они по счастью были абсолютно мирными. Карфаген уже давно проснулся. Купцы открыли свои лавки, а покупатели запрудили форум и все прилегающие улицы. Жрецы молились богам, призывая их ниспослать урожай и победу над врагами. Жизнь шла своим чередом. А в сенате, уже наверняка начался «официальный прием» по случаю прибытия посла с театра военных действий.
— Интересно, как там дела у Магона, — напрягся Федор, заговорив с собой вслух на русском языке, который до сих пор не стирался у него из памяти, хотя морпех говорил на нем в последний раз еще в Крыму, когда расставался с Лехой Лариным, — дадут нам подкрепления или как?
Неожиданно в дверь спальни раздался стук.
— Ну, кто там?
В приоткрытую дверь просунул лицо вчерашний охранник.
— Звали, хозяин?
— С чего ты решил, что я тебя звал? — удивился Федор.
Охранник замялся, потом все же выдавил из себя.
— Вы что-то сказали громко. Я не разобрал, но, мне показалось, что вы зовете меня.
— Ах, вот оно, что, — понял Федор, возвращаясь с террасы, — нет, я тебя не звал. Но раз уж ты здесь, скажи мне, как тебя зовут?
— Ирид, хозяин, — ответил бородатый крепыш.
Роста он был среднего, абсолютно лыс, но, судя по телосложению, развитым плечам и мускулистым рукам, оружием владел прилично. «Надо будет проверить, — решил Федор, — охранник, как-никак. Надо знать, на что он способен».
— А мою кухарку?
— Ее зовут Береклит, хозяин.
— Хорошо, ты можешь идти, — отпустил его Федор.
А когда охранник исчез за дверью, снова вышел на трассу, и медленно проговорил по-русски, разбивая по слогам:
— Хо-зя-ин, — как это странно, но приятно звучит.
Решив, что до вечера от посла вряд ли поступят новые сведения, Федор решил немного прогуляться по городу. Оставив порядком надоевшие доспехи и фалькату дома, он облачился в немного помпезный зеленый хитон, сшитый по местной моде, и добротные сандалии. Подпоясался кожаным ремешком. Привязал к поясу кошелек с золотом. И стал похожим на зажиточного горожанина, который не особенно будет выделяться в толпе. Немного подумав, Федор для чего-то взял с собой небольшой свиток, письмо, найденное в архиве Марцелла, словно боялся на минуту оставить эту реликвию без присмотра даже дома. Свиток он засунул себе за пазуху, еще раз проверив, плотно ли прилегает ремень к животу. На том и успокоился.
Прихватив с собой двух вооруженных охранников, — хватит им тут расслабляться, — Федор вышел на прогулку и направился, куда глаза глядят. Пешком, хотя мог бы купить себе колесницу и передвигаться на ней, благо улицы были мощеные. Но, несмотря на резко увеличившийся золотой запас, Федор пока не привык шиковать. Хотя, при желании мог бы не только колесницу с четверкой лошадей купить, а новый корабль с экипажем, или два. А, может быть, даже слона. Все привезенное золото и серебро морпех еще до конца не пересчитал. Взял, сколько дали, и прибавил к тому, что было.
«Надо, кстати, будет с Акиром поговорить об этом, — подумал Федор, лениво вышагивая впереди охранников в сторону ближайшего парка, и щурясь на солнце, — может, пристроить свои миллионы в дело сенатора за хороший процент. Я-то ведь скоро опять уплыву на войну, а деньги пускай работают. Глядишь, еще накапает».
С удивлением, отметив у себя рост купеческих настроений, Федор покинул квартал. Видно сказывалось возобновившееся общение с торговцами.
Скоро небольшая процессия вошла в разбитый на холме парк, миновав широкие ворота. Этот парк, а на взгляд Федора настоящий сад, — в котором было много аккуратно подстриженных цветущих кустов, разделенных дорожками и фонтанами, — был местом излюбленного отдыха карфагенян. Вот и сейчас, едва углубившись в благоухающие аллеи, Федор заметил там множество праздных карфагенян, что отдыхали у фонтанов сидя на каменных скамьях. Чайка, наверное, впервые отметил, что не все горожане проводили свое время, занимаясь торговлей. Некоторые философствовали, неторопливо переговариваясь о своих проблемах, и чертили на песке какие-то круги и другие, более замысловатые фигуры.
Глядя на них, Федор вдруг вспомнил рассказы любознательного Урбала и то, что сам когда-то читал. В Карфагене, помимо торговцев, существовало множество ученых и философов. А, соответственно, библиотек, наполненных ценнейшими для своего времени сведениями о путешествиях, мореплавании, сельском хозяйстве. Там, при желании, можно было прочесть о том, как лучше возделывать и орошать землю, чтобы твой огород, плантация финиковых пальм или виноградники приносили наибольший доход. Как научиться выводить самую выносливую породу лошадей, как построить корабль и многое другое. Хозяйство в Карфагене приносило большие доходы, в отличие от того же Рима, поскольку было гораздо лучше спланировано и отлажено.
«Надо будет как-нибудь посетить местную библиотеку, — решил Федор, покидая парк отдыха, и направляясь в сторону порта, — почитать, как там надо ухаживать за финиковыми пальмами, если успею».
Благодаря тому, что климат в здешних местах был благодатным для ведения сельского хозяйства, повсюду рос инжир и пунийское яблоко,[167] миндаль, и конечно вездесущая финиковая пальма. Даже в самом городе на случай осады были разбиты многочисленные огороды. За месяц пребывания в Карфагене перед отбытием на фронт, Федор смог это отлично рассмотреть, благо часть огородов находилась неподалеку за парком, примыкая к крепостным стенам.
Технологии, которыми овладели за сотни лет, финикийцы применяли на всех своих землях, включая недавно захваченные, постепенно превращая даже пустыню в цветущие сады. Для этого требовались знания, деньги, упорство и труд тысяч рабов. Все это у карфагенян было, не зря же этот город считался богатейшим портом на западе Обитаемого мира, а финикийские купцы самыми оборотистыми, постоянно отодвигавшими конкурентов-греков на второй план.
Как припомнил Федор, оставив парк за спиной и ненадолго оказавшись среди хижин местной голытьбы, многочисленные колонии и фактории Карфагена располагались, преимущественно, на расстоянии одного дня плавания друг от друга. Если плыть на север, то ближайшей была Мальта, — как морпех по привычке называл ее, — и два соседних с ней острова, по-прежнему входившие в состав державы. Значение этих островов, как перевалочных баз и портов, только выросло, после того как Карфаген утерял Сицилию.
Обычно фактории строились на островах вблизи берега, в устьях рек или тех местах, откуда было легко добраться до моря. Ведь море было основной сферой жизни финикийцев. Без моря они себя не видели полноценным народом, хотя некоторые умники, типа сенатора Ганнона, предлагали расширяться вглубь материка, позабыв о морских традициях и не воевать с Римом. И сейчас, в разгар победоносной войны, такие настроения были совсем не на руку Ганнибалу.
Вспомнив про Ганнона, командир двадцатой хилиархии, бившейся сейчас далеко от сюда во славу Карфагена, вспомнил и о странном письме, подписанном этим сенатором. На первый взгляд оно не таило ничего серьезного, и даже не было зашифровано, но Федор уже решил показать его Магону при встрече. Ганнон, кажется не находился среди его друзей. Пусть он решает, что делать.
Преодолев по мостикам несколько оросительных каналов, Федор прошел вдоль раскинувшихся почти у крепостных стен огородов, и вскоре вновь оказался в кварталах, застроенных домами зажиточных горожан. Оттуда он пошел в старый город к форуму, где, потолкавшись часок среди многочисленных прилавков, зашел в лавку к оружейнику и выбрал новую кирасу взамен старой, носившей на себе следы многочисленных ударов римского меча.
«Могу себе позволить, — решил Федор, любовно оглядывая искусную инкрустацию на посеребренных металлических пластинах и мысленно уже отправляя старую в утиль, — чего мне эти деньги, солить что ли? Вот вернусь в Рим, неизвестно когда снова тратить начну».
Однако возникла непредвиденная проблема, — золотые монеты, взятые с собой не глядя Федором, оказались очень большого номинала. Товар тоже был не из дешевых, но у оружейника не было мелкой сдачи, а скинуть он никак не хотел, углядев в Чайке богатого покупателя, которому кираса пришлась в пору и сильно понравилась.
«За копейку удавится, сволочь», — пробурчал Федор, получив третий тактичный отказ скинуть цену от лысого старика в синем балахоне, с загорелым морщинистым лицом и одним зубом на весь рот. Пришлось идти к менялам, лавка которых располагалась в самом углу рынка. Уже вечерело, и рынок скоро должен был закрыться. Но Федор успел. Едва разобравшись со своим золотом и отдав новенькую кирасу охранникам, он уже направился к выходу, чтобы идти домой и тут столкнулся с Акиром.
— Я искал тебя. Хозяин вернулся из сената, и ждет тебя сегодня вечером, — заявил приказчик, едва завидев Федора и, отведя его в сторонку, — он непременно хочет поговорить сегодня. Лучше даже прямо сейчас.
— Хорошо, — кивнул Федор, непроизвольно погладив свиток под хитоном, и мысленно похвалив себя: «Интуиция».
Затем он обернулся к охранникам.
— Ирид, пойдешь со мной. А ты отнеси кирасу домой и, если там есть какие-нибудь известия для меня, придешь к дому сенатора Магона. Если нет, оставайся на месте.

Глава десятая
Тайный разговор

Быстро миновав несколько застроенных многоэтажными домами кварталов у самого рынка, они, вскоре, попали совсем в другой мир. Взору морпеха предстал квартал особняков и вилл, утопающих в зелени.
Не теряя времени, Акир провел его знакомой дорогой к воротам здания высившегося пирамидой посреди парка. Федор сразу узнал этот многоярусный дворец, каждый из этажей которого украшали колонны, башенки, а также изваяния мифических животных и птиц. Здесь он впервые, с того момента как покинул Крым, когда-то снова повстречался со своим благодетелем. Много воды утекло с тех пор, но здесь ничего не изменилось. Огромный дом выглядел все также величественно. А с наступлением вечера, уже погрузившего в полумрак уголки обширного парка, даже мистически. Изваяния хищных животных и птиц на террасах казалось, могли ожить и спуститься в парк, или взмыть в небо над ним, чтобы вовремя перехватить и умертвить любого, кто задумал вред их хозяину.
Заглядевшись на изваяния, Федор даже замешкался у входа, остановившись.
— Хозяин ждет, — напомнил Акир.
И Федор вновь ускорил шаг, устремившись за ним. В воротах все также стояли стражники в полном вооружении, а двое из них были уже с факелами. Такие же факелы горели вдоль всей аллеи на специальных подставках, пока приказчик и Федор с охранником шагали по ней к массивным, позолоченным дверям главного входа в особняк.
«Раньше хозяин принимал гостей на террасе», — подумал Федор, поднимаясь по мраморным ступеням, и не ошибся. Акир провел его на второй этаж. У дверей, ведущих на террасу, находилась несколько вооруженных пехотинцев. Здесь Ирид вынужден был остановиться. Дальше пускали только проверенных людей.
— Жди меня здесь, — приказал ему Федор, следуя дальше за приказчиком.
Акир ввел Чайку на террасу и молча удалился через запасной выход, скрытый в боковой стене. В неровном свете горевших на полу террасы жаровней, морпех увидел массивное кресло с золочеными ручками в форме птичьих голов, в котором вальяжно расположился седовласый сенатор. Закутавшись в темно-синий балахон, он неторопливо потягивал вино из чаши украшенной драгоценными камнями. На груди чиновника, фигура которого тонула в полумраке, тускло поблескивала золотая цепь с амулетом, изображавшим диск и полумесяц, — симфор Карфагена.
— Приветствую вас, Великий Магон, — поклонился Федор, едва оказавшись на террасе, — прошу простить меня за мой вид, Акир сообщил мне, что вы срочно хотите меня видеть. Я не успел переодеться.
— Здравствуй, Чайка, — седовласый сенатор указал ему на соседнее кресло, — рад тебя видеть. Мы слишком давно знакомы, чтобы обращать внимание на такую безделицу, как неподобающая одежда. Тем более я сам вызвал тебя для разговора.
— Ценю вашу дружбу, — искренне заметил Федор, снова поклонился и сел в кресло.
— Угощайся, — предложил Магон, указав на стол, уставленный яствами и кувшинами с вином, — разговор этот не предназначен для посторонних ушей, поэтому я отослал слуг. Даже Акиру не зачем знать, о чем пойдет речь.
Федор налил себе вина, отпил глоток и, облокотившись на спинку кресла, стал ждать, пока Магон захочет начать разговор. Взгляд морпеха скользнул по саду, где стрекотали насекомые и пробовали голос одинокие птицы, невидимые в сгущавшейся темноте.
— Сегодня было долгое заседание, и я немного устал, — пожаловался, наконец, Магон, нарушив затянувшуюся тишину, — я ведь уже не мальчик, протирать скамьи в сенате. Шестой десяток разменял. Иногда хочется отойти от дел и уехать навсегда в деревню. Выращивать там тыкву и виноград.
Федор ожидал от всесильного сенатора чего угодно, только не разговора по душам. «Впрочем, насторожился Федор, кто их знает, этих политиков. Может быть, просто усыпляет бдительность. Хотя, кому еще я могу доверять, если не ему».
— Три года прошло, — теребя бороду проговорил сенатор таким тоном, словно подводил баланс, — не так уж и много, а ты, Федор Чайка, уже командир хилиархии.
— Вы прекрасно осведомлены, — осторожно заметил на это Федор.
Магон допил вино и поставил чашу на стол.
— Ганнибал действительно так близок к победе, как рассказывал сегодня его брат? — спросил сенатор.
— Он должен был представить вам доказательства наших побед, которые привез с собой, — ушел Федор от прямого ответа, неожиданно вспомнив по груз золотых и серебряных колец, снятых с отрубленных пальцев римских вельмож.
— Он представил, — кивнул Магон, тряхнув своей бородой, столь длинной и курчавой, что в ней иногда пропадала золотая цепь с амулетом, — и, клянусь небесной царицей Таннит, я давно не видел столь приятного глазу зрелища. Тысячи лучших римлян повержены в прах силой Ганнибала, силой самого Карфагена.
Магон повернулся к сидевшему рядом Федору и в глазах его появился блеск.
— В сенате это вызвало настоящий переполох. Бурю восторга. Ганнибалу пообещали немедленную помощь.
Сказав это, сенатор вновь откинулся на спинку кресла.
— Ганнибал Барка умен, как и его отец. Он знал, чем можно возбудить сенат к действиям. Но, я вынужден повторить вопрос, Чайка.
— Мы стоим у стен Рима, — поспешил ответить Федор, — но они яростно защищают город. Я сам водил в атаку свою хилиархию и даже однажды пробился за стены, но…
Чайка вздохнул, прежде чем продолжить.
— Но, ненадолго. Нас отбросили мощной контратакой, и с тех пор моя нога больше не ступала на мостовую Рима. Как я не старался.
Чайка даже хотел встать, чтобы пройтись по террасе и сдержать возбуждение, охватившее его при воспоминаниях о недавних кровопролитных сражениях. Слишком яркие были воспоминания. Но сдержал свой порыв.
— Рим начал приходить в себя, — продолжил он свой рассказ, — это, конечно, не мое дело. Но по всему видно, что сенат Рима, еще недавно напрягавший последние силы для защиты города, собирает по всей стране новые подкрепления. И они постоянно подходят на помощь осажденным, полностью блокировать которых мы так и не смогли.
Резким движением Федор взял кувшин и, увидев кивок головы, налил вина сенатору и себе. Магон не мешал ему распоряжаться кувшином, обратившись в слух.
— Осмелюсь заметить, у нас очень сильная армия, но даже она нуждается в пополнении, — снова заговорил Федор, сделав глоток, — мы одержали множество крупных побед практически не получая подкреплений, оторванные от своей базы. На море до сих пор господствуют римляне. Ганнибал — великий полководец, но армия обескровлена. Она отдает последние силы. А Рим, даже почти уничтоженный, все же опирается на свою землю.
Чайка не выдержал и встал, пройдясь до парапета террасы, вернулся назад.
— Именно сейчас нам так нужен флот, который отогнал бы римские корабли от берегов Италии и уничтожил бы их, — сказал он, снова устроившись в кресле, — Римский флот связывает нам руки. На суше дела идут хорошо, но мы израсходовали последние силы. Еще немного без подкреплений и война может принять совсем другой оборот. Они нам нужны, как воздух.
Закончив свою тираду, Федор умолк. Он вновь отпил вина и закусил странными сухими палочками, сделанными из теста. Они были обсыпаны кунжутными зернами, имели солоноватый вкус. Это угощение лежало перед ним на отдельном блюде.
— Что же, Ганнибал Барка не зря прислал тебя ко мне, — усмехнулся Магон, — он знал, кого послать. В твоих словах сквозит вера в своего военачальника. И ты умеешь убеждать. Надо сказать, его брат не так хорошо выступал вчера в сенате, хотя и выглядел не менее уверенно.
— Я рассказал Ганнибалу о знакомстве с вами в последний момент, — заявил Федор, — я здесь оказался случайно и не должен был ехать вместе с его братом.
— Случай, — заметил вскользь на это седовласый Магон, — желание богов.
— Три года войны, что я провел рядом с Ганнибалом, — закончил мысль Федор, — он и не догадывался о том, что у меня есть столь влиятельный знакомый в сенате.
— Так вот чем объясняется твой статус, — кивнул Магон, — Посольства я ожидал давно. И был даже удивлен, что Ганнибал так долго тянул с ним.
— Он надеялся на подкрепления, — ввернул слово нетерпеливый Чайка, — обещанные ему, как я слышал, раньше.
— Я ждал, что приплывет его брат, — продолжал Магон, пропустивший эти слова мимо ушей, — Ганнибал никогда не доверил бы такую задачу никому другому, до тех пор, пока жив хоть один мужчина из семейства Барка. Но, по моим данным тебя среди послов не должно было быть. Однако, ты здесь. И у меня нет оснований не доверять твоим словам.
«Он еще меня и проверять вздумал», — возмутился в душе Федор, но сдержал свою обиду, понимая, что в играх политиков, от которых зависит судьба страны, иначе и нельзя. Слишком дорога цена ошибки.
— Он послал меня к вам за помощью, — осторожно заявил Чайка, — ведь ему эти подкрепления обещали давно.
— Его брату сегодня тоже обещали подкрепления, — спокойно заметил на это Магон.
Федор оторопел. Сенатор сказал это таким спокойным тоном, который иначе как «Получите, после дождичка в четверг» и нельзя было понять.
Чайка, услышав это замечание, едва не возмутился открыто. Ему хотелось вскочить и крикнуть этому расслабленному сенатору, отъедавшемуся тут в тишине и спокойствии столицы: «Мы, там, ядрена вошь, жизни свои кладем, что бы вы здесь задницы отращивали! Кровь рекой льется, люди гибнут, а они, видите ли, тут размышляют, прислать пару кораблей вместо тысячи обещанных или нет. Им из Карфагена гораздо виднее, как управлять войной за морем. В игры играют, патриоты, твою мать!».
Но, не сказал.
— Значит, он меньше верит в посольство своего брата, чем в тебя, — задумчиво произнес Магон, теребя золотую цепь, — это кое-что говорит. И о нем, и о тебе.
Федор молчал, играя желваками.
— Мы почти закончили строить новый флот, — наконец произнес сенатор, который словно не видел, в какой ярости пребывает его гость, — однако, боюсь, он не скоро покинет гавань Карфагена.
— Но, почему? — едва не вскочил со своего места Чайка, — Ведь именно сейчас нам нужна помощь. Еще один удар и война будет закончена.
— Это не такой простой вопрос, как тебе кажется, Чайка, — снисходительно заметил Магон, — Рим, к сожалению, не единственный наш враг, хотя и самый опасный сейчас. Да и не твоего ума это дело. Ты, конечно храбрый солдат, но еще не наварх и не суффет.
Федор заткнулся. Ему мягко напомнили, что он слишком обнаглел и действительно ведет себя как равный Магону. А их разделяла пропасть. Да что там пропасть, — они были как огромная планета и ее незначительный спутник. Один из тысячи. Магон был в числе тех, кто выбирает и смещает со своих постов военачальников уровня Ганнибала. Кто такой для него Федор Чайка, пусть и доблестный солдат, доказавший это?
«Если бы не эпизод со скифами, едва не лишившими жизни столь блестящего сенатора, — охладил свой пыл морпех, — то быть бы тебе, брат Федор, рабом на корабле или чьей-нибудь плантации финиковых пальм. Так что, помалкивай, пока цел. Да радуйся жизни. Не так уж плохо она у тебя здесь сложилась».
И вдруг его кожу под хитоном что-то кольнуло. Федор вспомнил о свитке, так предусмотрительно захваченном с собой.
— Осмелюсь заметить, — начал издалека Федор, слегка успокоившись, — воюя недалеко от Рима, мне случайно удалось захватить имение сенатора Марцелла, который в спешке покинул его и забыл там весь свой архив. Мне казалось, это имя вам должно быть известно.
В глазах Магона появился интерес, едва он услышал о Марцелле.
— Продолжай, — он даже поторопил Федора, нарочно державшего паузу, чтобы усилить эффект.
— Так вот, — закончил командир двадцатой хилиархии, — я позволил себе просмотреть некоторые бумаги сенатора, лежавшие на поверхности шкатулки, и нашел там одно любопытное письмо. Вы ведь знаете, что я читаю на языке римлян. Не уверен, что оно имеет большую ценность, — не моего ума это дело, — но, думаю, одна подпись вас заинтересует.
Он сунул руку за пазуху, извлек свиток и протянул сенатору. Тот жадно схватил его, повернул к ближайшее жаровне, и быстро пробежал глазами. Когда Магон закончил читать это короткое письмо, он вновь улыбнулся, и лицо сенатора особенным образом изменилось. На нем появилось плотоядное выражение. И Федор понял, что все сделал верно.
— А ты не так прост, как кажешься, — вновь усмехнулся Магон, сворачивая свиток, — Ганнибал видел это письмо?
— Нет, — Федор отрицательно мотнул головой, — я передал ему весь захваченный архив, кроме этого свитка. Но, прочел не все. Возможно, там было еще что-нибудь стоящее вашего внимания.
— Я в очередной раз делаю вывод, что не ошибся в тебе, — сказал сенатор, поднимаясь.
Федор тоже встал.
— Мне нужно срочно отдать кое-какие распоряжения, — быстро закончил встречу Магон, поправляя свое длинное одеяние, — ты можешь отправляться к себе домой или даже в имение. Все равно ответ на просьбу посла поступит не раньше чем через десять дней, так что у тебя еще есть время отдохнуть. Но, перед отъездом, мы еще встретимся. Я должен дать тебе одно поручение.
С тем Федор и покинул виллу сенатора, прихватив по дороге ожидавшего в соседнем помещении Ирида. Второй охранник не появился, значит, вестей от младшего брата Ганнибала пока не было. Впрочем, Федор не торопился. Ему хватало информации для размышлений, хотя и полученной намеками. А о том, что произошло в сенате, он уже был частично осведомлен.
Магон Барка проявил себя на следующий день. Утром Федора разыскал его слуга и привел в особняк в старом городе. Это было не менее помпезное здание, чем вилла сенатора, окруженное высокой оградой. У массивных ворот стояло так много охранников, словно это был штаб армии, а не жилой дом. «Впрочем, — подумал Федор, поднимаясь по мраморным ступеням, — семья Барка всегда отличалась воинственностью. И война, — ее основное ремесло, так стоит ли удивляться».
Брат Ганнибала принял его в просторном кабинете, высокий потолок которого подпирали мраморные колонны. Посредине стоял стол с вином и закусками. Особняк был выстроен на холме, а с имевшегося здесь балкона открывался хороший вид на гавань Карфагена, в которую сейчас входил военный корабль.
— Как прошел прием в сенате? — поинтересовался Федор, поздоровавшись и переводя взгляд с гавани на Магона.
По случаю визита в дом Барка, командир двадцатой хилиархии вновь облачился в доспехи, и даже надел новую кирасу.
— Это был всеобщий восторг, — с радостью сообщил Магон, и добавил, видимо, уже не считая нужным скрывать от Федора истинный размер подкреплений, — сенат рукоплескал нашим победам. Увидев три медимна золотых сенаторских колец, мне тут же пообещали сто кораблей с пехотинцами, сорок слонов и пять тысяч нумидийцев.
— Но, если не ошибаюсь, — припомнил Федор, — перед штурмом Рима Ганнибал говорил про двести квинкерем?
— Это уже забыто, — отмахнулся Магон, нахмурившись, — сенатор Ганнон, за которым сейчас стоит большинство, недавно отправил часть нового флота в Испанию, на помощь нашему брату Гасдрубалу. Васконы снова подняли там мятеж, который нужно немедленно подавить. А восемь тысяч пехотинцев он услал на дальние границы Нумидии, чтобы расширить там владения Карфагена. И уверял меня, что наемников сейчас не хватает.
— Значит, все-таки Ганнон, — пробормотал себе под нос Чайка, а, повысив голос, спросил, — но зачем отсылать так нужных нам пехотинцев в глубь материка, а флот в Испанию, если главные события происходят в Риме?
— Это же Ганнон, — скривил губы в усмешке его собеседник, — этот древний старик строил козни еще моему отцу. А теперь мешает брату и мне. Он ненавидит всю нашу семью и ради этого готов разрушить плоды любой победы Карфагена, с которой связано имя Барка. Даже той, что уже почти свершилась, несмотря на его противодействие.
— Но остальные сенаторы, они-то, что, не понимают, что победа над Римом принесет им не только моральное удовлетворение? — не удержался Федор, снова позабыв о том, кто он есть и с кем разговаривает.
Однако, Магон не обратил на его фамильярность должного внимания. На слишком больную мозоль наступил Федор.
— Ганнон очень богат и влиятелен. Уверен, он многих подкупил, — стал излагать свою точку зрения брат Ганнибала, — Кроме того, война отсюда видится совсем по-другому. Ганнон внушил многим, что мой брат начал эту войну больше по собственному усмотрению, нежели по приказу сената, хотя приказ был. И теперь многие считают, что было бы неплохо, если бы Ганнибал сам закончил ее, без посторонней помощи. И без новых затрат на войну.
Услышав это, Федору вновь захотелось перейти на русский язык и произнести пару крепких словечек в адрес сената, но он сдержался.
— Так что, если нам дадут хотя бы то, что обещали вчера, — закончил свою речь Магон, — это будет уже неплохо. С такими силами мы сможем взять Рим, а потом, окончательно очистив землю от легионеров, займемся теми, кто бороздит наше море. Взяв же Рим, мы склоним и даже противников в сенате на свою сторону.
«Его еще нужно взять», — подумал Чайка, снова переводя взгляд на гавань. Слушая собеседника, Федор раздумывал, не рассказать ли ему о письме. Но быстро решил, что не стоит. Пусть уж этим занимается сенатор, у него больше возможностей использовать письмо с наилучшим эффектом. Да и как он будет выглядеть, если брат Ганнибала захочет посмотреть на это письмо.
— А как твои успехи, Чайка? — вывел его из задумчивости Магон, — был у интересующего нас сенатора? Или еще нет?
— Был, — не стал врать Федор, — поговорили. Он тоже сказал, что с подкреплениями все будет не так просто и быстро. И что сенат будет долго размышлять. Даже посоветовал отдохнуть, пока есть время.
— Великий Магон, — мудрый человек, — согласился брат Ганнибала и нахмурился, — а сенат никогда не торопится с ответом. Даже сейчас, в разгар войны. Я кое-что предприму, а ты можешь отдыхать. Я пришлю за тобой, когда ты мне понадобишься.
Сенат действительно не торопился с ответом, и Федор застрял Карфагене почти на месяц вместо ожидаемых десяти дней. За это время он осмотрел весь город, побывал во многих храмах, воздав хвалу богам. А, отдав им должное, посетил с Акиром несколько кабаков, куда собирался разный торговый люд, чтобы облегчить свои кошельки. Но вскоре устал и от веселья, решив заняться делом, раз уж его никто не беспокоил. И съездил на пару с приказчиком на недельку в свое деревенское имение, находившееся в двух днях пути к югу от Карфагена.
Как ни странно, Федору понравилось. Домик в деревне у него был не столь большим как в столице, но зато пятнадцать оливковых деревьев оказались неплохим вложением капитала, особенно если вспомнить, что достались они ему даром. За прошедшее время Акир уже сумел снять с них и продать два урожая оливок, из которых приготавливали отличное масло, не падавшее в цене даже на заморском рынке.
— Может здесь еще виноградник разбить? — посоветовался с ним Федор, оглядывая песчаную почву своего надела и огороды, на которых сейчас трудились его рабы.
— Не стоит, — отговорил его приказчик, — огород здесь итак еле выживает. А для виноградника нужно гораздо больше места. Тебе придется прикупить еще земли и потратиться на дополнительно орошение. Это не дешево.
— А много надо? — щурясь на белое африканское солнце, заинтересовался Федор, которого вдруг потянуло стать плантатором, — у меня есть деньги, правда не знаю, хватит ли.
— Не торопись, Федор, — посоветовал Акир, — вот вернешься с войны, там видно будет. Деньги тебе еще пригодятся.
— Да уж, — согласился Чайка, — с этим не поспоришь. Рановато мне еще расширяться.
И Федор отложил эту затею на более поздние времена, решив поверить многоопытному в таких делах приказчику. Тем более, что дела и без того шли вполне прилично.
Пожив недельку в деревне, Федор и Акир вернулись в Карфаген, миновав по дороге множество живописных холмов, усаженных целыми рощами оливковых и финиковых пальм. Глядя на эти живописные места, Федор поймал себя на мысли, что он нашел себе новый дом в этом времени и хотел бы остаться здесь навсегда.
Оказавшись снова в столице, и не успев переговорить с братом Ганнибала о последних новостях, на следующее утро Федор проснулся от громкого стука в дверь. Его разбудил посыльный от сенатора. На этот раз, это был не Акир, а один из охранников, сообщивших, что сенатор требовал немедленной встречи.
Поняв, что предстоит официальный визит, Федор на всякий случай облачился в доспехи. А, едва преступив порог знакомой виллы, Чайка заметил какое-то оживленное движение внутри. Масса посыльных и странных людей в балахонах, лиц которых было не разглядеть, входила и выходила из кабинета сенатора, минуя охранников, проверявших каждого. Но его провели к хозяину дома немедленно.
— Ты уже знаешь последние новости? — вперил в него взгляд сенатор, едва Федор остался с ним наедине в тиши кабинета. И, не дождавшись ответа, отчетливо произнес, — вчера посла Ганнибала пытались убить.

Глава одиннадцатая
Посланец Великой Скифии

После сожжения Тиры скифы пировали целую неделю, прежде чем двинуться дальше. На этот раз Иллур не приказывал уничтожить все городские укрепления или сжечь сам город, хотя ему этого очень хотелось. Начав свой великий поход на запад, Иллур стремился к непрерывному расширению своих границ, а, добившись этого, получил новую проблему, — протяженные границы теперь требовалось охранять. Лучше крепости в новых землях ничего пока было не придумано. А в случае с Тирой, это был еще и порт на берегу моря. Поэтому Иллур, едва захватив Тиру, отдал приказ заново отстраивать сильнее всего пострадавший порт. Молодой царь сделал это, чтобы тот как можно быстрее смог принимать корабли из соседней Ольвии, тем самым, передвинув свою передовую военно-морскую базу из Крыма и Ольвии, еще дальше на юг, приблизившись к берегам Греции.
Расчет царя оказался верным. Несмотря на прорыв нескольких кораблей, ни до, ни после захвата города, никакой помощи осажденной греческой колонии от соседей пока так и не поступило. Предаваясь празднествам по случаю победы, Иллур еще долго стоял лагерем неподалеку от Тиры. Как вскоре выяснилось, ожидая прибытия гонцов с других фронтов, увидев которых новоиспеченный адмирал скифских ВМС опять загрустил. Это были амазонки. К счастью, при встрече оказалось, что это люди самой Оритии, прибывшие из глубокого рейда по тылам противника.
Прискакав из-за дальних гор, они прямиком направились по захваченным землям к берегу моря, разыскав стоянку скифской армии, и, похоже, не встречались с воительницами Исилеи, пропадавшей где-то в глубине бастарнских владений.
Присутствовавший при встрече яснооких посланниц сарматской царицы, затянутых в кожу доспехов, Леха немного расслабился. В душе бравый морпех был вынужден признаться себе, что предпочел бы выйти один против десяти греческих гоплитов, нежели вновь выяснять отношения один на один с Исилеей, от которой не так давно, по сути, просто сбежал, побоявшись предложения руки и сердца, от которого он не смог бы отказаться. И теперь его часто тянуло посоветоваться с Иллуром. Поговорить по душам о том, как себя вести с амазонками, но морпех все откладывал.
Однако, стоило амазонкам покинуть шатер Иллура, как Леха снова забеспокоился. И причиной тому послужило неожиданное заявление царя.
— Долго мы еще будем здесь на солнышке греться? — уточнил Леха, проводив взглядом последнюю из воительниц, чьи бедра заставили его против воли ощутить сладостное томление вперемешку с безотчетным страхом. Ощущений от романов с амазонками у него уже хватало. Всяких. Да и совесть иногда покусывала. Отчего Ларин даже не спешил узнавать, как дела у него в родном стойбище. Быть может, Зарана там уже родила ему сына.
— Скоро должны прибыть гонцы от Арчоя, — заявил Иллур, поднимая чашу с вином, — узнаем последние новости. Там и решим, что дальше делать. Думаю, ударим дальше, в глубь земель гетов.[168] Пора нам выходить на широкие степные просторы. Там победа всегда за нами будет. А с остальными колониями греков на побережье после разберемся. Никуда не денутся.
Осушив чашу, Иллур поставил ее на подставку, низкий деревянный столик, на котором стояли раззолоченные блюда с фруктами. И добавил, обернувшись к кровному брату.
— Отдыхай пока, корабли чини, а потом будет у меня к тебе еще одно задание.
Услышав слова царя, Леха против воли вздрогнул. Гонцами от Арчоя могли оказаться, на сей раз, воительницы Исилеи, с которым он почему-то пока не хотел встречаться. А может и она сама. Проклиная себя за эту странную робость перед претендовавшей на него амазонкой, морпех предпочитал сейчас оказаться в самом пекле сражения. И его вдруг снова потянуло в бега.
— А чего тянуть, — обострил он ситуацию, — корабли почти все готовы. Осталось только «Тамимасадас» подлатать. Он сильнее других пострадал. Их и без меня починят. Ты говори, что за дело.
Иллур, некоторое время изучал физиономию своего адмирала, словно видел его впервые, но все же кивнул, согласившись.
— Ты прав, Аллэксей, время пришло, — подтвердил скифский царь, жестом отправив наружу слугу, который только что наполнил чаши царя и его кровного брата, — слушай.
И царь Скифии рассказал, наконец, что за миссию он собирался поручить своему кровному брату. Дело выходило куражное. Не дожидаясь общего наступления конных скифских армий по всему протяженному фронту, Лехе предлагалось немедленно отплыть на корабле и высадиться в дельте Истра, то бишь Дуная, как он полагал, где до сих пор теплилось небольшое скифское государство, оставшееся от завоеваний легендарного царя Атея и называвшееся Малой Скифией. Окруженное гетами и даками, а также соседствующее с мощными греческими колониями, былой силы оно уже давно не имело. Однако и не исчезло с карты совсем, продолжая чеканить свою монету и больше торговать, чем воевать с соседями. В преддверии широкомасштабного наступления, Иллур вознамерился вдохнуть в этот осколок былого скифского величия новую силу. Лехе предстояло тайно достичь берегов скифского анклава, разыскать местного царя по имени Палоксай,[169] и провести переговоры с ним или с его старейшинами о выступлении армии Малой Скифии против гетов, сразу после того, как они узнают о приближении орд Иллура.
— После того как Орития и я нападем на царство гетов с двух сторон, удар в тыл придется очень кстати, — усмехнулся Иллур, отпивая красного вина, — их оборона должна будет развалиться на части. Мы разобьем их отряды по одиночке, а затем снова займемся жирными греческими торговцами, что обосновались на берегу.
— Ты уверен, что наши дальние родственники пойдут на восстание? — на всякий случай спросил Леха, — если вокруг них столько сильных противников.
Иллур усмехнулся, вновь отпив вина. Помолчал.
— Конечно, дело не легкое, Аллэксей, — заговорил он вновь, — потому и посылаю тебя. Ты такие дела любишь. Может, и повоевать придется. Но, прежде ты должен добиться от старейшин согласия. Как доносят мне верные люди, старейшины там пока предпочитают торговать с греками. Как и наши, совсем недавно. И в самой стране сильно влияние греков. Но стоит моей армии перейти границы гетов, как все изменится. У них будет очень простой выбор или встать на мою сторону или помогать моим врагам. И память предков не позволит им пойти против скифов.
Иллур отставил чашу в сторону.
— Но помни, восстание должно начаться не раньше моего наступления. Иначе их просто раздавят. И, постарайся сохранить, все в тайне. Как договоришься со старейшинами, не жди меня среди них, и не участвуй в войне. Морем вернешься обратно и примешь под командование флот в Тире.
— Согласен, — радостно кивнул Леха, поднимаясь, — пойду готовить корабль.

* * *

На следующее утро, собрав все необходимое, включая сундук с золотом и тайную грамоту царя к обитавшим в дельте Дуная скифам, Леха погрузился на триеру и вышел в море. Вместе с ним в опасное путешествие отправилась неполная сотня Гнура, вновь спешившись, вместе со своим сотником.
Сначала Леха хотел отправиться в плавание на квинкереме, все же помощнее корабль будет. Но, не срослось. Выбор пал на триеру не только потому, что «Тамимасадас» все еще был не отремонтирован, — слишком сильно «приложила» его греческая квинкерема своим тараном.
— Чем быстрее будет твой корабль, — заметил на это Иллур, — тем лучше. Ты не воевать плывешь с греческим флотом, а переговоры вести. Бери триеру, сотню надежных людей, и отправляйся. Ты должен вернуться с ответом не позднее, чем через месяц, до начала наступления.
— А что так долго? — удивился морпех, — я думал, сплаваю туда на пару дней и назад. Это же вроде не очень далеко, если по берегу.
— Так быстро не выйдет, — успокоил его Иллур, — Для начала доберись, без приключений. В тех водах немало греческих кораблей плавает.
Леха напрягся, решив было попросить подкреплений, но передумал. Тут дело тонкое назревало, разведка.
— Если перехватят по дороге, — приказал царь, — золото на дно пустишь. А грамоту уничтожь любым способом. Но чтобы никто о моем замысле не знал до той поры, пока сюда не подойдет еще пятьдесят тысяч конных воинов из Скифии.
— Съесть ее что ли? — удивился Леха.
— Как доберешься, осмотрись там, — продолжал наставлять Иллур, пропустив замечание кровного брата, мимо ушей, — разузнай на месте с кем старейшины дружат больше: гетами или греками. И действуй осторожно. В местные распри не ввязывайся. Как поймешь, что к чему, сразу назад. Понял меня, Аллэксей?
— Да понял, — махнул рукой Леха, — чего тут не понять.
— И пусть хранят тебя наши боги, — попрощался Иллур с кровным братом, — сегодня я принесу им жертву.
Выйдя в море, Леха сразу оценил преимущества путешествия на быстроходной триере. Легкий, а по сравнению с эннерой вообще невесомый, корабль летел по волнам, направляемый вперед ритмичными взмахами весел. Путь вдоль побережья, населенного гетами, занял почти четверо суток из-за того, что все время приходилось петлять, то приближаясь к берегу, то удаляясь от него. За это время адмирал лишь единожды разрешил вытащить корабль для ночевки на пустынный берег. Ночь прошла нервно, в постоянном ожидании нападения. Сотня Гнура всю ночь охраняла место стоянки, рассредоточившись по холмистому берегу на значительном расстоянии. К счастью, геты просмотрели корабль, приближавшийся к побережью уже в сумерках. Но все остальные дни Леха приказал ночевать прямо на корабле, благо погода благоприятствовала. В первый день невооруженным глазом он увидел множество деревень на берегу, а потом им постоянно попадались греческие корабли, и он приказывал уходить в море от греха подальше. Несмотря на то, что их тоже могли заметить с тех коарблей, никто не преследовал триеру посланцев скифского царя.
На четвертый день, кормчий, знавший все местные берега как свои пять пальцев объявил, что сегодня они уже должны достичь побережья, населенного дружественными скифами. Эта была небольшая территория в дельте Истра, оккупированная еще в глубокой древности солдатами царя Атея и до сих пор населенного его потомками.
— А дальше что? — навел справки Леха, рассматривая в южном направлении низкий берег, иссеченный многочисленными рукавами великой реки, впадавшей неподалеку в море.
— Дальше Истр, — ответил знаток местных берегов, и добавил, словно догадавшись что Ларин не все понял с первого раза, — Это ближайшая греческая колония, так же как река называется. А за ней к югу еще города стоят Томы и Одесс. Дальше всех отсюда Аполлония. А там уж и до Византия недалеко.
— Ну, тогда поворачивай к берегу, — приказал Леха рулевому, смутно подозревая что он находится где-то в районе будущей Болгарии, — дальше нам не надо, если там сплошные греки. Будем надеяться, что местные скифы, хоть и живут далеко, не совсем оторвались от родни. Признают нас по одежке.
Спустя несколько часов, триера вошла в русло реки, — это был, судя впечатлениям кормчего, еще не сам Истр, а один из его притоков, — и вскоре пристала к пирсу небольшого городка, расположенного на лесистом холме. Дело было к вечеру, но на пирсе, у которого были пришвартованы еще две местные триеры и множество лодок, вскоре собрался народ, посмотреть на гостей с моря. Леха, оставаясь на палубе, с настороженностью рассматривал суда и местных жителей, которые были одеты почти также как обитатели знакомого ему Неаполя Скифского. Те же рубахи, штаны, перехваченные внизу ремнями, сапоги. Словно никуда и не уплывал. Ни греческих торговцев, ни солдат он с первого взгляда на пристани не заметил. На берегу были видны вооруженные люди, облаченные в доспехи скифского образца, но нападать на них пока никто не собирался.
— Похоже, мы на месте, — выдохнул адмирал, — пора налаживать контакты с администрацией.
Ждать этого пришлось не долго. Не успел он сойти с корабля, как к нему явился местный «чиновник», поинтересовавшись, кто они такие, к кому и зачем прибыли. Узнав, что Леха понимает его язык, первым делом сообщил, что тому следует заплатить пошлину за стоянку. Морпех безропотно заплатил, приврав, что собирается торговать, и что прибыл сюда в качестве начальника охраны грузового каравана, который подойдет не сегодня завтра. Местный мытарь, узнав, что Леха Ларин желает немедленно пообщаться со старейшиной по личному делу, и, зажав в ладони золотую монету греческого производства, вызвался проводить.
— Пока все нормально идет, — подбодрил сам себя Леха и приказал сотнику, — Гнур, оставь половину людей охранять корабль, да пошли человека ночлегом заняться. Остальные со мной.
Поднимаясь на холм, по узкой улочке городка вместе с многочисленными охранниками Леха Ларин выглядел настолько внушительно, что, едва достигнув ворот единственного каменного здания, провожатый посоветовал ему оставить своих людей снаружи.
— Это почему? — насторожился Леха.
— Чтобы не возникло недоразумений, — туманно пояснил провожатый и кивнул в сторону начальника охраны местного городского начальства, воина свирепого вида, уже схватившегося за рукоять меча. Позади него выстроилось человек пятнадцать лучников, перегородив двор. Вся охрана была одета в доспехи, очень походившие на те, в которые Ларин облачил своих людей. Похоже, обе Скифии развивались параллельно и древних традиций здесь не утеряли.
— Ах, это, — понял морпех, делая над собой усилие, чтобы войти в образ охранника обычных торговцев, — Хорошо. Мы мирные люди. Торговать приехали. Но, пару человек я могу взять с собой?
И услышав согласие, приказал сотнику остаться с основной массой воинов на улице. При желании, Леха со своими орлами мог легко захватить и этот дом, и даже весь не очень богатый с виду городок, напоминавший сильно разросшуюся деревню. Больших военных сил он здесь не заметил. Но, Иллур послал его сюда не воевать, а мирный договор заключать. Да и народ вокруг был тоже вроде бы не вражеский. Те же скифы, только живут далеко.
Начальник прибрежного городка под названием Хамор, — бородатый дядька, лет под сорок, одетый в богато отделанную длинную рубаху, кожаную жилетку и штаны, — принял Леху радушно. И радушие его умножилось, после того, как он узнал, что Леха прибыл сюда из Великой Скифии не только по торговым делам, а отчасти по государственным, и желает поскорее добраться до двора царя Палоксая.
— У меня там дела, — пояснил Леха, — торговые. С одним из ближайших помощников Палоксая.
— Но, царь наш в столице живет, далеко отсюда, — пояснил местный градоначальник, обнажив рот в котором не хватало полвины зубов, явно желая оказать почет дорогому гостю, — еще два дня вверх по реке и потом день на конях.
— Ничего, — кивнул Леха, — мы доберемся. Я приплыл на корабле. Дайте нам провожатых, чтобы дорогу до столицы знали. А уж я в долгу не останусь.
И он высыпал из кошелька на стол несколько золотых монет, данных ему Иллуром для такого случая.
— Сегодня поздно выступать, — проговорил местный хозяин, быстро сгребая блеснувшие монеты — располагайтесь пока на ночлег. У пристани есть подворье, там же есть хорошие комнаты для ночлега. Останетесь довольны. Мы привыкли принимать много гостей с моря. А с утра я пришлю к вам провожатых, что доведут ваш корабль почти до самой столицы.
— Хорошо, отдохнуть не помешает, — согласился морпех и поинтересовался напоследок, — Как тут у вас, войны нет?
— Нет, — отозвался его собеседник, — у нас все спокойно. Торгуем. Соседи нас давно не обижают, а мы их. Вот на севере, поговаривают, ваши воины с греками схлестнулись. Ольвию взяли и дальше посматривают.
— Я не знаю, — отмахнулся Леха, решив, что и так взболтнул лишнего, — может и так. Давно в дороге. Но ведь война торговле не помеха. А вообще, мое дело караваны охранять.
— А когда ваш караван прибудет? — уточнил хозяин города.
— Завтра, в крайнем случае, после завтра, — приврал Леха, обернувшись в дверях, — много товаров привезет. Ждите.
Когда Ларин вышел на улицу, уже смеркалось, и весь обратный путь до пирса отряд проделал в сгущавшихся сумерках. Устроив половину людей на ночлег в подворье, — несмотря на уверения местного старейшины, явно не привыкшем к столь большому наплыву гостей, — остальных адмирал оставил спать на корабле. А сам, уступив настойчивым приглашениям хозяина трактира заночевать в «лучшей комнате», поднялся на второй этаж низкого бревенчатого здания, и растянулся на жесткой лежанке, скинув с себя доспехи.
Рано утром, после сытного завтрака с вином, хлебом и сыром, Леха вновь был на корабле, где его поджидал молодой парень из деревенских, назвавшийся провожатым. Быстро сторговавшись на счет цены, Леха приказал отчаливать. И триера, сделав несколько мощных гребков, устремилась вверх по течению. Посмотрев назад, Ларин заметил, что от пристани вслед за ними также отошло несколько лодок с местными жителями, большая часть из которых направилась к морю. Адмирал сначала насторожился, но потом увидел среди снастей рыбацкие сети и махнул рукой.
— Рыбаки.
За время пути Леха рассматривал берега реки, но больших городов пока не попадалось, все больше деревни, да поселки. Судоходство здесь тоже было развито слабо. В основном по реке ходили корабли не больше биремы, сделанные, судя по всему местными корабелами, топорно. Триера, на которой он приплыл, казалась просто суперсовременным кораблем. Однако, когда к исходу вторых суток они благополучно приплыли к большому городу, окруженному каменными стенами, имевшему обширную пристань, то увидели здесь кроме местных, несколько греческих торговых кораблей и одну триеру.
Город у излучины реки вырос внезапно. Увидев греческих пехотинцев первым, Гнур потянул за рукав Леху, глазевшего на башни и стены крепости. Тот, обернувшись, едва не схватился за меч, но все же сдержался, сделав над собой усилие.
— Мы, — мирные люди, — напомнил он себе и своим солдатам, когда триера скифов пришвартовалась неподалеку от греческой, — торговать приехали. Держаться спокойно. В драку не лезть. Первыми.
Провожатый довел их до базара и помог раздобыть добрых коней.
— Далеко ли до столицы вашей? — уточнил Леха, поглаживая по холке черного как смоль скакуна.
— К вечеру будем, — подтвердил парень.
— А это что за город? — полюбопытствовал морпех, обводя взглядом каменные дома вокруг, образовавшие многочисленные улицы, расходившиеся от базарной площади.
— Это Тернул, — ответил парень, — здесь торговля сильная.
— Вижу, — кивнул Леха, — греков здесь много.
— Да, — согласился парень, ухмыльнувшись, — сюда они заезжают часто. Все мимо нас плывут. А товаров много везут. Особенно из Том, да Истра. Греки торговать умеют.
— Это верно, — кивнул Леха, заметив на базаре многочисленные лавки греческих купцов, и чуть поодаль человек десять пехотинцев, разгуливавших, как ни в чем не бывало среди скифов, — я бы с ними поторговался. Да жаль, поспешать надо.
Поразмыслив, Леха решил оставить половину солдат под началом Гнура в здешнем порту, охранять триеру. А сам отправился к царскому подворью, взяв с собой всего пятнадцать человек.
— Чего глаза мозолить большим отрядом, — сказал он Гнуру, — я по-тихому туда и назад съезжу. Быстро обернусь. Дня за два, а потом сразу назад.
Провожатый не обманул и к вечеру они были в другом городе, где должен был находиться дворец Палоксая. Дорога, едва они отдалились от берега, углубилась в лес и долгое время шла по чащобе, словно царь Малой Скифии решил спрятаться ото всех своих врагов в дремучем лесу, а заодно и от народа. Хорошо хоть дорога была не размякшей, дождей давно не было.
Прибыв к вечеру в небольшую, но мощную крепость на лесном холме, Леха был удивлен. Город словно застыл во времени и по сравнению с городами Великой Скифии отставал лет на сто в своем развитии. Никакой мостовой, что видал Леха в Неаполе Скифском или Херсонесе здесь и не пахло. Даже виденный утром Тернул производил более сильно впечатление. Впрочем, крепость выглядела крепкой, и каменные дома имелись, хотя и в небольшом количестве. «Похоже, в этих землях больших городов не много, — подумал Леха, — а царь любит жить на природе, как и наш Иллур. Это хороший знак».
У ворот их встретила многочисленная конная охрана, начальник которой, бесцеремонно остановив отряд Ларина, спросил:
— Кто такие и зачем явились в Урканак?[170]
— Посол Великой Скифии к царю Палоксаю, — гордо заявил Леха, — открывайте ворота.

Глава двенадцатая
Старейшина Иседон

Самого Палоксая на месте не оказалось. Он был в отъезде, на севере страны, и должен был прибыть не раньше чем через неделю. Но Леху незамедлительно принял его ближайший помощник Иседон, — старейшина самого уважаемого здесь рода, как он представился.
— Мы рады приветствовать в наших землях посланца грозного Иллура, — произнес седовласый Иседон, одетый в длинное серо-зеленое платье, похожее на балахон, что сильно отличало его ото всех виденных здесь Лехой прежде скифов, — да продлят великие боги его дни.
Узколицый Иседон, на голове которого красовалась небольшая войлочная шапка, делавшая его похожим с точки зрения морпеха, на крестьянского старосту, даже поклонился. «Боится, — едва не расплылся в улыбке скифский адмирал, разглядывая странно одетого вельможу, — значит, уважает. Зараза». Составив первое впечатление, он решил, что старик действительно пользуется здесь большой властью и можно провести с ним первый раунд переговоров, дожидаясь царя.
— И я рад, от имени Иллура, царя всех скифов, приветствовать вас в этом замечательном замке, — Леха неумело поклонился в ответ на приветствие Иседона, стукнув себя кулаком по нагрудному доспеху.
Морпех от природы не был слишком наблюдателен, но даже от него не ускользнуло легкое раздражение, промелькнувшее на лице первого помощника царя. Впрочем, это длилось всего мгновение. И вскоре Иседон снова расплылся в слащавой улыбке, пригласив его за стол.
Разговор происходил в одной из небольших палат царского замка, куда Леху, сразу после прибытия и вручения грамоты, пригласили отведать великолепный ужин. На столе громоздилось множество дичи и рыбы на золотых блюдах. Вино в кувшинах и всевозможные деликатесы, от которых у морпеха, проголодавшегося за день скачки, быстро потекли слюнки. Вдоль стен стояли слуги, готовые исполнить любое приказание.
— Боюсь, вам придется обождать, — посетовал Иседон, отщипывая длинными сухими пальцами немного от бока закопченной рыбы, — наш мудрейший Палоксай, отправился на охоту в леса возле острова Певка. Он большой любитель загнать кабана и не вернется, пока не сделает этого.
— И долго его придется ожидать? — не очень дипломатично поинтересовался скифский адмирал, усаживаясь на дубовый стул со спинкой, испещренный грубой резьбой.
— Быть может, несколько дней, — туманно ответил Иседон, — возможно, неделю или больше.
«Мутит что-то этот староста, — подумал Леха, разглядывая стол, — Да и говорит так, словно взглядом меня просверлить хочет. А впрочем, политики все такие. Наши старейшины, не лучше выражаются».
— Тогда мне придется где-то жить все это время, поскольку Иллур просил меня непременно с ним переговорить, — попросил Леха, тоже налегая на рыбу, которой здесь было великое множество, — и прикажите расселить моих людей.
— Я позабочусь обо всем, — наклонил голову Иседон.
На некоторое время переговоры приостановились, — они оба молчали, предаваясь еде. Особенно Леха Ларин, мгновенно позабывший про условности, едва оказался за богатым столом. Но, выпив чарку вина и отведав местной дичи, обильно политой каким-то красным и сладким соусом, Леха вспомнил таки зачем сюда прибыл. Но решил начать издалека.
— А что геты, тихо себя ведут? — спросил он, откусывая яблоко.
Иседон бросил на него сначала удивленный, а потом изучающий взгляд, но ответил все также неспешно.
— С ними у нас мир. Особенно сейчас, — проворил старик, — Весь прошлый месяц у них были праздники, на которых наш царь Палоксай даже принимал участие. Но сейчас настало время молитв и принесения жертв своим богам. В такое время они не воюют.
— А в кого они верят? — не задержался с вопросом Леха, слегка откинувшись на спинке массивного стула, явно сработанного местными мастерами, и приготовился выслушать рассказ. Ожидания его не обманули.
— Они верят в бессмертие, — заявил Иседон, посмотрев на пламя большой сальной свечи, чадившей перед ним на столе, — и хотят после смерти попасть к Залмокису, своему верховному богу, что живет на юге, в подземелье неприступной горы Когайнон. Каждые пять лет они отправляют к нему посланников, выбрав самых достойных.
— И что посланники, — решил Леха поддержать разговор, — возвращаются довольные? Залмокис всем помогает?
Иседон вновь вперил в представителя Иллура странный взгляд, словно не мог уразуметь того, что произнес гость.
— Посланнику сообщают все просьбы, — нашелся, наконец, Иседон, кашлянув в кулак, — и бросают с горы на врытые в землю копья. Если посланник умер, значит, бог услышал просьбы смертных. Если же остался жив, то геты выбирают другого, более достойного посланника.
Леха чуть не подавился, услышав развязку истории. Дальше слушать про племена гетов ему стало не интересно. Как-то они с посланниками не правильно обращались.
— А что с греками у вас, — закинул он новую удочку, — не конфликтуете?
— С греками мы больше торгуем, — улыбнулся Иседон, и на его лице снова появилось слащавое выражение, — Купцы из Том бывают в наших землях. Из Истра приплывают. Из Одесса. Охотно закупают зерно, скот и кожи. Нам это выгодно.
— Да, торговать, не воевать, — срифмовал захмелевший скифский адмирал, решив, что этот староста неровно дышит к грекам и о главном следует переговорить лично с царем.
После ужина он отправился спать в предоставленные ему комнаты в укрепленном замке. Неподалеку поселили и его воинов, пойдя навстречу просьбе посланника Великой Скифии. Всю следующую неделю он ел, спал и упражнялся в стрельбе из лука в окрестностях замка. Несколько раз выезжал в Тернул, снабдив сотника деньгами на затянувшийся постой и оплатив нужные пошлины.
Так Леха провел неделю, под конец которой ему наскучило ожидание, и он вновь поинтересовался, когда прибудет Палоксай, перехватив Иседона в одной из галерей крепости.
— Вчера от него прискакал гонец, — поделился новостями седовласый советник, поправив шапку, которую носил в любую погоду, — наш царь решил задержаться еще на неделю. Охота выдалась удачной.
Леха испустил горестный вздох.
— Еще неделю и я с тоски умру, — заявил он, — нет, у вас здесь хорошо кормят, но мне нужно увидеть Палоксая, как можно быстрее. Не могу ли я сам отправиться к месту его охоты? И повстречаться там, на природе.
— Что же, — неожиданно быстро согласился Иседон, — думаю, это возможно. А вы хороший охотник?
— Я не охотник, — признался Леха, — скорее рыбак. Но для дела, на все согласен.
— Тогда я дам вам провожатых из своих воинов, и вы сможете отправиться на встречу к царю хоть завтра, — сообщил Иседон, — я уже сообщил ему, что вы ожидаете его в замке, но Палоксай не захотел прерывать охоту.
Леха немного подумал обижаться ему на царя или нет. Решил не обижаться. «В конце концов, я хоть и посланник Великого Иллура, но он царь, — рассудил морпех, — сам решает, с кем ему дружить. Съезжу, поговорю, заодно и развеюсь, а то осточертело здесь жир наедать».
— Ехать далеко, — заботливо предупредил старец, — придется скакать в северные степи дня три.
— Ничего, — отмахнулся Леха, — скакать я привычный.
Накануне вечером Леха отправил гонца к своему сотнику, сообщить, что уезжает. А на следующее утро весь скифский отряд покинул замок и направился по лесной дороге в сторону, противоположную той, откуда прибыл. Их сопровождали восемь всадников из личной охраны Иседона.
— Где гонец? — удивился Леха, не досчитавшись одного человека, — должен был на рассвете вернуться.
Заместитель Гнура развел руками.
— Ладно, дожидаться не будем, — решил Леха, и, обернувшись к начальнику охраны замка, попросил, — как вернется мой человек, укажите ему по какой дороге мы уехали. Он догонит.
— Укажем, — наклонил голову бородач в кольчуге.
Примерно полдня они ехали сквозь лес, не встретив на своем пути ни одной деревни. К счастью дорога была одна, и сбиться с нее было трудно. Лишь тропки, ведущие в глухой лес, изредка пересекали ее. К обеду гонец их так и не нагнал, и Леха начал беспокоиться: отродясь такого не бывало, чтобы скиф где-нибудь уснул спьяну по дороге и не выполнил вовремя приказ.
Когда впереди показалась первая крупная развилка, Леха остановил одного из своих бойцов и приказал.
— Оставайся здесь. Дождешься гонца и за нами.
Так они ехали еще несколько часов, и у каждой новой развилки Ларин оставлял по человеку, пока их не осталось всего десять человек, не считая всадников Иседона. Постепенно лес стал редеть и вскоре Леха услышал впереди шум реки, а потом и разглядел чуть внизу блестевшую на солнце голубую ленту. Судя по всему, они приближались к переправе, спускаясь с холма.
— Долго еще до ночлега? — уточнил Ларин.
— Скоро, — ответил старший охранник, усатый боец в высоком шлеме, махнув рукой в кольчужной перчатке в сторону ближней балки, — вон за те камни заедем, реку перемахнем, а там и деревня будет, где можно на постой встать.
— А лес скоро кончится? — не отставал Леха, у которого все не выходила из головы пропажа гонца, никто из оставленных позади людей также не нагнал пока основной отряд.
— Сегодня еще будет, — пояснил всадник Иседона, — а завтра уже степи начнутся.
— Степи, это хорошо, — кивнул Леха.
Но попасть в степи ему, видно, была не судьба. Едва неспешно отряд доехал до валунов, словно рукой великана разбросанных вдоль лесной дороги, как из-за них разом выскочило человек двадцать лучников в кольчугах и в лицо скифам полетели стрелы. Целый ураган стрел обрушился на небольшой отряд, поражая всадников. Однако, Леха, едва успевший прикрыться щитом, вдруг понял, что целятся совсем не в него. Ни одна стрела его даже не задела, хотя лучники на дороге были отличные. Это скифам объяснять не надо.
— В лес! — заорал Ларин.
Развернув коня, он хотел убраться с дороги, чтобы получить больше шансов в битве среди деревьев, но увиденное заставило его придержать скакуна. Все сопровождавшие его воины из сотни Гнура были мертвы. Многие валялись в дорожной пыли, пронзенные стрелами, а кого-то, запутавшегося в стременах, волокла за собой испуганная лошадь. Но все восемь охранников, приставленных к нему Иседоном, были живы. Более того, Ларин успел заметить, как двое из них на глазах у Лехи закололи мечами ехавших рядом с ними скифов.
— Ах вы, суки! — заорал Леха, поняв, — ну, я с вами сейчас посчитаюсь, предатели.
Он выхватил меч и бросился на командира охранников, но тот опередил его, ловко метнув аркан. Свист брошенной веревки разрезал воздух, — и Леха, глазом не успел моргнуть, как уже валялся спеленанный по рукам и ногам на земле, отплевываясь от забившегося в рот песка.
— Щас тебе и ночлег будет и отдых, — назидательно проговорил охранник, — Иседон приказал все по чести устроить. Так и сделаем.
И на затылок морпеха опустилось что-то тяжелое, погасив свет в глазах.

Глава тринадцатая
На суше и на море

— Магон мертв? — первое, что спросил Федор, когда к нему вернулся дар речи.
Сенатор прошелся по полу, выложенному плитами из коричневого камня, и, обойдя массивный стол, остановился у окна.
— Когда я видел его в последний раз, — медленно проговорил он, смотря за окно, — а это было сегодня утром, — еще нет. Он потерял много крови, удар был силен, но жизнь постепенно уходит из него. Лекари сомневаются, что он доживет до завтра.
— Но, как это случилось? — Федор шагнул вперед, взяв себя в руки, — И где? Ведь у него в доме всегда полно охраны, да и по улицам он, наверняка, не ходит один. Кто мог осмелиться напасть на героя, победителя римлян, да еще в самом Карфагене?
— Вчера вечером он возвращался поздно вечером к себе в особняк в сопровождении всего двух верных слуг, — ответил Магон, — брат Ганнибала был без доспехов. На него напали в переулке недалеко от рынка. Убийц было несколько, один из них нанес ему три удара кинжалом. Остальные закололи слуг, после чего все скрылись.
— Кто-нибудь их видел? — спросил Федор, — их ищут?
— Пара ремесленников видела драку, — ответил Магон, — но это нам мало что дает. По тем приметам, что они сообщили, можно арестовать половину Карфагена.
— Но откуда он шел так поздно и без охраны? — удивился Федор.
— Судя по всему, от женщины, — предположил Магон, — он не взял с собой охрану, шел окольными путями. А, может быть, с тайной встречи с кем-то из сенаторов. Впрочем, так ли это, я это скоро узнаю.
— Думаете, это ревнивый муж? — спросил Чайка.
— Месть ли это ревнивца или происки его врагов, пока рано делать выводы. В любом случае, — заявил сенатор, — он явно не хотел привлекать к себе лишнего внимания. И поплатился за это.
— Но убийцы отлично знали, что он будет без охраны, — заметил Федор, скрестив руки на груди, и оглядывая стены шикарного кабинета, — и его смерть, если он не выживет, очень удобно списать на месть ревнивца.
— Ты прозорлив, — заметил сенатор, отворачиваясь от окна, — но, что там произошло на самом деле мне не менее важно знать, чем тебе. Если этот удар нанесли враги Ганнибала, то они тем самым пытались расстроить и мои планы. Хотя сделали это не очень умело. Теперь большинство в сенате будет на стороне Ганнибала. Но обсуждение опять может затянуться.
— То есть те, кто это сделал, просто решили выиграть время? — удивился Федор, — Но для чего?
— Ты же недавно прибыл из Рима, — намекнул сенатор, — и отлично знаешь цену времени в данный момент.
— Вы думаете это происки римлян? — не поверил своим ушам Федор, но, вспомнив о письме, изменил свое мнение.
За нападением на Магона вполне мог стоять кто-то из тайных друзей Рима. В эти минуты Ганнибал штурмовал столицу римлян, и они готовы были сейчас пойти на все, лишь бы ослабить его натиск. А хороший удар кинжалом, где бы его не нанесли, мог кардинально изменить политику целого государства. Или хотя бы оттянуть конец, дав передышку, чтобы собраться с силами.
— Я догадываюсь, кто за этим стоит, — уклонился от прямого ответа сенатор, — но на расследование уйдет несколько дней. А если это заговор, то и того больше.
— Сенат уже дал ответ? — поменял тему Федор, решив немедленно зайти в особняк Барка, едва только покинет этот дом, — до вчерашнего нападения мы надеялись отплыть в ближайшие дни.
Магон вернулся к столу и сел в массивное кресло, указав Федору на соседнее. Морпех подчинился и тоже сел, поправив ножны фалькаты.
— Отдай приказ готовить корабль к выходу в море, но до завтра ты останешься здесь, — сообщил сенатор, — мой лекарь, лучший в Карфагене, также осмотревший раны Магона, сказал, что, если он доживет до завтрашнего утра, то у него есть шанс выкарабкаться из лап смерти. Поэтому ты дождешься утра, и посетишь раненного посла. Тебя допустят.
Федор кивнул, он и так собирался навестить раненного, но забыл о том, что даже его могут теперь к нему не пустить. Убийцы, наверняка, знают, что брат Ганнибала еще не умер, а дом усилено охраняется верными солдатами.
— Но даже если он умрет, — закончил седовласый сенатор, похоже, везде имевший вес, — послезавтра ты уплывешь обратно в Италию. Кто-то должен привести Ганнибалу подкрепления, а ты уполномочен им самим и находишься в ранге помощника посла. Так что я не вижу оснований посылать другого военачальника. И сенат со мной согласен.
— Я? — переспросил Федор, словно не расслышал.
— Да, — повторил Магон, — И я обещаю, что тебе дадут флот из тридцати квинкерем с пехотинцами. Время идет, а Ганнибалу, как ты догадываешься, все еще нужны подкрепления.
— Всего тридцать? — возмутился Чайка, едва привыкнув к мысли, что вернется в Италию один, и с него будет весь спрос, — но Ганнибал просил двести квинкерем, а Магон сам говорил мне, что сенаторы обещали ему как минимум сто кораблей с пехотинцами, сорок слонов и пять тысяч нумидийцев. Что можно сделать с тридцатью кораблями против всего римского флота, в котором этих кораблей сотни. А пехотинцы? А нумидийцы?
Сенатор испустил протяжный вздох.
— Сейчас Карфаген взбудоражен. А сенаторы, хоть и возмущены убийством посла, но, не предпримут никаких действий, пока расследование не завершено. Окончательное решение о помощи Ганнибалу будет отложено еще минимум на десять дней, а то и больше, — Магон говорил медленно и весомо, словно отливал каждое слово из свинца, — Поэтому ты вернешься обратно с теми силами, что сенат выделит под моим нажимом немедленно. А когда будет принято положительное решение, Федор Чайка, мы найдем достойных полководцев, чтобы привести подкрепления в Италию.
Чайка сидел как в воду опущенный. Его миссия полностью провалилась. Ганнибал зря надеялся, что знакомство морпеха с Магоном поможет делу. Хотя, тридцать квинкерем, это уже кое-что, но для полной победы над врагом все равно мало.
— И вот еще что, — добавил сенатор, немного помолчав, — Я не хочу, чтобы из-за происков наших врагов Карфаген проиграл эту войну, поэтому я дам тебе вот это.
Он открыл один из потайных ящиков стола и протянул Федору свиток.
— Взамен того, что ты достал для меня. Это не менее ценная бумага.
Федор взял в руки свиток и, спросив взглядом сенатора, развернул. Папирус был испещрен надписями на непонятном языке, но скреплен печатью с диском и полумесяцем.
— Что это? — не понял Федор.
— Это моя верительная грамота. Послание к царю скифов, написанное на их языке.
— Но, зачем она мне? — насторожился морпех.
— Это послание к тому самому царю, которого ты однажды видел, — терпеливо пояснил Магон, — Его зовут Иллур. И он знает, что я могу прислать ему такую грамоту.
— Но, если мне не изменяет память, — удивился Федор, — когда я его видел в последний раз, он был просто одним из вождей.
— За те три года, что ты провел на войне, многое изменилось и не только в Карфагене. Иллур стал царем, а в его ближайших друзьях ходит, как мне докладывают верные люди, один из северных воинов. Ты и его знаешь, ведь именно с ним вместе вы попали на мой корабль.
— Леха? — Федор не поверил своим ушам, — Так он не погиб? И стал у скифов начальником? Вот это да.
А про себя подумал: «Молодец, рядовой Ларин! Моя школа».
— Однако, дело не в нем, — вернулся к теме разговора сенатор, — Иллур очень толковый вождь. Я в нем не ошибся. Он объединил скифов, договорился с сарматами и начал поход на запад. Сейчас одна его армия штурмует стены греческой колонии на берегу моря, а другая стремительно продвигается в сторону самой Греции в обход горного хребта. Его натиск очень силен. Греки ожидают, что, разбив бастарнов и гетов, он очень скоро вторгнется на земли северных фракийцев, а затем и самих греков. Это нам тоже на руку. Однако, мы можем и по-своему сыграть на честолюбии Иллура.
Магон замолчал, подходя к главному. Федор тоже молчал, ошарашенной новостью.
— Так вот, — проговорил, наконец, Магон, — если, вернувшись назад, ты узнаешь, что война затягивается, и, несмотря на мои усилия, в течение месяца подкрепления не подойдут… в этой жизни все может случиться.
Магон снова умолк, словно подбирая слова.
— Так вот, тогда ты можешь показать ее Ганнибалу. Но, не раньше. Возможно, к тому моменту Карфаген уже выиграет войну и эта грамота не понадобится. Но, если нет, — Ганнибал может тайно призвать скифов на земли Рима, обещав им хорошую награду, и не дожидаясь разрешения сената. А их конница сокрушит любого противника и поможет решить исход затянувшейся войны.
Услышав это, Федор понял, что теперь крепко увяз в интригах сенаторов. И не может отказаться, — от таких предложений не отказываются. Но, кроме чувства опасения за свою жизнь, в нем заговорил чувство любви к новой родине. Политики везде одинаковые. И, судя по тому, как шли дела в Карфагене, война могла затянуться, Ганнибал остаться без обещанных подкреплений, а скифы могли стать его последней надеждой.
— Я все исполню, — сказал Федор, пряча свиток под кирасу.
— Будь осторожен, если оно попадет в руки врагов, то его могут использовать против меня, — предупредил напоследок стареющий сенатор.
— Я буду осторожен, — пообещал Чайка, направляясь к выходу.
На следующий день он вышел в море с флотом из тридцати новехоньких и полностью оснащенных квинкерем. Утром, когда Федор посетил смертельно раненного посла в особняке Барка, брат Ганнибала находился без сознания, но был еще жив. «Хороший знак, — решил Федор, бросив взгляд на измождено лицо Магона, боровшегося со смертью, и пообещал, — Помолюсь богам, чтобы он выжил. А то Ганнибал сойдет с ума от горя. Надеюсь, сенатор, разыщет тех, кто напал на него и отомстит».
То время, что Федор провел в Карфагене с момента покушения на посла, он постоянно передвигался по городу с охранниками, но случая проверить их доблесть, к счастью не представилось. Оставляя вновь на неизвестный срок свой дом в столице, Федор, тем не менее, пообещал своим слугам, что война быстро закончится, и он скоро вернется. Даже выдал на прощанье в награду каждому несколько серебряных монет, чтобы помнили его доброту. О выплате жалования им можно было не беспокоиться, — все они были рабами своего хозяина. Но даже в отсутствии хозяина они не прохлаждались, предаваясь праздной жизни. Об этом беспокоился деятельный Акир, регулярно проверявший, чтобы слуги следили за домом Чайки, а также использовавший охранников и кухарку для нужд самого сенатора, если такие возникали.
Оказавшись снова в море, Федор, ставший неожиданно главным в этом посольстве, приказал Бибракту, который теперь командовал флагманом целой эскадры, направить флот вдоль ливийского берега на восток, с тем, чтобы избежать столкновений с римлянами как можно дольше. Он сделал это для того, чтобы хоть часть из подкреплений добралась до Италии и вступила в бой тогда, когда это понадобится самому Ганнибалу, а не римлянам.
Капитан «Агригента» передал приказ на другие корабли, и флот финикийцев. Выстроившись в две линии, отправился в путь. Погода благоприятствовала. Видимость была отличной, хотя Федор, вспоминая дорогу сюда, все же предпочел бы легкий шторм.
Флагман, отремонтированный на лучших верфях мира, снова легко развивал скорость в четыре узла под парусом, разрезая мощным тараном лазурные волны. А Чайка стоя у борта, наблюдал за прыжками дельфинов, сопровождавших флот от самого Карфагена.
Первые дни прошли без приключений, да Федор и не ожидал встретить римский флот так близко от родных берегов. Хотя от римлян можно было ожидать всего, — в прошлой войне они даже высаживали десант на эти берега, — но сейчас, благодаря Ганнибалу, им было не до атак на цитадель противника. Свою бы удержать.
А через три дня, когда они были уже в открытом море, опасения Федора внезапно материализовались. Ветер переменился на западный, поднялась волна, и эскадру финикийцев стало сносить в сторону от намеченного курса. Несмотря на опасность столкнуться, корабли старались держаться вместе, чтобы не растерять друг друга в этой суматохе и не оказаться у берегов Италии в одиночестве на растерзание римскому флоту. Наступившая ночь не принесла облегчения, ветер завывал в снастях, палуба скрипела, а шторм хоть и не стал сильнее, но и не прекратился.
Выпив вина, Федор забылся в своей каюте, которую теперь занимал вместо Магона. Всю ночь ему снились кошмары и на палубу командир двадцатой хилиархии и, волею судьбы, командующий эскадры из тридцати квинкерем, поднялся утром совершенно разбитый. Соленый ветер ударил ему в лицо, обдав брызгами.
— Где мы? — спросил Федор у Бибраката, когда тот рассматривал горизонт.
— Думаю, недалеко от Сицилии, — ответил капитан «Агригента».
— Сицилии? — напрягся Чайка, — но ведь тут море кишит римскими кораблями.
— Пока их не видно, — отрапортовал Бибракт, — может, шторм распугал.
— Хорошо бы. Потери у нас есть? — уточнил Федор, оглядывая идущие вслед за «Агригентом» квинкеремы, косой строй которых теперь напоминал не линию, а клин, острием которого был флагман.
— Нет, все корабли на месте, — ответил Бибракт.
— Отлично, — немного успокоился Федор, — Срочно поворачивай на восток. Идем тем же курсом, что шли в Карфаген. Обогнем, с помощью богов, южную оконечность Италии не приближаясь к ней, может и проскочим.
Бородатый финикиец кивнул.
К полудню море почти успокоилось, волны улеглись, и от небольшого шторма остались лишь неприятные воспоминания. Однако, как вскоре убедился Федор, свое черное дело он сделал.
— Римляне!!! — разлетелся над палубой вопль наблюдателя, когда Чайка еще не закончил завтрак, плавно переходящий в обед.
— Вот сволочи, — выругался он, оставляя чашу с вином, и забрасывая в рот кусок копченого мяса, — всю обедню испортили.
Облачившись в доспехи, главным предметом которых была новехонькая кираса, Чайка перебросил через шею ремень от ножен фалькаты, надел шлем и поднялся на палубу.
— Ну, что там? — недовольно поинтересовался он у Бибракта, стоявшего на корме рядом с матросом, отвечавшим за рулевое весло.
— Римская эскадра прямо по курсу, — ответил капитан «Агригента».
— Нас поджидали?
— Не думаю, — предположил Бибракт, прищурившись на солнце, — кажется, они шли из Сицилии параллельным курсом и случайно повстречались с нами.
— Сколько их? — уточнил Чайка, уже начав пересчитывать глазами корабли противника, которые шли на веслах. Над горизонтом он разглядел едва видимую полоску береговой линии. Италия была рядом.
— Восемнадцать триер, — доложил Бибракт, — каков будет приказ?
Федор вздохнул. Желание добраться до берегов Апулии без приключений с самого начала казалось ему самообманом.
— Сила и боги на нашей стороне. Атаковать! Пора побеспокоить римлян на море, слишком уж они расслабились без хорошей взбучки.
Федор опустил глаза на палубу, затем снова поднял их, устремив на римскую эскадру, которую от карфагенян отделяло не больше километра.
— Все равно они нас заметили, — добавил он, — не отпускать же их с миром.
Римляне действительно заметили эскадру финикийцев, быстро оценили расклад сил, и попытались уйти, свернув к недалекому и спасительному берегу. Их капитан явно не хотел вступать в сражение, и Федору на секунду даже показалось, что он перевозил нечто ценное, что никак не должно было достаться врагу. В принципе, Чайке это было только на руку, он мог отменить приказ и, воспользовавшись свободой маневра снова уйти в открытое море, обогнув Италию с юга. Но, повинуясь какому-то чутью, Федор не отменил своего приказа. И, после недолгой погони, в которой квинкеремы карфагенян вновь превзошли в скорости передвижения на веслах римские триеры, оснащенные «вороном» и башнями, завязался бой.
Это случилось почти у самых берегов Италии, где-то напротив бруттийского побережья, откуда и до Тарента было рукой подать. Федор сильно рисковал, напрашиваясь на неприятности. Но, таков уж был морпех, почуявший вкус победы. Ему очень хотелось отучить римлян от спокойной жизни в этих водах.
Когда расстояние между первой линией финикийцев, — флот снова перестроился в боевой порядок, — и уходившими триерами сократилось до полутора сотен метров, заработали метательные машины, посылая ядра в ясно различимые корабли римлян. Поняв, что битвы уже не избежать, триеры, по сигналу флагмана, разделились на две части и начали совершать маневр, стремясь выйти на позицию для таранного удара. Всего около дюжины триер попытались образовать заградительную линию, чтобы дать возможность группе из шести оставшихся кораблей уйти от погони.
— Что же они там везут? — не давал себе покоя Чайка, — раз решили пожертвовать большей частью кораблей. Это уже становится интересно.
Федор не захотел оставаться в стороне от битвы и «Агригент» шел на острие атаки, осыпая ядрами сразу две триеры. Одна из них, неожиданно вышла из-под обстрела, сделав резкий поворот, и вознамерилась таранить шедший справа от флагмана карфагенский корабль, и ей это удалось. Римские морпехи, зацепив более крупный корабль противника «вороном», бросились в атаку. Навстречу им устремились финикийские солдаты, облаченные в синие панцири. Завязалась жестокая драка.
Другая триера вскоре повторила тот же маневр, но неудачно, сама угодив под таран мощного карфагенского судна. Раздался треск, и римский корабль сильно накренился на правый борт. От удара образовалась большая пробоина, рухнула мачта, отвалился «ворон», с палубы в воду полетели морпехи в рыжих панцирях, а вслед за ними свалилось и две баллисты. Квинкерема еще какое-то время по инерции продолжала тащить на себе полуразвалившийся римский корабль, но затем выпустила весла и сбавила ход, сбросив с себя «мертвый» груз. «Освобожденная» триера завалилась на бок, быстро набирая воду через пробоину.
Из-за этих маневров «Агригент» неожиданно глубоко вклинился в строй римских судов и подвергся массированному обстрелу со всех сторон. Одно из каменных ядер повредило баллисту, рядом с которой стоял Федор, убив двух солдат. Это случилось так близко, что на его кирасу даже брызнула кровь одного из них. Другим ядром прошило борт, а третьим снесло носовое ограждение. Однако «Агригенту» удалось пробить брешь в обороне римлян и рассечь надвое их арьергард. В эту брешь немедленно вошло несколько квинкерем, присоединившись к артиллеристской дуэли между кораблями в которой сила была не на стороне римлян. Часть кораблей, как успел заметить Федор, уже сплелись между собой абордажными канатами. На их палубах засверкали мечи. Там уже падали замертво легионеры и морпехи Карфагена, схватившиеся не на жизнь, а на смерть.
Но «Агригент» вскоре оставил за кормой основное сражение, выскочив на свободную воду.
— Преследовать флагмана! — приказал Федор, указав на группу кораблей, пытавшуюся уйти от преследования, — догнать и захватить их. Я хочу знать, что они везут.
Бибракт подал сигнал, и еще семь квинкерем присоединилось к ним, выйдя из боя. Остальные яростно атаковали сопротивлявшихся римлян, навязав римлянам сражение и не давая им выйти из него. В ход пошли горшки с зажигательной смесью. Несколько кораблей уже горело.
— Нас могут заметить, берег близко, — проговорил Федор, увидев пожар на одном из кораблей, но тут же махнул рукой, — Плевать! Главное, надо догнать флагмана.
Вскоре квинкеремы охватили полукольцом отступающие вдоль скалистого берега корабли, и подожгли три из них. Еще два подверглись таранному удару, мгновенно выйдя из строя, но флагманская триера, оставшись в одиночестве, продолжала рыскать, постоянно меняя курс, пытаясь избежать прямых попаданий «Агригента». Финикийский флагман, в свою очередь не отставал. Рядом с ним шла еще одна квинкерема. Другие остались позади, добивая раненных врагов.
— Ускорить ход! — кричал Федор, захваченный азартом погони, — прикажите гребцам сильнее налечь на весла! Еще немного и мы догоним ее.
Артиллеристы с обоих финикийских судов сосредоточили стрельбу на единственной оставшейся триере. Ядра рвали и ломали все надстройки, видневшиеся на палубе. Калечили людей. Шлюпка, сбитая прямым попаданием, рухнула в воду, подняв тучи брызг. Легионеры, ожидавшие скорого взятия на абордаж, скопились на корме и вдоль бортов. Федор уже мог разглядеть их лица в нахлобученных шлемах с ирокезами из красных перьев. Прикрывшись щитами и обнажив мечи, морпехи готовились к последнему бою за Рим.
И вскоре наступил момент истины. Два массивных судна применили маневр под названием «проплыв». Догнав, они на полном ходу зажали с двух сторон римский корабль, и сломали ему все весла, за минуту до контакта молниеносно втянув свои внутрь. Раздался треск, означавший конец погоне. Обездвижив римскую триеру, карфагеняне прикрепились к ней абордажными крюками и хлынули на палубу, тесня легионеров со всех сторон.
Но быстро сломить сопротивление не удалось. Римские морпехи защищались яростно и даже несколько раз переходили в контратаку. Одна из них позволила римлянам пробиться к самому борту «Агригента» и взобраться на палубу финикийского флагмана. Федор, командовавший схваткой, вдруг с удивлением увидел в пяти метрах от себя лицо римского легионера, который в два прыжка оказался рядом.
— Только тебя здесь и не хватало, — выругался Чайка, уходя от удара и выхватывая фалькату, — ну я вам покажу, как надо воевать.
Щита при нем не было. И Федору пришлось несколько раз уклониться от удара легионера, к которому вскоре присоединилось трое товарищей. Бибракт взял на себя одного, а остальных отогнали подоспевшие морпехи Карфагена. Но Федору попался достойный противник. Они бились минут пять, прыгая по палубе, скрещивая клинки и разрубая подвернувшиеся снасти. В конце концов, все решил резкий выпад фалькатой, который пришелся прямо в горло римлянину. Схватившись за окровавленный кадык, тот сделал шаг назад и, споткнувшись об ограждение, рухнул за борт.
— Вот так вот, — сплюнул на палубу Федор, проследив взглядом за падением тела и убирая фалькату в ножны.
Спустя еще пять минут жестокой мясорубки бой был закончен.
— Ну, что там у вас? — крикнул Федор командиру своих морпехов, уже очистивших от легионеров всю видимую часть триеры, — осмотрели нижние палубы?
— Пока нет, — последовал ответ.
— Так осмотрите, — приказал Чайка, — время не ждет.
Пока карфагеняне добивали уцелевших римских солдат и осматривали нижние помещения, Федор спустился на палубу поверженного флагмана, усеянную трупами легионеров. Осторожно переступая через поверженных римлян, плававших в луже собственной крови, Чайка настороженно вглядывался в лица, боясь узнать среди них своих старых знакомых по римской службе. Но к счастью, никого не узнал. Все это были сплошь незнакомые легионеры.
Неожиданно снизу донесся крик. Федор вскинул голову: кричала женщина. «Откуда здесь женщина?» — подумал Чайка, направляясь к лестнице, но к нему навстречу уже спешил офицер морпехов.
— Что там у вас? — бросил на ходу Федор, спускаясь в полутьму второй палубы.
— Там римлянка с ребенком, — сообщил офицер, — заперлась на корме у триерарха,[171] кричит что-то. Я не понял, но видно, что убьет себя и ребенка, если мы попробуем ее захватить.
— С ребенком? — отчего-то переспросил Федор, ускоряя шаг и направляясь в сторону кормы между скамеек с угрюмыми гребцами и солдатами Карфагена, охранявшими захваченную палубу.
— Мы хотели сломать дверь, но решили сначала доложить, — добавил офицер, еле поспевая за ним, — ее охраняло человек двадцать легионеров, мы убили всех. Похоже, это важная птица.
Приблизившись к двери в узкий кубрик, у которого цепью стояли морпехи, Федор вдруг услышал новый крик.
— Только войдите, — кричала насмерть перепуганная женщина по латыни, — и я убью себя! И того, кто войдет первым. Я дорого продам наши жизни!
Голос ему показался очень знакомым, но давно забытым, словно он слышал его в другой жизни. И вдруг Чайка вспомнил, когда и где в последний раз слышал этот голос. На аллее парка, когда бежал из Рима два года назад.
— Юлия, — еле слышно произнес Федор.
Так тихо, что даже стоявший рядом офицер ничего не мог расслышать.
— Прикажете выломать дверь? — уточнил офицер.
— Нет, отойдите все подальше, — ответил Федор, сделав шаг по направлению к низкой дверке, ведущей в тесные покои триерарха, — я сам поговорю с ней. Ты прав. Это действительно самый важный гость на этом корабле. Ты даже не представляешь, кого мы захватили.
Подойдя к самой двери, из-за которой послышалась возня и плач ребенка, Федор обернулся назад, словно боясь, что морпехи подслушают разговор. Солдаты, выполняя приказ, отодвинулись метров на пять, с интересом переглядываясь и ожидая развязки.
Чайка поднял руку и с силой стукнул кулаком в дверь.
— Не смейте входить! — тотчас раздался насмерть перепуганный голос.
— Юлия, — чуть возвысив свой голос, произнес Федор по латыни, — это я, Чайка. Ваш корабль захвачен моими людьми. Тебе не убежать. Открой дверь и я спасу тебя.
За дверью воцарилась тишина. Однако она была наполнена таким нервом, что Федор не сомневался, его услышали и узнали. Спустя короткое время дверь внезапно распахнулась, и морпех резко шагнул внутрь, захлопнув ее за собой.
Перед ним стояла юная римлянка в белом складчатом одеянии с обнаженным кинжалом в руке. Федор увидел знакомое узкое личико, обрамленное платиновыми волосами до плеч, и серые глаза, в которых светился сейчас безумный страх и безумная отвага разъяренной львицы одновременно. А еще, — недоумение.
— Ты?! — произнесла Юлия, опуская кинжал, — Чайка…откуда ты… здесь… ведь я уже готовилась умереть.
— Еще рано, — коротко сказал Федор, прижимая ее хрупкое, внезапно обмякшее тело к своей груди, — ты мне еще очень нужна, Юлия. Не умирай.
И вдруг он ощутил, как содрогаются ее плечи. Римлянка разрыдалась, выронив кинжал. Обнимая и успокаивая ее, Федор вдруг заметил в глубине кубрика мальчугана в белой тунике, прятавшегося под столом. Его не по годам смышленые глаза внимательно смотрели оттуда на неизвестного солдата, обнимавшего сейчас его мать.
— Ведь я же обещал, что вернусь за тобой, — проговорил Федор, погладив ее по волосам и осторожно отстраняя от себя.
— Я так давно ждала тебя, что уже устала ждать, — с трудом произнесла прекрасная римлянка уставшим голосом, — я потеряла надежду, Чайка, а сегодня…
— Нам надо действовать, — прервал ее Федор, снова глядя в глаза девушке, — твоя охрана убита, а корабль захвачен солдатами Карфагена. Все они подчиняются мне, но, думаю, нам нельзя пока открывать другим, что мы знакомы. Я сделаю это позже, когда мы будем на берегу в безопасности.
— О какой безопасности ты говоришь, — произнесла Юлия, — ведь я же римлянка. Меня ждет смерть или рабство…
— А это, твой сын? — спросил вдруг Федор, бросив взгляд на мальчугана.
— Это твой сын, Чайка, — призналась девушка и на ее глаза опять навернулись слезы, — наш сын.
Федор снова обхватил ее лицо руками и долго целовал, не в силах оторваться. Но все же сделал это.
— Пора выходить, а то солдаты могут решить, что ты меня убила и ворваться, — сказал Федор, с трудом делая шаг к двери, — Сейчас надо выиграть время…
— Скажи им, что я твоя рабыня, — произнесла Юлия, внезапно взявшая себя в руки. И посмотрев на нее, Федор вновь увидел перед собой дочь римского сенатора, гордую и неприступную красавицу, — они поверят. А потом… неважно, боги помогут нам. Понадеемся на них.
Чайка молча кивнул, соглашаясь, и толкнул дверь.
— Я взял пленницу, — объявил он своим солдатам, и, посмотрев на офицера, добавил, — это дочь римского сенатора. Она сдалась добровольно и отныне становится моей заложницей и добычей. Моей рабыней. Отведите ее и ребенка в мои помещения на «Агригент» и обращайтесь с ними, как следует обращаться с заложниками высокого ранга.
Сказав это, Чайка сделал знак Юлии покинуть кубрик. И римлянка, собрав всю свою волю, вышла на палубу, бросив кинжал под ноги офицеру морпехов. Одной рукой она вела за собой упиравшегося ребенка. Мальчик был испуган, но не плакал, а просто исподлобья смотрел на окруживших его мужчин.
— Следуйте за мной, — приказал офицер по-финикийски, и первым зашагал к лестнице между лавок гребцов. Юлия пошла за ним, взяв за руку сына, гордо подняв голову и ни на кого не смотря. За ней устремились четверо морпехов.
А Федор, дав им удалиться на значительное расстояние, медленно направился за процессией.

Глава четырнадцатая
Театр военных действий

Спустя несколько дней карфагенский флот, державшийся все это время в открытом море, вновь наткнулся на римлян, когда попытался обогнуть южную оконечность Италии, не слишком удалившись от берегов. Произошел еще один бой, в котором карфагеняне потеряли пять кораблей, но все же сумели прорваться сквозь блокаду и уйти от погони. Опять помогла ночь.
Весь бой Федор провел на палубе, переживая больше не за свои корабли, а за исход сражения. Ведь одержи римляне победу, и Юлия снова могла оказаться в их руках. А этого Чайка боялся больше всего на свете: потерять ее, едва найдя. Но победа вновь осталась за Карфагеном, хотя и не полная. Теперь до побережья Апулии, где их ждали свои, оставалось плыть не больше двух дней.
«Хотя, какие „свои“? — грустно размышлял Федор, стоя после сражения на палубе рядом с Бибрактом, получавшим в сумерках сигналы от других кораблей, — это для меня они свои, а для нее враги. Как же мне объяснить все Ганнибалу? Ведь на суше этот вопрос нельзя будет обойти или долго скрывать. Может, выдать ее за другую? Нет, он ведь знает, как выглядит сам Марцелл, может случайно знать, как выглядит и его дочь. Тогда мой обман будет необъясним. А если признаться?»
Федор призадумался. Ответа пока не было. И он решил посоветоваться с Юлией. В ее прекрасной головке, как он убедился, часто рождались совсем не глупые мысли. Тем более, она была рождена в этом мире, а он нет. Выслушав рапорт Бибраката, и отдав распоряжения, Чайка отправился к себе в кубрик, где официально содержал свою «пленницу» с ребенком. В соседней комнате. Благодаря чему у наружных дверей теперь постоянно маячили двое морских пехотинцев.
Теперь, встретив Юлию, он даже был рад, грешным делом, что Магон не смог поплыть вместе с ним назад. Где бы он тогда прятал Юлию, где мог с ней уединиться? Да и Магон мог бы взять пленницу себе, а Федор этого бы не пережил.
«Вдруг Ганнибал тоже захочет взять дочь Марцелла в свои пленницы, как ценную заложницу? — испугался Федор, — Ведь сенатор его злейший враг, если еще не убит, конечно. И Ганнибал вполне может шантажировать его жизнью дочери, хотя я и не верю, что Марцелл променяет ее жизнь на свободу Рима». Однако первый же разговор с Юлией и те новости, которые он узнал от нее, просто ошарашили командира двадцатой хилиархии.
В тот день, пройдя охрану, и едва оказавшись в своем кубрике, Чайка заглянул в соседнюю комнату. Там он увидел, как Юлия гладит спящего сына по голове. С трудом оторвавшись от него, она поднялась и приникла к груди Федора, а затем одарила его долгим поцелуем.
Чайка был просто на седьмом небе от счастья. В последние время ему было так хорошо, что он даже часто забывал об опасностях, окружавших со всех сторон, забываясь в объятьях своей любимой. Его лицо так сияло от счастья, что, выходя на палубу, он нарочно напускал строгий вид и распекал матросов и морпехов, попадавшихся под руку. Даже капитану доставалось, и опытный моряк не мог понять, какая муха укусила помощника посла. Но Федор иначе не мог, его тянуло рассказать всем о своем счастье, но он понимал, что пока это невозможно. Поэтому надо было на что-то отвлечь внимание окружающих. Слишком уж двойственным было теперь положение Юлии, да и его собственное оставляло желать лучшего.
— Как вы оказались на корабле? — спросил тогда Федор, усаживаясь на лавку у стола, и привлекая к себе юную римлянку, которая, даже родив ребенка, не утеряла былой красоты.
— Последнее время мы жили на Сицилии, недалеко от военного лагеря на берегу, где служил отец еще до начала осады Рима, — заговорила дочь сенатора, тряхнув рыжими локонами, — Потом его вызвали в Рим. Но мы остались. Он приказал мне это, сообщив, что на Сицилии пока безопаснее.
Она умолкла ненадолго, ответив на новый поцелуй Чайки.
— Так мы прожили еще полгода, и все это время я думала, увижу ли тебя еще когда-нибудь. Но вместо этого иногда появлялся мой муж, блестящий Памплоний, который служит в Таранте и…
Юлия замолчала, сморщив гримасу, выражавшее крайне отвращение, а Федор не тропил ее и не расспрашивал о том, как проходила ее семейная жизнь. Захочет, сама расскажет. Ей сейчас и так тяжело.
— А потом мой отец приказал своему командиру доставить меня к мужу в Тарент, — ответила Юлия, прильнув к плечу морпеха, — где скоро обещал быть сам. Мы сели на триеру и поплыли, отказаться я не могла. Ты знаешь, что, даже выйдя замуж, я больше нахожусь под властью отца, чем мужа. И Памплония это устраивает, ему это даже выгодно. Тем более, что, пользуясь предлогом войны с Ганнибалом, он постоянно живет в Таренте, где завел себе массу любовниц, а нас с сыном навещает лишь по праздникам, ради соблюдения приличий.
— Он знает, чей это сын? — напрягся Федор.
— Догадывается, — вздохнула Юлия, — как и отец. Но, мне кажется, они с отцом договорились сохранить все в тайне. Ведь всех слуг, что были тогда в доме…
— Я знаю, — перебил Федор, — их убили.
— Откуда ты это знаешь? — обернулась к нему девушка.
— Однажды я угодил в плен к римлянам и там повстречал одного беглого раба, грека по имени Андроник.
Услышав имя раба, Юлия кивнула.
— Он был единственным, кто выжил.
— Увы, — заметил на это Чайка, — теперь он тоже мертв. Его распяли легионеры.
Набравшись смелости, Федор задал следующий, давно мучивший его вопрос.
— Скажи, а твой отец не пытался…
— Убить меня? — усмехнулась Юлия, — Нет. Но, иногда я была уверена, что у него чешутся руки сделать это. Особенно, когда он смотрел на моего сына, совсем не похожего на Памплония.
Юлия замолчала на некоторое время, но потом вновь заговорила. И Федор почувствовал, что она привыкла к страданиям за последние годы, проведенные в золотой клетке, из которой не было выхода.
— Памплоний теперь всячески выражает свое презрение ко мне, — заговорила она вновь, — Но брак есть брак. Родство с моим отцом дает ему много привилегий, от которых он не собирается отказываться. И вот мы с сыном поплыли на корабле в Тарент, но тут появились вы и захватили меня.
Она вздохнула, пытаясь прогнать воспоминания.
— Мне страшно, Чайка, я не знаю, что будет с нами дальше, но сейчас я счастлива. Здесь, с тобой и сыном. О большем еще вчера я не могла и мечтать.
Федор прижал девушку к себе.
— А как ты назвала сына? — спросил он, набравшись смелости.
— Марк Акций Памплоний Младший, — ответила Юлия, — я бы хотела назвать его по-другому, но…
— Я понимаю, — остановил ее Чайка, — иначе ты не могла.
Хотя, узнав имя ребенка, морпех немного погрустнел. Не каждый отец обрадуется, узнав, что его ребенок носит имя другого.
— Скажи, — вдруг спросил Федор, вспомнив кое-что из сказанного Юлией, — но почему твой отец сообщил, что скоро сам прибудет в Тарент? Разве он не защищает сейчас Рим от осады.
Теперь настал черед Юлии удивляться. Он отстранилась и внимательно посмотрела ему в глаза.
— А как давно ты не был на войне, Чайка?
— Больше месяца, — признался Федор, — Ганнибал отправил меня в Карфаген. А почему ты спрашиваешь?
— Потому что Ганнибал снял осаду и отступил от Рима, — сообщила она, — уже больше двух недель, как он находится по слухам в окрестностях Капуи, пытаясь захватить Неаполь. Но перед самым отплытием прибыл гонец, сообщивший, что войска под командой моего отца сняли блокаду с Неаполя, и Ганнибал отступил в горы.
— Римские легионы уже снова хозяйничают под Неаполем? — сказать, что Федор был удивлен, это было все равно, что ничего не сказать, Он был раздавлен такой новостью. Прибывая вновь в Италию, Чайка был уверен, что Рим, если не взят, то уже на последнем издыхании.
— Но откуда у Рима взялось столько сил? Я предполагал, что осада затянется, но чтобы отступить, да еще так далеко, — Чайка вновь посмотрел на Юлию, — и ко всему легионы ведет твой отец. Теперь понятно, почему он собирался скоро посетить Тарент лично. Однако, он слишком торопится, для этого ему понадобится победить самого Ганнибала.
— В одной из стычек при Ноле он уже отразил нападение карфагенян, — осторожно проговорила Юлия, посмотрев на морпеха снизу вверх.
— Великолепно, — Федор отстранился от любимой девушки и встал, хлопнув с досады себя по бедрам, — и эти умники в сенате еще задержали нам подкрепления. Ведь Ганнибал же их предупреждал, и я просил. Победа была так близко! А теперь все придется начинать снова. Ну, ничего. Нас никто не сможет сломить даже без подкреплений.
Он замолчал, оборвав себя на полуслове, и посмотрел на Юлию. Совершенно забывшись, он снова стал тем, кем был последние два года, — командиром пехотинцев Карфагена, чья армия прошлась победоносной поступью по всем римским землям, превратив их в пепелище или развалины. А Юлия была дочерью того человека, из-за которого эта армия впервые отступила.
Но римлянка выдержала взгляд Чайки и, поднявшись, снова обняла его, прошептав на ухо.
— Да, я люблю врага моего отца и моего народа. Но я его люблю. И ничего не могу с этим поделать.
— Я тоже, — прошептал Федор, обнимая ее гибкий стан.
— Что с нами будет, Чайка? — серые глаза смотрели на него с надеждой.
Но Федор не ответил. Не в силах больше сопротивляться своим желаниям, Чайка подхватил девушку на руки, легкую как пушинку, и отнес на свое спальное ложе, устланное шкурами и подушками. Сбросив с себя доспехи, в которых он находился до сих пор, Федор сорвал с нее одежды и стал покрывать поцелуями тело римлянки, отзывавшееся на каждое прикосновение её еще девичью грудь, затем пупок и узкие бедра. Ветер за бортом и шум корабельных снастей заглушил их сладкие стоны, и любовники предавались страсти до утра, пока не затихли, забывшись счастливым сном.
К положенному сроку караван из двадцати трех кораблей, без приключений прибыл к тому самому месту на побережье Апулии, откуда больше месяца назад отплыл в Карфаген. Здесь их встретили пехотные части африканцев и кельтов, которым Ганнибал поручил охранять единственный порт, через который существовало хоть какое-то нерегулярное сообщение с метрополией. Пока морпехи выгружались на берег и строили лагерь, Федор, оставив Юлию с ребенком на корабле, побывал в штабе. Там он выяснил, что армия Ганнибала действительно находится в горных районах неподалеку от Капуи периодически вступая в мелкие стычки с легионами Марцелла, который не упускает случая, чтобы укусить побольнее.
— Значит, мы сняли осаду с Рима? — огорчился Федор.
— Это так, — подтвердил ему начальник штаба, кивнув в сторону пришвартовавшегося флота, который был виден через окно единственного каменного здания на берегу, занятого солдатами Карфагена, — мы слишком долго ждали подкреплений. Чуть больше двух недель назад в ответ на запрос я отправил Ганнибалу курьера с сообщением, что флот все еще не пришел. И он принял решение отступить, приказав нам держать побережье, во что бы то ни стало.
— А что, вас часто атакуют? — удивился морпех, — ведь месяц назад здесь все было спокойно.
Офицер ухмыльнулся.
— Месяц назад я был уверен, что мы выиграли войну и вот-вот отпразднуем это на римском форуме. А сейчас остатки каннских легионов, что недавно бродили по окрестным горам и грабили деревни, сбившись в банды мародеров, вновь организованы офицерами Марцелла, которых он прислал к ним. Теперь они стали чаще беспокоить наших фуражиров и нападать на патрули. А недавно флот Тарента появлялся у этих берегов. Правда, до высадки десанта не дошло.
Помолчав, он добавил, снова бросив взгляд на корабли, что привел Федор из Карфагена.
— Хорошо, что они здесь. Но теперь, боюсь, они нам не помогут быстро взять Рим. Зато здесь станет спокойнее.
Федор не стал рассказывать ему о ранении Магона. Получив последнюю информацию, которая, к сожалению, подтверждала то, что сообщила ему Юлия, он принял решение немедленно отправиться к Ганнибалу. А свою возлюбленную с ребенком, под видом особо ценных пленников разместил в отдельном доме на побережье, оставив ее в окружении нескольких слуг и под серьезной охраной.
— Я скоро вернусь, — сообщил он Юлии, перед расставанием, — я должен встретиться с Ганнибалом.
— Ты расскажешь ему обо мне? — спросила римлянка, когда они остались одни.
— Пока нет, — решил Федор, — сначала я выясню, что происходит на самом деле, а уж потом решу, как ему это преподнести. Пока ты поживешь здесь. Вас никто не тронет.
— Чайка, — воскликнула Юлия, когда командир двадцатой хилиархии уже направился к выходу из комнаты, — я не хочу возвращаться к отцу. И никогда больше не буду принадлежать никому, кроме тебя.
Федор молча кивнул и вышел.
Взяв с собой три сотни морских пехотинцев и сотню конных иберийцев из охранения порта, он отправился в сторону Капуи в надежде разыскать Ганнибала раньше, чем римляне перережут дорогу. Пройдя, как и в прошлый раз, маршем вдоль границ Самния и Лукании, отряд финикийцев, оказался в долине реки Офанто. Здесь произошла стычка с небольшим римским отрядом, попытавшимся преградить им дорогу. Но Федор был готов к этому и разгромил римлян, многих пленив. Тем же вечером они заночевали уже в горной крепости Компса. Она хорошо охранялась, ведь здесь Ганнибал хранил большую часть военной добычи.
— Как идут дела? — поинтересовался Федор у командира крепости, которого знал лично. Покидая Компсу, Ганнибал поручил ее командиру заключать союзы с восставшими против римлян горцами.
— Все идет неплохо, Чайка — неожиданно успокоил помощника посла командир крепости, — горные самниты и луканы на нашей стороне. Они помогают мне уничтожать отряды римлян, что прячутся в предгорьях. Часто даже нет необходимости посылать туда свои силы. Ведь и самнитам и луканам гораздо выгоднее дружить с нами, чем с Римом, который их постоянно притесняет. А Ганнибал дал им свободу и большие привилегии в новом государстве, которое мы здесь построим.
Федор не стал с ним спорить, а, отдохнув и оставив здесь всех пленников, двинулся дальше. Скоро, спустившись в Кампанию, был уже вблизи Капуи, несколько раз сталкиваясь по пути с римскими разъездами, которые, впрочем, не спешили атаковать его малочисленный отряд.
Ганнибала он нашел в лагере неподалеку от Капуи, который блокировал сразу несколько дорог ведущих от этого города к Неаполю, Ноле и на восток в горы. Еще по дороге ему удалось узнать, что вокруг Неаполя и в Ноле хозяйничают римляне, подчинявшиеся Марцеллу. Зато Капуя все еще в руках испанской армии.
— Я ждал тебя раньше, — угрюмо приветствовал его Великий Карфагенянин, когда Федор, даже не умывшись, в дорожной пыли, появился у него в шатре.
— Прости, меня Ганнибал, я спешил, как мог, — ответил Федор, снимая шлем, — однако, путь от Апулии сюда не близкий, да и опасностей за время моего отсутствия немного прибавилось.
Ганнибал усмехнулся, но невесело.
— Почему ты один, — удивился Ганнибал, поднимаясь из-за стола, на котором, как ни странно, вместо привычной карты военных действий, находилась еда и вино, — а где мой брат? Ты привел подкрепления, которых я жду?
— Привел, — кивнул Федор, не в силах сразу признаться в провале своей миссии, и сообщить Ганнибалу весть о ранении брата, — двадцать три квинкеремы и примерно четыре хилиархии морпехов высадились в Апулии.
В глазах командующего сверкнул недобрый огонек.
— Двадцать три? — только и спросил он, скрестив руки на груди, — значит, сенат не дал нам подкреплений. Это так, Чайка?
— Не совсем, — ответил морпех, переминаясь с ноги на ногу, — он дал тридцать квинкерем, часть из которых погибла в бою по пути сюда.
— Я ждал гораздо больше, — ответил Ганнибал странно спокойным голосом, — и я не могу больше ждать. Ты, наверное, уже знаешь, я снял осаду Рима, и был вынужден отступить сюда. Мы несли большие потери, но не продвигались вперед.
— Сенат обещал в ближайшее время дать нам все, что мы просим, — ответил Федор, — дело в том, что сенатор Ганнон отправил часть нового флота в Испанию, где васконы подняли мятеж. А свободную пехоту на дальние границы Нумидии, воевать с дикарями.
— Сенатор Ганнон, — усмехнулся Ганнибал, неожиданно повеселев, — что же, этого следовало ожидать.
Он развернулся и снова сел в кресло, вернувшись к трапезе.
— Садись Чайка, — предложил он, — отведай свежего мяса. Ты, верно, устал с дороги.
— Благодарю, — поклонился Федор, оглядев свои покрытые пылью доспехи, — но, если позволишь, я хотел бы сначала умыться.
— Сядь, — приказал Ганнибал, и в его голосе звякнула сталь, — Выпей хотя бы вина. Мне отчего-то кажется, что ты еще не все мне рассказал.
Федор повиновался, положив свой шлем на специальную подставку в виде колонны, украшенной золоченым рисунком. Он налил себе вина в чашу и выпил, с удовольствием ощутив терпкую сладость в горле. Но расслабляться было еще рано.
— Не дождавшись подкреплений, я оставил попытку взять Рим с ходу. Отступил сюда, предоставив Марцеллу возможность снова властвовать в Лациуме и половине Кампании. Что еще веселого ты расскажешь мне, Чайка. И где, в конце концов, мой брат? Почему он не явился сам?
— Твой брат ранен — осторожно проговорил Федор, — и остался в Карфагене. Я приплыл без него.
Ганнибал перевел на него взгляд, полный недоумения.
— Магон ранен?
Федор подробно рассказал Ганнибалу все, что знал о ранении Магона. Ганнибал с трудом сдерживал ярость, охватившую его при этом известии.
— Так он не умер? — спросил карфагенянин, когда Федор закончил.
— Когда я покидал столицу, он все еще был жив, — ответил Федор, — лекари предсказывали ему выздоровление.
— Что же, — выдохнул Ганнибал, скрипнув зубами, — клянусь святилищем Баал-Хаммона, я найду его убийц и отомщу.
— Сенатор Магон, которого я посетил по твоему приказу, — вставил слово Федор, набравшись смелости, — тоже занят поисками убийцы. Он сказал мне, что из-за этого расследования отправка подкреплений может еще задержаться. Однако он сделает так, чтобы они пришли как можно быстрее.
Ганнибал внимательно посмотрел на своего собеседника и, помолчав, заметил.
— Я не зря посылал тебя к сенатору. Несмотря на то, что подкреплений с тобой пришло очень мало, кое-что ты сумел сделать. Убедить сенат тебе не по силам. Да и одному Магону тоже. Но благоприятно повлиять на события, думаю, он сумеет. Это в его интересах. Хотя, ждать подкреплений, становится все тяжелее.
Ганнибал откусил кусок мяса, зажаренного на кости и спросил, прожевав:
— Наверное, ты уже слышал о том, что Марцелл победил моих солдат в небольшом бою при Ноле.
Федор кивнул.
— Эта победа не имела никакого решающего значения, — заявил карфагенянин, — все осталось на своих местах. Но наш противник ей ловко воспользовался для поднятия духа своих солдат. Римляне все еще слишком слабы, чтобы разбить меня, но после Нолы заметно осмелели. И теперь нападают на обозы и фуражиров гораздо чаще. Это надо пресечь.
Чайка молчал, обратившись вслух и поедая сочные оливки.
— Этот неуемный римлянин кажется, готов драться всегда, — не мог успокоиться Ганнибал. — Когда проиграл — от обиды за поражение. А когда выиграл — от радости и желания одержать новую победу. Где бы он не появился, вчерашние трусы становятся львами и снова бросаются в бой. Марцелл, — достойный противник. Мне интересно с ним воевать, но эти игры слишком затянулись.
Федор, несмотря на то, что ему очень хотелось сделать это сразу, не стал говорить Ганнибалу о письме сенатора к скифам. Все могло вновь измениться к лучшему в самое ближайшее время. «Месяц для такой войны не очень большой срок, — размышлял Федор, — быть может, Магон убедит сенат, и мы получим подкрепления спустя месяц».
Однако следующий месяц закончился, не успев начаться. Промелькнул, как одно мгновение, не принеся никаких облегчений испанской армии. Напротив, ситуация только ухудшилась. Марцелл еще раз сумел одержать небольшую победу в стычке при Ноле, а несколько легионов собранных Римом на севере и в центре страны, почти свободном теперь от карфагенян, под командой диктатора подошли к Капуе, осадив ее. Одновременно с этим ударом Марцелл предпринял новое наступление и захватил часть господствующих перевалов, обойдя позиции финикийцев. Ганнибал принял решение отступить на юг, оставив в Капуе и еще нескольких городах гарнизоны.
— Нам нужна новая и хорошо защищенная база в южной Италии, — сообщил он на военном совете, — Такая, где мы сможем спокойно провести зиму и дождаться обещанных подкреплений.
— Тогда лучше Тарента ничего нельзя и придумать, — предложил Атарбал.
— Ты читаешь мои мысли, — согласился Ганнибал, — Тарент идеальное место. Там мы наладим, наконец, морское снабжение армии. И сухопутным силам будет, где зализать раны.
Военачальники переглянулись между собой. Тарент действительно был наиболее защищенным местом на юге Италии, и по той же причине, его надо было для начала взять. Но Ганнибал уже принял решение.
— Приказываю немедленно начать переброску наиболее боеспособных частей на юг. Теперь у нас есть флот, хоть и небольшой, и мы сможем атаковать Тарент с моря. Это значительно облегчит взятие города, который, возможно, захочет сдаться. Но, если этого не произойдет, штурм начнется, как только мы будем готовы. Здесь в горах мы оставим несколько хилиархий, чтобы не допустить прорыва Марцелла.
Однако подготовка к штурму сильно затянулась. Ганнибал наводнил окрестности Тарента своими шпионами и провокаторами, которые на каждом углу рассказывали о том, что жителей этого богатого города ждет масса вольностей и привилегий в случае перехода на сторону Карфагена. Римляне выловили и казнили многих, но семена упали на благодатную почву. Народ в Таренте начал бурлить, а Ганнибал не торопился, стремясь экономить силы и дожидаясь того момента, когда знать тоже примет его сторону. Его нерешительности способствовали данные разведки, которые говорили о том, что против него в Таренте римляне сосредоточили почти два легиона солдат и около полусотни кораблей. С ходу взять мощную крепость имеющимися силами было почти невозможно, а начинать длительную осаду не позволяло положение на других фронтах. С севера на Апулию наступали легионы, сколоченные из новобранцев. Капуя находилась в осаде, ожидая помощи от Ганнибала, а Марцелл, не имя сил прорвать оборону карфагенян, постоянно беспокоил их тылы. В такой ситуации Ганнибал не решался бросить все силы на захват Тарента, предпочитая повременить и разбить, или хотя бы ослабить, своих врагов. С этой целью он послала несколько хилиархий африканцев, усиленных испанской конницей, отразить римские легионы в Апулии. Римляне были отброшены, но не разбиты окончательно и угроза на этом направлении оставалась. Примерно также развивались события и на других фронтах.
Все это время Федор прятал Юлию с ребенком в доме на побережье, изредка навещая их. К счастью Ганнибал в тех краях не появлялся, занятый войной. И Федор временно получил передышку, так и не придумав пока, как ему «легализовать» свою римскую рабыню.
Так прошло еще несколько месяцев, а обещанных подкреплений все не было. Единственным радостным для командующего событием было сообщение из Карфагена, о том, что его брат выжил. Наконец, Федор, принимавший участие в последнем апулийском походе, рассказал Ганнибалу о «запасном варианте» Магона.
Это случилось вечером, в шатре командующего, в лагере неподалеку от Бенвента. Только что закончился военный совет, на котором военачальники обсуждали положение на фронтах, которое по-прежнему выглядело незавидным. Согласно последним данным разведки, римляне уже почти восстановили и даже нарастили свои силы после цепи чудовищных поражений, воспользовавшись длительной передышкой. Они уже имели около ста строка тысяч легионеров, включая подразделения, расквартированные в северных районах и на Сицилии, а также отправленные недавно в Испанию против армии Гасдрубала. Не менее восьмидесяти тысяч из них было сконцентрировано против пятидесятитысячной армии Ганнибала, разбросанной по всем фронтам. Однако, уже имея столь большое превосходство, римский сенат все же не решался начать открытые наступательные действия, предпочитая выжидать. Их вел лишь один Марцелл, зачастую игнорируя приказы сената.
После того, как все военачальники покинули шатер, Чайка задержался и рассказал Ганнибалу о плане сенатора Магона, предъявив грамоту к скифскому царю. Великий Карфагенянин не стал ни в чем обвинять Федора, а лишь изучил грамоту, словно читал по-скифски и, вперив в него тяжелый взгляд, произнес, усмехнувшись.
— Кочевники. Что же, Магон Великий прав. Их очень много и у них отличная конница. Так что все это может случиться.
Свернув грамоту, он вернул ее Чайке.
— Сегодня ночью ты получишь еще одно письмо к скифскому царю от меня. А завтра утром поскачешь на побережье и приготовишь корабли. Ты отплываешь немедленно. Но помни, Федор Чайка, никому ни слова. Отныне мы действуем без одобрения сената.

Глава пятнадцатая
Путь к свободе

Когда Леха очнулся и совладал с головной болью, то обнаружил, что по-прежнему связан по рукам и ногам, а его везут куда-то на телеге. Он был без шлема и панциря, лишь в исподнем. Даже ботинки сняли. Сено кололо шею, перед глазами плавали круги. Но дорога, к счастью, была не долгой. Когда почти стемнело, телега въехала в деревню и остановилась. Двое дюжих воинов подхватили Леху под руки, вынули из телеги и бросили в открытую дверь землянки. Там он провалялся почти без движения до утра, нюхая вонь и замерзая на сырой земле. Окон здесь не было, а дверь имелась всего одна. Кругом сновали мыши, задевая по лицу своими скользкими хвостами. Но Ларин не обращал на них внимания. Не до такой ерунды сейчас было.
Никто не входил и не выходил, никто с ним не разговаривал. Пленный посол не мог понять, где он и кто его взял в плен. А главное зачем?
«Ну, допустим, кто — это понятно, люди Иседона, — стал Леха напрягать извилины, едва сознание вернулось к нему настолько, чтобы начать думать, — а вот зачем я ему сдался? Свои дела проворачивает пока Палоксая нет. Против царя пошел, сволочь. Или они заодно, вместе против Иллура воду мутят?».
Ушибленная голова сильно разболелась от таких размышлений о местных распрях, в которых он увяз с головой, сам того не зная. Вскоре Леха приказал себе не думать больше. Что толку? Завтра утром все само собой прояснится. Успокоившись, он даже заснул и к утру немного отдохнул, почувствовав себя лучше. Хотя тело, особенно ноги, затекло. Проснувшись, он продолжал лежать в узкой землянке, прислушиваясь к звукам снаружи, и вскоре услышал конское ржание. Прискакал отряд, судя по топоту копыт, — человек десять. Их предводитель о чем-то поговорил с охраной на языке, который Леха много раз слышал, но еще так и не научился понимать.
— Греки, — пробормотал себе под нос Ларин, сплевывая застрявший меж зубов песок, и вспомнил разговор с Иседоном, — значит, так ты с ними торгуешь, гнида. Меня продал. Ну, погоди, мне бы только сбежать, а там уж я до тебя доберусь.
Он повернулся на бок и согнул затекшие ноги, пытаясь понять, как бы освободиться от веревок. Напряг и расслабил несколько раз ноги, потом руки, ощутив сильную боль в запястьях. Руки были связаны спереди, что облегчало задачу, но связаны хорошо, профессионально. Хрен развяжешь. Только перетереть можно, благо не кожаный ремень, а веревка. А вот путы на ногах уже чуть ослабли.
Не прошло и десяти минут, как дверь отворилась и на пороге появилась охрана. К удивлению морпеха это были все те же люди Иседона.
— Вставай, — обратился один из них к Лехе, подхватывая его под локоть, — пора дальше ехать.
— Да как же я встану, уроды, — заголосил Леха, — вы ж мне ноги связали. Я уже и двинуться не могу, затек весь.
Охранники переглянулись. Один из них, — это был тот самый начальник, что обещал ему вчера скорый ночлег, — достал из-за пояса кинжал. Приблизившись, парой ловких движений разрезал веревку на ногах.
— Вставай, — повторил он, ухмыльнувшись и подкидывая кинжал на ладони, — ты нам живой нужен, пока за тебя деньги не отдали. Но, если дернешься, я не промахнусь.
— Да куда я денусь, — пробормотал Леха, нетвердой походкой выходя на свет божий.
Оказалось, что они были все еще в лесу. Не такой густой, как вокруг замка местного царя, но все же вокруг шумел настоящий лес. А на опушке раскинулась небольшая деревенька из трех убогих домишек и пары землянок. «Отличное место прятать лишних людей, — невольно похвалил Леха выбор своих конвоиров, — бьюсь об заклад, что до побережья совсем недалеко. И ехать нам не на север, как собирались, а строго на юг».
Напротив землянки стояла все та же телега, а вокруг нее на лошадях сидели воины Иседона. Греков, прискакавших недавно, Леха так и не увидел. Видно уже убрались к себе, обговорив все дела. Мысль сбежать прямо сейчас он отогнал. Ноги еще были ватные, а от этих молодцов на конях так просто не убежишь. Как ни крути, тоже скифы.
— Лезь в телегу, — приказал старший, — пора. Я тебя сам обещал доставить.
Едва Леха, кое-как, постанывая и всем видом изображая слабость, залез, перевалившись со связанными руками через боковину, как тот же воин примотал его ногу ремнем к телеге. «Хорошо, что одну, — подумал Леха, устраиваясь на отсыревшей соломе, — и на том спасибо».
Сидевший рядом со старшим возница стегнул лошадь, и телега с эскортом из восьми всадников медленно выехала с опушки леса. Некоторое время они передвигались меж деревьев, и Леха лежа изучал кроны, обдумывая план побега. Но вскоре деревья закончилась, а дорога пошла вниз с холма, поросшего лишь высоким кустарником. Чуть приподняв голову, пленный морпех увидел далеко впереди множество холмов, а на горизонте тонкую полоску голубой воды и несколько крохотных белых парусов на ней. До моря действительно было рукой подать.
— Куда везете-то? — уточнил морпех, разглядывая нож, торчавший сбоку из-за ремня у старшего, одетого в кольчугу.
— В Истр везем, — не стал отпираться старший, и, обернувшись, даже ехидно подмигнул Ларину, — там тебя давно греки дожидаются. Хорошие деньги за твою голову пообещали, едва узнав, что ты гостишь у Иседона.
Леха хотел было пристыдить этих скифов, предавших свою родную кровь, а потом подумал: «Да какая я им родня? Им кто денег больше заплатит, тот и родня. Совсем они здесь от рук отбились. Правильно Иллур решил эту землю завоевать. Если с греками повелся, добра не жди, сам гнить начнешь. Дал им последний шанс, а они отказались. Теперь порядок здесь надо навести. Так и скажу ему… когда выберусь».
— А зачем я им понадобился? — решил поддержать разговор Леха, на свежем воздухе быстро приходивший в себя, и вертевший головой по сторонам в поисках путей спасения.
— Не знаю точно, — отозвался словоохотливый начальник охраны, — Но, там, говорят, несколько кораблей из Тиры стоит, что ваш флот недавно пожег. Так вот их капитаны ждут, не дождутся, когда с тебя живого можно будет кожу содрать. Да и еще имеются желающие отомстить. Иседон на тебе хорошо заработает, да и мне кое-что перепадет. Так что, думаю, казнят тебя, но перед тем пытать еще будут. Они это любят. Очень уж хитроумные греки в этих вопросах. Я вот не так давно был в Истре, видел, как воров пытали…
И начальник охраны пустился в очень долгий и увлекательный рассказ о многочисленных машинах, которые создали греческие мастера, для того чтобы тянуть из людей жилы, разрывать позвонки и разламывать кости, чтобы человек подольше не умирал, ощущая мучения. У Лехи от этих рассказов настроение, понятное дело, не улучшилось, но зато родилась лютая злость, и мозг заработал с удвоенной силой. Но случая все не было.
Так прошло немало времени. И воздух опять понемногу начал темнеть. Повозка преодолела небольшое поле, вновь въехав в лесок. За новым поворотом неожиданно открылся глубокий овраг, с обрывистым краем, и телега заскрипела вдоль него. Утомившиеся от долгой дороги, возница и старший, кемарили на ходу, изредка поглядывая на смирного пленника. Всадники, тоже разморенные за день на солнцепеке, отстали метров на пятнадцать. Шестым чувством Ларин понял, — надо действовать. Скоро побережье, а там земли греков, и другого шанса может не быть.
Резко согнувшись, Леха сел, протянул вперед связанные руки, выхватил цепкими пальцами кинжал из-за пояса у старшего и, зажав его между ладонями, с силой полоснул своего конвоира по шее. Кровь брызнула во все стороны и алым потоком заструилась под кольчугу, а старший кувырнулся вперед, так и не поняв, что случилось. Возница в ужасе отпрянул, но вторым резким движением морпех вогнал ему острие кинжала прямо в глаз. А потом, не обращая внимания на дикий вопль, что издал солдат, рухнувший под колеса телеги, стал разрезать ремень, которым был привязан к повозке.
Ремень был крепкий, но не широкий.
«Раз, два, три, — считал Леха быстрые проходы острого лезвия и стук сердца, спиной ощущая, как сдергивают „очнувшиеся“ конные свои луки и натягивают тетиву. Еще секунда и в спину ему вонзится сразу несколько стрел. — За меня им обещали много денег, — как-то отстраненно, будто и не о своей жизни подумал морпех, разрезая ремень, — это даст мне пару лишних секунд, но может и не сработать. Все, пора».
За мгновение до того как стрела ушла в полет, Ларин рассек последний сантиметр кожи и бросился в овраг, перекатившись через боковину. К счастью овраг был глубокий и поросший лесом. Бросившись вниз, Леха пролетел метра три, прежде чем с размаху больно ударился о каменистую землю и покатился дальше. Рядом впилось несколько стрел, но Леха изгибался как уж, стремясь ни на секунду не останавливаться, пока не прокатился еще метров пятнадцать и лишь там остановился, ударившись о дерево. Впитав в себя эту боль, морпех застонал, но заставил себя встать и бросился бежать по дну оврага. Тот склон, по которому Леха так быстро «спустился» до самого низа, был почти вертикальным, и его преследователи долгое время пускали стрелы вслед, пытаясь попасть в метавшегося внизу между деревьями человека. Но, когда Лехе удалось преодолеть первые сто метров, двое, издав боевой клич, ускакали вперед по дороге, а остальные спешились и попрыгали вслед за беглецом.
Минут десять Леха бежал зигзагами, петляя меж деревьев, которые служили ему хорошую службу. Ни одна стрела пока не угодила ему в спину, да и пешие скифы, спускаясь, чуть отстали. Морпех бежал, вытянув вперед связанные веревкой руки и озираясь по сторонам. Ожидая в любую секунду появления конных преследователей. Овраг был глубоким и огромным, словно ущелье, но он должен был когда-то закончиться. «Хоть бы руки освободить, — с тоской думал Леха, вспоминая выброшенный при падении нож, — все шансов будет больше». На боль, которую испытывали его босые ноги от колючек и камней, он не обращал внимания.
Увидев большой валун с острыми краями, он на несколько секунд остановился, бросив затравленный взгляд назад, и стал перетирать веревку. Несколько волокон треснуло, но давление на запястья не ослабло. Леха снова посмотрел назад и увидел в паре сотен метров пешего воина, который прыгал по камням. Ларин отбежал еще метров на двадцать и, спрятавшись за деревом, потер веревку о другой камень. Треснуло еще несколько волокон, он уже мог чуть пошевелить руками, но скифы были близко, и морпех снова бросился бежать. Стрела, просвистев, вонзилась в дерево над головой. Ларин пригнулся и зигзагами добежал до густого кустарника, за которым шумел бурный ручей, стекая откуда-то сбоку. Здесь овраг разделялся на два рукава, по каждому из которых текла вода. В левом было больше валунов, за которыми буйно разросся кустарник, и Ларин инстинктивно побежал туда. Преодолев неглубокий ручей, он прыгнул за камень и стал рвать остатки веревки о его край. После очередного рывка веревка с терском разлетелась на части.
— Слава тебе, господи, — выдохнул морпех, потирая затекшие руки.
Но тут же пригнулся, упал за валун, увидев, как из кустов выбежало сразу двое преследователей. Переглянувшись, они направились по разным руслам. Бежать было поздно, заметят. И Леха решил воевать, благо руки теперь были свободны. Зажав в ладони небольшой камень, он затаил дыхание, наблюдая за приближением своего преследователя. Тот перешел ручей и двинулся вниз, озираясь по сторонам. Воин был в кольчуге, с оцарапанным лицом и без шлема, видно потерял при падении, а в руках держал лук с прилаженной стрелой. Осторожно переступая с камня на камень, вскоре он оказался напротив валуна, за которым прятался морпех.
«Только бы остальных не принесло прямо сейчас», — подумал Леха и, прицелившись, с силой метнул камень в голову своему противнику, когда до него оставалось не больше пяти метров. Угодил точно в висок. Скиф охнул, выронив лук, и схватился за голову, пошатнувшись. Из-под пальцев у него заструилась кровь. Не теряя времени, Леха перемахнул через валун, в два прыжка оказался рядом и нанес удар кулаком в лицо. Поверженный воин опрокинулся навзничь, рухнув в ручей. Леха схватил бесчувственного конвоира за ноги и вытащил обратно, озираясь по сторонам. Скиф не подавал признаков жизни. Ларин снял с него акинак в ножнах, перекинув ремень через шею. Потом подхватил лук, бросив взгляд на колчан, лихорадочно соображая, стоит ли тащить с собой все это оружие.
Тут он увидел еще двоих пеших скифов, которые показались у ручья, двинувшись в его сторону. И, не раздумывая, натянул тетиву, послав стрелу в ближнего. Преодолев метров пятьдесят, стрела с чавканьем вонзилась ему в шею, и воин рухнул в ручей замертво. Второй, имевший лук за спиной, пригнулся и прыгнул в сторону, но тоже получил от Ларина «гостинец». Стрела вонзилась ему в плечо, пробив кольчугу.
— Получите, суки, — обрадовался Леха, давно не державший лука в руках, — мы скифы, стрелять умеем.
Он хотел было откинуть лук и броситься бежать, но вдруг услышал топот конских копыт, приглушенный водой ручья. Приближались конные преследователи. И вскоре двое всадников показались из-за поворота. Но Леха уже успел снова укрыться за валуном, где легче было держать оборону.
Проскакав по дну ручья метров двадцать, всадники заметили своих мертвых товарищей и осадили коней. Ларину только того было и надо. Тело, лишившись оков, быстро восстановилось. Руки и ноги, несмотря на полученные при падении удары, работали исправно. Боль Ларин сейчас не ощущал. Он, словно робот, вскинул лук и сшиб с коня ближнего всадника. Пока второй сдергивал лук, стрела нашла и его. Бой закончился быстро, но стрелы у Лехи иссякли, — большую часть мертвец, у которого он отобрал колчан, успел израсходовать во время погони, — но оставались еще преследователи, которые могли скоро появиться.
Повинуясь инстинкту, Ларин бросился к лошадям, которые еще не успели убежать далеко и, вскочив на одну из них, поскакал вниз по ручью. Погоня ненадолго отстала, но вскоре морпех снова увидел преследователей в дальнем конце поросшего кустарником русла. Через десять минут бешеной скачки по извилистому руслу он уперся в невысокий скалистый хребет. Ручей уходил под него, пропадая в узком гроте. Рядом виднелся еще один и еще.
— Это что за катакомбы, — осадил коня изможденный морпех, озираясь по сторонам в поисках нового направления для побега. Погоня висела на пятках.
Скала уходила в обе стороны метров на триста, моря отсюда было еще не видно. Только безлесые холмы, где его враз догонят, если не кони, то стрела уж точно. Но, судя по количеству гротов, тут можно было спрятаться от преследователей. Или отсидеться хотя бы до темноты. И морпех, отогнав коня подальше за холм, спрыгнул на камни, бегом вернувшись к одному из входов в подземелья, когда-то пробитые водой.
Оказавшись внутри первого грота, куда он проник, согнувшись вдвое, Леха остановился, давая глазам привыкнуть к темноте, и лишь потом осторожно двинулся дальше. Воды здесь было по колено, и она была ледяная. Но основное подземное русло ручья уходило вправо, а Ларин двинулся влево. Там шумело меньше.
Босые ноги были иссечены острыми камнями и при каждом шаге причиняли боль. Кроме того, морпех быстро замерз. Дойдя до первой пещеры, которая находилась метрах в двадцати от входа, и куда проникал еще слабый свет снаружи, Леха нащупал плоский камень и взобрался на него. Задев валун, ножны ударились о него, вызвав непривычный для этих мест шорох. Леха попытался согреться, обхватив себя руками и прислушиваясь к звукам снаружи. Но зубы стучали так, что порой, ему казалось, он слышит только эхо от их перестука.
Вскоре до него донеслось ржание коней. Скифы, похоже, успели вернуться за лошадьми и теперь преследователи остановились неподалеку, видимо, обсуждая, куда мог деться беглец. Но в грот никто не полез, решив, что он ускакал дальше. А потом все стихло.
Леха остался на месте. Так он просидел до самой темноты, пока, окончательно не заиндевев, выбрался наружу.
Температура на воздухе показалась ему просто африканской. Ночь как на зло выдалась лунная, видно было хорошо, но морпех, делая разогревающие упражнения, никого не заметил поблизости.
— Ну, вроде утек, — похвалил себя Леха, и, сделав несколько отжиманий, вернувших его рукам былую силу, в кромешной тьме направился наверх вдоль каменного холма.
Оказавшись на вершине, Леха осмотрелся. Выяснилось, что вершина этого скального выхода, была самой верхней точкой всего ближайшего побережья. А внизу под ним, всего в каком-то километре, лунная дорожка протянулась по ночному морю.
— Думаю, надо двигать к воде, — рассудил Леха вполголоса, начиная движение, — лодку искать да грести отсюда к чертовой матери, пока здесь все не обложили. Греки то, небось, ох как разозлились, узнав, что я сбежал. Еще устроят поутру облаву в этих местах, суки заморские.
И, приняв решение, он скрылся в кустарнике. Примерно часа через два, обойдя попавшуюся на пути рыбацкую деревню и окончательно согревшись, Ларин вышел к цели. Волны накатывали на песчаный пляж, разбиваясь о небольшой пирс, выдававшийся в воду метров на пятьдесят. К пирсу было привязано несколько лодок. Вокруг было тихо, лишь небольшой ветерок беспокоил море.
— Придется увести плавсредство, — решил морпех и, не колеблясь, забрался в самую большую лодку, на дне которой лежала мачта и два весла, оставленные хозяином. Паруса, правда, не нашлось. Но морпех был рад уже тому, что у местных рыбаков нет привычки уносить с собой весла.
Вынув из ножен акинак, он перерезал веревку, и подналег на весла, решив не дожидаться утра у этих негостеприимных берегов.
— Эх, жаль ребят, — вспомнил он своих бойцов, оставшихся у далекой пристани, — перебили, наверняка, всех, сволочи.
И даже бросив грести, Леха погрозил кулаком погруженному во мрак побережью, мысленно пообещав вернуться сюда и отомстить.
За несколько часов он отгреб от берега на приличное расстояние и абсолютно выбился из сил. Здесь он решил дождаться рассвета, благо ждать уже оставалось не долго. На востоке появилась первая алая полоска. Ветер дул слабый и морпех даже позволил себе немного подремать, убрав весла и свернувшись на дне своей большой лодки. Переживания и усталость последних дней дали себя знать, и Леха мгновенно уснул, несмотря на качку и морскую прохладу. А когда проснулся, то вставшее солнце уже нагрело его изможденное тело.
Леха открыл глаза, сел на скамейке и потянулся, приводя тренированное тело в рабочее состояние. Но едва он бросил взгляд в сторону берега, к которому его опять почти прибило ветром и течением, то с ужасом заметил хищные силуэты двух триер, направлявшихся в его сторону. Позади кораблей, чуть левее по берегу, виднелись каменные строения, очень напоминавшие городские стены Истра, куда его вчера совсем немного не довезли люди Иседона.
— Твою мать, — тихо сказал Леха, прилаживая весла на свои места, словно во сне, и начиная грести от берега, — только этого мне не хватало. Ведь ушел же…
Он налег на старенькие весла изо всех сил, снова пытаясь уйти в море, но расстояние между ним и двумя греческими кораблями стремительно сокращалось. И скоро Ларин уже мог разглядеть не только силуэты превосходно сделанных кораблей, но и солдат в сверкающих доспехах на палубах. Это были греки, вне всяких сомнений, в предвкушении легкой добычи уже скалившие зубы.
Как морпех и моряк, не единожды плававший на таких кораблях, он понимал, что у него нет шансов. Триеры, подгоняемые мощными взмахами сотен весел, стремительно летели вперед, словно две акулы, погнавшиеся за раненой рыбой, почуяв запах ее крови. Догнать и съесть которую им не представляло никакого труда. Но у изможденного морпеха даже на секунду не возникало желания бросить весла, прекратив борьбу за свою жизнь. Он и представить не мог, что с таким трудом избежав вчера смерти, сегодня снова вот так запросто угодит к ней в лапы. И, стиснув зубы, Леха греб, налегая на скрипевшие весла.
Но все было тщетно. Вскоре изогнутый нос вырвавшейся вперед триеры с нарисованными с обеих сторон огромными глазами, показался всего в сотне метров над волнами. Еще пара взмахов и тридцатипятиметровое судно раздавит его, как щепку. Или солдаты втащат на борт, для того чтобы доставить пленника на берег к тем, кто жаждет его растерзать.
— Хрен вам, — сплюнул уставший морпех на дно лодки и встал во весь рост, выдернув акинак из ножен, — ну-ка, попробуйте, возьмите меня живым.
Но в этот момент воздух над его головой рассек какой-то свист и с носа триеры с треском отвалился кусок ограждения. Новый свист и нескольких греческих пехотинцев смело с палубы. Со своего места Леха даже услышал их вопли, а обернувшись назад, с изумлением увидел три огромных корабля «утюживших» греков из всех своих баллист. Это были мощнотелые квинкеремы, на которых морпех заметил штандарты с изображением диска и полумесяца.
— А это еще кто? — в изумлении Леха так и стоял посреди раскачивающейся лодки с обнаженным клинком, слушая, как над его головой свистят ядра, быстро превращавшие триеры греков в решето. И вдруг морпех вспомнил, где он видел этот символ. На таком корабле когда-то приплыл в Крым тот самый купец из Карфагена. С него все и началось.
Вскоре перестрелка прекратилась и Леха, проводив взглядом резко сменивших курс греков, которые удирали в сторону берега, вновь посмотрел на ближайшую квинкерему.
Большой корабль приблизился к утлой лодчонке, а с высокого борта, над которым склонилось несколько бородатых мужиков в шлемах и панцирях из синей кожи, ему сбросили веревку с петлями. Морпех взобрался по ней наверх, все еще не понимая, зачем его спасли эти солдаты и как вообще здесь вновь оказались корабли далекого Карфагена. Но, едва оказавшись на палубе, и разглядев их начальника — бородатого и загорелого мужика в блестевшей на солнце кирасе, вдруг с изумлением узнал в нем своего сослуживца, с которым тянул лямку срочной службы еще там, в двадцать первом веке. Судьба развела их несколько лет назад в Крыму и вновь свела теперь не так далеко от него.
— Сержант! — заорал Леха, все еще не веря своим глазам, и бросился обниматься, — здорово братишка! Как ты вовремя!
— Я всегда вовремя, — усмехнулся Федор, не мене ошарашенный, обняв израненного друга, — хотя, едва успел. Рад, что ты жив, бродяга.
— Да, — усмехнулся Лехи, оглянувшись снова на негостеприимный берег, — еще чуток и мне крышка.
Отогнав триеры греков, корабли карфагенян снова легли на прежний курс, который, как заметил Леха, лежал в сторону Крыма. Корабли шли быстро, чтобы избежать возможного преследования, но до самого вечера никто из эскадры Истра так и не появился, чтобы выяснить отношения с обидчиками.
Отдохнув от треволнений и переодевшись, Леха пил вино с другом в его кубрике, на корме, поедая все, что смог приготовить местный кок по приказу своего начальства.
— Ты, смотрю, большим человеком стал, — сказал Леха, толкнув заматеревшего друга в плечо, после того, как вкратце выслушал его рассказ о жизни, — Значит, помог тебе тогда Магон, отблагодарил за спасение.
— Не без этого, — кивнул Федор, — только начинал я с простого солдата. Повоевать пришлось. Да и не закончилась еще моя война.
— Ну, я тоже в Крыму не пропал, — начал хвастаться Леха, к которому после трех чаш вина вернулось его обычное бахвальство, — меня Иллур, — ну, тот парень, которого я тогда спас, — своим кровным братом сделал, как ты и напророчил. А потом…
Леха перегнулся через стол и проговорил, понизив голос:
— А потом он сам царем стал и сейчас всеми скифами управляет, — закончил Ларин, снова откинувшись назад и махнув рукой в сторону невидимого берега.
— Иллур, говоришь, — заинтересовался Чайка, отставляя чашу с красным вином в сторону, — так у меня к нему как раз дело государственной важности. Надо быстрее встретиться, обсудить кое-что с твоим кровным братом.
— Тогда скажи своим гребцам, чтобы гребли быстрее, — посоветовал Леха, ухмыльнувшись, — я на своего брата влияние имею. Как-никак столько городов для него взял. Нам бы только доплыть, а там я тебя представлю.
Допив вино, Леха снова схватил кувшин и наполнил емкости себе и Федору. Помолчал немного, став вдруг непривычно серьезным, а потом поднял чашу и сказал:
— Ну, давай, брат, за морскую пехоту!

Санкт-Петербург,
2007 год

Александр Прозоров, Алексей Живой
Прыжок льва

Часть первая
План Ганнибала

Глава первая
Посланник

— Значит, Палоксай предал меня, — произнес Иллур, в гневе сжимая чашу с вином.
Его украшенный резным орнаментом доспех тускло блеснул в полумраке шатра. С трудом дослушав до конца рассказ кровного брата, царь скифов вскочил на ноги, едва не выплеснув содержимое золоченой чаши прямо на Ларина. Тот невольно отшатнулся, бросив многозначительный взгляд на сидевшего рядом Федора.
— Он предал меня, — еще раз прошипел Иллур. — Палоксай дорого за это заплатит. Я сожгу все его города, когда доберусь до берегов Истра. Ждать осталось недолго. Мы скоро выступаем.
— Честно говоря, — осторожно заметил Леха, допивая вино, — самого Палоксая я так и не видел. Он был на охоте. Меня продал грекам его ближайший помощник, старейшина Иседон. Вот он — настоящий предатель.
— Сколько дней ты пробыл у него в замке? — спросил Иллур, сделав несколько нервных шагов по ковру, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Палоксай не мог не знать о твоем прибытии. Раз Иседон пошел на это, значит, он сделал все с согласия своего царя и они оба держат сторону греков.
Отбросив в гневе пустую чашу в угол шатра, Иллур вперил свой взгляд в посланника Ганнибала. Грамоту и письмо он уже прочел, но разговора еще не было. Сначала скифский царь пожелал услышать отчет от своего посла, вернувшегося в лагерь возле захваченной Тиры. Но теперь ему все было ясно и настало время заняться послом Карфагена.
Федор Чайка перед самым отплытием разыскал при штабе Атарбала пленного грека, понимавшего по-скифски, и взял его с собой. За время неблизкого плавания он немного изучил этот язык с помощью толмача, а затем подтянул его в разговорах с Лехой. Сейчас Федор понимал почти все из сказанного, а остальное Леха ему переводил.
— Я помню тебя, — вдруг заявил Иллур, присмотревшись к загорелому и обветренному лицу карфагенского военачальника, — это ведь ты много лет назад был у меня пленником вместе с моим кровным братом?
— Было такое, — не стал отнекиваться Федор, скрестив руки на груди, — но с тех пор много воды утекло. Я стал военачальником в армии Ганнибала. А твой кровный брат тоже не пропал. Флотом командует.
— Ты прав, — кивнул Иллур, внезапно успокоившись и снова присаживаясь на ковер к небольшому столику, ломившемуся от яств, — воды утекло много. И вина, и крови…
Он замолчал ненадолго, задумавшись о чем-то. За это время возникший в шатре невесомой тенью слуга, вновь наполнил их чаши. И также незаметно исчез.
— Магон пишет, что я могу доверять тебе. Что у вас трудности в войне с римлянами, и просит помочь, — промолвил наконец Иллур, скользнув взглядом по свиткам, лежавшим тут, же на ковре. — Я уже много лет знаю Магона. Зря он ничего не сделает. Карфаген силен, у него много солдат и кораблей, а кроме того, он ближе. Почему Карфаген сам не поможет твоему хозяину?
Федор немного поморщился при слове «хозяин». Однако он слишком давно находился в этом древнем мире, чтобы понимать — свобода здесь не дается даром. Ее надо завоевать. И даже сильнейшие здесь имеют своих хозяев.
— Ганнибал уже захватил почти всю Италию собственными силами, — начал Чайка, старательно подбирая слова, — он много лет воюет против Рима и близок к победе. Нужен последний удар.
Федор замолчал, обдумывая новую фразу. Командир хилиархии понимал — оттого, что скажет, во многом будет зависеть успешность этого посольства. Ганнибал ждет его назад с положительным ответом и Федор не должен промахнуться. Впрочем, он плавал в Карфаген с похожим заданием, и вести переговоры для морпеха уже не было таким непривычным делом. Пообтерся пунийский военачальник немного в высшем обществе. Говорить научился. Так что переговоры с Иллуром не казались ему слишком сложным делом. Тем более что ему составил протекцию «сам адмирал» Леха Ларин.
Наличие мощного флота у вчерашних кочевников впечатлило Федора. Здешние корабли, построенные греческими инженерами, ничуть не уступали карфагенским. А увидев эннеру, этот супердредноут античного мира, он едва не опешил. Такого он еще не видел нигде, даже на верфях собственной столицы в Африке. Размах строительства и вложенных в развитие нарождавшихся ВМС Скифии средств поразил военачальника. Если верить Лехе, а доказательства были налицо, с помощью своего нового флота скифы уже захватили несколько хорошо укрепленных греческих портов и в ходе боевых действий даже выиграли первые морские сражения.
Понятное дело, подготовка здешних моряков была еще далека от совершенства и не дотягивала до карфагенской, греческой или римской. Но не боги горшки обжигают. Иллур явно знал, чего хочет. И если так пойдет дальше, то вскоре Скифия станет мощнейшей морской державой, захватив господство на берегах Понта Эвксинского.[172] Что будет дальше, догадаться нетрудно. Дальше будет Средиземное море. Не сразу, конечно, но будет. А если вспомнить, что сухопутную армию скифов никто не отменял, то эта лавина вполне могла сокрушить разобщенную Грецию, став новым игроком на южном театре боевых действий. Затем, если их никто не остановит, скифы могли продолжить перекраивать политическую карту, ведь и в Азии сейчас жили так нелюбимые Иллуром греки. В незапамятные времена, насколько припоминал Федор, тропинки были протоптаны скифами аж до самого Египта. Так что с ними лучше было дружить. Тем более что Ганнибал сейчас именно этого и хотел. Если не обуздать, то хотя бы приручить эту силу. Использовать ее на благо собственных интересов.
— Иллур мудр, — вновь заговорил Федор, начав с лести, — он сам ведет войну на широких просторах и понимает, сколько нужно воинов, чтобы противостоять сильному противнику. А Рим был силен, когда наша армия вторглась в его пределы.
Федор отпил вина, проглотил засахаренный кусочек груши, наполнивший его рот приторным вкусом. Помолчал, словно давая скифскому царю время подумать над сказанным. Иллур молчал, не перебивая. Лишь теребил свою бороду.
— С тех пор прошло несколько лет и успехи Ганнибала вызвали зависть у его врагов в сенате Карфагена, — вновь заговорил Федор, — мы многого достигли, но на этом пути в сражениях тысячи лучших воинов погибли, а подкреплений, с которыми мы могли бы захватить Рим и закончить войну, так и не пришло. Несмотря на то что мы близки к победе, Ганнибалу нужны союзники, чтобы закончить эту победоносную войну. Но старейшины Карфагена размышляют очень долго. А Ганнибал не хочет ждать.
Назвав высокородных сенаторов старейшинами, Федор не сильно погрешил против истины. Да и такие слова были больше по сердцу Иллуру.
— Поэтому Магон прислал тебя ко мне, — ухмыльнулся Иллур, погладив бороду.
— Меня прислал сам Ганнибал, — уточнил Федор, открывая карты, — а в Карфагене о моем плавании знает только Магон.
— Хитрая лиса, — заявил Иллур, — Он хочет, чтобы я помог Ганнибалу, не дожидаясь решения ваших старейшин. А вдруг они окажутся против? Ведь твой хозяин должен выполнять указы старейшин. Он же не царь.
Тарас закрыл и вновь открыл глаза. Слово «хозяин» опять резануло слух, но уже мягче. Федор привыкал.
— Это так, — кивнул он, сложив руки на коленях, — зато ты — царь. Великий царь Скифии, конница которой не знает преград. И тебе не нужны приказы из Карфагена. Придя на помощь армии Ганнибала в Италии по собственной воле, ты больше приобретешь, чем потеряешь. И Ганнибал готов заранее признать все твои приобретения на этом пути и даже обещает отдать тебе большую добычу в самой Италии после крушения Рима. Ганнибал великий воин. Но он еще и богатый вождь, который всегда хорошо платит за помощь.
Иллур нахмурился, встал и вновь прошелся по шатру, как всегда делал в таких случаях.
— Но Ганнибал, — не царь, — вновь произнес он, обернувшись к Чайке.
— Для того чтобы сдержать свои обещания, у него хватит власти, — твердо произнес Федор. — Ганнибалу безраздельно подчинялась вся Испания, а теперь почти вся Италия. Когда ты окажешься у стен Рима, никто из сенаторов Карфагена уже не сможет тебе помешать получить свое.
Некоторое время Иллур мерял шагами огромный шатер. Наконец, принял решение. Он вновь сел, съел засахаренную сливу и выпил вина. Помолчал. Федор Чайка и Леха Ларин тоже молчали, не смея нарушить покой скифского царя.
— Чего хочет твой хозяин? — произнес наконец Иллур, вперив вопрошающий взгляд в карфагенского посланника.
Федор едва не улыбнулся, но сдержался. Похоже дело пошло на лад.
— Разбив гетов и фракийцев на Истре,[173] Ганнибал предлагает тебе немного отклониться от главного направления удара и выйти к Македонии. Ведь ты же все равно продвигаешься на юг.
Иллур молчал, понимая, что это еще не все.
— А затем, объединив свои силы с войсками союзного нам Филиппа Македонского, выйти на побережье Адриатики. Скорее всего, соседям Македонии, Иллирии и Эпиру это не очень понравится, и они могут попытаться вам помешать. У нас есть сведения, что римские посланники действуют в Иллирии. Впрочем, успехов у них пока маловато, — дикими иллирийцами, которые живут грабежом и пиратством, трудно управлять. Захватить и уничтожить их также нелегко, но возможно. А Эпир сам не любит римлян, хотя и не воюет против них. Вероятно, по дороге к морю скифам и македонцам придется сокрушить обоих соседей.
— Воевать с греками заодно? — поднял брови Иллур.
— Только с одним из греков, Филиппом, но зато против остальных, — поспешно пояснил Чайка, увидев, как напрягся скифский царь, — Ганнибал не призывает тебя дружить с греками. Ты знаешь, как долго Карфаген боролся против них везде, где только мог. Чего стоит одна только Сицилия, которой теперь владеет Рим совместно с Сиракузами.
— Продолжай, — оборвал его тираду Иллур, желая скорее услышать суть.
— Так вот, — закончил Федор Чайка, напустив на себя важный вид, — у Филиппа, которому принадлежит небольшая часть побережья, есть там флот. Сокрушив, если понадобится, противников на этом берегу материковой Греции, Филипп переправит свои войска в Италию и нападет на Рим с юга, придя на помощь Ганнибалу. Часть своих войск ты тоже можешь переправить с ним морем, если захочешь, а остальные отправятся дальше берегом. Через Иллирию в Северную Италию, где их встретят союзные кельты долины реки По. А оттуда путь на Рим скифская конница пройдет быстро.
О том, что по дороге придется «разобраться» с обосновавшимися на побережье пиратами, а также с дарданами[174] и осевшими в этих местах кельтами-скордисками, Федор решил умолчать. Для масштабных действий Иллура это были так, — мелкие сопутствующие проблемы. Царь скифов имел свою разведку и наверняка был отлично осведомлен о народах, обитавших в тех местах, куда он собирался нанести основной удар. План Ганнибала не так уж сильно уводил его в сторону. Во всяком случае, на первом этапе.
— Эпир все еще силен, — заметил вслух Иллур, уже размышляя, — и геты не сдадутся легко. Предстоят кровавые битвы. Так что все это может случиться очень не скоро.
— Но ведь великий царь все равно собирался напасть на Грецию. А Эпир тоже Греция, только западная. Разве не так? — осмелился уточнить Федор.
Иллур смерил его многозначительным взглядом и вдруг закончил аудиенцию.
— Хорошо. Я выслушал тебя, Федор Чайка, по просьбе моего старого друга Магона. И скоро дам тебе ответ. А пока ты можешь отдыхать.
Скифский царь перевел взгляд на своего кровного брата.
— Ал-лэк-сей, размести нашего гостя в лучшем доме и дай ему все, что пожелает. Я сообщу о своем решении, когда придет время.
Федор Чайка поклонился, выходя вслед за адмиралом.
— Ну что я тебе говорил, — похвалился Леха, едва они покинули шатер Иллура, оставив за спиной рослых охранников с копьями и щитами в руках, — царь тебя сразу примет. Это же мой кровный брат, как ни крути. Почет и уважение дорогому гостю.
— Ну да, все так, — рассеянно ответил Федор, разглядывая сотни походных юрт, из которых состоял огромный лагерь скифов, раскинувшийся в поле неподалеку от Тиры, еще недавно считавшейся греческой колонией.
— Что-то не торопится Иллур дальше идти, — заметил словно в ответ на его мысли бравый адмирал, оглядывая бесконечный лагерь, по которому в лучах вечернего солнца сновали вооруженные всадники, — я-то думал, его разыскивать в степях придется по возвращении. Иллур ведь каждый день вперед рвется, расширять границы империи. Приплыли, — а он еще и с места не двинулся. Словно тебя поджидал.
— Это вряд ли, — отмахнулся Федор, — я ведь не знал, когда сюда доберусь. Да и с тобой встречи не планировал. Случай.
— Ну тогда пойдем, — предложил Леха, — я тебе покажу, где ты будешь жить, пока царь думать будет. А потом предлагаю выпить по чарке за случай. И по второй за успешные переговоры, а также предстоящее сотрудничество различных родов войск. Глядишь, если согласится наш царь, то и повоюем еще вместе.
— Может и так, — кивнул Федор, направляясь к привязанным неподалеку лошадям, возле которых его ожидало шестеро охранников из морпехов Карфагена. Больше он решил с собой не брать. Не во вражеский лагерь приехал.
Сев на коней, небольшой отряд устремился с холма вниз, по натоптанной копытами тропинке, что вела меж юрт к захваченному городу. Леха решил поселить своего друга не в лагере, а в одном из многих уцелевших после штурма зданий. Одержав победу, скифы не стали выжигать город дотла, ограничившись казнями греческих солдат. На город и порт Тиры Иллур имел свои планы.
— А что же царь не живет в городе? — удивился Федор, вспоминая карфагенских военачальников, которые тоже жили в шатрах, если речь шла о походе, но предпочитали сразу переехать в городские дома, если рядом обнаруживался приличный город.
— Да он у нас странный, — заметил Леха, нервно всматриваясь во что-то впереди, — мог бы жить как настоящий царь, во дворце с наложницами. Земель и городов много уже захватил. Золота целые возы награбил. А вместо этого продолжает жить в юрте, рядом с простыми солдатами.
— Странный у вас царь, но правильный, — заметил на это Федор, покачиваясь в седле, — Ганнибал такой же. Споются.
Не успели они отдалиться от шатра Иллура на несколько сотен метров, как им навстречу выехал другой отряд, — человек двадцать длинноволосых воинов, затянутых в кожу доспехов. Федор поначалу принял их за кельтов. Но, рассудив здраво, решил, что кельты здесь не могли появиться, да и лица у всадников не были размалеваны боевыми цветами. А когда присмотрелся, вдруг с изумлением заметил, что это женщины.
Все всадницы были высокого роста, широки в плечах. Грудь, стянутая ремнями, была почти не видна, спрятанная под доспехами, металлические пластины на которых поблескивали в лучах заходящего солнца. Ноги воительниц обтягивали кожаные штаны, прихваченные на лодыжках ремешками, как у виденных Федором скифов. Обвешанные оружием с ног до головы воинственные женщины имели красивые лица, голубые глаза и длинные русые волосы, выбивавшиеся из-под искусно сделанных шлемов. Впрочем, та, что скакала впереди всех и была среди них главной, сразу сняла шлем и тряхнула своей гривой, осадив коня, едва отряд воительниц поравнялся с ними. Это была не только красивая, но и грозная с виду девушка, о чем говорил ее немалой длины меч, свисавший с боку. И мечом этим, судя по всему, красотка владела в совершенстве.
Между тем удивление Чайки было ничем, по сравнению с тем чувством, которое он прочитал на лице своего друга, — тому явно хотелось провалиться сквозь землю вместе с конем. Похоже этой встречи он никак не ожидал, и все бахвальство морпеха мгновенно испарилось. Он весь как-то съежился и даже стал меньше ростом.
«Что это он каких-то баб испугался, — изумился Федор, — раньше с ним такого не бывало».
— Здравствуй, скиф, — обратилась к Лехе предводительница неизвестного отряда, — куда же ты пропал из земель бастарнов?
— Арчой отправил меня к царю с обозом захваченного золота, Исилея, — ответил Леха, взяв себя в руки. — А царь не отпустил меня обратно, оставив воевать здесь. Ты же знаешь, я лицо подневольное — где Иллур скажет, там и буду воевать.
— Знаю, — кивнула амазонка, не сводя взгляда с лица Лехи, но по ее тону чувствовалось, что она не поверила ни единому слову, — я сама еду к Иллуру. Думаю, завтра на рассвете он отправит меня обратно. Но сегодня вечером я хочу встретиться с тобой, скиф.
Последние слова были сказаны таким тоном, словно Лехе назначали свидание. Причем именно назначали. С обязательной явкой. С каждым мгновением Федору становилось все интереснее наблюдать за этой сценой. Тем более что загадочная Исилея говорила с Лехой открыто, напрямую, и ей было абсолютно наплевать, что их слышат еще человек тридцать.
— Сегодня не могу, — заволновался Леха, кивнув в стону Чайки, — сегодня я должен позаботиться о царском госте.
— Но ведь ты же не должен с ним проводить всю ночь, — настаивала Исилея, скользнув безразличным взглядом по Федору.
— Нет, — признался Леха, как-то странно посмотрев на друга, — хотя, как выйдет.
Последнее он добавил, вспомнив о предстоявшей пьянке.
— Я остановилась в шатре на восточной окраине лагеря, — произнесла приговор Исилея, хлестнув коня, — прощай, скиф.
И ускакала впереди своего отряда из голубоглазых, как на подбор, амазонок.
— Это еще что за явление? — не выдержал Федор, обернувшись им вслед, когда пыль от копыт немного осела.
Его друг некоторое время собирался с мыслями, находясь в явном замешательстве. Затем он тронул коня и молча поехал вперед. Федор сделал то же самое. Отряд карфагенского посланника возобновил свой неспешный путь в Тиру. Ехали так минут пять.
— Понимаешь, сержант… — начал Леха издалека, и Чайка понял, насколько его друг потрясен этой встречей — его очень давно не называли сержантом.
— Ну, в общем, переспал я тут с одной… — начал подбирать слова бравый адмирал, — а потом с другой. А потом они из-за меня подрались. Насмерть. И эта, Исилея, другую просто зарубила своим мечом.
— Ну ни хрена себе порядки тут у вас, — изумился Федор, — нет, у нас тоже крови немало льется. В том числе из-за женщин. Но что-то я не встречал ни в Карфагене, ни среди римлян отдельных легионов, укомплектованных из одних красавиц.
— Вот тот-то и оно, — назидательно заметил Леха, понемногу приходя в себя, — а здесь они есть. И многие тысячи. Представь, каково мне приходится. Это все сарматские женщины, дальняя родня скифам. У них бабы ведут себя как мужики.
— Чего, так же крепко пьют? — удивился Федор.
— Да нет, — отмахнулся Леха, направляя коня в городские ворота, у которых стояло несколько пеших охранников, признавших его издалека, — так же крепко дерутся, а многие даже крепче. Вот эта, например, Исилея, уже не один десяток своей рукой на тот свет спровадила.
— Ну да? — не переставал удивляться Федор, проезжая по мощеным улицам Тиры между домами с колоннами и портиками. — А чего ты ее так боишься? Она же баба, в конце концов. Пошли ты ее подальше и все. Скажи, разлюбил, мол, ничего не поделаешь.
Леха вздохнул.
— Если я ей это скажу, — с трудом наконец проговорил он, отчего-то потерев рукой правый глаз, — то мне придется драться с ней насмерть. Амазонки такого не прощают. Тем более эта — хозяйка целого города. Слышал, как она со мной разговаривала? Типа я к ней в услужение нанимался, хотя я скифский адмирал.
Сказав это, адмирал немного посопел и продолжил изливать душу бывшему сослуживцу.
— Всего-то один раз и было. Я ведь, если хочешь знать, сержант, в то плавание отправился, где чуть не погиб, только из-за того, чтобы подальше от нее быть. Думал война, всякое может случиться. И с ней и со мной. Надо время потянуть. Но не вышло. А у меня ведь здесь наложница есть и ребенок родился. Буквально вчера сообщили. Мальчик. В Крыму меня дожидаются. Вот и не знаю, что теперь со всем этим делать.
Тем временем они миновали порт, и Федор разглядел в недалекой гавани корабли, на которых приплыл. Все три квинкеремы были на месте. Матросы занимались своими обычными делами, а морпехи стояли на палубе у борта, разглядывая акваторию. Тишь да гладь. На другой стороне лагуны по берегу виднелось несколько белых пятен, — больших домов в греческом стиле, выстроенных у самой воды.
— Ладно, брат, — решил Федор, — тут без пол-литра не разобраться. Долго еще нам ехать?
— Да вот, прибыли уже, — указал Леха на симпатичный особняк, реквизированный у кого-то из греческих купцов, — здесь ты и будешь дожидаться ответа нашего царя. А думает он иногда долго. Так что устраивайся. Отдыхай. Еда там есть.
Федор спрыгнул с коня, бросив поводья одному из подбежавших солдат. Леха оставался на лошади, не выказывая желания спускаться.
— А вино в этом домике водится? — уточнил Чайка, осмотрев снаружи двухэтажный особняк, окруженный десятком пахучих кипарисов.
— Целый погреб, — проговорил Леха, явно погруженный в невеселые размышления, — я проверял. Людей своих вон в том флигеле можешь оставить ночевать, если на корабль не отправишь.
— Рядовой Ларин, — вдруг возвысил голос Федор, видя, как мается его друг от безысходности, — слушай мою команду. А ну слезай с лошади и двигай за мной. Мне срочно нужно помочь распечатать местный погреб. А твоя голубоглазая стерва с мечом подождет. До утра еще далеко.
Повеселевший от такого предположения Леха спрыгнул с коня и отправился вслед за товарищем. Еду и вино они разыскали мгновенно. Погреб был в целости — десятки кувшинов, оплетенные виноградной лозой, стояли на полках в небольшом подвале.
— И то верно, — рассуждал Леха, вскоре устроившись за столом на внутренней террасе, откуда был виден порт и большая часть лагуны, — выпью рюмашку, может, какая мысль придет. На трезвую голову все равно ничего не придумать. Верно?
— Верно, — подтвердил посланник Ганнибала, разламывая на части хлеб и поглядывая в сторону сырной головы, обнаруженной все в том же погребе. С едой здесь проблем не было. Ларин действительно обеспечил дорогого гостя всем необходимым. Хотя одного здесь все же не хватало: Федор как ни старался не нашел в доме никаких кружек и пить друзьям пришлось прямо из кувшинов. Вся остальная посуда была разбита.
— Давай, брат, — чокнулся с Лехой своим кувшином Чайка, уставший от долгой дороги, — за счастливый случай.

Глава вторая
Веселая ночка

В тот вечер Ларин напился вусмерть и никуда не поехал. Да и Федор захмелел быстро, — стаканов не было, приходилось частить, выпивая кувшин за кувшином. А вино было хорошее с бархатистым вкусом. Умели греки вино делать, сволочи. Леха ведь не зря решил друга именно здесь поселить, поскольку только в этом доме, одном из немногих, после захвата Тиры, сохранился хороший запас спиртного. А морпеху после плавания без него никуда. Усталость тоже брала свое, — Чайка ведь с корабля сразу на переговоры с Иллуром поехал, чтобы не тратить драгоценное время. И вот только теперь мог себе позволить отдохнуть, скинув панцирь.
После третьего кувшина адмирал расслабился и решил немедленно послать всех амазонок подальше.
— Никуда я не поеду, — бушевал Леха, так и не снявший доспехи, грозя кулаком потемневшему небу над бухтой, — да кто она такая, чтобы мной командовать?
Слушая вопли друга, разносившиеся над спящим городом, в котором после смены власти осталась добрая половина населения, а также гарнизон скифов, Федор пил и ел, не торопясь с выводами и размышляя над полученной информацией. Честно говоря, друга было жалко, запутался немного парень, но больше Чайку сейчас волновало, на что решится скифский царь. От этого во многом зависело будущее армии Ганнибала и его собственное.
Насытившись и расслабившись, он вдруг заметил, что стало тихо. Обернувшись в сторону умолкшего друга, Федор увидел, что бравый адмирал уже спит глубоким хмельным сном, развалившись прямо под открытым небом на лавке. «И то дело, — решил Федор, откидываясь на своей скамейке, — зачем в дом идти, на свежем воздухе хорошо. Ночи здесь теплые».
Некоторое время, глядя на огромную луну, цеплявшуюся за вершины кипарисов, он слушал бормотание друга, который все никак не мог успокоиться и с кем-то спорил даже во сне. А потом и сам заснул сном блаженного.
Однако спал он недолго. Всего пару часов, не больше. Звериное чутье, выработанное за годы войны и постоянной опасности, не дало ему спокойно провести эту ночь. Ни с того ни с сего, командир хилиархии вдруг проснулся. Его разбудил какой-то странный звук.
Не вставая, Федор прислушался. Вокруг было тихо, лишь вдали шумел прибой, а рядом стрекотали ночные насекомые. Все казалось на первый взгляд мирным. И вдруг он вновь услышал этот звук — тихо скрипнул песок на каменной плите под подошвой башмака. Кто-то приближался, пробираясь вдоль ограждения террасы.
«Странно, — подумал Чайка еще хмельным сознанием, — троих солдат я отправил на корабль, а оставшихся уложил во флигеле, может, кто из них решил меня проведать? Вряд ли. А может это просто воры?»
Повинуясь инстинкту, он решил сделать вид, что спит и подождать развязки. Меч и доспехи Чайка положил в доме, оставшись только в хитоне и сандалиях. Если придется драться, то бежать за ними долго. «Ладно, — успокоил себя боец, разглядев на столе полупустой кувшин на расстоянии вытянутой руки, — придется обойтись подручными средствами. Не в первой».
Между тем осторожные шаги приблизились и затихли с той стороны невысокого ограждения напротив стола. Человек остановился. Терраса хоть и выходила на бухту, но была внутренней частью дома, и попасть с улицы на нее было невозможно. Дом стоял прямо на обрывистом берегу. «Неужели кто-то из своих, — удивился Федор, заметив отблеск луны на доспехах неизвестного, на секунду выдавшие его положение, — это же солдат в полном вооружении».
Федор напрягся, приготовившись отразить нападение. Кем бы ни был тот человек, притаившийся в двух метрах, он явно пришел сюда с недобрыми намерениями. И едва он взялся за ограждение, подтянувшись и быстро перекидывая через него свое тело, облаченное в кожаный панцирь, как Чайка резким движением схватил со стола кувшин, вскочил и врезал непрошенному гостю глиняным сосудом в лоб. Раздался треск. Кувшин разлетелся на черепки от удара о незащищенную голову, и солдат мешком рухнул обратно вниз, распластавшись на камнях у террасы.
Федор подскочил к ограждению и быстро оглядел тело. Человек был один, и это действительно был морпех Карфагена, один из его охранников. В первое мгновение Федор решил, что ошибся насчет его намерений. Однако вскоре Чайка разглядел блеснувший в лунном свете клинок кинжала, который оглушенный солдат по-прежнему сжимал в руке.
В следующую секунду выяснилось, что нападавший был не один. Обернувшись назад, Чайка увидел еще двоих солдат, что выскочили из дома на террасу с мечами в руках. Ситуация обострилась. Федор бросил взгляд на друга. Но с удивлением заметил, что от звона разбившегося кувшина и глухого шума упавшего на камни тела он даже не проснулся. Леха храпел на своей лавке как ни в чем не бывало, проклиная во сне амазонок.
— А, тогда вы действительно за мной пришли, — словно обрадовался Федор и пнул лавку, на которой спал его друг. — Леха, вставай у нас гости.
Леха свалился под стол, промычав что-то нечленораздельное, но просыпаться отказывался. Тем временем солдаты, которые должны были его охранять, бросились вперед с явным намерением его убить. Не дожидаясь, пока его зарежут собственные охранники, безоружный Федор подхватил скамью, на которой спал Леха, и с разворота приложил ей первого, подскочившего к нему воина. Удар оказался удачным, солдат отлетел на пару метров и даже выронил меч. От удара второго бойца Чайка увернулся, потом пригнулся под просвистевшим клинком и нанес ответный удар ногой в пах. А когда солдат согнулся пополам, въехал ему со всей силы коленом в лицо. Раздался хруст. Похоже, от такого страшного удара нос у солдата сломался. Но это не разжалобило Федора, который новым ударом ноги отправил его в нокаут, подхватил выроненный им меч и, отпрыгнув на пару шагов назад, приготовился к отражению новой атаки.
Другой солдат, оклемавшись, поднял свой клинок, блеснувший в свете угасавшей луны — уже начинало светать — и в ярости бросился к нему. По пути он заметил вылезавшего из под стола Леху и походя ударил того ногой по голове. Взвыв от боли, морпех снова улетел под стол, а ударившись о массивную ножку, похоже, окончательно проснулся. Во всяком случае оттуда донесся отборный мат. Леха очень не любил, чтобы его будили таким способом.
Схватившись на клинках с нападавшим, Федор быстро понял, что перед ним настоящий боец. Пара ударов, просвистевших в сантиметре от лица, и один, вспоровший хитон на боку, быстро заставили командира хилиархии окончательно протрезветь. Но и он был не из последних солдат. Отразив еще одну серию ударов, загнанный в угол террасы Чайка перешел в наступление. Он нанес несколько рубящих ударов, способных рассечь бревно средней величины, и если бы один из них достиг цели, то исход схватки был бы уже решен. Но его бывший охранник не сдавался и поединок шел в полумраке с переменным успехом. Они прыгали вокруг стола, пытаясь нанести друг другу смертельный удар, но лишь пару раз зацепили друг друга.
— Ну и кто тут, твою мать, мне спать мешает? — раздался позади них грозный рык, — амазонки напали? Ну я сейчас вам покажу, бабье! Держись, сержант!
Разъяренный Леха выхватил свой меч и двинулся было на выручку другу. Но в этот момент снаружи послышался шум, и на террасу вбежало еще пятеро вооруженных мечами и короткими копьями людей, одетых как обычные горожане и не похожих на солдат Карфагена. Чайка уже мог рассмотреть их в предрассветных сумерках.
— А это еще кто? — прямо спросил у своего противника Федор, отскакивая в сторону. — Твои помощники из местных бандитов, на случай если сами не справитесь?
— Ты прав, — ответил боец, не таясь, — вам не уйти. Дом окружен.
— Ну это мы еще посмотрим, ублюдок, — крикнул Федор, запрыгивая на ограждение, — попробуй, возьми, сначала!
Поднявшись над террасой, он увидел, как Леха отбил два направленных в его сторону копья и проткнул насквозь одного из нападавших. Того, на котором не было доспехов. Впрочем, он был сейчас в такой ярости, что и доспехи не спасли бы. Еще двое бросились на помощь к последнему оставшемуся в строю карфагенскому солдату.
Впрочем, Федор рано списал остальных. Парень со сломанным носом уже поднялся. Да и первый, тот, которого он приголубил кувшином по голове, очнулся и, выхватив меч, смотрел на него безумными от ярости глазами снизу. С террасы приближались сразу трое. Они понимали, что нападение затянулось, жертва слишком долго сопротивлялась, не ровен час шум могли услышать скифские патрули, разъезжавшие по улицам. И решили ускорить процесс. Каким-то чутьем Федор уловил движение копейщика и увернулся от просвистевшего мимо дротика.
— Держись, Леха, — крикнул он и, не дожидаясь следующего копья, спрыгнул вниз, где его поджидали.
Взметнувшуюся руку с клинком он увидел отчетливо и, уйдя чуть в сторону, резким движением отсек ее кисть. Раздался дикий вопль, а затем Федор услышал звон и мягкий шлепок. Это отрубленная ладонь вместе с клинком упала на камни замощенного двора. Зажав окровавленную руку, раненный боец с криками бросился бежать куда-то во двор. Но Федор настиг его и всадил в бок острие меча.
Второй охранник уже перемахнул через ограждение, оказавшись у Чайки за спиной. Федор развернулся и, петляя, чтобы не получить копье в спину, чуть отбежал в сторону. Охранник последовал за ним. Приблизившись к обрыву, рядом с которым росло несколько кипарисов, Федор укрылся в их тени от копейщиков. Приготовившись к отражению новой атаки, он бросил взгляд в сторону террасы, где Ларин рубил направо и налево наседавших бандитов.
— А ну в очередь, сукины дети, — орал Леха, сверкая клинком и отправляя в полет ударом кулака очередного зарвавшегося грека, которого только что лишил оружия, — я же сказал, в очередь!
— Тебе конец, Чайка! — крикнул охранник, бросаясь на командира хилиархии, — тебе не убежать отсюда!
— А я и не собираюсь, — сплюнул сквозь зубы Федор, — иди ко мне, щенок.
Отбив направленный в грудь клинок, он нанес своему противнику ответный удар в голову кулаком, свалив его на землю.
— Ты слишком слаб для того дела, за которое взялся, — процедил сквозь зубы Федор, вдруг подумав о том, что даже не знает, как зовут этого и остальных охранников. Он взял их с собой просто потому, что они были самыми рослыми из команды морпехов. Как гвардейцев на парад.
Солдат быстро поднялся и, перехватив клинок, с криком вновь бросился на него, вложив в этот удар всю накопившуюся ярость. Федор подталкивал его именно к такому броску. Легко уйдя в сторону, он, чуть присев, рубанул мечом по ребрам, рассекая кожу панциря. Удар его противника пришелся в пустоту, и боец, промахнувшись, с криком рухнул с обрыва вниз, срывая за собой небольшой камнепад. Прокатившись по наклонной плоскости несколько метров, тело охранника оторвалось от скалы и, пролетев еще метров пятнадцать вниз, глухо ударилось о прибрежные камни. Федор, осмотревшись и не увидев противника поблизости, подошел к краю обрыва, пытаясь разглядеть его. Но сумерки были еще слишком плотными, и внизу царил полумрак. Однако звук удара был отчетливым, и можно было не переживать о том, что парень выжил. Шансов никаких.
— Впрочем, — подумал вслух несколько с опозданием Чайка, — надо бы хоть одного захватить живым и побеседовать. Что-то не нравится мне это вмешательство в переговоры в первом же раунде.
Краем уха Федор вдруг услышал новый шум снаружи. Еще несколько вооруженных людей вбежало на террасу из дома. Но двигались они как-то суетливо, скорее убегали, чем наступали. «Только бы не подмога к этим гадам подоспела, — напрягся он, — а то не отобьемся, — многовато их сегодня на наши головы».
Федор бросился бежать и, сделав несколько прыжков, оказался на террасе, с ходу рубанув по голове одного из копейщиков подбиравшегося к Лехе сзади. Бандит обмяк и рухнул на мозаичные плиты, выронив копье. То, что Чайка, приготовившийся к новому наплыву гостей, увидел затем, ему запомнилось надолго.
В просветлевшем утреннем воздухе на заваленную трупами террасу ворвалось несколько амазонок, и впереди всех была Исилея. Без шлема, с разметавшимися во все стороны длинными волосами, она показалась Чайке богиней возмездия. Красотка размахивала своим длинным мечом так, словно косила траву. Буквально за несколько мгновений, на глазах изумленного Федора, она рассекла отточенными движениями почти пополам троих стоявших перед ней греков. А затем отрубила голову едва поднявшемуся на ноги охраннику с переломанным носом, уничтожив в горячке последнего свидетеля. Другие амазонки также ловко расправились с оставшимися бойцами, кого проткнув, а кого зарубив.
— Ты не пришел, и я сама приехала к тебе, — заявила Исилея скифскому адмиралу как ни в чем не бывало, поигрывая окровавленным мечом, — и кажется вовремя.
— Да, на нас напали, — пробормотал Леха, обалдевший от новой встречи с амазонкой.
— Иллур оставил меня здесь на несколько дней, — сообщила Исилея и ее голос немного потеплел, — так что у нас еще будет время для встреч.
И не сказав больше ничего, удалилась вместе со своими воительницами, даже не посмотрев в сторону карфагенского посланника.
— Серьезная девушка, — проговорил Федор, глядя ей вслед.
Опустив меч, Ларин молчал, также не сводя глаз с опустевшего дверного проема, в котором только что исчезла последняя амазонка. Затем он перевел взгляд на друга, и Федор прочитал в нем глухую обреченность.
— А может, не стоит отказываться от такой партии, — не удержался командир хилиархии от ерничества и похлопал Леху по плечу. — Красавица, дерется будь здоров, сам видел. Ты за ней как за каменной стеной будешь.
— Да пошел ты, сержант, — беззлобно пробормотал Леха, — давай лучше еще выпьем.
Подняв стол, они сходили в погреб за вином и выпили еще, ничуть не смущаясь тем, что вокруг валялись окровавленные трупы. Лехе сейчас было не до этого, а Федор не мог не поддержать друга в трудную минуту. Так они и встретили рассвет нового дня.
— Я хочу знать, как на мой корабль попали эти люди? — допрашивал, спустя несколько часов, посланник Ганнибала капитана своей квинкеремы, который явился к нему в дом с обычным докладом и застал там полный разгром.
При этом Федор Чайка указал на трупы двух мертвых солдат Карфагена. У одного была отрублена рука, а у второго голова. Третий находился слишком далеко, у линии прибоя. Капитан, облаченный в доспехи бородатый финикиец, внимательно рассмотрел изуродованные лица и сказал с сомнением в голосе:
— Этих двух и еще двадцать человек мне прислали в последний день перед отплытием для того, чтобы укомплектовать команду.
— Кто прислал? — наседал Чайка, которому так и не удалось выспаться, зато удалось хорошенько набраться. Впрочем, чтобы не показать подчиненному свое истинное лицо, он не вставал со скамьи.
— Капитан квинкеремы, которую утопили римляне в последнем бою. Часть спасшегося экипажа и морские пехотинцы были расформированы по другим кораблям. Суматоха была сильная, я не успел всех проверить. Да и зачем?
— Ладно, — отстал от него Федор, понимая, что на войне может быть все, и капитан не виноват, — до отплытия усилить мою охрану. Пришли мне десяток самых проверенных людей, за которых отвечаешь головой.
— Выполню немедленно, — слегка поклонился капитан квинкеремы.
— Где остальные охранники, которые были со мной вчера? — спросил Чайка и, прищурившись, посмотрел на солнце.
— Они на месте, несут службу, — оправдывался капитан, — что прикажете сделать с ними?
— Заприте их, пока я с ними не побеседую. С корабля не отпускать и следить в оба. Не уверен, что они были заодно. Но, не дай бог, сбегут, — приказал Федор, — и еще.
Он помолчал, облизнув губы.
— Тут был третий, который доставил мне больше всего беспокойства. Ночью я сбросил его со скалы вниз. Немедленно отправьте туда поисковую команду на лодке, я хочу убедиться, что все они мертвы.
Капитан, получив задание, ушел, оставив у входа в дом четверых солдат, двое из которых сразу принялись убирать трупы греков.
— Жаль, конечно, поговорить не удалось по душам, — заметил Федор, обернувшись к сидевшему напротив скифскому адмиралу, уже разомлевшему от жары, — интересно, кто их подослал ко мне и откуда взялись эти греки.
— Наверное, из местных, — предположил Леха, — предоставь это мне. Я вытрясу из поселенцев душу, но найду тех, кто помог твоим налетчикам.
— Благодарю, — кивнул Федор, — если подкинешь информацию. Хотелось бы понять, кому я не угодил. Уверен, скифы тут не причем. Этих ребят я привез с собой и скорее всего их командир находится в Италии, а может, и еще дальше.
Посмотрев на смурного друга, который пил очередной кувшин, не обращая внимания на жару, Чайка перехватил его руку и сказал.
— Слушай, Леха, расслабься. Съезди ты к ней и приголубь, она на какое-то время остынет. Бабе ведь что надо… ну, сам понимаешь. А там, глядишь, и образуется как-нибудь.
— Ладно, сержант, разберемся, — отмахнулся Леха, — если пока нас больше никто не хочет убить, то я пойду в дом спать. Надо в себя прийти, а то еще, не дай бог, Иллур захочет видеть.
— Отличная идея, — поддержал Федор, вставая на нетвердые ноги, — я тоже вздремну пару часиков.
И друзья, слегка покачиваясь, направились в комнату, где царила прохлада. Там оба рухнули на кушетки в разных углах и почти одновременно захрапели. Первая ночка после прибытия выдалась на славу.
Когда Федор проснулся, то увидел, что друга на месте нет. А, облачившись в доспехи и выйдя во двор, застал там капитана квинкеремы, который прибыл с десятком морпехов, тащивших на парусине тело третьего солдата. Неудавшийся убийца был весь переломан, а лицо, ободранное о камни, превратилось в кровавую кашу.
— Ясно, — кивнул Федор, окинув взглядом останки, — выбросьте его собакам. Ты не видел скифского адмирала?
— Ваш друг попался нам по дороге сюда, — ответил капитан, — проскакал мимо. Сейчас он, наверное, уже у самых ворот Тиры.
— Тогда пойдем на корабль, — кивнул Федор, — я хочу поговорить с теми тремя. И приберите здесь все.
Разговор с остальными охранниками не вызвал особых подозрений, кроме одного, — лишний раз убедил Федора в том, что вся троица планировала это нападение заранее. Вчера вечером он разрешил троим бойцам вернуться на корабль, оставив вопрос, кому именно возвращаться на усмотрение самих солдат. И между ними даже вышел спор, который кончился тем, что трое убийц даже предложили своим сослуживцам деньги, сообщив, что им очень хочется заночевать на твердой земле. Мол, они в морпехах недавно и устали все время находиться на палубе. На том и порешили. Ну а все, что произошло дальше, Чайке рассказывать было не нужно.
Этих троих он велел выпустить из-под ареста. Вряд ли они были заодно. Впрочем, его беспокоило другое. Если он умудрился собственноручно выбрать из общей массы себе в охранники троих подосланных убийц, то неизвестно, сколько их еще могло оставаться среди экипажа. Капитан говорил, что принял на борт двадцать два человека с другого корабля. Не факт, что все они были подосланы, но расслабляться было рановато.
Впрочем, вдаваться в панику по поводу случившегося Федор тоже не собирался. Назвался груздем, как говорится, будь готов, что тебе перережут глотку. А он сейчас, хотел того Чайка или нет, от имени Ганнибала вершил мировую политику. Иначе и не сказать. А на этом пути могла найтись масса желающих не допустить возникновения нового союза. От Рима до самого Карфагена.
«Так что, смотри, брат Тертуллий, в оба, — мысленно усмехнулся Федор, спускаясь с корабля по трапу в окружении десяти новых охранников, отобранных лично капитаном. И подумал — хорошо бы это посольство побыстрее закончилось. Потом убивать меня будет уже не так обязательно».
Боги услышали его молитвы. У ворот своего временного жилища, где теперь постоянно дежурили морпехи с флагманского корабля, сменяясь каждые два часа, Федор заметил гарцевавшего на коне скифа, панцирь которого, похожий на рыбью чешую, переливался на солнце. Всадник прискакал другой дорогой, но оказался у дома одновременно с карфагенским посланником.
— Иллур желает тебя видеть, — сообщил скиф и, поигрывая плеткой, добавил, — немедленно.
— Передай царю, что я еду следом за тобой, — ответил Чайка.
Испустив вопль, скиф ускакал, а Федор переоделся в парадные, синие с золотыми нашивками, доспехи и в окружении многочисленной охраны, незамедлительно явился в юрту Иллура. Пройдя сквозь строй вооруженных копьями пехотинцев, он откинул полог и вошел внутрь. На сей раз царь скифов был один. Он стоял в дальнем конце юрты, рассматривая какой-то свиток, на котором Чайка заметил карту, — реки и горы, нарисованные вполне фактурно. Федор невольно вспомнил человека, попавшегося ему навстречу. Низкорослого скифского военачальника. Похоже, Иллур получил очередное донесение с отдаленного театра военных действий.
— Я слышал о том, что случилось, — заявил Иллур, сворачивая свиток, — прости, что мой человек не смог уберечь тебя от этого нападения.
— Он не виноват, — поспешно заявил Федор, не желая, чтобы на голову несчастного морпеха пало наказание, — на меня напали мои собственные люди. Кто-то хочет расстроить наш союз.
— Ему это не удастся, — заявил Иллур, обернувшись и посмотрев в упор на карфагенского военачальника, — я принимаю союз с Ганнибалом. Так и передай своему хозяину. Не пройдет и нескольких месяцев, как мы разобьем гетов, а затем вторгнемся в Эпир.
— Это мудрое решение, — ответил Чайка, поклонившись царю скифов. — Когда вы подойдете к Македонии, Филипп пришлет к тебе своих послов. Покажи им вот это.
Федор снял с шеи цепочку, на которой висела золотая птица с обломанным крылом.
— Македонцы в день встречи привезут с собой недостающую часть медальона. Так ты поймешь, что им можно доверять. А когда ваши армии окажутся на побережье, пришли к нам своего посланника, чтобы мы узнали об этом.
— Когда мы выйдем к дальнему морю, все узнают об этом, — рассмеялся Иллур, принимая птицу из рук Федора, — но если Ганнибал так хочет, я пришлю к нему посланника с доброй вестью.
— Лучше, если это будет твой кровный брат, — добавил Федор, — Впрочем, как пожелаешь. Думаю, к тому времени мы будем уже в Таренте. Я отплываю немедленно, чтобы скорее обрадовать своего хозяина.
— Ты можешь отплыть, когда пожелаешь, — кивнул Иллур, давая понять, что встреча окончена, — главное уже сказано.
Весь остаток дня солдаты под руководством Федора занимались пополнением запасов, опустошая греческие склады, которые оборонявшейся стороне так и не удалось уничтожить во время штурма. Когда стемнело, все было готово, но Федор задержал выход в море до утра. Не было особой необходимости плыть ночью, да и Леха куда-то запропал. Уехав тогда, он пока никак больше не давал о себе знать. Но на следующее утро Федор, нервно разгуливавший по палубе, с радостью заметил знакомую фигурку всадника, который несся во весь опор, стуча копытами по мостовой.
— Извини, сержант, задержался, — выдохнул Леха, взбежав по трапу на палубу квинкеремы.
— А я уж думал, не увидимся перед отплытием, — ответил Федор, обнимая друга, — что-то у тебя усталый вид. Неужели, решил свою проблему?
— Ну решил не решил, — отмахнулся явно повеселевший Леха, вытирая пот со лба и вспоминая о событиях недавней ночи, — а на время отодвинул. Что дальше будет, поглядим.
— Ясно, — кивнул Федор, — только не забудь в Крым съездить, ребенка навестить.
— Само собой, — ответил Ларин, — Это святое. Ладно, плыви, сержант. Не люблю долго прощаться. Да и скоро свидимся, Иллур ведь согласился.
— Еще повоюем, — подтвердил Федор, — и ты не скучай, адмирал.

Глава третья
В земли гетов

Из Крыма Леха вернулся довольный и веселый. Выпросил у кровного брата «краткосрочный отпуск», чтобы посмотреть на недавно родившегося сына. Иллур, не долго думая, отпустил. Несмотря на то что предложение тайного посланника Ганнибала он принял, с наступлением не спешил. Дальше на юг перед ним лежали земли многочисленных противников, и первыми предстояло разгромить гетов, конечно, уступавших скифам в военной организации, но все же достаточно сильных и хорошо вооруженных. Конница у них была неплохая. Иллур не сомневался в победе, но как мудрый и дальновидный военачальник, который только начинал свое победное шествие по миру, тщательно готовил удар, прежде чем его нанести.
— Езжай, — сделал царь скифов широкий жест, — на сына посмотри. Потом долго его не увидишь.
Леха даже вздрогнул от такого напутствия. Спешившись, они стояли на берегу моря. Позади, на некотором расстоянии, расположилась сотня охранников Иллура. Кровные братья вместе часто объезжали окрестности под вечер или на рассвете, — царь скифов любил конные прогулки, и никто не мог упрекнуть его в том, что он «потерял форму».
— Эта война может затянуться, — пояснил Лехе Иллур, поглядывая на бесконечный горизонт над морем. — Когда мы нападем, геты сдадутся не сразу. Они понимают: я пришел не уговаривать, я пришел покорять. Битва будет жестокой. Но мы победим. А потом нас ждет еще много сражений.
И развернувшись в сторону коней, к которым они направились неспешным шагом, Иллур добавил.
— Тем более что я жду гонцов от Арчоя. Он должен был уже привести к покорности бастарнов и захватить их земли по берегам Тираса до самых гор. Орития тоже должна скоро объявиться. Сама. Так что, Ал-лэк-сей, к твоему возвращению я буду знать уже все, что нужно. А может быть, ты даже успеешь побывать на военном совете.
Услышав тогда про Арчоя и бастарнов, Леха немного напрягся. Эти слова означали для него воспоминания, связанные с голубоглазой хозяйкой Еректа. Недавно Исилея, получив свое, уже отбыла обратно к амазонкам. Надо сказать, Леха был несказанно рад этому. Его же Иллур не спешил отправлять в земли бастарнов. Особенно после удачного штурма Тиры, где флот так отличился под руководством бравого адмирала. Какую роль Иллур отвел ему в предстоящем наступлении, Леха еще не знал, но пока и не особенно хотел знать.
Гораздо больше морпеха интересовало, как ему жить дальше и все объяснить Заране. Хотя он и понимал умом, что можно ничего не объяснять, — все же Зарана для него наложница, — каких он мог себе позволить еще сотню. Но после рождения сына, он в глубине души называл ее только женой и, несмотря на довольно свободные порядки, не мог выкинуть из головы установку из прошлой жизни, что жена должна быть всего одна.
Не умея долго изворачиваться, Леха, прибыв в свое крымское стойбище вместе с сотней всадников, первым делом посмотрел на сына, — мальчик был здоровый и крикливый, весь в отца, — а потом признался Заране, что был с другой. Рассказал почти все.
Узнав, кто она, Зарана неожиданно успокоила морпеха, сообщив, что место свое знает и будет его любить всегда, что бы он не решил с ней сделать — оставить или продать. Лишь бы не разлучал с сыном. А если захочет перебраться в Ерект, то она готова и там быть его наложницей, если, конечно, Леха возьмет ее с собой.
Такая мудрость и покорность судьбе потрясла скифского адмирала, а перспектива жить втроем, озвученная Зараной, или вообще среди десятка других наложниц выглядела для него совершенно ошеломляющей. Он сам о таком даже не подумал.
Чтобы справится со свои чувствами, тем же вечером Леха приказал слугам немедленно устроить себе ужин в дальней юрте и напился со своим сотником и бойцами, закатив грандиозный пир по случаю рождения сына. Даже выдал каждому по несколько золотых монет, отобранных у бастарнов.
На том пиру бравый адмирал выпил подряд несколько кувшинов отличного вина, совершенно захмелев. Надо было как-то снимать стресс. Слишком давно он носил в себе это, а тут, на тебе, такой поворот.
«Впрочем, — размышлял вечером сильно выпивший Леха сидя почти в обнимку с Уркуном у тлевшего в юрте очага, — если Зарана и согласится на такой вариант, то уж Исилея точно соперниц не потерпит. Еще зарубит мою наложницу, оставив сына без матери. Нет уж, пусть они порознь поживут, жизнь покажет. Да и никто меня пока в Ерект не зовет. Нечего мне там делать. Что я, сармат что ли, бабам подчиняться?»
— Да ты что, Ал-лэк-сей, какой же ты сармат. Ты скиф! — услышал он удивленный возглас Уркуна.
Оказалось, что совершенно пьяный адмирал последние слова произнес вслух, немного встревожив своего сотника неожиданным заявлением. «А ведь я даже не скиф, — еще больше распалился Леха, еле сдерживаясь, чтобы не озвучить и эту мысль, — я русский, брат. Русский».
От нахлынувших мыслей ему вдруг сделалось невыносимо грустно. Он залпом выпил еще один кувшин и, выпроводив всех из юрты, заснул мертвым сном, забывшись, наконец под утро.
А проснувшись, поспешил отбыть обратно в «действующую армию». Поцеловал тихую Зарану и спящего сына, сел на коня и ускакал, бросив на последок:
— Не бойся. Я тебя не брошу.
В нем все еще бурлило, хотя главный страх прошел. Теперь он чувствовал себя намного свободнее, но все же хотел быстрее забыться в пылу схватки с врагами. Отвлечься от семейных проблем на настоящее мужское дело. А лучше войны ничего было не придумать.
Миновав Ольвию, он прибыл обратно в Тиру, которая теперь считалась главной базой скифов для предстоящего наступления на юг. Здесь теперь находились оба греческих инженера Гилисподис и Калпакидис и стоял почти весь ударный флот. Едва миновав охранение лагеря, Леха сразу явился на прием к царю, ожидая застать того в окружении амазонок и гонцов Арчоя. Тем более что у самого лагеря ему попалось несколько отрядов воительниц и кое-кто из скифов, знакомых по сражениями в землях бастарнов.
Но кровный брат застал царя в совершенном одиночестве. Совет уже закончился. Иллур, однако, пребывал в великолепном расположении духа. Он мерил шагами юрту, радостно потирая ладони и поглаживая бороду. В общем, вел себя так, словно отпали последние сомнения, и он мог приступить к давно задуманному делу. А главным делом Иллура была война.
— Я смотрю, совет прошел удачно, — заметил Леха, оказавшись в юрте и пару секунд понаблюдав за перемещениями кровного брата.
— Да, я доволен, — кивнул Иллур и наконец сел к низкому столику, на котором по обыкновению виднелись фрукты и вино, — угощайся, Ал-лэк-сей, выпей вина с дороги.
— Не откажусь, — кивнул Леха, усаживаясь рядом на ковер. Взял чашу с красным вином. Отпил глоток, посмаковав терпкий вкус. Вино было отменное.
— Ну как съездил, — вдруг спросил Иллур, словно ничего более важно сейчас не существовало, — видел сына?
— Видел, — подтвердил Леха, — весь в меня.
— Молодец, — похвалил Иллур, — на одного скифа стало больше. Сын — это награда богов. Это будущий воин, который продолжит наше дело.
— Но ведь он рабыней рожден, — осторожно напомнил Леха, — разве он будет считаться свободным? И моим законным наследником?
— Будет, — подтвердил Иллур, — сын моего кровного брата, кем бы он ни был рожден, будет свободным. Если ты, конечно, сам не пожелаешь иначе.
— Не пожелаю, — быстро ответил Леха.
— Значит, так тому и быть, — подвел черту Иллур.
Отпив вина, он помолчал. Со стороны казалось, что этот бородатый скиф смакует вино, но Леха ясно видел, что не от вина получает наслаждение сейчас царь, а от того, что готовится сказать своему кровному брату.
— Мы начинаем новый поход, — проговорил наконец Иллур, подняв на сидевшего напротив морпеха грозно сверкнувшие глаза, — через два дня армия уйдет из-под Тиры и вторгнется в земли гетов. Я узнал все, что хотел.
— Отлично, — согласился Леха, хлопнув себя по коленям, — начнется настоящее дело. А то я уже заскучал. Что прикажешь?
— Мы переправимся через Пирет и основой удар нанесем в сердце гетам, — продолжал излагать свою мысль царь, — большое войско в степи поведу я сам. Орития и Арчой обойдут горы и ударят в тыл гетам.
— А как же побережье? — не выдержал Леха, — оно, что, за гетами пока останется? Мне-то чем тогда заняться?
— Не беспокойся и для тебя найдется дело, — осадил его кровный брат. — Вдоль побережья ударит Аргим с двадцатью тысячами воинов. Он будет наступать до самых земель Палоксая и приведет его к покорности.
Иллур плотоядно ухмыльнулся.
— Если глупый Палоксай не хотел сам встать на нашу сторону, а предпочел мне греков, то царство его будет сожжено. На этой земле будет только одна Великая Скифия.
— Хорошая мысль, — кивнул Леха и, вспомнив о предателе Иседоне, быстро пришел в ярость, — позволь мне, когда мы захватим его царство, лично казнить старейшину Иседона? У меня с ним счеты, ты же знаешь.
— Посмотрим, — поговорил царь скифов, слегка нахмурившись и поставив на столик пустую золоченую чашу, — предателей мы, конечно, казним, чтобы дать урок другим. Но если нам удастся захватить Палоксая, то я сам с удовольствием посмотрю на его смерть. А Иседон… ладно, дарю тебе его жизнь.
— Вот спасибо, — обрадовался Леха, уже предвкушая, как рассчитается с обидчиком, продавшим его грекам.
Иллур встал и прошелся по юрте, в которой становилось душновато. Солнце снаружи палило нещадно.
— Командовать на суше будет Аргим, а ты с частью флота пройдешь вдоль побережья и будешь его поддерживать с моря, — царь скифов, как оказалось, еще не до конца выразил свою волю, — а когда вы окажетесь у знакомого тебе берега, захватишь порты Палоксая. Отправляться можешь немедленно. Гонцов Аргим будет слать мне постоянно, так что сообщай мне через них все, что происходит.
Леха вскочил, не заставив себе повторять дважды.
— Уж можешь поверить, — пообещал он кровному брату и даже погрозил невидимому обидчику кулаком, — я этого гада из-под земли достану. Никуда не денется.
Направляясь в шатер к командиру корпуса, с которым ему предстояло теперь вместе воевать, Леха вспомнил о данном Федору обещании найти помощников убийц, напавших на них тогда ночью. Он уже предпринял кое-какие усилия и обнаружил главаря из местных греков-контрабандистов, но тот был убит при попытке захвата. Так что все концы оказались обрублены. «Во всяком случае, я попытался помочь, — слабо утешил себя скифский адмирал, — надеюсь, Федьке повезет больше. Он головастый, разберется».
Пообщавшись с Аргимом, здоровенным и высоким воякой, затянутым в чешуйчатый панцирь, Леха остался доволен знакомством. Раньше он никогда не видел этого военачальника. Все это время Аргим воевал в далеком тылу с Боспорским царством, предавая его огню и мечу, и лишь недавно прибыл из Крыма на «западный фронт». Боспорские греки, как недавно узнал Леха, были сильно потрепаны, но не уничтожены совсем. Много городов Аргим взял и сжег, а людей казнил, но Боспор все еще сохранил часть своей территории и довольно сильный флот.
— Ничего, — ответил на немой вопрос Лехи скифский военачальник, почесав бороду, — теперь они надолго присмиреют и не смогут нанести нам удар в тыл. Потому Иллур и вызвал меня сюда. Здесь мы нанесем главный удар.
— Это так, — согласился Леха и после обсуждения первых совместных шагов заметил, — Эннеру, конечно, придется оставить в Тире. Нечего ей делать на Истре, она уж слишком большая. А там, у берегов, еще греческие триеры рыщут, можно только зазря потерять отличное штурмовое орудие. Если что, Иллур мне этого не простит. Ведь дальше греческих городов по берегу еще много будет. Пригодится.
— Ал-лэк-сей, — рассудил рослый скиф, нахмурив свои кустистые брови, — ты командуешь на море, ты и решай. Возьми кораблей, сколько нужно, и будь готов отплыть. На рассвете мы выступаем.
— Раньше всей армии? — удивился адмирал.
— Да, — кивнул военачальник конницы, — против нас на побережье геты держат не так много воинов. Они знают, что Иллур ударит в глубь степей. А здесь противник слабее, хотя сопротивляться тоже будет жестоко. Ведь отступать им вдоль берега некуда, дальше только земли Палоксая.
— Ничего, — подмигнул Леха Аргиму и даже хлопнул того по плечу, развеселившись при мысли о скором наказании предателей, — пощупаем оборону гетов. К рассвету я буду готов.
Когда солнце едва осветило береговую линию Тиры, в порт на флагманскую триеру адмирала, которую тот окрестил «Ойтосиром», по имени бога силы, прибыл гонец от Аргима. Конные скифские орды пришли в движение. Глядя с корабля на всадников, что неслышно скользили вдоль берега на своих быстрых скакунах, поблескивая чешуей панцирей и островерхими шлемами, Лехе вдруг захотелось самому прокатиться с ними. Желание было настолько сильным, что моряк и конный разведчик в одном лице, по воле Иллура, даже захотел сойти на берег, временно перепоручив командование Токсару. Тому самому толковому скифу, что участвовал с Иллуром и Лехой в первых маневрах новоиспеченного флота кочевой империи. Но, поборов это желание, Леха вскоре передумал. Адмирал, как ни крути, должен находиться со своим флотом. Даже скифский.
А потому махнул рукой и приказал Токсару отчаливать из защищенной гавани в открытое море. Бородач Токсар с обветренным лицом и колючим взглядом, напоминавший Лехе своим видом хищную птицу, мгновенно озвучил приказ. Гребцы, взявшись за весла, одновременно погрузили их в воду, плавно разгоняя корабль, за которым потянулись из гавани остальные.
Стоя на корме рассекавшей волны триеры, Леха вспомнил, как этот скиф попал на флагманский корабль. Токсар, в отличие от других бывших конных воинов, оказавшись во флоте, выполнял работу артиллериста с огоньком. И даже успел отличиться при взятии Херсонеса. Но флот рос на глазах. И Леха, когда встал вопрос о подборе нужных людей в командный состав, вспомнил о нем. Сначала скифский адмирал велел перевести Токсара из Крыма «главным артиллеристом» своего корабля в Тиру. А поняв, что тот за время службы на море стал неплохо разбираться и в управлении триерами, начал поручать ему командование кораблем и даже небольшими соединениями.
Постепенно Токсар вошел в доверие настолько, что стал правой рукой скифского адмирала, любившего частенько покидать свой флот. Вот и на этот раз, несмотря на свой адмиральский чин, Леха едва не решил начать наступление посуху. Благо в здешних водах греческих триер не наблюдалось, равно как и солдат противника поблизости. Захотелось ему проехаться в седле, ведь потом предстояло все время проводить на тесной палубе триеры. «Ойтосир», конечно, был хорошим и быстрым кораблем, но с «Тамимасадасом» сравниться не мог. Ни по ширине палубы, ни по огневой мощи.
Поначалу адмирал вообще не собирался брать в поход большие корабли. Ведь после десантной операции и захвата побережья Малой Скифии предстояло дальше двигаться вверх по реке. А Леха хоть и был наслышан о полноводности и протяженности Истра, все же опасался, что квинкеремы окажутся слишком громоздкими для такого плавания. Не имея подробных карт и сведений насчет фарватера, скифский адмирал боялся, что их можно будет легко посадить нам мель.
Впрочем, пять квинкерем скифский адмирал по зрелом размышлении все же взял, в том числе и «Тамимасадас». Они могли пригодиться после десантной операции для охраны устья и побережья от внезапного вторжения греков и удара в тыл. Колонистов из Том и Одесса тоже нельзя было пока сбрасывать со счетов. Как только неподалеку начнется серьезная заваруха, выбора у них не останется. Не исключено, что греки решат присоединиться к войскам союзного им Палоксая и воевать вместе против Иллура.
«Квинкеремы, конечно, пригодятся на начальном этапе, но дальше надо действовать малым флотом, — размышлял вслух Леха, наблюдая, как остальные корабли покидают лиман, — десяти триер и такого же количества бирем для подъема по реке будет достаточно. В случае чего прикажу еще прислать. Гилисподис работает не покладая рук, скоро еще партию триер спустит на воду».
Первый день прошел спокойно. Флот скифов сопровождал передвигавшиеся вдоль берега войска Аргима. Двигались скифы быстро, но осторожно. Аргим разослал вперед разведчиков, а основные силы все время находились у побережья на виду у адмирала. Кораблей противника в море не наблюдалось.
К вечеру скифские войска пересекли невидимую границу гетских земель и вошли в пределы вражеского государства. Не обнаружив поблизости крупных сил противника, Аргим приказал вставать на ночлег. Корабли охранения тоже пристали к берегу, найдя неподалеку достаточно вместительную гавань, рядом с которой расположилась рыбацкая деревня. Как оказалось при ближайшем рассмотрении, покинутая своими жителями. Весть о приближении скифов, похоже, достигла этих мест уже давно.
Леха решил не строить защищенный лагерь. Вряд ли стоило ожидать нападения, ведь они едва перешли границу. Ночевать приказал на кораблях, вытащенных для этого на берег. Лишь более крупные квинкеремы простояли всю ночь в море на своих якорях.
Эта ночь действительно прошла спокойно, а на следующее утро Леха все же решился покинуть ненадолго флот, чтобы проехаться в седле рядом с Аргимом. Начавшийся день тоже не предвещал, на его взгляд, ничего особенно опасного.
«Наверняка опять никого не встретим, чего на палубе маяться, — бодро размышлял Леха, спускаясь по сходням на берег, — геты уже, небось, пятки смазали до самого Истра и там окопы роют. Боятся они нас. Значит, уважают».
— Токсар, — обратился адмирал к поджидавшему внизу помощнику.
— Слушаю, господин, — почтительно поклонился скиф.
— Я схожу на берег и весь день буду ехать с Аргимом, — проинформировал он своего подчиненного. — Принимай командование. Пусть флот движется вдоль побережья, не удаляясь слишком. И следи за сигнальными стрелами.
— Все будет в порядке, — ответил Токсар.
Приблизившись к подведенному одним из воинов коню, Леха бодро вскочил в седло и, взяв с собой полсотни Урукуна — остальным пришлось остаться на корабле, — быстро догнал авангард скифского войска, где ехал сам Аргим.
— Что, не усидел на корабле? — усмехнулся военачальник глядя, как адмирал-поневоле лихо осадил своего коня рядом с ним.
— Скучно стало, — решил не врать Леха, пуская коня шагом, — в море врагов нет. Попрятались все. Боятся со мной воевать. А я коней тоже люблю. Вот с тобой по берегу до вечера проедусь, а потом вернусь. В море у меня и без того порядок.
— Без коня скифу не жизнь, — согласился Аргим и посоветовал: — Ну, тогда держись рядом, а лучше позади. Разведчики доносят, что видели вчера поблизости гетов. Того и гляди объявятся.
Леха кивнул, но не поверил. Он хоть и сам был разведчиком, но в глубине души был уверен, что геты не отважатся на сопротивление еще минимум дня три. А может, и все пять. Ведь Иллур тоже начал свое наступление. Гетам теперь приходится экономить силы, накапливая для решительного сражения конницы. Но на этот раз чутье подвело морпеха.
Спустя недолгое время, дорога удалилась от скалистого побережья, постепенно переходившего в высокие холмы. Не успело солнце взобраться на небосвод и раскалить возвышенности, как они въехали в длинное, поросшее лесом ущелье вслед за авангардом. Почти вся двадцатитысячная армия находилась позади, когда с окрестных скал в скифов неожиданно полетели стрелы и копья.
— Ах ты, черт, — выругался адмирал, когда мимо него пролетело копье, сверкнув на солнце медным подтоком, и воткнулось в спину одному из его воинов. — Уркун, геты на скалах! Давай туда лучников.
Леха с трудом уклонился от второго копья, прикрылся щитом от стрел и выхватил меч, осматриваясь. Это «расслабленное» наступление, во время которого он полдня ощущал себя уже победителем, вдруг сменилось глухой обороной. Причем в ущелье они были как на ладони для пеших лучников и копейщиков гетов, спрятавшихся в засаде на склонах скал.
Наслышанный про конницу противника, Леха мысленно был готов к схватке с конными гетами. Но их, пропустив авангард, атаковали пехотинцы. Нижняя часть скал была довольно крутой и лошади на нее не могли взобраться. Геты, облаченные в черные кожаные панцири и рубахи, многие с непокрытой головой, бросали в скифов длинные копья и камни, стреляли из луков.
Это нападение произошло в самом узком месте ущелья. Но, справившись с легким замешательством, скифы, гарцуя на конях, открыли ответную стрельбу из луков и поразили многих. Однако их стрелы наносили не слишком большой вред, поскольку противник ловко использовал валуны как прикрытие. Аргим быстро увел часть солдат вперед, чтобы обойти нападавших и ударить им в тыл. А Леха приказал своим бойцам отступить назад. Однако не успел он отдать сотнику такой приказ, как геты столкнули со скалы огромный валун, который поскакал вниз, увлекая за собой другие камни.
— Берегись, камнепад! — заорал Леха, когда валун со страшным грохотом рухнул на тропу в десятке метров от него, придавив нескольких скифов, а отколовшийся от него кусок, словно выброшенный из катапульты, ударил в лошадь Ларина, буквально отрубив ей передние ноги. Изуродованный конь рухнул, а чудом уцелевший адмирал, перекувыркнувшись в воздухе, удачно приземлился в колючий куст. Правда, потеряв щит. Камнями побило также многих солдат, в том числе и пятерых бойцов из сотни Уркуна. Сам сотник, к счастью, был жив. Но, геты могли считать нападение удачным.
— Ах вы, суки, — завопил Леха, вылезая из куста с расцарапанным лицом и отплевываясь от набившейся в рот пыли, — ну я вам сейчас покажу морскую пехоту.
Он разыскал и поднял с земли свой меч.
— Уркун, спешиться! Бери еще десять человек и за мной. Остальные на другой склон.
От камнепада в ущелье поднялась пылевая завеса и геты не успели разглядеть, как десяток спешившихся бойцов противника во главе с разъяренным командиром смогли в мгновение ока взобраться по скальным выступам наверх и атаковать ближних воинов.
— Что, думали, я до вас не доберусь?! — орал скифский адмирал, с ходу рассекая не защищенную голову копейщика, который только что метнул дротик вниз, — а вот он я, тут как тут. Получайте!
Резким выпадом он пронзил черную кожаную куртку другого гета, лысого детины с палкой в руке. Затем пробил кольчугу третьего бойца, мечника, отбив его удар. Мертвый гет, харкнув кровью, распластался на плоском камне.
— Вперед, бойцы! — закричал Леха, подхватив с земли круглый щит, в котором торчало несколько скифских стрел, и продолжая развивать успех неожиданной контратаки: — Гони их по склону!
Гетам пришлось перенести свой обстрел в сторону нападавших, заставив тех ненадолго остановиться и даже залечь за валунами. Леха сам едва не получил стрелу в шею, царапнувшую его по плечу. Но зато конные скифы снизу просто накрыли гетов роем стрел, «положив» многих. А когда остальные бойцы Уркуна, уже имевшие опыт пеших боевых действий в землях бастарнов, подоспели на помощь своей сотне, вскарабкавшись по скалам на другую сторону ущелья, то исход схватки был решен.
Как бросилось в глаза адмиралу, когда пыль рассеялась, гетов здесь было не так уж и много, человек шестьдесят, но они бились до последнего, пока не полегли все. В пылу атаки Леха зарубил еще двоих копейщиков, а его лучники застрелили остальных. «Смелые ребята, — невольно отметил про себя Леха, вытирая окровавленный меч об одежду одного из них, — но смертники. Настоящие камикадзе. Всего полсотни, а поперли против такой силищи».
Впрочем, впереди авангард скифов попал еще в одну засаду. Но на сей раз их ждали конные воины. В стычке на выходе из ущелья скифы потеряли еще почти три сотни бойцов, но путь пробили, а геты полегли все. Когда солдаты Аргима очистили ущелье от гетов и пересчитали потери своих и чужих, то выяснилось, что им противостояли всего пятьсот человек, считая пеших. Дрались они яростно, никто и не думал отступать.
— Смелые ребята, — опять повторил Леха, чуть позже осматривая место сражения авангарда скифов с гетской конницей, — но без башни. Против нас все равно не устоять.
Прогулка выдалась недолгой, но веселой. Пройдя ущелье, скифы рассеялись по открывшейся за ним долине в поисках противника, но никого больше не обнаружили. Решив дальше не рисковать по глупости, адмирал вскоре вернулся на свой корабль. Уркун с берега послал стрелу, обмотанную белой тряпкой, и «Ойтосир» снова взял Леху на борт. Если геты на суше активизировались так рано, то могли и на море что-нибудь выдумать. Хотя Леха и не слышал о том, чтобы у них был сильный флот.
Но до вечера никаких стычек больше не произошло ни на суше, ни на море. Когда солнце начало падать за горизонт, Леха велел снова пристать к берегу, где его моряки уже высмотрели приличную гавань. Она была более широкой и открытой, чем вчера. Зато в полукилометре от берега поднимался из воды каменистый остров с пологими берегами, куда скифы вытащили часть кораблей.
— Так мы будем защищены в случае внезапного нападения, — пояснил Леха Токсару и добавил: — А для тех, кто ночует на берегу, постройте заграждения.
Поскольку несколько бирем были заранее нагружены обструганными колами и необходимыми материалами — скифы быстро переняли опыт римлян, о котором им поведал Федор Чайка, — то вскоре вдоль побережья поднялся частокол, обеспечивая первую линию обороны. Вдоль частокола бродили пешие скифы с луками и копьями, а между кораблями зажглись костры. Наступило время ужина.
Когда стемнело, Аргим прислал гонца с сообщением, что встал лагерем в соседней долине, за невысоким хребтом.
— Сообщает, что рядом гетов нет, — поделился Леха информацией с Токсаром, когда лодка, доставившая гонца на остров, уплыла обратно, — но, чует мое сердце, нынче же ночью они опять нас порадуют чем-нибудь. Удвоить стражу на берегу и здесь тоже смотреть в оба.
Токсар кивнул, отправившись выполнять приказание. Когда стемнело, все моряки поели и легли спать, закрепив веревками свои корабли. Невидимая во тьме стража бродила по берегу и вокруг острова, а Леха, которому не спалось, тоже решил пройтись.
Он спрыгнул на камни с палубы свой триеры, загнутый нос которой покоился на берегу, прошел мимо часовых и вдруг увидел падающую звезду. Однако желание загадать не успел. Огонек быстро прочертил дугу в небе над долиной и погас. Леха тихо выругался, ведь не так часто он наблюдал за звездным небом, но вслед за первой падающей звездой вдруг упала вторая. Потом третья, четвертая, пятая и вскоре Ларин увидел целый звездопад. Который, впрочем, показался ему странным. Все эти яркие точки падали не совсем сверху, а как бы поднимались откуда-то снизу, набирали высоту и лишь затем гасли, исчезнув за вытянутым холмом, отделявшим прибрежную полосу от долины.
— Черт меня побери, — догадался адмирал, — да это же геты хотят запалить лагерь Аргима.
Прошло совсем немного времени, как его догадка подтвердилась. Над долиной разгоралось небольшое зарево. Видимо, гетам отчасти удалось ночное нападение. А вскоре ветер донес до берега отдаленные крики и звон оружия. Примерно полчаса Леха наблюдал за происходящим, но крики и шум не стихали.
— Токсар! — позвал адмирал.
— Я здесь, — возникла из сумрака широкоплечая фигура в полном вооружении. За спиной Токсара виднелись еще двое бойцов. Оказалось, что не только Ларин видел происходящее на берегу.
— Отправь туда человека, — приказал он, — узнать, не нужна ли им наша помощь.
Однако Аргим справился своими силами. Когда утром Леха осматривал окрестности местами все еще дымившегося лагеря, то последствия ночной атаки его удивили. Геты атаковали с трех сторон в пешем и конном строю. На этот раз их было значительно больше. Они смогли сжечь часть обоза и десятки походных юрт. Контратака скифской конницы отбросила гетов, уничтожив большую часть дерзкого противника. Но хорошо знавшие местность бойцы смогли спастись во множестве. Отбив атаку, Аргим прекратил преследование, приказав дожидаться рассвета.
— Ни дня без стычки, — прокомментировал события этой ночи скифский адмирал, — интересно, что они нам завтра преподнесут.

Глава четвертая
Хамор

Прошлый раз путь до дельты Истра занял у Лехи Ларина на той же триере всего четверо суток. Сейчас же два дня уже были позади, но следующие два дня растянулись почти на две недели. Сначала, в тот же день, последовало новое нападение гетов. Которое Аргим отбил, конечно, но не без потерь.
Раздосадованный постоянными уколами гетов, военачальник скифов покинул долину и сам атаковал их войско, как выяснилось, поджидавшее его в прибрежных степях, что начинались сразу за долиной и тянулись до самого Истра. Лехе было предписано оставаться на месте, поскольку военно-морская операция без поддержки конницы была обречена на провал. Ларин мог бы самостоятельно разрушить несколько поселков и городков, зайдя в дельту реки, но смысла в этом не было. Поскольку их нужно не просто сжечь, их нужно было захватить и удержать. Посланцы Иллура пришли сюда навсегда.
— Помни, что это земля скифов, — напутствовал адмирала Иллур незадолго до отправления в поход, — и на ней издавна живут потомки воинов царя Атея, хоть и ставшие сейчас предателями. Вы должны захватить ее, пустить кровь в наказание. Но после того как Палоксай будет казнен…
— А также Иседон, — напомнил Леха.
Иллур кивнул и продолжил.
— После того как предатель будет казнен, его народ станет моим народом. Поэтому лишней крови не лей, если его люди будут благоразумными.
Однако вскоре выяснилось, что подданные Палоксая никак не хотели быть благоразумными. Похоже, симбиоз с гетами и греками их окончательно разложил. После того как Аргим усилил наступательные действия, в близлежащих степях произошло одно за другим два крупных сражения, где скифам противостояло около пяти тысяч гетских конных воинов.
Ларин этих сражений не видел, поскольку находился в лагере в ожидании нападений с моря. Но когда, спустя несколько дней, все же повидался с Аргимом, приехав в его ставку недалеко от места последнего сражения, то выяснилось что в этом бою за гетов билось несколько тысяч скифских всадников из земель Палоксая. Их трупы во множестве были найдены на поле битвы. Вмешательство воинов из Малой Скифии нанесло ощутимый урон войску Аргима, хотя сопротивление защитников в конце концов было сломлено.
— Ну что же, — процедил сквозь зубы Аргим, оглядывая поле недавней битвы, над которым кружили стервятники, — Палоксай сделал свой выбор.
Разговор происходил на холме, где стоял походный шатер скифского военачальника. Отсюда было хорошо видно место разыгравшейся схватки, в которой полегло почти полторы тысячи скифов. Федор не стал спорить с Аргимом, тем более что и сам хотел того же. К народу Малой Скифии он особой неприязни не питал, как и к самому Палоксаю, но вот рассчитаться с Иседоном у него просто руки чесались. Попадись этот подлый старейшина ему, уж Леха не упустит возможности вернуть должок. Только бы не сбежал.
— Что дальше? — спросил Леха, прищурившись на солнце и проводив взглядом стервятника, который, наевшись падали, тяжело летел над равниной.
— Как докладывают разведчики, после битвы войско гетов отошло на запад, в глубь своих земель. Вчера был гонец от Иллура, он уже переправился через Пирет и атаковал гетов. Пока тоже редкие стычки. Но все идет к генеральному сражению. Долго они так не смогут отступать, — поделился информацией Аргим, погладив бороду, — впереди по берегу теперь только земли Палоксая. Захватим их и повернем на запад, погоним гетов вдоль Истра.
— Значит греков, что дальше по берегу живут, трогать не будем? — уточнил Леха.
— Почему не будем, — усмехнулся Аргим, скрестив руки на груди, — будем. Но, если они сами к нам не полезут сейчас, то дадим им еще немного пожить. Ты их только кораблями своими попугаешь, чтобы присмирели. А нам надо сначала гетов к покорности привести. Это посложнее будет. Греки твои подождут.
Леха едва не обиделся на «твоих греков». Но потом тоже рассмеялся. Аргим был прав.
— Я могу начинать высадку на берега Истра? — уточнил он детали предстоящей операции.
— Можешь. Завтра я разделю свое войско на две части. Один удар конницы поддержит твою атаку, и будет направлен в сопредельные с морем земли. Разведка сообщила, отряды Палоксая жмутся к берегам реки. Думаю, мы сомнем его солдат и выйдем на берега Истра уже послезавтра, если они не убегут от нас раньше.
Аргим вздохнул и отвернулся от поля битвы, вид которого напомнил ему о потерянных людях.
— А второй удар я нанесу чуть выше по течению. Чтобы рассечь его земли надвое. Это же войско сдержит удар гетов, если такой будет. Но я уверен, что теперь его не последует. Иллур продвигается слишком быстро.
— Добро, — кивнул адмирал, запрыгивая на коня.
Дернув поводья, он поскакал к берегу, находившемуся примерно в десяти километрах. Уркун и полсотни скифов последовали за ним.

На следующий день скифский флот снялся с места и вскоре, не таясь, вошел в прибрежные воды земель, принадлежавших пока Палоксаю. Это случилось на рассвете. Здесь у самой дельты Истра, где река разветвлялась на множество рукавов, их поджидали греки. Однако, увидев, кто собирается его остановить, Леха даже рассмеялся. На волнах покачивалось всего пять триер. Осмотрев горизонт и побережье, он больше никого не заметил. Конечно, часть кораблей могла спрятаться в дельте, но это он предусмотрел.
— Они хотят остановить меня всего пятью кораблями? — с издевкой поинтересовался Леха у Токсара, стоявшего рядом с ним на корме флагманской триеры, — а ну передай приказ на «Тамимасадас» «немедленно атаковать противника». Посмотрим, что они задумали на самом деле.
Токсар махнул рукой лучнику и тот запустил в небо стрелу, обмотанную красной тряпкой. Тотчас его любимая квинкерема выдвинулась вперед, обходя строй притормозивших триер, а за ней на исходную позицию для удара вышли и остальные мощнотелые корабли. Адмирал видел, как прислуга уже натягивала торсионы метательных орудий, готовясь превратить в решето всю греческую эскадру.
Однако командир этой эскадры быстро прикинул свои шансы на выживание в бою против пусть и не так хорошо выученных, как его моряки скифов, но зато втрое превосходящих числом и мощностью артиллерии. И предпочел оставить эти берега противнику без боя. Проще говоря, едва греки завидели маневр флота противника, то предпочли развернуться по ветру и сбежать от наступавших квинкерем.
— Трусы! — заорал Леха с кормы «Ойтосира», лежавшего в дрейфе, едва завидел резкий разворот греков: — Тоже мне, хваленые моряки, кочевников испугались. А ну догнать и уничтожить всех!
Однако это оказалось не так просто. Гребцы на триерах были действительно отменные, прошедшие хорошую подготовку. Они удалялись гораздо быстрее, чем к ним приближались квинкеремы. Ветер для скифов был попутный, и хотя они тоже шли на веслах, он погонял их в корму. Когда расстояние сократилось, артиллеристы скифов начали массированный обстрел. Большая часть снарядов ушла мимо, но «Тамимасадас» и здесь отличился. Он зацепил корму последней триеры, разрушив метким попаданием рулевое весло и заставив ее заложить резкий вираж, развернувшись бортом. Новый залп смел все надстройки на корме, вместе с находившимися там моряками и пехотинцами, изрешетил палубу. А когда триера окончательно потеряла ход, «Тамимасадас», разогнавшись, с грохотом налетел на нее и подмял под себя, протаранив борт. Триера сильно накренилась, греки полетели в воду с трещавшего по швам корабля. И вскоре на воде осталось лишь несколько крупных обломков. А с борта квинкеремы лучники добивали тех, кому удалось спастись.
— Прекратить преследование, — приказал Леха, удовлетворившись содеянным, — начало положено. А остальных нам все равно не догнать. Слишком быстро бегут.
— Может быть, они вернутся с подкреплением? — осмелился заметить Токсар.
— Все может быть, — согласился адмирал, — но вряд ли они будут оголять оборону своих городов. Теперь они будут ожидать нас в гости. А мы придем позже. Сейчас командуй разворот. Квинкеремам остаться здесь, провести разведку и закрепиться на берегу. Впрочем, их командир уже в курсе. А мы заходим в дельту Истра вон по той реке.
Леха вытянул руку в сторону одного из самых широких рукавов реки, из впадавших здесь в море. И добавил с сомнением.
— Кажется, в прошлый раз я здесь заходил.
Триеры, выстроившись друг за другом, направились вверх по течению реки.
— Лучникам и пехотинцам приготовиться, — скомандовал Леха, пристально всматриваясь в низкие холмистые берега, к счастью, уже хорошо освещенные солнцем, так что можно было рассмотреть любую деталь и без бинокля. Однако и они сами были как на ладони. Поднимаясь вверх по реке против течения, правым Леха называл для себя тот берег, что был справа.
Постепенно весь караван триер и бирем втянулся в русло реки. Пока что местные скифы никак не выдавали себя. Никто не атаковал начавших вторжение с моря сородичей. То ли обходной маневр был для них полной неожиданностью, то ли они затеяли какую-то хитрость. То ли все ушли на сухопутный фронт, сдерживать натиск конницы Аргима.
Однако русло, поначалу довольно широкое, вскоре стало постепенно сужаться. И за следующим поворотом реки, адмирал узрел «понтонный мост», перегородивший все русло от края до края. Этот «мост» был составлен из ветхих бирем и рыбацких шаланд, скрепленных между собой веревками. На мосту засели лучники в кольчугах. А позади него покачивались на волнах еще несколько рыбацких лодок с лучниками и одна единственная триера. На бегах тоже засели лучники и копейщики, а за ними были видны передвижения конных отрядов. Эта «запруда» была выставлена недалеко от того самого городка, где Леха в прошлый раз впервые пристал к здешнему берегу. «Кажется, он назывался Хамор», — промелькнуло в мозгу адмирала воспоминание о теплом приеме.
«Ойтосир» шел первым, вернее, вровень с другой триерой. Также по двое плыли вверх по широкой реке и остальные корабли. Едва они приблизились на расстояние полета стрелы, как с «понтона» и берегов засвистели стрелы.
— Подготовились, — усмехнулся Леха, пригнувшись, хотя его тотчас закрыли два дюжих скифа-охранника со щитами. — Вот значит, как меня встречают на этот раз, но другого я и не ожидал от предателей.
Он еще раз осмотрел оборонительные рубежи и решил, что протаранить их все же можно. Правда, придется увязнуть и некоторое время потратить на то, чтобы сбросить их защитников в воду, но иного пути вверх, как по реке, он не видел. Хотя и о берегах забывать не стоило, как минимум там следовало закрепиться.
— Будем таранить, — приказал Леха, положив ладонь на рукоять короткого меча, — всем приготовиться. Биремам высадить солдат на оба берега, пусть атакуют и поддержат нас с флангов. Но для начала сделайте пару выстрелов из носовой катапульты.
Токсар быстро «разослал» все приказы. В сторону заграждений улетело несколько каменных ядер, почти разрушив и без того утлый корпус одной из бирем, вплетенных в общую вязь «понтона». Однако решающей роли это не сыграло. Расстояние быстро сокращалось, делая метательные машины ненужными.
Зато лучники с передних триер уже начали накрывать стрелами защитников «понтона», но и те в долгу не оставались. Рядом с Лехой раздалось несколько криков и за борт рухнули сразу трое бойцов, получив стрелу, кто в грудь, кто в шею. Им, как ни крути, противостояли те же скифы, а скифы всегда стрелять умели. Передние биремы, подчиняясь приказу, уже пристали чуть позади к низкому берегу и высадили массированный десант «под огнем» противника.
Каждая бирема несла примерно по пятьдесят бойцов, кое-где, правда, сидело гораздо больше. На триерах «штатное расписание» для морпехов тоже было превышено почти вдвое. На половине находилось не по восемьдесят, а по сто пятьдесят, на двух же последних вообще по двести бойцов. Конечно, путешествовать так было неудобно, солдат набилось, как селедок в бочку. Но предстоял большой «расход» в живой силе при встрече с армией Палоксая. И адмирал пошел на это нарушение, хотя Гилисподис его предупреждал насчет перегруза.
Высыпав на берег, скифы отогнали защитников на сотню метров от воды меткой стрельбой и сами перешли в наступление, выхватив мечи и подняв копья. Их наступление было удачным и вскоре пешие бойцы Палоксая с большими потерями стали отходить к «запруде» под натиском морпехов адмирала Ларина. К счастью, конницы пока здесь было не видно.
Тем временем «Ойтосир» с разгона врезался в перегородившие русло рыбацкие шаланды и едва не пробил брешь в обороне противника, подмяв под себя сразу несколько лодок. Но канаты выдержали, и триера завязла. Рядом, с треском пробивая борта лодчонок, врезалась в заграждение другая триера. Но тоже не смогла прорвать связывавшие их путы. Еще две триеры взяли чуть в сторону и вскоре должны были нанести свой удар. Остальные чуть сбавили ход.
— Вперед! — заорал Ларин, выхватив меч, — едва триера перестала раскачиваться, окончательно завязнув, — сбросить их в воду!
Лучники, расстреливая в упор с высокого борта триеры, служившего им хорошим прикрытием, тех, кто находился под ними на «понтоне», выполнили приказ с небольшим опозданием. Уж очень удобная была позиция. Просто «убойная» для защитников переправы, которых вскоре совсем не сталось на расстоянии ближайших сорока метров. Лишь тогда скифы посыпались вниз, освобождая шаткий плавающий мост от остатков оборонявшихся солдат противника. Леха тоже спрыгнул вниз и, размахивая мечом, погнал врагов в сторону берега. Другие его солдаты под командой Токсара напали на скифов Палоксая оказавшихся в «зоне действия» луков сразу двух триер. Со второго корабля также уничтожили немало противников, прежде чем перейти к рукопашной.
Впрочем, все это происходило не так быстро. Никакого настила на лодках не было и сражавшимся приходилось перебираться через борта раскачивавшихся суденышек. Чудом увернувшись от стрелы засевшего в десяти шагах лучника, Леха ударил выросшего на пути мечника своим клинком. Звякнув о кольчугу, острие прошло мимо. В ответ скиф нанес резкий удар своим клинком и едва не лишил адмирала головы. Лезвие вскользь ударило о покатый бок шлема и ушло в сторону. У Ларина зазвенело в ушах. Но он не растерялся и, воспользовавшись тем, что тело воина на мгновение повернулось к нему боком, вонзил в него свой клинок. Удар был силен и Леха даже смог пробить доспех. От толчка его противник рухнул в воду с громким всплеском и погрузился в нее, обагрив поверхность кровью.
В этот момент в борт лодки рядом с адмиралом с чавканьем вонзилась стрела, прилетевшая откуда-то с боку. Позади него упал сраженный скиф из его солдат. Потом другой, схватившись за горло. Сам Леха вскинул щит, поймав на него пару стрел. Присел в лодке, осмотревшись. Над головой тотчас просвистело каменное ядро и, перемахнув через заграждение из лодок, ударило в скифскую триеру, унеся жизнь двоих моряков. Стреляли бойцы Палоксая, находившиеся чуть выше по течению на триере и рыбацких лодках. Для них все, кто прыгал в пылу схватки по «понтону», были отличной мишенью. А для артиллеристов и корабли Ларина, скопившиеся с той стороны.
— Найди Токсара и передай: немедленно подавить лучников противника, — приказал Леха возникшему из-за спины бойцу своей триеры, — а потом бери топор и руби канаты. Придется пробить себе дорогу и освободить «Ойтосира».
Боец кивнул и, пригнувшись, стал пробираться обратно к кораблю. В этот момент один за другим, почти слившись, раздалось два глухих удара, от которых всколыхнулся весь «понтон» и Леха едва не упал на дно лодки, покачнувшись. Это еще две триеры из скифского флота врезались в заграждение на воде. И одной из них удалось-таки пробить его с ходу, правда, почти у самого берега, и это ничуть не облегчило судьбу «Ойтосира».
Зато осложнило положение тех, кто до сих пор почти безнаказанно продолжал обстреливать нападавших из лодок. Единственная триера Палоксая вскоре вступила в бой со скифской. Она пошла на таран, но скорость оказалась не слишком велика. Они промахнулись. А вот капитан триеры из флота Ларина оказался молодцом. Раздался треск и вслед за этим победный вопль скифов разнесся над водами Истра. Им удалось совершить «проплыв» и обездвижить вражеское судно, обломав ему все весла с одного борта. В ход пошли абордажные крюки и вскоре бойцы обеих триер уже бились врукопашную.
Сидя в лодке, Ларин продолжал осматривать поле боя. Его бойцы уже убежали далеко в сторону, соединившись с солдатами соседней триеры. Тут все было в порядке. Еще немного и сопротивление на переправе будет сломлено окончательно. На правом берегу, где чуть выше по течению стоял гостеприимный город Хамор, тоже все шло к развязке. Там десантники отбросили противника от берега и подошли почти к самой переправе. А вот на левом берегу показалась конница и одним ударом смела в воду всех пехотинцев, находившихся на берегу.
— Твою мать, — выругался адмирал, глядя, как гибнут его люди, но коней у него в запасе не было, приходилось рассчитывать только на лучников.
Смятые порядки, правда, немедленно получили поддержу. С борта качавшихся на волнах неподалеку от берега триер лучники «покосили» немало всадников противника, но это не помогло. Левый берег вновь оказался полностью в руках армии Палоксая.
— Руби канаты! — истошно заорал Леха, которому до смерти надоело топтаться на одном месте, стараясь подбодрить итак ловко орудовавших топорами и мечами моряков с триеры: — Быстрее!
А когда заметил, что «Ойтосир» сдвинулся с места и, разваливая остатки препятствия, медленно поплыл, сам устремился к его высокому борту. Корабль, продвигавшийся вперед усилиями гребцов на корме, еще находившейся в воде, и моряков, которые отталкивались шестами от изуродованных судов, наконец выбрался на оперативный простор, раздавив очередную лодку. Леха запрыгнул на него едва ли не в последний момент, отбросив щит и ухватившись за борт одной рукой. Его тотчас подхватили дюжие охранники и втянули на палубу.
— Уничтожить лодки противника! — приказал Ларин, едва отряхнувшись и твердо встав на ноги.
Лучники и без его команды уже давно выцеливали утлые суденышки, метавшиеся по реке в поисках спасения. Стрелы, не переставая, свистели в воздухе. Правда, теперь это были в основном стрелы скифов Ларина. Едва увидев прорыв, все лодки оборонявшихся бойцов, как по команде, устремились к тому берегу, где хозяйничала конница Палоксая. «Значит, их там больше, — рассудил адмирал. А глядя, как пытаются спастись разбитые защитники „понтона“, продолжил свою мысль, — тогда, пожалуй, оккупируем другой берег. Все меньше солдат положим. Хамор там, да и опять же конница наша сюда пробиваться будет, а там, в дельте, слишком много проблем Палоксай мне может подкинуть. Надо зацепиться и обождать немного, пока не рассосется».
Бой на воде почти закончился. Взяв на абордаж вражескую триеру, скифы разжились еще одним кораблем. Все лодки противника были либо уничтожены, либо уже пристали к противоположному берегу. Но артиллеристы с триер все еще посылали им вдогон ядра. И одну из лодок превратили в щепки уже у самого берега. Обернувшись назад, Леха увидел, как через пробитые в «запруде» бреши, расширяя их, проходят триеры его флота, почти не принимавшие участия в сражении. Правый берег уже полностью контролировала его пехота, а левый, к сожалению, противник.
— А ну поворачивай к правому берегу, — приказал Леха, — осмотреться хочу. Пара наших триер пусть пуганет конницу из своих орудий. Чтобы не расслаблялись слишком.
Когда высокий нос корабля уткнулся в песок, Леха соскочил вниз и, поднявшись на берег в сопровождении Токсара и охранников, обнаружил, что находится буквально в нескольких километрах от Хамора. Скифов от него отделяло только поле, поросшее густым лесом. А небольшой городок с узкими улочками, охватывал вершину ясно различимого за лесом холма, который, спускаясь к воде, заканчивался пристанью. Пустой пристанью. Река здесь делала поворот, а Хамор был выстроен на полуострове. Никаких кораблей, способных оказать сопротивление наступавшему флоту, здесь не было. Однако Леха, вспомнив о богатом городе под названием Тернул, лежавшем в двух днях пути вверх по течению, решил пока не расслабляться. В прошлый раз он видел там немало греческих кораблей, и атака с воды могла последовать в любое время. Как, впрочем, и посуху. И все же он решил захватить этот городок. Опорный пункт в дельте Истра не помешает.
— Триерам пройти дальше и высадить десант на пристань города, — диктовал Леха Токсару, — пехота пусть немедленно прошерстит здешний лес. А мы пока обождем.
Выполняя приказ, десантники разбились на три колонны и, перехватив покрепче луки с мечами, немедленно двинулись в сторону города. Две из них обошли лес, а центральная колонна углубилась в него со всей осторожностью, постоянно ожидая нападения. Оставшиеся триеры и несколько бирем, пройдя вперед по реке, высадили еще один десант, который быстро растекся по улицам прибрежного городка, не встречая на своем пути сопротивления. А спустя примерно час Леха выслушал доклад о том, что город пуст.
— Все жители его покинули, — отрапортовал широкоплечий скиф в кольчуге, приставив копье к ноге и забросив за спину щит, — на другом берегу замечены брошенные лодки. Они явно сбежали, пока шел бой.
— Или еще раньше, — закончил за него мысль адмирал, — да, навели мы страху на местное население. Ладно, свободен.
А спустя еще час Леха расположился в доме местного хозяина города, где уже однажды бывал под видом начальника охраны купеческого каравана. «Обещанный караван я в конце концов привел, — усмехнулся Леха, рассматривая из окна хищные носы триер, пришвартовавшихся у местного пирса, на палубах которых копошились моряки и морпехи, — только с товарами проблема. Торговать нечем».
Организовав оборону со стороны суши и по реке, адмирал приказал отправить гонцов обратно к соединению квинкерем за новостями и вверх по реке разведчиков на биреме. Затем разрешил своим войскам немного отдохнуть, заняв все пустующие дома Хамора.
Весь остаток дня дозоры, курсировавшие по окрестностям, докладывали, что конница противника на другом берегу ведет себя спокойно и к переправе не готовится. С этой стороны тоже пока все тихо. Ни солдат Палоксая, ни воинов Аргима в поле зрения не появлялось.
— Ну вот и отлично, — рассудил адмирал, заваливаясь на удобную кушетку, которую местный градоначальник не успел прихватить с собой, — первый пункт взят. Можно отдохнуть. Здесь и подождем гонцов от Аргима. Скоро должны уже быть.

Глава пятая
Снова в Италии

Первым делом, после того как флагманская квинкерема уткнулась в песок на побережье Апулии, благополучно проделав обратный путь, Федор заглянул к коменданту гарнизона, а потом посетил небольшой каменный домик на горе, где жила в тайне от всех его семья.
Чайка не раз подумывал о том, чтобы перевести ее в другое место, но ситуация на всех италийских фронтах постоянно менялась и не было такого места, где семья была бы в абсолютной безопасности. А о том, чтобы отправить Юлию с ребенком в Карфаген, не объяснившись с Ганнибалом, не было и речи. Там дочь римского сенатора сразу же могла стать заложницей или разменной монетой в играх политиков. После недавних событий в ставке Иллура командир двадцатой хилиархии решил держать Юлию как можно дальше от этого, но в глубине души боялся, что с ее римским прошлым это будет очень трудно.
— Ты приехал! — золотоволосая Юлия бросилась ему на шею, обвив ее руками и одарив Чайку поцелуем.
Федор долго держал любимую женщину в объятиях, даже оторвав от пола. Она показалась ему сейчас пушинкой, — столь невесомым был этот хрупкий стан.
— Я решил навестить тебя и сына, — проговорил Федор, выпуская наконец любимую женщину из своих объятий, — прежде чем двинусь в глубь страны.
— Ты так сразу уедешь? — насупилась Юлия, отступив на шаг.
— Я должен увидеть Ганнибала, — сообщил Чайка, осматривая каменные стены и низкий потолок жилища, в котором мог бывать так редко, — у меня к нему есть важные новости.
— А твой Великий Карфагенянин не может подождать пару дней? — улыбнулась Юлия, указав в сторону спальни, на пороге которой застыл мальчуган в белой тунике, — ведь по дороге тебя мог задержать шторм.
— На пару дней вряд ли, — пробормотал Федор, сломленный очарованием рыжеволосой красавицы, — но на один вечер, я думаю, можно отодвинуть нашу встречу. Война подождет.
Он скинул с себя доспехи и, подняв Юлию на руки, унес в дальнюю комнату.

На утро Федор тоже не сразу вскочил на коня. Не смог отказать себе в удовольствии позавтракать с Юлией и сыном во внутреннем дворике, скрытом от посторонних взглядов. Чтобы никто не досаждал Юлии лишними расспросами, Чайка специально выбрал такой глухой уголок побережья. Отдельно стоящий дом, принадлежавший до войны какому-то апулийскому купцу, был окружен небольшим парком и стеной. В усадьбе Федор постоянно держал пятнадцать вооруженных охранников из людей, которых нанял и отобрал лично. Доступ на территорию был разрешен только ему. А в случае опасности командир охраны, финикиец, должен был вывезти Юлию в небольшое временное убежище в горах в глубине Апулии и сообщить об этом Федору.
— Как ты тут поживаешь, любовь моя? — спросил Федор, наслаждаясь после бурной ночи соком из плодов персика и свежими лепешками.
Юлия в облегающей тунике сидела в плетеном кресле напротив и, отщипывая по одной ягодке, поедала спелый виноград, целый поднос которого высился прямо перед ней. Иногда она кормила виноградом сына, то и дело подбегавшего к маме. Тот играл в углу двора в войну, небольшим деревянным мечом рассекая росшие там кусты.
Проглатывая спелые ягоды, мальчик, поглядывал на взрослого мужчину, которого мать уже давно представила ему как своего настоящего отца. Но в долгие разговоры не вступал. Говорил он нехотя, и слова, которые мальчуган мог произнести, были на латыни, на которой говорила сама Юлия. Она не раз просила Федора привести ей учителя финикийского, но Чайка пока не торопился. Язык она всегда выучить успеет, девушка умная. Да и лишних людей сюда пока нельзя пускать. В душе он больше беспокоился о том, как рассказать о своей тайне Ганнибалу и о возможных последствиях этого разговора.
Глядя на своего сына, который уже понемногу привыкал к нему и новой жизни, Федор раздумывал о том, что никак не может примириться с тем, что его сын носит имя врага. Ведь мальчугана по-прежнему звали Марк Акций Памплоний Младший. Однако, кроме Юлии и его самого, никто об этом не знал. И вчера ночью Федор предложил дать ему новое имя. Юлия обескуражила его быстрым согласием и тут же поинтересовалась, какое имя он хочет дать мальчику.
Чайка был озадачен. Он настраивался на долгие разговоры и не был готов к столь быстрой победе. А о том, как назвать сына еще даже не думал. В конце концов, Федор пообещал в ближайшее время предложить Юлии пару вариантов из обширного списка финикийских имен. Юлия согласилась.
— Я чувствую себя пленницей. Почти как на Сицилии. Только и вижу, что лица охранников, — пожаловалась она, разделавшись с небольшой гроздью винограда, — а мои прогулки с ребенком ограничиваются садом, окруженным каменной стеной. Я так устала сидеть взаперти, что уже, кажется, согласна на все.
— Я как раз решил поговорить о тебе с Ганнибалом, — признался Федор, — в ближайшие дни.
— Что ж, — кивнула Юлия, немного подумав, — я верю в тебя, Чайка. Ты знаешь Ганнибала лучше и примешь верное решение. Быть может, ваш вождь согласится не казнить меня, а разрешит нам с тобой жить открыто. Не побоится того, что я дочь его злейшего врага.
— Это было бы для меня настоящим счастьем, — кивнул в задумчивости Чайка, — только об этом я и мечтаю. И все время переживаю, что с тобой и сыном может что-нибудь случиться, пока вы находитесь здесь на птичьих правах. Все-таки ты слишком заметная фигура.
— Не бойся Чайка, — проговорила Юлия, и в ее голосе Федор уловил металлические нотки, — я же обещала, что буду принадлежать только тебе. Никто не сможет нас разлучить.
Услышав это заявление, Федор поневоле вздрогнул: оно означало, что в случае опасности у Юлии не дрогнет рука лишить жизни и себя и ребенка.
— Я принесу жертвы богам, чтобы они помогли нам, — сказал он, поднимаясь.
Юлия проводила его до дверей и поцеловала на прощание, шепнув на ухо: «Возвращайся скорее». И окрыленный командир хилиархии, потрепав сына по голове, вскочил на коня, отправившись в порт.
Там он отдал необходимые приказы командирам кораблей, прибывшим с ним из плавания, и прежде всего встретился с капитаном флагмана, которому еще вчера наказал разыскать того, кто прислал ему пополнение. Хотя заранее был уверен, что концов не найти. И действительно, из состоявшегося на палубе разговора выяснилось, что чудом спасшийся в бою с римлянами капитан интересовавшей Федора квинкеремы погиб при странных обстоятельствах. Буквально неделю назад. Его нашли мертвым в порту.
— Говорят, погиб в пьяной драке. Но я не верю, чтобы он сам мог ее затеять, — поделился сомнениями собеседник Чайки, — деньги он любил, но никогда не шиковал и не устраивал пирушек. Жадный был очень. Да и боец не из последних, и дорого бы отдал свою жизнь.
— Ты видел тело? — уточнил Федор.
— Видел, — кивнул капитан, нахмурившись, — его закололи в спину. Несколько ударов. Только меня не проведешь. Закололи его уже после того, как он умер.
— Отравлен? — поднял брови Чайка.
— Похоже, — кивнул капитан, — во всяком случае, был без сознания, когда ему в спину несколько раз всадили нож.
— Ну что же, — развел руками Федор, — концы в воду. Ладно, это тоже ценная информация.
И он вложил капитану в ладонь мешочек с золотыми «слонами».
Больше в порту делать было нечего. Забрав с собой спейру морских пехотинцев из тех, что были приписаны к другому кораблю, Чайка направился в глубь Апулии. Где, как он еще вчера выяснил у коменданта, в трех днях пути от побережья и не очень далеко от восточных склонов Апеннин, находился городок Арпы, который Ганнибал, покинув Кампанию, избрал своей новой ставкой. Ближайшие римские войска — два легиона рабов, решивших завоевать себе свободу, сражаясь с пунийцами, — стояли на северной границе Апулии, построив лагерь недалеко от Луцерии. Командовал ими новый консул Тиберий Семпроний Гракх. Как вкратце рассказал командиру хилиархии о последних событиях на фронтах комендант порта — повсюду царила нерешительность. Римляне не предпринимали активных действий, ограничиваясь наблюдением за Ганнибалом. А сам Великий Пуниец в последние месяцы тоже не атаковал противника, словно ждал каких-то новостей.
— Значит, я немного пропустил, — ухмыльнулся Чайка, поблагодарив коменданта за полученные сведения.
Дорога через контролируемую финикийцами часть Апулии прошла без проблем и к исходу третьего дня, повстречав на проселочной дороге несколько спейр африканцев, направлявшихся в только что оставленный Федором порт, командир двадцатой хилиархии прибыл в Арпы. Небольшой городок был окружен со всех сторон войсками. Еще на подходе Чайка заметил два полномасштабных лагеря выстроенных инженерными частями по всем правилам фортификационного искусства. Каждый из них мог принять примерно по десять тысяч человек, не считая гарнизона, который обосновался в небольшой цитадели в самом городе.
Проезжая мимо высокого частокола одного из лагерей, Федор сначала услышал громкий рев, а потом заметил и самих благородных животных — слонов, которых погонщики вели на водопой к протекавшей неподалеку реке. После многочисленных битв с римлянами, и особенно памятного перехода через заснеженные Альпы в самом начале италийского похода, в распоряжении Ганнибала оставалось теперь не больше двух десятков слонов из восьмидесяти, с которыми он выступил из Испании. Но и столь небольшое количество представляло серьезную угрозу для римской конницы и легионов. Даже опытные солдаты противника далеко не всегда могли противостоять «таранному оружию» Карфагена, хотя за годы боев научились не сразу бросаться в бега при первом же их появлении.
Допросив патрульных на въезде в город, Чайка выяснил, где стоят африканцы Атарбала, — они квартировали в западном лагере, — и направился прямиком в цитадель. Главнокомандующий испанской армии, которая за последнее время была сильно разбавлена кельтами и рекрутированными италиками — по большей части самнитами и луканами — избрал своим новым пристанищем хорошо укрепленную крепость на самом высоком холме. Место было выбрано основателями города не случайно: эта возвышенность доминировала над окрестным плоскогорьем.
— Доложите Ганнибалу, что прибыл Федор Чайка, — приказал он начальнику охраны, едва прошел сквозь караульных в воротах и оказался посреди внутреннего дворика, перегороженного цепочкой солдат, — он меня ждет.
Смуглый низкорослый финикиец в кирасе бесцеремонно оглядел его с ног до головы, кивнул, и с ловкостью обезьяны взбежал по небольшой лестнице. «Что-то я его раньше здесь не видел», — подумал Федор, проводив взглядом коренастую фигуру, и от нечего делать стал рассматривать крепость.
Стены цитадели Арпы и четыре квадратные башни по углам были выложены из красноватого камня. В центре находилось несколько жилых помещений с покатой красной крышей и узкими окнами-бойницами, а также арсенал, казарма и конюшня. Все это были крепкие на вид здания, выстроенные из того же камня и способные выдержать длительную осаду даже в том случае, если враги прорвутся за стены, опоясанные глубоким рвом с водой. Скользнув взглядом по верхам, Федор заметил несколько баллист на башнях и скучавшую рядом прислугу, поймав себя на мысли, что Ганнибал, похоже, решил задержаться здесь надолго. Впрочем, это обстоятельство немного зависело и от римлян.
— Ганнибал ждет вас, — объявил командир охраны, вновь появившись перед Чайкой, еще созерцавшим крепостные стены, — он сейчас обедает на втором этаже. Приказал отвести вас прямо к нему без промедлений.
— Обедает? — хмыкнул Федор, — как это кстати.
Проследовав за главным охранником в здание, а затем, минуя еще четверых солдат, по узкой лестнице наверх, командир двадцатой хилиархии вскоре оказался в достаточно просторном зале, метров тридцать, где стоял шикарно накрытый стол. Федор ожидал увидеть за ним кого-нибудь из высших офицеров: Магарбала, командира испанской конницы, или начальника африканских пехотинцев Атарбала. Но, Великий Карфагенянин, облаченный на сей раз в широкое зеленое одеяние вместо доспехов, был абсолютно один, если не считать пары слуг, что подливали ему вино и меняли блюда. Золотая цепь с амулетом, похожим на тот, что Федор оставил у Иллура, отсвечивала на его груди. А черная повязка закрывала потерянный в болотах Клусия глаз.
— Проходи, Чайка! — приветствовал его пуниец, жестом предлагая сесть в одно из раззолоченных кресел, что стояли вдоль стены: — я давно тебя жду.
Федор присел к столу, скользнув взглядом по роскошной мебели и скульптурам античных героев, которые явно перекочевали в цитадель из шатра главнокомандующего. Все это великолепие немного не вязалось с походным образом жизни, который вел Ганнибал уже много лет подряд, и умеренностью в привычках, которую демонстрировал. Но, справедливости ради, надо было отметить, что убранство даже походного шатра Ганнибала всегда было роскошным. «Как ни крути, — подумал Федор, — а он ведь один из богатейших людей на средиземноморье, да еще и командующий целой армии. Ему по штату не полагается ходить в рваных штанах. Хотя он может и на снегу спать, и с солдатами есть из одного котла, если жизнь заставит».
— Ты привез мне хорошие известия от скифов? — перешел сразу к делу Ганнибал, жестом выпроводив слуг за пределы обеденного зала, — встретился с царем Иллуром?
— Да, — кивнул Федор и, попросив взглядом разрешения, отпил вина из богато украшенной чаши, чтобы промочить горло, — встретился и провел переговоры.
— Ну! — поторопил его Ганнибал, видя, что Федор не может оторваться от чаши.
Чайка действительно устал с дороги и проголодался, а оказавшись так удачно за столом, где было накрыто множество мясных блюд и закусок, даже на секунду забыл о своем задании.
— Иллур согласен поддержать нас совместным ударом с Филиппом Македонским, — поспешно произнес он, отставив чашу с вином, — а затем вторгнуться в римские земли с севера. Я передал ему медальон. Он сказал, что будет на побережье Эпира через несколько месяцев.
Ганнибал откинулся на богато отделанную спинку кресла, сделав жест, которым разрешал Федору насладиться закусками. На его лице появилось довольное выражение полководца, который уже выиграл войну.
— Вот теперь я смогу захватить Тарент, не считаясь с потерями, — удовлетворено проговорил Ганнибал, — едва только македонцы и скифы ввяжутся в эту войну, как Рим перебросит часть легионов и флота на север. А большего мне и не надо. Если боги нас не оставят, то я выиграю войну даже без подкреплений сената. Поскольку Рим начнет беспокоиться и делать ошибки, даже не взирая на мой последний промах с Филиппом.
Удивленный Чайка поднял глаза на главнокомандующего, не понимая о чем идет речь.
— Пока ты выполнял мою волю у скифов, — снисходительно пояснил Ганнибал, прочитав вопрос в глазах командира двадцатой хилиархии, — я отправил послов к Филиппу, чтобы заключить договор.
— Так он еще не был заключен, когда я отплыл? — удивлению Федора не было предела. Он-то, уплывая, уже находился в полной уверенности, что союз с македонцами это реальность.
— Нет, — усмехнулся Ганнибал, продолжая откровенничать, — когда ты отплыл, мои послы только отправились к Филиппу. Я знал его настроения, и этот союз был уже обсужден, но не заключен. Однако мы заключили его, пока ты занимался другим. А на обратной дороге моих послов перехватила римская эскадра и в сенате Рима узнали о нашем союзе с македонцами еще раньше, чем о нем узнал я. Однако это сыграло мне только на руку: еще ничего не произошло, а Рим уже забеспокоился. Он тотчас прислал пятьдесят кораблей для защиты Тарента, но зато снял сразу несколько легионов из-под Капуи и Неаполя, отправив их в северную Апулию и долину реки По. Союзники могут вздохнуть с облегчением, им пока ничего не угрожает. А мы сохранили и даже упрочили позиции, а также выиграли время.
Теперь Ганнибал сам наклонился к столу и взял чашу с вином.
— Из северной Апулии эти легионы двинутся не на меня, а наверняка будут переброшены в Эпир, едва только македонцы вторгнуться в него. А стоит там же появиться скифам, с их быстрой конницей, как Рим будет вынужден перебросить и другие, направленные сейчас против меня силы на север. И чем больше римских солдат погибнет без моего участия, тем легче мне будет в дальнейшем осуществить то, что я задумал.
Эти откровения вызвали у Федора двойственное чувство. С одной стороны, ему стали доверять, делая носителем секретов большой политики. А с другой — свидетели долго не живут.
— Все, что произошло и что будет происходить здесь, в римских землях, мне ясно, — закончил откровения Ганнибал. И, потягивая бархатистое красное вино, вновь задал вопрос. — Ты, Чайка, лучше расскажи мне, как прошло твое плавание.
— Довольно гладко, — сообщил тайный посол к скифам, — если не считать одного события.
И он пересказал все, что произошло с ним за время путешествия, закончив основную часть истории ночным нападением предателей-охранников. Добавил и о том, что узнал уже здесь.
Выслушав это, Ганнибал отставил чашу с вином и нервно забарабанил пальцами по столу.
— Значит, кое-кто уже пронюхал об этом, — пробормотал он, не высказав, впрочем, никаких предположений по поводу источника опасности и тем самым оставив Федора в недоумении, — ну что же. Тем лучше. Отступать нам некуда. Придется переходить в наступление. Я собираюсь начать активную подготовку к штурму Тарента. Часть войск уже давно стоит под городом. А завтра несколько африканских хилиархий отправятся туда, и твоя в том числе. Пора побеспокоить наших римских друзей.
— Я слышал, что в Тарент должен был прибыть сам Марцелл, — осторожно заметил Федор, переводя разговор в нужное ему русло.
— Однако ты быстро узнаешь свежую информацию, — похвалил пуниец, не став отрицать. И добавил, усмехнувшись: — Твои разведчики не обманули тебя. Да, Марцелл прибыл в город. С теми пятью десятками квинкерем, которые Рим прислал для защиты Тарента. У меня их сейчас всего восемнадцать. И это лишний раз доказывает, как Рим боится нас. Имея вдвое больше солдат и кораблей, он уже почти год не переходит в наступление, ограничиваясь лишь трусливым наблюдением и вылазками.
— Насколько я знаю сенатора, Марцелл может предпринять попытку высадить десант в нашем порту, — продолжал Федор подбираться к нужной теме, — ударить нам в тыл первым.
— Да, это возможно, — кивнул пуниец, ничуть не смутившись, и просветил Федора насчет последних событий на фронтах: — Для того сенат Рима и прислал сюда самого Марцелла, поскольку кроме него у меня сейчас нет в Италии достойных противников. Консул Тиберий Семпроний Гракх стоит недалеко от Луцерии с двумя легионами рабов, наблюдая за мной. И не предпримет в ближайшее время ничего. Другой консул Луций Постум Альбин вместе с восемнадцатым и девятнадцатым легионами недавно попал в засаду в долине реки По, устроенную моими добрыми кельтами, и погиб, а его легионы истреблены. Ему на замену был вновь выбран медлительный Фабий Максим, чему я искренне рад, а Марцелл стал проконсулом. Так что он единственный, кого стоит немного опасаться. Но когда в дело вступит Филипп со своими македонцами и скифская конница, даже он будет не страшен.
— Но пока что его нападение в районе нашего единственного порта вполне вероятно, — продолжал гнуть свою линию Федор. — Если командующий позволит, я хотел сказать, что стоит укрепить оборону порта. Три дня назад, когда я оттуда уезжал, сил там было явно недостаточно, чтобы отразить серьезную атаку.
— Ты так беспокоишься об обороне этого порта, словно боишься, что Марцелл отберет у тебя обратно свою дочь, которую ты прячешь там от меня уже полгода, — усмехнулся Ганнибал.
Федор, расслабленно откинувшийся на кресле, резко выпрямил спину. «Он все знает! — пронесся панический импульс в мозгу командира хилиархии, — все знает!» А главнокомандующий, насладившись моментом, спокойно добавил, легко прочитав его мысли.
— А ты предполагал, что сможешь скрыть от меня такое?
Ганнибал в упор посмотрел на Чайку, который молчал в ожидании приговора. При этом взгляд пунийца отнюдь не выражал злорадства по поводу раскрытия заговора. Скорее он был веселым. Это немного смутило Чайку.
— А что это за мальчик находится с ней? — уточнил Ганнибал так, словно ничего особенного не произошло, — сын Памплония?
— Это мой сын, — признался Федор, решив пойти ва-банк: «Будь, что будет!»
— Ах вот оно, что! — ухмыльнулся Ганнибал и даже оставил в сторону тарелку с мясной закуской. — А я все не мог понять, зачем тебе такие заложники. А они вовсе и не заложники. Значит, Юлия осталась с тобой добровольно. Отлично! Просто великолепно!
Федор не знал, что и думать. Глядя на веселое лицо Великого Карфагенянина, он не мог понять, издевается тот или говорит всерьез. Но следующий его вопрос вновь припер к стенке Федора.
— А когда же ты успел… — проговорил Ганнибал, на секунду замявшись, подбирая нужное слово, — зачать этого сына. Ведь ему уже больше трех лет. Наш поход тогда еще не начался…
И вдруг по его лицу проскользнула догадка.
— Как ты вообще появился в Карфагене? Мне кажется, ты что-то утаил в прошлый раз, когда рассказывал мне о спасении Магона. Ты его действительно спас или все было иначе?
Этот вопрос был посерьезнее всех предыдущих. Для Чайки настал момент истины.
— Все так и было, — выдавил он из себя, стараясь смотреть в глаза Ганнибалу, — почти. Я действительно спас ему жизнь у скифов в Крыму, но… потом я не сразу оказался в Карфагене. Наш корабль попал в шторм и утонул неподалеку от этих самых бегов. Я один выжил, оказался в Таренте и сошел за деревенского парня. В общем, попал на службу в морскую пехоту римлян. Выхода у меня не было. А потом судьба привела меня в дом сенатора, где я увидел Юлию и влюбился в нее.
Федор умолк на мгновение, но нашел в себе силы продолжать. Ганнибал слушал не перебивая.
— Затем у нас была ночь любви прямо в доме сенатора. Наутро нас застали вместе. Я убил нескольких римлян и в тот же день, переодевшись, бежал в Карфаген. А Юлия… осталась. Лишь позже, когда мы уже вторглись в Италию, я узнал, что у нее есть ребенок.
— Теперь ясно, за что ты так ненавидишь Марцелла, — кивнул удовлетворенный Ганнибал, — Марцелл знает, что это твой сын?
Федор кивнул.
— И все равно предпочитает молчать, боясь молвы. Это ему не выгодно, — проговорил пуниец, уже рассуждая вслух, — ну что же. Сама судьба благоволит к тебе, Чайка. Если ты боялся, что я заберу Юлию в заложницы, то можешь забыть об этом. Даже если бы я приставил клинок к ее горлу, Марцелл все равно не сдался бы мне на милость. Так что эта жертва мне не нужна. Можешь жить спокойно и рассказать ей об этом. Ты собираешься признать мальчика?
Федор кивнул.
— Я хочу дать ему финикийское имя.
— Это возможно, — кивнул Ганнибал и многозначительно добавил, — правда, многие в Карфагене будут не в восторге от такого союза. Пока ты рядом со мной, я смогу вас защитить. Но имей в виду, что на другой территории я не всевластен. Помни об этом.
Намек был ясен. Но Чайку это не пугало. Казнь была отменена, а новая жизнь только начиналась.
— А кроме того, ты хорошо знаешь Тарент, — продолжал размышлять Ганнибал, — это надо использовать.

Глава шестая
Тайные тропы

В ту ночь Федор почти не спал от возбуждения и радости. Несмотря на желание немедленно усилить группировку войск на подступах к Таренту, Ганнибал разрешил ему коротко навестить Юлию и сообщить последние новости, однако время выступления менять не стал. И Федор условился, что двадцатую хилиархию отведет к месту новой дислокации Урбал, неплохо справившийся со своими временными обязанностями при осаде Рима. А он, побывав на берегу, присоединится к войскам уже на месте.
— Ну ты даешь, — только и развел руками Урбал, когда Федор, едва появившись вечером в лагере и снова обосновавшись в шатре командира хилиархии, который временно занимал Урбал, вызвал к себе отсутствующих по делам службы друзей.
— И Ганнибал теперь все знает? — озадаченно переспросил Летис, который не все понял с первого раза.
— Знает, — кивнул радостный Федор, который так и не присел с той минуты, как увидел и обнял друзей, — оказывается, он уже полгода об этом знает, но молчит.
— Интересно, — проговорил рассудительный Урбал, слегка обидевшись, — мы вот, с Летисом, тоже ничего полгода об этом не знали.
— Я не мог рассказать никому, — извинился перед друзьями Федор, — сами понимаете, все же дочь римского сенатора среди солдат нашей армии.
— Да уж, завязал ты узелок, — кивнул Урбал, принимая извинения. — И Ганнибал тебя ни в чем не обвинял при встрече?
— Да так, — отмахнулся Федор, — по мелочам. Пришлось рассказать свою подноготную.
И Чайка рассказал теперь друзьям те моменты своей биографии, которые раньше был вынужден скрывать даже от них, решив, что теперь таить их нет никакого смысла. Выслушав все детали его службы римлянам и побега в Карфаген, друзья некоторое время молчали, переваривая.
— Удивил ты меня, Чайка, — только и сказал озадаченный здоровяк, присев на скамейку рядом со столом, где Федор рассматривал карту с последними добытыми разведкой сведениями о расположении римлян.
— Теперь мне многое понятно, — нарушил затянувшуюся тишину Урбал, проведя рукой по ножнам фалькаты, — я, конечно, не Ганнибал, и сотен шпионов у меня нет, но кое-что странное в твоем поведении мне уже давно бросалось в глаза. Хорошо, что теперь ты развеял мои подозрения.
— А ты что, решил, что я служу римлянам? — ухмыльнулся Федор.
Урбал неопределенно пожал плечами.
— Нет, но я не мог найти объяснения твоим поступкам. А это меня настораживало. Было ясно, ты что-то скрываешь. Хорошо, что ты решил нам все объяснить прямо сейчас.
— А я рад, что все закончилось, — выпалил Летис не любивший долгих объяснений, — предлагаю обмыть это дело кувшином хорошего вина. Мы тут сегодня захватили одного греческого торговца, который пытался проскочить в Тарент мимо наших кордонов с несколькими возами отменного вина. Я уже откупорил одну амфору, — отличная вещь. Говорят, римляне дают за это вино хорошие деньги.
— Не откажусь! — махнул рукой Федор, — тащи сюда пару амфор прямо сейчас. Поскольку утром я снова вас оставлю на денек-другой.
— Как это? — опешил Урбал, проводив взглядом Летиса, уже прошмыгнувшего к выходу из шатра, — ведь утром мы выступаем в сторону Тарента.
— Да, я знаю, — отмахнулся Чайка, с лица которого не сползала радостная ухмылка, — но Ганнибал разрешил мне в этот раз по любовным делам посетить порт на побережье и сообщить Юлии, что она может больше не скрываться. Он берет нас под свою защиту.
— Повезло тебе, Федор Чайка, — обрадовался за друга Урбал, но, подумав, добавил, — однако я бы на твоем месте не слишком часто показывался с ней на людях. Она все же римлянка. А война еще не закончена. Мало ли что.
— Не беспокойся, — ответил командир хилиархии, — я не собираюсь бывать с ней на пирах. Во всяком случае пока.
Он прошелся мимо столика со свитками и, обернувшись, добавил.
— А что касается нашего выступления, то к Таренту хилиархию поведешь ты. До сих пор ты неплохо замещал меня. Придется сделать это еще разок. А я присоединюсь к африканцам уже на месте, Атарбалу я уже сообщил. Думаю, это займет не больше нескольких дней.
— Ладно, решай свои любовные дела, — согласился Урбал, — а мы за тебя повоюем.
— К началу войны я успею, — уверил его друг, — мне не терпится снова схватиться с римлянами. Тем более что в городе сейчас сам Марцелл.
Урбал поднял на него удивленные глаза, но спросить ничего не успел. В шатер медленно вошел Летис, который тащил на плече объемную амфору из красной глины, узкое горлышко которой было запечатано какой-то смолянистой массой. За ним вошли еще двое солдат, которые еле донесли еще одну.
— Ну вот, — удовлетворенно произнес здоровяк, вертикально опуская свое сокровище на покрытый ковром пол, — сейчас мы ее раскупорим. Кладите вторую в том углу.
Последние слова относились к пехотинцам, которые с трудом уложили амфору на ковер и вышли. Федор оглядел сосуд: тот имел узкое горло, расширение в середине, от которого отходило две ручки, и остроконечное дно. Этот сосуд никак нельзя было поставить, а можно было только положить. Что и сделали солдаты. Но Летис и не думал класть массивную амфору. Вместо этого он, придерживая ее рукой, вынул из ножен один из своих любимых кинжалов и огляделся по сторонам.
— Как ты собираешься наливать вино? — уточнил Федор, — ведь эта амфора слишком большая и предназначена, скорее всего, для его перевозки. Смотри, у нее даже нет других отверстий, кроме верхнего.
— Сейчас разольем, — не смутился Летис. — Тут есть какой-нибудь кувшин?
Федор осмотрелся в поисках емкости. На другом столике в углу, который он иногда использовал, для того чтобы наскоро перекусить, и Урбал в его отсутствие делал то же самое, стоял небольшой кувшин и рядом чаша.
— Один есть, — озвучил Чайка то, что все и так уже видели.
— Отлично, подтащи-ка его сюда, — приказал он командиру хилиархии и добавил, когда Федор, не споря, выполнил этот приказ рядового: — и подержи.
А потом, проделав кинжалом аккуратное отверстие в застывшей смоляной пробке, подхватил амфору и осторожно стал приподнимать, до тех пор, пока из нее не полилась красная ароматная жидкость, быстро наполнившая кувшин.
— Придется пить из одного, — ничуть не расстроился Летис, опуская амфору на пол и снова прихватывая ее за глиняную ручку, — вы первые.
Так он и стоял «на разливе», пока друзья, опрокинув, каждый по кувшину, не распробовали вино. А когда очередь пить дошла до самого Летиса, то его «пост» временно занял Урбал.
— Крепче держи за ручку, — посоветовал здоровяк из Утики, — а то опрокинется.
И почти залпом выпил кувшин, опрокинув его в свою глотку.
— Отлично вино, — еще раз подтвердил он, когда высосал все до капли.
— А куда, ты говоришь, направлялся хозяин этого каравана, — вдруг отчего-то вспомнил слегка захмелевший Федор, — в Тарент?
— Ну да, — ответил Летис, снова занимая свой пост «у краника», — он сам грек из местных.[175] Вот и пытался протащить вино на продажу. Там легионеры умирают от жажды, дожидаясь нашего штурма.
— Это хорошо, что он сглупил и не повез его морем. Ты никуда не отпускай этого торговца до моего возвращения, — обернулся Федор к Урбалу, — у меня тут мысль одна возникла.
— Ладно, — кивнул Летис, допивая очередной кувшин.
— И еще, — вдруг стал серьезным Федор, у которого в голове уже созрел план, — не вздумай выпить все вино. Сколько там было возов?
— Четыре огромных, наполненных до краев амфорами, — пробормотал озадаченный новым приказом здоровяк.
— Вот пусть хотя бы три останется, — подвел черту Федор.
— Выполним, раз надо, — нехотя подтвердил Летис, вытирая рот рукой.

На рассвете, вздремнув в шатре несколько часов, отдохнувший и окрыленный командир двадцатой хилиархии вновь умчался в сторону побережья, взяв с собой сотню нумидийцев во главе с Угуртой. Морпехов Федор взять не мог, поскольку пешком он не обернулся бы за пару дней, а тяжелых испанских всадников Магарбал ему просто не дал, — они были слишком ценной боевой силой, чтобы брать целую сотню себе только в качестве эскорта. А нумидийский вождь не раз был им проверен в боях, и сами нумидийцы вполне подходили на роль отряда сопровождения.
Проведя весь день в седле и едва не загнав коня, Федор к вечеру следующего дня снова был у ворот уединенного каменного дома. Спрыгнув с коня, он скользнул взглядом по видневшимся недалеко внизу корабельным мачтам наполовину вытащенных на берег квинкерем и в нетерпении забарабанил в массивную дверь. Чернокожие нумидийцы, образовав полукруг, остановились за его спиной, перегородив дорогу.
— Ждите здесь, — приказал Угурте Федор, указав на обширную поляну по соседству, — можете разбить лагерь. Утром поскачем обратно.
Темнокожий Угурта, различимый в быстро наступающей тьме только по белозубой улыбке и тунике, едва заметно кивнул. На счет лагеря Федор, выучивший за последний год пару слов на их языке, сказал скорее для порядка. У нумидийцев с собой не было ничего, кроме оружия. И эту ночь им предстояло провести под открытым небом. Но обрадованного последними событиями командира хилиархии это сейчас совсем не волновало. Нумидийцы тоже солдаты, ко всему привыкли.
— Кто там? — раздался за воротами недовольный голос охранника.
— Это я, Чайка, — сообщил он в нетерпении, — открывай.
Массивные ворота со скрипом отворились, и Чайка, ведя под уздцы коня, оказался во дворе, где уже находилось пятеро охранников. Как и положено.
— Простите за ожидание, — поспешил извиниться облаченный в полные доспехи охранник, бывший почему-то за старшего, — мы не ждали вас так быстро назад.
— Ничего, — отмахнулся Чайка, — я сам не ожидал, что приеду.
— Где командир охраны? — уточнил Федор, осматривая погруженный в сумерки сад.
— Он уехал в город и должен скоро вернуться, — был ответ.
«Не он ли служит осведомителем Ганнибала, — промелькнула мысль в голове у Чайки, — я, конечно, его давно знаю и не раз проверял, но кто-то поставлял главнокомандующему информацию уже целых полгода. А лучшей кандидатуры, чем начальник охраны, который единственный может покидать дом по своему усмотрению, и не придумать. Впрочем, это уже не важно».
— А где сейчас госпожа? — спросил Федор, немного успокоившись.
— Она уже спит, — ответил солдат, бросив взгляд через его плечо на отряд нумидийцев в белых туниках, который медленно перемещался в сторону ближайшего поля, словно собрание призраков.
Бросив поводья охраннику, Федор прямиком направился в спальню. Как ни старался он ступать осторожно своими подкованными башмаками, но все же случайно опрокинул лавку в большой комнате, где еще не погасли свечи. Раздался грохот и Федор решил, что испугал Юлию и ребенка. Но, к счастью, они еще не спали.
— Кто там? — раздался голос римлянки.
— Не бойся, — ответил Федор, поднимая лавку, — это я. Вернулся с хорошими вестями.
Накинув хитон, Юлия выбежала ему навстречу из спальни. В тусклом свете со своими платиновыми волосами, разметавшимися по плечам, и босыми ногами она казалась особенно привлекательной.
— Ты вернулся, — девушка бросилась ему на шею, прильнув в поцелуе. — Но что случилось? — спросила она, отстранившись наконец, но все еще оставаясь в объятиях Федора.
— Ганнибал — выпалил Чайка, захлебнувшись от избытка чувств, — оказывается, он все знал уже давно.
— Знал? — отшатнулась Юлия, — значит, он в любой момент мог прислать за мной своих солдат?
— Мог, — подтвердил Федор, — но не прислал. Вчера у нас был разговор, и я обо всем поведал ему.
— И что он сказал тебе в ответ? — Юлия отступила босыми ногами на шаг по ковру, мгновенно становясь серьезной. В этой хрупкой девушке быстро проснулась дочь сенатора.
Она скрестила руки на груди, вперив вопросительный взгляд в командира двадцатой хилиархии. Вид у нее был решительный. В зависимости от ответа римлянка готова была, казалось, тотчас сесть на колесницу вместе с сыном и броситься в бега.
— Он простил нас и разрешил больше не прятаться, — поспешил объяснить Федор, делая шаг вперед. — Теперь мы можем наслаждаться жизнью. Скрываться больше не надо, мы можем жить открыто. Он сказал, что не стремится делать из тебя заложницу, поскольку твой отец все равно не сдастся на милость финикийцев из-за тебя.
— Это верно, — нехотя признала Юлия, — он скорее сам меня убьет, но не доставит удовольствия Ганнибалу видеть себя униженным. Но как Ганнибал узнал, ведь я же не выхожу из дома?
— У него много шпионов, — спокойно заметил Федор.
— Значит, и в доме есть его шпион? — закончила мысль римлянка.
— Наверняка, но стоит ли теперь об этом беспокоиться, — отмахнулся Федор, делая еще шаг к своей любимой женщине и вновь обхватывая ее за узкую талию, — завтра утром я должен снова отправляться к войскам. Но сегодня у меня еще осталась ночь, и я хотел бы провести ее не в разговорах о прошлом и будущем. Настоящее волнует меня гораздо больше.
— Сейчас как раз стоит подумать о будущем, — ответила Юлия по-прежнему серьезным голосом. Но быстро сдалась, ответив на поцелуй.
— Не будем терять время, — закончил разговоры Федор и подхватил римлянку на руки, — я хочу насладиться тобой прямо сейчас.
— Только не шуми, как взбесившийся слон и не роняй больше скамьи, — предупредила Юлия, заглядывая в спальню, сквозь приоткрытую дверь, — наш сын заснул, но может опять проснуться. И тогда ты будешь развлекать его до утра.
— К счастью, в доме много комнат, — заявил Чайка и осторожно, словно пушинку, поднял римлянку по лестнице на второй этаж, где находилась другая спальня и еще несколько комнат для хозяев. Там он бросил ее на кровать и сорвал тунику, проведя ладонью по округлой и теплой груди.
— У нас целая ночь, — повторил он и стал покрывать поцелуями тело Юлии, мгновенно позабывшей обо всех проблемах и растаявшей в его объятиях.

Наутро счастливый Федор, оставив сонную Юлию в постели, наскоро перекусил, бросил взгляд на спящего сына, сел на коня и отправился в обратный путь, окруженный верными нумидийцами, скоротавшими ночь под открытым небом. Он был настолько счастлив, что даже не вспомнил о том, что им тоже требовалась еда и ночлег.
Приказав разбудить утром командира охраны, Чайка оставил ему новые указания. Теперь Юлия могла появляться в городе, если захочет, но все также под ненавязчивой охраной. Все прежние приказы Федор оставил в силе до своего следующего визита, когда он решил принять решение, что делать дальше, — перевезти Юлию в другое место или оставить здесь. Юлия была права, теперь надо было подумать о многом. Несмотря на разрешение Ганнибала, она оставалась римлянкой в глазах многих вельмож Карфагена. Война еще не закончилась, и со всех сторон грозило много опасностей. Больше всего Федор боялся неизвестных, связанных как раз с происхождением Юлии. А также действий ее отца, если он узнает о том, что его дочь рядом. Марцелл был способен на многое. И стоило хорошенько продумать свои следующие шаги. Пока у Федора времени на это не было, Юлия, как они решили, останется здесь, в доме на побережье под охраной. Так было спокойнее.

Проведя почти три дня в седле, к ночи Федор прибыл в окрестности Тарента. О том, что он приближается к району боевых действий, ему красноречиво напомнили разъезды испанской конницы и все тех же нумидийцев, а также кордоны из пехотинцев, в изобилии встречавшиеся на дорогах. По многим дорогам даже в сумерках в сторону Тарента двигались спейры кельтов и африканских пехотинцев, обгоняя которые Чайка поневоле вспомнил, что он не только герой-любовник, но и командир двадцатой хилиархии, солдаты которой уже забыли, как он выглядит из-за частых и продолжительных отлучек. Но теперь он вернулся надолго. Ганнибал, судя по всему, был настроен решительно. Время перемирия и вялотекущих действий на фронтах подходило к концу. И Федору, как и всем командирам испанской армии, предстояли веселые деньки. Вот-вот могла начаться осада Тарента, с которым у Федора Чайки были связаны незабываемые воспоминания.
Вернувшись в только что отстроенный лагерь, первым делом, несмотря на поздний час, Федор разыскал Атарбала и доложил о своем прибытии. Военачальник корпуса африканцев коротко побеседовал с прибывшим командиром двадцатой хилиархии, сообщив ему, что в задачу вверенного Чайке подразделения входит пока только охрана западной части нового укрепленного района. Изредка разрешалось беспокоить римских фуражиров, действующих в обширной полосе отчуждения. И больше ничего. К огорчению Федора, который изрядно устал от политических игр и рвался в бой, никаких более агрессивных действий в ближайшее время не планировалось. Ганнибал собирал силы в кулак, но когда этот кулак нанесет удар, было не ясно.
От командира африканцев Федор направился прямиком к себе в шатер, где застал Урбала, отдававшего дозорным указания и пароли на предстоящую ночь. Узнав, что друг вернулся, Урбал с радостью передал ему командование и отправился спать. Изрядно уставший от скачки Федор сделал то же самое.
А наутро он приказал построить свои войска и провел им небольшой смотр. Больше для того, чтобы обозначить свое возвращение, чем для проверки боевой готовности. Несмотря на то что многие спейры были незадолго до этого пополнены новобранцами больше чем на треть, солдаты его хилиархии были готовы к драке, в этом он быстро убедился. Амуниция в порядке, вид бодрый. Но испытание настоящим боем не мешает любой армии, а его, судя по всему, ждать было еще долго, несмотря на заявления Ганнибала.
Для того чтобы быстрее войти в курс дела Чайка решил «выехать на прогулку» в сторону римских позиций. Поскольку была вероятность повстречать там легионеров, то Федор взял с собой всю седьмую спейру Урбала и еще сотню нумидийцев Угурты. Все равно сидеть в лагере и скучать ему не хотелось.
Небольшое соединение пехотинцев и конницы покинуло лагерь армии Карфагена, когда солнце уже было в зените. Лагерь был выстроен на плоском холме, южный и западный склоны которого обрывались в глубокий овраг, а вдоль остальных сторон инженерные части вырыли не менее глубокий ров. Так что попасть в лагерь можно было только через несколько ворот, каждые из которых были снабжены подъемным мостом. Частокол с башнями опоясывали лагерь пунийцев по всему периметру. В общем, на случай внезапного нападения римлян он был хорошо подготовлен и укреплен. А что касается гарнизона, то солдат Карфагена — африканцев, испанцев, кельтов и нумидийцев — здесь скопилось уже около десяти тысяч, и они продолжали прибывать каждый день.
— Неплохо мы здесь обосновались, — прищурившись на солнце, заметил Федор, обращаясь к Урбалу. Его друг и заместитель шагал рядом, иногда придерживая рукой перекинутый за спину щит.
Устав от скачки за последние дни, командир хилиархии решил прогуляться пешком вместе со своими солдатами. Как ни крути, а уже несколько лет подряд он был пехотинцем. Нумидийцев Федор, как всегда, отправил вперед. Проверять дорогу, петлявшую меж поросших редколесьем желто-зеленых холмов.
— Да, отличное место для лагеря, — согласился командир седьмой спейры, на шлеме которого играли солнечные блики, — жаль только, до римлян далековато. Вряд ли мы их сегодня встретим. В окрестности лагеря они редко наведываются.
Как узнал Федор утром из доклада все того же Урбала, передававшего ему дела, между крепостной стеной Тарента и укрепленными лагерями финикийцев было не меньше двадцати километров. Это было сделано специально, чтобы римская армия в случае контратаки не могла преодолеть разделявшее врагов расстояние меньше чем за дневной переход.
В полосу отчуждения, что протянулась вдоль обширной части побережья залива, на краю которого стоял Тарент, и даже захватывала часть Калабрии, попало множество деревень и даже небольших городков. В самой Калабрии, примерно на таком же расстоянии от города, Ганнибал спешно строил еще один лагерь, чтобы угрожать Таренту с востока и помешать подходу подкреплений из Брундизия, находившегося еще в руках римлян. Оба города, однако, свободно снабжались римским флотом по морю, и Великий Карфагенянин мечтал как можно быстрее прервать это сообщение. Сделать это ему мешало только отсутствие собственного мощного флота и подкреплений. Но, взяв Тарент, уже можно было говорить о том, что римляне лишились крупнейшей военно-морской базы на этом побережье и влияние их сената в Южной Италии окончательно подорвано. Дело оставалось за малым — взять Тарент, хорошо укрепленный, с мощным гарнизоном и флотом.
Спустя полчаса они достигли первой деревушки, давно оставленной жителями.
— А что, в этой полосе между нами и римлянами никого не осталось? — уточнил Федор, вглядываясь в заброшенные дома и разоренные огороды.
— Разведчики докладывают, что из местных жителей почти никого, — ответил Урбал, — все они подались в Тарент.
— Странно. Ганнибал говорил, что большая часть населения выступает за то, чтобы открыть ворота, — произнес Федор, останавливаясь на пригорке, с которого была видна следующая деревня. Похоже, такая же заброшенная, — я думал, нас будут встречать как освободителей.
— Может быть, нас и хотели так встретить, — кивнул Урбал, останавливаясь рядом и делая знак своим людям тоже остановиться, — но в Таренте много легионеров и они вешают любого, кто покажется им слишком симпатизирующим Ганнибалу. Говорят, там повсюду стоят виселицы, а отрубленными головами завалены все канавы. Дела наших шпионов и так не очень хороши, а после того, как к ним прибыл Марцелл, станут еще хуже.
— Кто знает, — задумчиво пробормотал Федор, думая о чем-то своем, — кто знает.
Переведя взгляд с разоренной деревни на лицо Урбала, он вдруг спросил.
— Значит, поблизости нет римских войск и можно при желании дойти до стен самого Тарента?
— Мародеры и некоторые отчаянные торговцы так и делают. Мародеры бродят между нашими позициями, в основном по ночам, грабят заброшенные дома. Их ведь здесь много. А торговцы пытаются протащить свой отвар мимо наших постов. Днем римляне иногда открывают ворота и прочесывают ближайшие окрестности. Но далеко не уходят, как и мы. А всех торговцев, пробравшихся мимо наших кордонов, они впускают в город в условленное время.
— И не считают их шпионами Ганнибала? — удивился Чайка.
— Большинство они знают в лицо. В случае чего их недолго найти и повесить.
— Откуда тебе это известно? — продолжал выспрашивать друга Федор.
— От того торговца вином, что мы захватили несколько дней назад, — ответил Урбал. — Смелый оказался мужик. И жадный. Ради денег на все готов. Говорит, у него договор с одним центурионом, которому он должен был отстегнуть приличную сумму за то, что тот позволит провезти в город это вино.
— У них, что, не хватает вина? — снова удивился Федор, — ведь снабжение по морю пока идет.
— В городе очень много легионеров, — пожал плечами Урбал, — а они любят выпить. Поскольку открытых столкновений с нашей армией почти нет, то им надо чем-то себя занять. Так что, как уверял меня этот торговец, несмотря на поборы, вино в городе все равно уйдет вдвое дороже.
— Слушай, — Федор внезапно хлопнул друга по плечу, — а ведь это шанс.
— Ты о чем? — не понял Урбал.
— Возвращаемся в лагерь, — приказал Чайка и добавил, обернувшись к командиру седьмой спейры, — потом объясню.

Глава седьмая
Вверх по реке

Ждать гонцов от Аргима, однако, пришлось долго. Целых двое суток. А это время войска скифского адмирала успели прочно обосноваться в Хаморе и прошерстить близлежащие земли на этом берегу, спалив немало деревень. Впрочем, население их покинуло, едва узнав о вторжении с моря.
На следующее утро вернулась связная бирема с побережья и скифы, плававшие вверх по реке. Судя по данным разведки, на побережье все было в порядке. Обиженные греки не появлялись, а квинкеремы скифского флота прочно запечатали часть дельты и начали регулярное патрулирование, уже успев потопить пару либурн, пытавшихся прорваться в сторону греческих колоний. Мелкие суда, все больше рыбацкие, все же просачивались. Особенно по ночам. Вверх по течению все было не так спокойно и разведчики Ларина едва унесли ноги, повстречав флотилию бирем Палоксая в полудне пути. Хорошо, вовремя заметили и успели вернуться. Преследовать их не стали.
На другой берег скифы пока не совались. Там уже второй день маячила конница Палоксая, ожидая дальнейших шагов Ларина, но не предпринимая ответных контратак. Это немного озадачило адмирала. На воде они были сильны, но хороший удар мог бы выбить их из занятого города. «Видно, Аргим быстро продвигается, — решил Леха, которому уже не сиделось на одном месте, — связывает их основные силы. И Палоксай решил подождать в надежде победить конных, а потом, если повезет, и с нами разделаться. Но я ему такого удовольствия не доставлю».
Проведя смотр своим войскам и посчитав потери, которые были не так велики, Леха собирался двигаться дальше вверх по течению. Сил у него пока хватало для одного-двух решительных ударов в сердце врага. Однако не хватало информации о действиях противника, которая развязала бы руки бравому адмиралу. Леха, конечно, был бесшабашным парнем, но уже немалое пребывание на командных постах научило даже его размышлять о маневрах противника. Он не хотел броситься в атаку и тут же натолкнуться на превосходящую по численности конницу Палоксая, победа над которой в первых сражениях дорого обошлась даже скифам Иллура. А уж стычка с пешим воинством в чистом поле вообще может закончиться разгромом.
Этого Леха, мечтавший еще взять приступом лесной дворец Палоксая, где мог скрываться старейшина Иседон, не мог себе позволить. И потому медлил, подчиняясь предчувствию. А тем временем приказал снять c квинкерем еще триста морских пехотинцев и перебросить в Хамор, распределив по кораблям, командам которых вновь пришлось потесниться.
И вот наконец к вечеру с северо-запада прискакал гонец от Аргима, в сопровождении пятерых охранников, разыскавший стоянку экспедиционного корпуса. Он сообщил, что Аргим ведет тяжелые бои выше по течению Истра, где собралось почти десять тысяч конных воинов во главе с самим царем Палоксаем. Уже произошло одно кровопролитное сражение, в котором победили скифы Аргима, прижав потрепанные войска царя к реке, и скоро будет другое, решающее.
— Значит, главные силы противника там, — проговорил удовлетворенный адмирал и перевел взгляд на гонца, который еле спустился с лошади от усталости, — сколько дней ты скакал сюда?
— Два дня от нашего лагеря до реки, — ответил скиф, держа лошадь под уздцы одной рукой, а другой опершись о копье, — и еще три дня вдоль реки.
— Так, — ухмыльнулся Ларин, — значит, весь этот берег оставлен противником?
— Почти, — кивнул гонец, — Солдаты Палоксая пока удерживают берег выше по реке, но скоро мы их оттуда выбьем.
— Великолепно, — похвалил не то гонца, не то себя Леха. — Передай Аргиму, что мы захватили часть побережья и будем двигаться к нему навстречу. Пока все идет отлично. Я собираюсь атаковать город Тернул. Если сможет прислать отряд конницы на подмогу, то пусть присылает туда. Следующий раз ищи нас вверх по реке. А сейчас отдыхай.
— Завтра на рассвете я вернусь к Аргиму, — сообщил гонец, — и все ему передам.
Адмирал кивнул, отходя в сторону и велев Токсару устроить на ночлег весь прискакавший отряд. На ходу Леха уже потирал руки от предвкушения удовольствия. «Основной корпус Палоксая в пяти днях пути, и вот-вот будет разгромлен, — размышлял адмирал, в сопровождении охранников направляясь к своему жилищу, служившему одновременно штабом, — поэтому меня никто не атакует. И наверняка под Тернулом тоже нет больших сил. Значит, можно попытаться его захватить. Или хотя бы пошуметь для видимости, солдат у меня маловато для полноценной осады. А оттуда и до Урканака рукой подать, где Иседон прячется. Хотя это еще не факт, надо бы пленного взять да потолковать. Может, хитрозадый старейшина, где в другом месте окопался. Но ударить надо. Это Палоксаю как нож в спину».
Еще с вечера Ларин отдал приказ сделать все необходимые приготовления, и теплым утром следующего дня грозная флотилия двинулась вверх по течению. В Хаморе адмирал оставил лишь небольшой гарнизон в триста человек с приказом оставаться в городе до тех пор, пока не подойдут конные отряды Аргима. А если раньше появится враг, да еще с превосходящими силами, то город не оборонять, а прорываться к морю на биремах, если до той поры от него не поступит новых распоряжений.
В Хаморе Ларин оставил три биремы, на которых был сделана верхняя палуба, для того, чтобы помещалось больше морпехов. А десять триер и оставшиеся биремы взял с собой. Теперь его экспедиционный корпус, если не принимать во внимание моряков и гребцов, а также недавние потери, насчитывал чуть больше полутора тысяч человек.
Ветер был попутный, видимость отличная, и первый день этого путешествия вверх по излучине в дельте Истра прошел спокойно. Напугавшая его разведчиков флотилия речных судов Палоксая не показывалась. За время плавания Леха, слегка расслабившись, несмотря на то что продвигался в глубь территории противника, рассматривал берега широкой реки, вспоминая, как был здесь впервые. Новых городов за время его недолгого отсутствия не появилось. А облепившие берега деревни и поселки казались вымершими. Судоходство с началом войны тоже прекратилось. Однако в руках армии Иллура была пока лишь часть дельты, а остальные рукава реки, не уступавшие по ширине этой, могли использоваться воинами Палоксая свободно. Как напоминание о том, что победа еще не полная, на «вражеском» берегу то и дело появлялся отряд конницы, человек пятьдесят, сопровождавший их от самого Хамора.
— Да, так нам незаметно к Тернулу не подобраться, — проговорил адмирал, когда в очередной раз заметил блеск шлемов тяжеловооруженных всадников противника, — там нас наверняка уже поджидают.
— Это так, — кивнул Токсар и уточнил, прищурившись на солнце, — но взять город мы все же попытаемся?
— Эй, на носу, — не выдержал адмирал, — а ну угостите этих ребят, а то они совсем осмелели.
Орудийная прислуга завозилась возле носовой баллисты, разворачивая ее в сторону берега. А солдаты двух других баллист, установленных у мачты, остались лишь наблюдателями. Вскоре первое каменное ядро просвистело над водой, угодив в самую гущу всадников, не ожидавших, что они находятся в зоне обстрела. Забрав с собой мертвых и раненных, коники Палоксая отступили в глубину леса.
— А что я, по-твоему, зря туда плыву, — усмехнулся довольный Леха, продолжая разговор.
Он стоял, облокотившись на кормовое ограждение неподалеку от моряка, управлявшего рулевым веслом, — завтра уже будем на месте, и с ходу начнем штурмовать.
— Большой город? — не отставал Токсар.
— Меньше Тиры раза в три, но по местным меркам большой, — нехотя ответил адмирал, — стены высокие, гавань широкая. В прошлый я раз там греков видел. Так что если мы по случаю там кого-нибудь из них запечатали, то могут и против нас повоевать.
— Ничего, — отмахнулся бывший главный артиллерист, — мы уже греков бить и на воде научились. Справимся.
— Это верно, — согласился адмирал, которого уже захватил дух предстоящей авантюры.
Заночевали на «своем» берегу, приняв меры предосторожности. Точнее, близко к «своему» берегу, где уже могла запросто появиться конница противника. В этих местах было немало лесных островков, и когда адмирал заметил один из таких архипелагов, состоявший сразу из пяти небольших, поросших лесом, островов, то немедленно приказал занять их. Здесь можно было отразить любое нападение.
И эта ночь прошла спокойно. Утром Ларин приказал выступать. К исходу вторых суток скифский флот обогнул очередную излучину реки и на ее дальнем конце адмирал узрел знакомые очертания города, окруженного каменной стеной. Чуть ближе он обнаружил пять греческих триер, встречавших его на подходе к Тернулу. Город при ближайшем рассмотрении оказался не таким уж большим. В первый раз Ларин не все успел разглядеть и теперь пришел к выводу, что он не в три, а раз в пять меньше Тиры. В общем, на крупный торговый порт никак не тянул, хотя имел все необходимые признаки.
За греческими триерами выстроилось в ряд семь бирем. А в обширной гавани, где виднелись торговые корабли, происходило движение. Похоже, оттуда собиралось отплыть еще несколько мелких суденышек, чтобы принять участие в обороне города.
При виде Тернула Леха невольно вздохнул. Где-то в этой гавани сгинул его верный сотник Гнур со своими солдатами. Чуть в стороне Ларин заметил дорогу, начинавшуюся у ворот Тернула и исчезавшую в лесу. По ней он тогда ехал в Урканак, на встречу с предателем Иседоном. По ней же хотел и сейчас немедленно туда отправиться, чтобы вернуть должок за себя и своих погибших людей. Круг замкнулся. Но ему мешали сделать это корабли, преградившие путь. Для начала следовало их уничтожить. И Леха ощутил в себе быстро закипавшую ярость.
— Вас то мне только и не хватало, — пробормотал он, разглядывая триеры греков, готовившиеся к атаке.
Сделав шаг вперед, Леха вскинул руку и прокричал, так, чтобы его услышали все, кто находился на корабле.
— А ну, бойцы, покажем этим греческим недоноскам, кто здесь должен быть хозяином! Пусть знают, что скифы теперь сильны и на море. Кораблям выстроиться в линию. Баллисты, превратить эти посудины в решето!
Токсар передал приказы с флагманской триеры на остальные, которые немедленно начали перестроения, вытягиваясь в одну линию между берегами, благо ширина реки здесь позволяла. Берега, как заметил Ларин, осмотрев место предстоящего сражения, у города были высокие и обрывистые. «Знали где строить порт, суки, — мысленно напрягся Леха. — Рядом десант не высадить. Только прямо на пристань. Ну ничего. Нам и пристани хватит. А город этот я возьму и сожгу. И стены каменные не помешают».
Между тем греки сами пошли на сближение, рассчитывая на свою выучку в бою против превосходящего по силам противника, и вскоре началась дуэль артиллеристов. В воздухе засвистели первые ядра. Скифы открыли стрельбу раньше, но греки оказались более меткими. Одно из пущенных ими ядер уложило наповал командира морпехов флагманской триеры, который только что отошел от Ларина с докладом о готовности к бою. Другое ядро с треском снесло часть бортового ограждения вместе с закрепленными на нем щитами.
«Отличное начало, — еще больше разозлился Леха, глядя, как бойцы убирают с палубы изуродованное тело своего командира и еще двоих моряков, оказавшихся рядом — так я половину солдат потеряю, еще током не вступив в бой».
— Токсар! — рявкнул он на стоявшего рядом помощника, — что-то твои солдаты разучились метко стрелять. А ну, немедленно докажи мне, что я ошибаюсь, или я сам казню расчеты баллист, не дожидаясь, пока их убьют греки! Ты забыл, как учил тебя Иллур?!
При этих словах вздрогнул даже храбрый Токсар. Лехе удалось нагнать на него страху воспоминаниями о скором на расправу царе скифов. Хоть сам он и не собирался никого казнить. Спустя всего несколько минут Ларин увидел результат своего внушения.
Токсар лично сбегал на палубу к артиллеристам и, размахивая руками, быстро объяснил, что с ними будет, если они немедленно не поразят корабль противника. Оглянувшись на грозного адмирала, взиравшего на них с высокой кормы, солдаты всех трех установленных на палубе баллист зарядили свои орудия ядрами и, прицелившись, отправили их в полет. Два из трех сразу же угодили в цель.
Ближайшая к «Ойтосиру» греческая триера, на палубе которой было полно морпехов, получила попадание в носовую часть, а мгновением позже ядро угодило в самую гущу солдат. Вопли, раздавшиеся оттуда, донеслись даже до слуха скифского адмирала. И это была для него сейчас самая сладкая музыка. Третье ядро ушло в перелет и упало в воду позади быстро перемещавшегося корабля. Однако следующий залп с борта «Ойтосира» превратил в кровавую кашу еще десяток греческих пехотинцев, проделав также пробоину в высоком борту триеры. Перестрелка на соседних кораблях шла примерно по такому же сценарию.
— Вот это дело, — кивнул Леха, бросив взгляд на появившегося рядом Токсара и сменив гнев на милость, — а то я уже подумал, что былая выучка тобой забыта.
— Я помню уроки Иллура, — хмуро проговорил воин, — они не прошли для меня даром.
— Теперь вижу, — подтвердил Ларин, вглядываясь в общую картину боя, разыгравшегося в вечернее время у самых берегов Тернула.
Адмирал, облаченный в длинный чешуйчатый панцирь, перетянутый на поясе кожаным ремнем, обратил внимание, что греки изо всех сил старались приблизиться как можно быстрее к линии кораблей скифов, чтобы выйти из под обстрела. Проигрывая в количестве метательных орудий пристрелявшимся скифам, они надеялись на то, что в «личной встрече» с применением таранного удара окажутся удачливее. Леха был удивлен, что греки остались защищать этот город своих союзников без особой надежды на победу, а не убрались восвояси по одному из свободных рукавов Истра. Впрочем, если боги примут их сторону и пошлют им несколько удачных таранов подряд, то силы могли почти сравняться, ведь скифский флот был едва ли вдвое крупнее.
И вот артиллерийская дуэль закончилась. Эскадры приблизились друг к другу почти вплотную. Капитаны судов уже наметили свои жертвы. Леха еще раз быстро окинул внимательным взглядом «Ойтосир». Корабль с выученным экипажем делал свое дело, словно отлаженный механизм. Повинуясь сигналу гортатора,[176] гребцы методично погружали весла в воду, и «Ойтосир», разрезая волны тараном, летел по волнам на встречу противнику.
— Лучников на левый борт, — приказал Леха, поняв, с какой стороны их будут атаковать.
Токсар направил триеру навстречу ближнему «греку», на палубе которого стояли, построившись и подняв щиты, морпехи. Когда между кораблями оставалось всего метров пятьдесят, раздалась команда и гребцы триеры противника резко втянули весла внутрь, надеясь обломать своим корпусом все весла «Ойтосира». Маневр был выполнен безукоризненно, и скифы должны были мгновенно потерять ход, став легкой добычей. Но не тут-то было. Экипаж этой триеры не просто помнил уроки Иллура, но был вымуштрован лично адмиралом. Гребцы успели убрать весла по левому борту на секунду позже греков. И два корабля на полной скорости пронеслись мимо, лишь соприкоснувшись бортами.
Зато Токсар успел отдать команду, и выстроившиеся по борту лучники окатили корабль противника градом стрел. Греки, правда, ответили тем же. И с обеих сторон на палубу повалились десятки убитых. Адмирала, в которого целилось сразу несколько греков, прикрыли щитами охранники. Один из них упал замертво, получив стрелу в глаз.
Проскочив «Ойтосир», греческая триера попала под удар шедшей следом и чуть в стороне триеры скифов. Ее капитан вовремя совершил поворот, направив свой корабль в борт защитникам Тернула, и его план удался на славу. Со страшным грохотом таран вошел в борт греческой триеры, отчего половина ее пехотинцев посыпалась в воду. Но остальные проявили чудеса ловкости, под градом стрел перебравшись на корабль противника и перейдя в наступление вместо того, чтобы спасать свои жизни. Немногочисленные греки в ярости рубили мечами скифских солдат и моряков. На палубе триеры завязалась ожесточенная драка.
— Не хватало еще, чтобы они захватили нашу триеру, — проговорил Леха, наблюдая за удалявшимися кораблями, сцепившимися, казалось, намертво.
Затем адмирал снова повернулся вперед, вглядываясь в сторону второй линии кораблей противника. Это были биремы. На одну из них «Ойтосир» тут же налетел с ходу, протаранив и почти подмяв под себя. От столкновения с другим кораблем триера даже затормозила, потеряв ход. Пока лучники добивали экипаж невезучей биремы, с другого борта к ним подошла вторая, капитан которой надеялся взять на абордаж корабль скифов и захватить его вместе с адмиралом. В воздух взлетели крюки, впиваясь в борт и цепляясь за снасти. Греческие пехотинцы, ловкие как обезьяны, закинув за спину щиты, быстро вскарабкались по веревкам на палубу более высокого корабля. И четверо из них вскоре оказались буквально в нескольких метрах от скифского адмирала. Изрубив в куски вставших на пути лучников, они напали на охранников Ларина.
Не дожидаясь, пока до него дойдет очередь, Леха сам выхватил меч и поднял с земли круглый щит одного из убитых. Токсар уже схватился чуть в стороне с греком. Не прошло и мгновения, как заколов последнего рослого охранника, перед адмиралом возник посланец Эллады в кожаном панцире, усиленном медными пластинами по всей груди, с коротким мечом, большим и круглым, прикрывавшим полкорпуса щитом. Его шлем, украшенный белым гребнем, почти полностью закрывал лицо и нос. Лишь глаза блестели яростью сквозь прорези.
Без всяких криков воин подскочил к Лехе и рубанул мечом с плеча, надеясь отсечь адмиралу голову. Но Лехе была дорога своя голова, и он принял удар на щит, отведя его в сторону, но тут же нанес ответный в грудь. Грек увернулся — клинок Ларина лишь рассек воздух, — а затем, присел и выбросил руку вперед, стремясь поразить своего противника в пах. Но скифский адмирал и тут не сплоховал, отпрыгнув в сторону и успев опустить щит, который завибрировал от удара.
Перемещаясь по палубе и обмениваясь ударами, достойные друг друга противники еще некоторое время кружились, словно в танце, до тех пор, пока грек не совершил роковую ошибку. Решив, что выяснение отношений слишком затянулось — еще ни один воин не продержался против него так долго, — он резко бросился вперед, вытянув руку с мечом. Но слишком далеко отставил в сторону щит, открывшись на мгновение. Лехе этого хватило. Он присел, позволив клинку грека чуть задеть плечо, но зато сам вонзил ему меч в живот почти по самую рукоять, услышав треск панциря и увидев брызнувшую по лезвию кровь. Выдернув меч, адмирал ударом ноги отбросил от себя тело греческого пехотинца.
И, повернув голову в сторону Токсара и пятерых подбежавших солдат, проговорил, сплюнув:
— Живой я, живой. Добивайте остальных!
Спустя десять минут палуба была очищена от греческих морпехов. Несколько человек даже успели пробраться под верхнюю палубу и заколоть пятерых гребцов. Но корабль и без них мог двигаться дальше.
— Давай быстрее правь к берегу, — приказал Леха, осмотрев в наступавших сумерках акваторию, на которой шло сражение, и узнав последние новости о потерях. — Вон видишь, биремы уже бегут в город. Может быть, успеем ворваться на их плечах и захватить ворота. А здесь и без нас разберутся.
Бой действительно подходил к концу. Над рекой опускался вечер, воздух быстро темнел. Яростная атака греков, которым удалось-таки протаранить пару скифских триер, а одну даже поджечь, на том и закончилась. Все триеры противника были уничтожены либо таранным ударом, либо взяты на абордаж. Биремы с пехотинцами тоже доставили скифам немало хлопот, но все же посланцы Иллура уже почуяли запах победы. А боги не стали защищать греков.
Несколько кораблей дрейфовало мимо Тернула, сцепившись абордажными крюками. На них еще шла драка. Но оставшиеся целыми биремы защитников, а таких было три штуки, сочли за благо укрыться в гавани, не дожидаясь пока их пустят на дно скифские артиллеристы. Все равно присутствие этих бирем уже ничего не решало. Бой был греками проигран.
Зоркий адмирал увидел в их бегстве верный шанс захватить город малой кровью. Биремы направлялись к самому краю пирса в гавани, примыкавшей к главной крепостной стене и отгороженной от берега с двух сторон стенами пониже. Мимоходом адмирал отметил, что придумано было неплохо. К кораблям, стоявшим в гавани, с берега было не подобраться. Но от крайнего пирса через небольшие ворота вверх шла мощеная камнем дорожка к главным, еще открытым воротам в башне. Защитники города явно не собирались закрывать их пока последний морпех не укроется за стенами. Ведь в случае осады, которая теперь стала неизбежной, это были лишние воины.
— А ну налегай на весла! — крикнул адмирал.
— Догнать биремы! — вторил ему Токсар, мгновенно поняв замысел Ларина.
И «Ойтосир» в сопровождении еще одного корабля устремился в погоню, выйдя из общей схватки. Не успели греки достигнуть берега и устремиться наверх, как из сгущавшихся сумерек вынырнула триера скифов. С ходу врезавшись в пирс и разворотив его, «Ойтосир» остановился. Второй корабль немного отстал.
— За мной, ребята! — первым спрыгнул на мокрые доски адмирал, увлекая за собой солдат, — время не ждет. Лучники, вали всех подряд! Мы должны захватить ворота!
Даже услышав шум позади, греки не сразу сообразили, что произошло. Ведь к тому моменту уже было достаточно темно. А когда они разглядели своих преследователей, то было поздно. Ларин с Токсаром и еще человек сорок пехотинцев, пробежав по мосту через ров, ворвались прямо через главные ворота в башню, круша все на своем пути.
Однако, оказавшись в городских стенах, греки быстро пришли в себя, перестроились и перешли в контратаку, едва не вытеснив скифов обратно за ворота. Этот удар Леха выдержал, потеряв почти половину людей. Он знал, что к нему спешат солдаты со второй триеры и скоро они будут здесь. Нужно лишь немного продержаться в этой толчее у ворот, где в узкой горловине сошлись в рукопашной десятки воинов.
Ларин чуть отступил в арку под башней. Но неожиданно у него за спиной раздался скрежет и скифский адмирал увидел, как опустилась решетка, отсекая его от подмоги.
— Вот это номер, — выдохнул Леха, отбивая очередной удар греческого пехотинца и отступая на шаг.
Он бросил напряженный взгляд через головы греков, наблюдая сквозь быстро наступавшую темноту за передвижениями солдат противника, что бежали со всех улиц в сторону ворот, и добавил:
— Кажись, приплыли.

Глава восьмая
Казначей Иседона

В его распоряжении оставалось всего человек двадцать. Напротив, перегородив проход и небольшую площадь за ней, выстроились оставшиеся греки и скифы Палоксая. Леха осмотрелся и увидел, что справа, метрах в десяти, как раз там, где шеренга греческих пехотинцев упиралась в стену, имелся узкий проход в башню, который вел назад и наверх, к ее нижнему ярусу. Чуть ранее он заметил, что там тоже находилось человек пять бойцов, которые стреляли по ним. Хорошо еще, что смолу горячую не лили на головы, но какой-то мерцающий свет оттуда уже исходил. И Ларин понял, что это был единственный шанс.
— Мы должны захватить башню, — проскрежетал Леха, обернувшись к Токсару, и первым бросился вперед в надежде, что скорость и темнота помогут им пробиться, — за мной ребята!
Греки не ожидали такой прыти от горстки скифских бойцов, которым уже «вынесли» смертный приговор. Едва разъяренные скифы, размахивая мечами и посылая стрелы в упор, бросились на сомкнутые щиты греков, как в спину им ударили лучники с нижнего яруса башни. И Леха, вонзая свой клинок в плечо стоявшему перед ним пехотинцу, услышал за спиной сдавленные крики своих солдат, получивших стрелы в спину.
Удар был стремительным и ошеломляющим. Греки решили, что горстка скифов решила просто с честью погибнуть в бою и, дрогнув, отступили на несколько шагов. Но когда, отогнав их от входа в нижний ярус башни, скифские морпехи во главе с адмиралом, резко изменив направление, стали пробиваться по лестнице вверх, поняли свою ошибку и с ревом навалились, стремясь растерзать еще оставшихся в живых.
— Лучники, огонь по проходу! Не дайте им закрыть дверь! — орал Леха, прыгая по ступенькам узкой лестницы и протыкая острием меча одного за другим защитников башни, спешивших укрыться внутри.
Большинство уже спряталось за каменными стенами. Им оставалось только закрыть массивную дверь, на стене у которой мерцал зажженный факел. Но один из оборонявших ее вдруг рухнул со стрелой в шее поперек дверного проема, не давая ее закрыть. Его быстро, пинком ноги, вытолкнули наружу, и Ларин увидел, как ускользает надежда. Массивная дверь медленно закрывала проем.
Когда осталась щель не больше десяти сантиметров. Леха подскочил к двери и, просунув в нее меч, не глядя, ударил того, кто был за ней. Раздался сдавленный крик. Ларин чуть отвел клинок назад и снова воткнул его в обмякшее тело. А когда щель чуть расширилась, поднял меч вверх и рубанул со всей силы. На этот раз раздался дикий вопль.
Ударом ноги Ларин отбросил от себя смертельно раненного бойца и ворвался в помещение. Здесь лежали два трупа. Узкая лестница вела наверх. Оттуда уже слышался топот спускавшихся бойцов.
Ларин отскочил от двери, давая возможность проникнуть внутрь Токсару и остальным. После того как скифы забрались в башню, дверь захлопнули, закрыв на массивный засов. Адмирал быстро пересчитал людей.
— Двенадцать, — подытожил Леха, немного отдышавшись, — отлично.
— В общем, так, ребятки, — заявил Ларин, вновь поднимая щит и прислушиваясь к шуму наверху, — Пока мы спаслись. Дело за малым. Нам осталось захватить башню и поднять решетку.
На это у них ушло еще минут двадцать. Скифам повезло. Защитников в этой башне осталось не так уж много. Большинство они перебили внизу, еще не проникнув в нее. Поэтому с шестерыми бойцами, которые набросились на них, едва Ларин и Токсар сотоварищи поднялись на второй ярус, расправиться удалось без особых проблем. Пришлось повозиться только с двумя скифами из местных, которые ловко орудуя топорами лишили адмирала сразу трех бойцов, превратив их тела в кровавую кашу. И доспехи не помогли. Но Леха, изловчившись, сам убил обоих.
— Поднимай решетку! — выдохнул уставший адмирал, выдергивая окровавленный клинок из тела последнего, что распластался на полу в большом помещении, где находился подъемный механизм, — пора брать власть в свои руки.
Казалось, не успела тяжеленная решетка оторваться от камней мостовой, как, оглашая окрестности криками ярости, в Тернул ворвались скифы Иллура. Удар был настолько мощным, что сопротивление у ворот было моментально сломлено и бой переместился сначала на площадь, а потом и в глубину города, растекаясь по улицам.
— Как они любят своего адмирала, — усмехнулся Ларин этим воплям, доносившимся снизу.
Некоторое время он сидел, прислонившись к каменной стене, отдыхая. А потом, засунув меч в ножны, — после захвата все входы в башню были надежно закрыты от проникновения извне, — осторожно вышел на смотровую площадку на верхнем ярусе.
Встав у каменного зубца ограждения и вдохнув теплый ночной воздух, скифский адмирал осмотрелся. На реке было уже почти ничего не видно, лишь в районе порта угадывалось шевеление многочисленных теней. Оттуда раздавались крики командиров, и скифские пехотинцы, покидая свои корабли, сотня за сотней просачивались сквозь узкую дверь и ворота главной башни в город.
— Ну, здесь порядок, — одобрительно заметил адмирал, — на море война закончена. Осталось подавить сопротивление на суше. Народу хватит. За ночь, думаю, сумеем.
Сказав это, он в сопровождении Токсара и еще троих из оставшихся в живых воинов, переместился к другой стене, откуда было лучше видно происходящее в городе. Тернул кипел. На темных улицах слышался звон оружия, крики убитых и раненых. Разглядеть что-либо было трудно, однако вскоре Леха заметил несколько зажженных факелов на главной площади в руках своих солдат. А потом у ближней стены, отделявшей город от порта, где были выстроены кварталы зажиточных горожан, загорелось сразу несколько домов. В свете пожарища Леха увидел, что половина города уже находится в руках его пехотинцев, число которых все увеличивалось. Взяв башню, он сослужил общему делу хорошую службу. Однако греки, оказавшиеся в городе, и его жители, защищались яростно. Камни мостовой были усыпаны трупами, и бой в дальних кварталах шел с переменным успехом.
— Это надо прекратить, — приказал Леха, глядя на быстро разгоравшийся пожар, — а то они мне весь город спалят. Тернул мне еще понадобится. Иллур велел все захватить, но не уничтожить. Ведь это теперь наши земли. Потом отстраивать придется.
Токсар кивнул, собираясь послать одного из солдат с таким приказом к сотникам, возглавлявшим сейчас ночной штурм города.
— И еще, — добавил адмирал, — пусть найдут мне кого-нибудь из главных людей этого городка, если еще не сбежали. Побеседовать хочу.
Спустившись вместе с оставшимися солдатами вниз, Ларин остановил командира одного из входивших в город отрядов и лично приказал ему проверить местные тюрьмы. Слабая надежда не давала ему покоя. А затем, забрав у того полсотни копейщиков и десяток лучников для личной охраны, переместился в сторону рынка, где занял один из лучших домов, не захваченных пожаром. Впрочем, повинуясь приказу адмирала, скифы вскоре потушили несколько домов. Однако полностью разгулявшуюся стихию обуздать не удалось, и часть города все же выгорела к утру.
Обосновавшись в двухэтажном каменном доме, Леха, глядя на пожар из окна, позволил себе немного отдохнуть в ожидании донесений и поимки «языка». Даже велел зажечь свечи и перекусил слегка вместе с Токсаром, благо в закромах нашлась провизия. Хозяин явно не рассчитывал расстаться со своим имуществом так неожиданно, и почти все здесь осталось в целости. Если не считать перевернутой и сломанной мебели, то разрушения при захвате этого дома были минимальными.
Не прошло и часа, как солдаты привели к нему связанного по всему телу бородатого мужика с рассеченной губой. Адмирал рассмотрел пленника при мерцающем пламени свечей. Тот был в коротком коричневом одеянии — верхнюю одежду с него явно сорвали — штанах и красных кожаных сапогах с острыми носами. На груди висела золотая цепь, а пальцы были унизаны перстнями. Одет пленник был на скифский манер. Кольчуги и оружия на нем не было, а одежда и обувь, хоть и выглядели изорванными, но были дорогими. Не говоря уже о перстнях. В общем, мужик был не бедный.
— Кто такой? — деловито осведомился Леха, сев на лавку, а пленника оставив стоять в окружении солдат.
— Мы захватили его в одном из домов верхнего города, — доложил командир конвоиров, — жег какие-то свитки и хотел спрятать золото, но не успел. Мы нашли много золота. Вот его часть.
Скифский воин бросил на стол рядом с адмиралом несколько упругих кожаных мешочков, которые при падении издали приятных слуху глухой металлический звон.
— Деньги говоришь, — повторил Леха и, развязав один из кошельков, высыпал его содержимое на поверхность стола. Присмотрелся к выщербленным монетам, явно давно ходившим по рукам. А увидев знакомые округлые буквы, поднял голову на хмурого пленника.
— Греческое золото, — констатировал Ларин и откинулся на спинке кресла. — Ну, рассказывай, как зовут, кому служишь? Хотя это и так ясно. — Леха чуть нагнулся, вперив взгляд в пленника. — Ты мне лучше скажи, где сейчас старейшина Иседон. Слышал про такого?
Пленник вздрогнул.
— Слышал, вижу, — удовлетворенно заметил Леха. — Ну и где он? Не сбежал еще? А то у меня к нему дело есть. Должок надо возвратить.
Пленник молчал отвернувшись. Даже сплюнул кровь, стекавшую из рассеченной губы.
— Я тут с тобой только время теряю, — уныло проговорил Леха, посмотрев за окно, где уже начинало светать, — может, железом тебя каленым приласкать или просто вздернуть? Толку-то все равно никакого. Токсар…
Едва широкоплечий воин с орлиным взглядом в блестящей при свечах «чешуе» сделал шаг в сторону пленника, тот потерял все свое мужество и рухнул на колени перед адмиралом.
— Не губи, — взмолился он. — Веран я, казначей Иседона. Он меня только вчера прислал сюда, чтобы тайно забрать в Урканак все золото, что греки привезли. Я только в город прибыл, а тут вы. Не успел… Забирай золото, только жизнь оставь.
— Заберем, не беспокойся, оно ведь у тебя в доме хранится, — произнес Ларин, переводя вопросительный взгляд на командира захвативших его солдат, и получил утвердительный кивок.
— Вот, значит, что греки тут делают, — удовлетворенно заметил адмирал, — а я-то думаю с чего это им ваш утлый городишко защищать. Они же за чужих кровь проливать не привыкли. А у вас тут, оказывается, дела не доделаны.
Леха встал и сделал несколько шагов к пленнику.
— И много привезли? — усмехнулся он, — да и за что, если не секрет. Торговля или что другое?
— Много, — признался Веран, — это греки мзду Иседону привезли за услуги… прошлые.
— За услуги, говоришь, прошлые, — пробормотал Леха, скривив губы в усмешке, — знаю я, что у вас тут за дела с греками. Палоксай-то хоть знает об этом?
Пленник замолчал, опустив глаза.
— Знает, — ответил за него Леха и добавил, — совсем вы тут под греками ссучились, гляжу. Людей своих уже против нас биться заставляете, а ведь тоже скифы.
Веран молчал, но тут Токсар, правильно поняв ситуацию, выхватил акинак и приставил его к горлу пленника.
— Греки только посредники, — нехотя признался Веран, — это золото к нам издалека пришло, чтобы мы против вас воевали.
— Издалека? — поднял брови Ларин: — Это кто же столько золота не пожалел, чтобы скифов друг на друга натравить? Чтобы Палоксай против Иллура пошел?
— Не знаю, — прохрипел Веран, когда на его шее выступила красная полоса, — я только казначей. Мне приказано было принять бочонки и перевезти незаметно в Урканак. Иседон сам с греками договаривался. А может, и Палоксай.
Леха сделал знак рукой, и Токсар опустил клинок. Адмирал отошел в дальний конец комнаты, размышляя о чем-то. И вдруг обернулся к Верану, все еще стоявшему на коленях в ожидании своей участи.
— Так ты сказал, что Иседон тебя только вчера прислал. Значит, он тебя с золотом в Урканаке еще ожидает?
— Да ведь армия Иллура уже почти разбила гетов. Скоро и нам конец придет, — проговорил Веран. — Бежать, наверное, собирается с этим золотом к грекам. У него на побережье корабль есть. И меня с собой взять должен… был.
— Бежать, — повторил Леха, усмехнувшись, — и царя своего бросить. Вот сволочь. Хотя оба хороши. Ну да ладно, ты поживи пока, а мы к Иседону наведаемся. Много там солдат?
— Вчера было всего три сотни, — почти радостно ответил казначей, услышав, что его не собираются казнить прямо сейчас, — вся конница ушла с Палоксаем. Здесь почти нет солдат.
— Отлично, — кивнул Ларин и, сделав знак охранникам увести пленного, направился к выходу в сопровождении Токсара.
Едва оказавшись на крыльце, адмирал прислушался. К рассвету шум в городе затих. Увидев адмирала, к нему подбежало сразу трое сотников, доложив о том, что сопротивление во всех районах города сломлено. Одним из сотников был Уркун.
— Отлично, — повторил адмирал, которого так и подмывало быстрее покинуть Тернул и отправиться во дворец Палоксая.
— Бери своих людей, — нехотя выслушав доклады, приказал он Уркуну, — и приведи остальных наших бойцов. Раздобудь здесь всех лошадей, что найдешь. Мы немедленно выступаем.
Но не успел Уркун дослушать приказание, как снаружи раздался до боли знакомый шум, в который вплеталось ржание коней. Повернув голову на скрип, Леха увидел, как в конце улицы, упиравшейся в главные ворота, солдаты поспешно закрывают их.
— Что это? — нервно спросил он Токсара, хотя предчувствие подсказывало ему, что к Иседону он уже опоздал.
Не дожидаясь ответа, Леха первым бросился на стены и, поднявшись по каменной лестнице, увидел ответ сам. Вокруг города в предрассветных сумерках, охватывая его широким кольцом, скакали сотни всадников. Одеты и вооружены они были как скифы. Но Леха уже с первого взгляда различал, кто из скифов воюет за Иллура, а кто против. Это были воины Палоксая, которых здесь даже на первый взгляд были тысячи. Унылым взглядом скифский адмирал проследил за тем, как конница противника отрезала его от дороги на Урканак, а затем и от побережья, окружив город.
— Твою мать, — выругался Ларин, стукнув кулаком по каменной кладке стены, словно хотел разрушить ее своим ударом, — теперь эта сволочь точно уйдет.
То, что он теперь сам находился в окружении и осаде, молодого адмирала волновало гораздо меньше, чем невозможность прямо сейчас скакать в Урканак, найти и убить предателя Иседона, подвергшего его таким унижениям. Он тупо, без ненависти, смотрел на всадников Палоксая, доспехи которых мелькали среди деревьев. Пока Леха находился в ступоре, окружение закончилось. Те, кто сунулся было к воротам, тут же были обстреляны, узнав таким образом, что Тернул в руках неприятеля. Послышались крики и ругань, которую Ларин воспринимал еще как во сне, продолжая думать о своем.
Более того, он увидел, как часть всадников, числом до нескольких сотен, свернула на лесную дорогу, ведущую в Урканак. «Интересно, — как-то отстраненно подумал Ларин, — Палоксай их защищать город послал или присмотреть за Иседоном, чтобы не сбежал?»
В этот момент над его головой просвистела стрела, прилетевшая со стороны леса. Этот звук быстро вывел морпеха из ступора и задумчивости. Что будет дальше, известно только богам, а ему, как старшему по званию, надо было организовать оборону. Чтобы продолжать поиски Иседона, для начала следовало отбиться здесь. «Золото, конечно, у меня осталось, — со слабой надеждой опять подумал Леха, — может и обождет. Тем более теперь».
Стрелы вокруг засвистели с утроенной силой. Несколько сраженных скифов рухнуло вниз, свалившись в заполненный водой ров. Но это было так, для острастки. На приступ пока никто идти не собирался, да и не заметил Леха наметанным глазом нигде пехотинцев. Всех греков они перебили, а среди вновь прибывших наблюдалась только конница.
— Сотников ко мне, — приказал Леха Токсару, окончательно прогнав недобрые мысли. Война есть война.
И сам отправился в главную башню, которая была самой высокой среди всех башен Тернула. Там он, спустя полчаса, выслушав доклады, узнал, что в его распоряжении осталось около восьмисот пехотинцев, за вычетом потерь от вчерашних сражений на воде и ночного боя.
— Ну с такой силой мы тут долго продержимся, — решил адмирал, вставая со скамьи.
— Им не добраться до кораблей, — вставил слово Токсар, — береговая стена не даст. В крайнем случае, мы можем быстро уплыть.
— Конница города штурмовать не умеет, — отмахнулся Леха, — она в поле хороша. А я не для того столько народа положил, чтобы сразу в бега подаваться. Посидим пока, подождем.
Он прошелся мимо своих сотников и поднялся на смотровую площадку. Осторожно выглянул из-за зубцов. Всадники Палоксая маячили в нескольких сотнях метров, не приближаясь. Бойцы Ларина то и дело пускали в них стрелы со стен. Ситуацию пока никто не обострял.
— Чует мое сердце, что это еще не конец, — проговорил Леха, обращаясь к Токсару, — золото у нас. И если командир отряда об этом узнает, тогда, может, и решится на штурм. Только хлопотно это будет. А если нет, то, может быть, и сами уйдут. Кто его знает, откуда они здесь взялись? Может, Аргим уже разбил орды Палоксая и это его остатки бегут из-за Истра.
Леха и сам не подозревал, насколько был прав. Окружив город, конница расположилась вокруг него, но не предпринимала активных действий. Переговоров с захватившими его бойцами никто не вел. Видимо, командиры этого воинства не рассчитывали обнаружить захваченной крепость посреди страны и отправили гонцов в Урканак. Но Леха, поглядывая на все это с безопасной высоты, печенкой чуял, что и там не все в порядке. Иседон ведь мог сбежать и без золота. Когда пятки горят, то уже не до денег. Быть бы живу. Хотя наверняка этого утверждать не мог.
И вот когда первый день этого «стояния на Истре» подходил к концу, с запада были замечены приближавшиеся к городу по берегу новые отряды всадников. И на сей раз — ошибки быть не могло — это была конница Аргима. Окружавшие город войска пришли в движение, часть выступила навстречу противнику. Но большая часть осталась на месте.
Удар скифской конницы был сокрушителен. Наблюдая разыгравшееся сражение у стен города, Ларин был просто в восторге. Сопротивление солдат Палоксая было сломлено буквально с ходу, а, заметив прорыв, оставшиеся у города войска, вместо того чтобы прийти на помощь своим, пустились в бега по дороге на Урканак. Всего за несколько часов от некогда мощной армии не осталось и следа. Очистив окрестности города, преследователи устремились за ними. А когда обнаружили, что город был занят соплеменниками, удивлению их не было предела.
Сразу поле того, как бой был закончен, Леха решился открыть ворота и выйти на встречу воинам «освободителям».
— Я Ал-лэк-сей, кровный брат Иллура, — заявил он, останавливаясь в десяти шагах. — Ну, кто старший?
Спросил это Ларин, строго поглядывая на всадников, подъехавших к воротам в главной башне. Они выглядели усталыми. Кое-кто был даже ранен. И не мудрено, ведь только что в клочья разметали остатки орд Палоксая.
— А меня ты уже не узнаешь? — услышал он в ответ и, приглядевшись, узнал в одном из всадников, лицо и доспехи которого были измазаны кровью врагов, самого Аргима.
— Вот это да, — едва не поперхнулся Леха, — не узнал. Богатым будешь.
Тем же вечером, почти без всякого сопротивления, корпус Аргима занял Урканак. Ларин лично осмотрел царский дворец, но не обнаружил там никаких следов Иседона. От пленных охранников пустого дворца, удалось выпытать, что старейшина еще вчера сбежал на конях с несколькими слугами по лесной дороге. Но куда именно отправился и что с собой увез, никто, конечно, не знал.
— Сбежал, сволочь, — снова расстроился Леха, — ладно, хоть золото я не дал ему увезти.
— Какое золото? — удивился Аргим, прищурившись.
— Я же говорил, — ухмыльнулся адмирал, — богатым будешь.
Осмотрев дворец, они вернулись обратно в Тернул. Там стоянка для армии и флота была удобнее. Аргим не выразил желания оставаться здесь. И вскоре Леха понял почему.
В наступившей темноте костры горели по всему берегу, представляя собой грандиозное зрелище. Ни о какой конспирации не было и речи. Скифы уже почувствовали себя полноправными хозяевами на этих берегах. Потрепанный в недавних боях десятитысячный корпус, который привел с собой Аргим, получил наконец заслуженный отдых. Бравый адмирал сегодня тоже пировал со скифами у костра, предоставив ненадолго моряков самим себе. Токсар и без того знал, чем их занять.
— Значит, говоришь, рассеяли всю армию Палоксая? — переспросил Леха, отпивая вино из чаши, на пузатых боках которой играли отблески пламени, — и вся Малая Скифия теперь наша?
— Да, — подтвердил Аргим, откусывая жирный кусок только что зажаренного на огне мяса от косточки, — царь убит. А слуги его разбежались. Весь правый берег до самого моря наш. А теперь и левый. Больше против нас здесь воевать некому.
Леха помолчал, сообразив вдруг, что все земли вдоль побережья моря от Крыма до берегов Истра теперь стали владениями Великой Скифии. То есть его кровного брата. Это был огромная территория, во много раз превосходившая сам Крым. И, судя по всему, это было только началом. Где проходят границы желаний Иллура, Леха даже не догадывался.
— Денек отдохнем, — заявил вдруг Аргим, перестав жевать, — а послезавтра выступаем вверх по реке. Иллур ждет. Геты еще не сломлены. Ты с кораблями отправляйся следом.
— Ясно, — кивнул Леха, сжав чашу, в которой еще плескалось вино, — но Иседон ведь ушел от нас, вдруг он организует новую армию из тех, кто разбежался? Ты их вылавливать по лесам разве не будешь?
— Оставлю здесь пару тысяч всадников, — кивнул Аргим, — но скоро они поймут, что война проиграна и сами сдадутся. Вот увидишь, пройдет совсем немного времени, как они придут проситься на службу. И твой Иседон тут не поможет. Эта война для него проиграна.
— И мы возьмем всех, кто придет? — удивился адмирал, все же подумав, что рано еще списывать Иседона со счетов. Впрочем, старейшина военачальником не был. Его удел — интриги плести. Так что, Аргиму виднее.
— Возьмем, — как ни в чем не бывало ответил Аргим, — они ведь тоже скифы. Только оставшиеся без своего царя.
— Ну за новым царем дело не станет, — усмехнулся Леха, вспомнив кровного брата.

Глава девятая
Греческий купец

— Ты с ума сошел, — заявил Урбал, едва выслушав план друга, — да Атарбал, если узнает, сам тебя казнит. Не дожидаясь прибытия Ганнибала.
Разговор происходил в походном шатре Федора, где он обедал вместе с друзьями, вызвав их сюда для серьезного разговора. Говорили, надо сказать, только Федор и Урбал, а Летис уплетал за обе щеки зажаренное мясо, хотя этот разговор его касался напрямую.
— Самовольно оставить хилиархию в то время, когда могут начаться боевые действия, — продолжал возмущаться Урбал.
— Ты не хуже меня знаешь, что они еще долго не начнутся, а мы торчим здесь без настоящего дела уже которую неделю, — урезонил его Чайка, наливая себе вина из кувшина. Вино было все то же, отобранное у торговца из Тарента, — наши отряды ежедневно прочесывают ничейную полосу. Изредка сталкиваются с римскими фуражирами, не встречая, однако, серьезного сопротивления. Так будет продолжаться еще долго. Ганнибал не торопится приводить свои угрозы в действие.
Он откинулся на спинкe кресла.
— А, кроме того, я бы спросил разрешения у Атарбала, но ведь он меня не отпустит. Так зачем его зря беспокоить.
Федор отпил вина и в упор посмотрел на друга.
— Все пройдет хорошо. Единственное, что мне нужно, так это, чтобы ты прикрыл меня на пару дней. Снова побыл вместо меня командиром хилиархии. И все. У тебя это отлично получается.
— А что я скажу Атарбалу, если он тебя вызовет? — не успокаивался рассудительный Урбал, которого против воли втягивали в явную авантюру.
— Не вызовет, — успокоил его Чайка, принимаясь за мясные закуски, — я был в штабе. Завтра утром Атарбал уезжает в Арпы — Ганнибал вызывает его на совет. Меня с собой он не берет. Раньше, чем через несколько дней не вернется. Значит, надо использовать этот шанс.
— Ну скажи, Федор, — начал сдавать позиции Урбал, — зачем тебе понадобилось лично пробираться в Тарент. Ты, что, хочешь захватить его в одиночку?
— Во-первых, я хочу узнать, что замышляет Марцелл, — начал загибать пальцы командир хилиархии, — и если боги помогут мне, я это как-нибудь разузнаю.
— Интересно, как? — не удержался от ерничества Урбал, — проберешься в штаб римлян и в одиночку захватишь его.
— Во-вторых, — пропустил мимо ушей остроту друга Федор, — если мне удастся пробраться в город, то я смогу выяснить, сколько там римлян, сколько у них кораблей и еще что-нибудь интересное. Например, настроения народа. Ведь я знаю латынь. И отлично знаю этот город.
— У Ганнибала достаточно шпионов, — охладил его пыл Урбал, — и они уже много месяцев безуспешно подбивают народ Тарента на восстание.
— И, в конце концов, мне просто скучно сидеть тут без дела, — закончил свои доводы Федор Чайка, — дожидаясь, пока мы пойдем в атаку.
— И поэтому ты решил ради развлечения подставить под меч не только свою, но и мою голову, — пробормотал Урбал, по виду которого было ясно, что он уже готов выполнить все, что от него просят, — ведь ты даже не хочешь взять меня с собой на эту вылазку.
— Понимаешь, — слегка наклонился к столу Федор, — Летис вряд ли сойдет за командира хилиархии. Он, конечно, хороший парень, но пока рядовой. А вот ты — идеальная кандидатура, чтобы прикрыть нас здесь.
Узнав о желании Федора пробраться в Тарент, Летис пришел в восторг и сразу согласился на все. Поэтому спор с Урбалом его не очень занимал. Однако, услышав свое имя, Летис не мог не отреагировать.
— А я и не хочу быть командиром, — отозвался рослый финикиец, закончив доедать мясо, — мое дело — мечом махать, а не головой думать.
— Вот видишь, — кивнул в сторону здоровяка из Утики Федор, — так что кроме тебя прикрывать нас некому, поскольку Летиса я возьму с собой. Один меч хорошо, а два лучше.
— Ты же сказал, что мы не сможем взять с собой оружие, — вдруг встрепенулся Летис, отрываясь от кувшина с вином, словно услышал что-то новое.
— Так и есть, — подтвердил Федор, — чтобы пробраться в Тарент, не вызывая подозрений, нам придется пойти туда без оружия. Даже без кинжалов. Нас ведь наверняка будут обыскивать. Но мы легко раздобудем все на месте.
— А ты уверен, что греческий торговец вас не продаст центуриону? — сменил тон Урбал.
— Уверен, — заявил Чайка, — здесь, у тебя, в заложниках мы оставим его сына. Тот мальчуган, которого вы приняли за его слугу-подростка, на самом деле оказался его сыном. Я уже поговорил с торговцем. Сандракис согласен провести нас в город, если мы отставим его в живых и после своего возвращения отпустим мальчика на нейтральную территорию в деревню, которую он указал. Так Сандракис будет сговорчивее и мне спокойнее — ведь я рассчитываю на его гостеприимство в самом Таренте. А потом он же должен будет вывести нас обратно. Как раз через пару дней у него внезапно образуется новая поездка за вином.
— И все же на твоем месте я бы не доверял ему, — проговорил Урбал.
— А я и не доверяю, — не стал спорить Чайка, — его сын-заложник — наша гарантия. А кроме того, ты верно заметил, что он очень жаден. Я дал ему несколько золотых монет и пообещал вдвое больше после нашего возвращения.
— Дорогое же вино мы пьем, — пробормотал Летис, вставив слово в разговор.
— Он взял карфагенское золото? — удивлению Урбала не было предела, — ведь его же сразу казнят, если найдут монеты.
— Я расплатился римским, — ответил Федор, — Сандракис жаден, но не так глуп. И насколько я понял, он, хоть и грек, не прочь пожить при наших порядках. Торговать он любит больше, чем воевать.
— А как ты собираешься проникнуть город? — задал вопрос вечный заместитель командира хилиархии.
— Под видом слуг этого Сандракиса. Двух из них мы тоже оставим тебе в заложники. Только отберем одежду. К счастью, один из них ростом почти с Летиса. Так что особых проблем не будет. Наденем парики, а бороды у нас есть.
Друзья выпили, утомленные разговором. Поели в молчании мяса.
— Но если с ним не будет мальчишки, центурион, который знает его в лицо, может насторожиться, — нарушил первым тишину Урбал, — вот что, возьмите-ка с собой Териса. Нечего ему при штабе ошиваться без дела. Думаю, сойдет за пацана. Они даже чем-то похожи.
— Неплохая мысль, — похвалил друга за сообразительность Чайка, — Терис из семьи торговцев и разговаривать немного умеет на греческом языке. Может быть, подскажет что-нибудь дельное. И, кроме того, туда, где двое мужчин будут выглядеть подозрительно, можно отправить подростка. Пошли за ним немедленно. Надо ввести его в курс дела — на рассвете нам выступать.

На рассвете лагерь карфагенской армии покинуло три повозки, груженых амфорами с вином, и одна порожняя, в которой на соломе сидел хозяин небольшого каравана — узколицый горбоносый грек лет сорока пяти — а также «двое его новых слуг и сын». Еще трое настоящих слуг управляли гружеными повозками. Новички по одежде ничем не выделялись среди окружения Сандракиса, те же хитоны и сандалии. Разве что волосы у них были чуть подлиннее, скрывали щеки и лоб. Федор не хотел быть узнанным даже своими патрулями.
Часовые заранее получили приказ от Федора Чайки, чья хилиархия несла караул в эту ночь, выпустить этих греков. Никто не сопровождал повозки и не препятствовал их движению по прилегающей территории, где с завидной регулярностью даже ночью встречались конные разъезды нумидийцев.
— Помни, — осторожно хлопнул Федор Сандракиса по плечу, указав на почти исчезнувший за холмом лагерь, — там твоя жизнь. А здесь твоя смерть.
И поднял к его лицу массивный кулак. Оружия у них действительно не было. Даже кинжалов, как ни упрашивал Летис оставить их, надеясь спрятать под одеждой. Федор был непреклонен. Если римляне обнаружат оружие, их могли заколоть еще у ворот города и тогда весь героизм, от которого и так попахивало авантюрой, будет напрасным.
— Переведи ему, — толкнул Федор Териса, которому предстояло играть роль сына.
Терис перевел. Грек вздрогнул, но кивнул. А Федор с удовольствием отметил, что этот торговец не только жаден и умен, но и труслив. Поймав такого на крючок, из него можно было веревки вить. И Чайка был уверен, что Сандракис сослужит ему неплохую службу, пусть даже и против воли.
Оставшиеся трое слуг, которые были рабами Сандракиса, поклялись хозяину молчать обо всем. К большому удовольствию Федора один из них был немой, а двум другим Летис доходчиво объяснил, что он с ними сделает, если они пробуют проболтаться римлянам. Жестами объяснил, без всякого перевода. И рабы поверили ему сразу. Летис умел убеждать.
Трясясь в телеге по заброшенным деревням и вспоминая все причины, которые он вчера привел Урбалу, чтобы убедить друга, Федор признался себе, что в глубине души хочет пробраться в Тарент, чтобы разыскать Марцелла. Но не для того, чтобы узнать его планы. Это ему было без надобности. А чтобы убить. Федор опасался, что рано или поздно сенатор прознает о Юлии, и захотел нанести упреждающий удар, пока Марцелл не попытался нанести свой. Как он сделает все это, Чайка еще понятия не имел, но решил понадеяться на интуицию.
«Главное, проникнуть в город, — размышлял Федор, поглядывая на окрестные холмы и выплывающую из-за поворота заброшенную деревню, — а там обязательно что-нибудь случится и наведет меня на нужную мысль».
Кроме сенатора, в городе еще находился блестящий Марк Акций Памплоний, так долго унижавший свою законную жену. К нему у Федора тоже имелись свои счеты. Но это во вторую очередь.
Полдня они ехали спокойно и молча, никого не встречая, лишь однажды позади них по холмам проскакал нумидийский разъезд. Но, посчитав путников неопасными — не легионеры, в конце концов, — нумидийцы даже не стали приближаться и скрылись. Хотя некоторое время издалека все же наблюдали за ними. Федор просто спиной чуял их взгляды из-за деревьев, хотя даже наметанным глазом нельзя было разглядеть ни одного из осторожных всадников. Увидев работу нумидийцев, Чайка лишний раз порадовался за свою разведку. Вряд ли римлянам удастся подобраться к лагерю незамеченными.
Ближе к обеду, когда солнце раскалило землю, и от прикосновения к глиняным амфорам можно было обжечь руку, что Летис однажды уже сделал, громко выругавшись по-финикийски, небольшой караван въехал в очередную заброшенную деревню. Даже городок, поскольку здесь было несколько десятков домов и некое подобие рыночной площади. С двух сторон к городку примыкал лес.
Здесь было очень тихо. Никаких звуков, кроме осторожного щебетания птиц и кузнечиков. Странное ощущение охватило Федора от езды по улицам этого покинутого города, словно он попал на другую планету, жители которой погибли от неизвестной болезни, оставив все как было за минуту до смерти. Впрочем, выломанные повсюду двери, поваленные заборы и другие явные разрушения наводили на мысль, что даже в покинутый город наведываются люди. И вскоре они получили тому подтверждение.
Караван из четырех телег уже почти миновал главную улицу, впереди замаячили желтые холмы, как вдруг в сотне метров раздался треск, и рухнула стена какого-то амбара. Обернувшись на звук, Федор увидел, что рухнула она не от ветра. Ее выломали трое здоровых мужиков, одетых, так же как и они, в длинные серые хитоны. Федор отчего-то решил, что это горожане. И горожане явно желали поживиться содержимым амбара, но, завидев телеги, резко изменили свои планы. Тот, кто был у них за старшего, — низкорослый широкоплечий мужик, сильно сутулившийся или вообще горбатый, — издал боевой клич и, подхватив стоявший у стены топор, побежал наперерез каравану Сандракиса. Его спутники, позабыв про амбар, устремились следом. В ответ на зов главаря из-за дома выбежали еще пятеро человек с ножами и дубинами. А потом показались даже двое конных с заостренными палками, вместо копий.
— Мародеры, — пробормотал Чайка, изучая приближавшихся людей, — только вас мне не хватало.
Ни у одного из них Федор не заметил настоящих мечей, доспехов тоже не имелось, зато дубин и ножей было в достатке. А также пара топоров у главного горбуна и семенившего за ним молодого парня.
Завидев приближавшихся мародеров, Сандракис занервничал, обернулся к Федору.
— Не суетись, — ответил тот, — сам вижу. Придется защищать твой алкоголь от этих ублюдков, иначе, не ровен час, до города не доберемся. А мне туда очень надо.
Не дожидаясь пока Терис переведет, да этого было и не нужно, он обернулся к своим людям.
— Летис, берешь тех, что с топорами. Я конных, а Терис кого придется.
Все карфагеняне мгновенно пришли в боевую готовность, внешне не подавая вида. А Терис, умевший вполне прилично драться, даже в восторг от предстоящей схватки. Последнее время он был вынужден служить при штабе и в битвах с римлянами давно не принимал участия. А тут, не успел отъехать от лагеря, как ему сразу представился случай поразмяться. Тот факт, что у них не было оружия, никого не смущал. Все были обучены добывать его в бою.
Мародеры быстро приближались. Когда до них оставалось метров тридцать, карфагеняне спрыгнули на дорогу, рассредоточившись вокруг последней телеги, и даже не пытались бежать. Однако рабы Сандракиса, управлявшие телегами, испугались и все же попытались удрать. Возница второй телеги спрыгнул на дорогу, припустив по траве в холмы, а управлявший первой хлестнул лошадей, пытаясь уйти от погони. Тягловые лошади, уставшие за полдня на солнцепеке, напряглись, протащив повозку несколько метров чуть быстрее. Но это было безнадежно.
— Дурак, — спокойно заметил Федор, — куда ж ты на груженой телеге сбежать собрался. Да еще от верховых.
Словно услышав его слова, двое конных мародеров разделились и быстро нагнали беглецов. Переговоров они не проводили, даже не кричали, а просто всадили каждому из рабов Сандракиса в спину по заостренному колу. Один за другим раздались душераздирающие вопли.
— Минус два, — спокойно отметил Федор, переводя взгляд на третьего раба, который был ни жив ни мертв от страха, но остался сидеть на месте. Даже телегу остановил.
Но вскоре из наблюдателя Федор Чайка превратился в действующее лицо. Подбежав к первым «бесхозным» телегам, оставшимся без возниц, мародеры оставили у каждой по человеку и быстро двинулись к последней. А охватив ее полукругом, остановились, поигрывая дубинами и ножами. Горбун, окинув взглядом содержимое телег, что-то крикнул, обращаясь к Сандракису, которого его наметанный глаз сразу принял за хозяина. Федор не понял, чего тот требовал, но горбун, вероятно, крикнул что-то похожее на «Кошелек или жизнь». Поскольку, судя по выражению хищного лица, отнимать тяжеленные амфоры с вином, а потом тащить их в город для продажи ему явно не хотелось. Либо у этих ребят не было каналов на римской таможне, либо имелась совсем другая «специализация». Но внезапно выпавший случай поживиться они все равно не хотели упустить.
Греческий торговец промолчал, выжидательно посмотрев на Федора, стоявшего в трех шагах впереди телеги, так, чтобы с одной стороны его прикрывала лошадь. Горбун быстро потерял терпение и, перехватив топор покрепче, шагнул к телеге. Сандракис взвизгнул от страха и спрыгнул с нее, отбежав в сторону.
— Осади назад, — вырос на пути горбуна Летис.
Горбун, не ожидавший сопротивления от этой малочисленной компании, которая имела глупость отправиться в путешествие по здешним местам без охраны, взмахнул топором — на взгляд Федора вполне профессионально — и едва не всадил его между ребер финикийца. Но Летис был далеко не новобранец. Отточенным движением он перехватил рукоять топора пониже лезвия и нанес в ответ мощный удар ногой в грудь своему малорослому противнику. В результате Летис вооружился топором, а горбун, отлетев на несколько метров, оказался в пыли.
— Ну я же сказал, осади назад, — миролюбиво заметил Летис, поигрывая топором и примериваясь к новому оружию.
Поднявшись на ноги, горбун пришел в ярость и завизжал что-то нечленораздельное, указав рукой на Летиса. Его спутники, вскинув ножи и дубины, сразу втроем бросились на здоровяка, затеяв драку. Но Летис был уже готов. Первым же ударом топора он отрубил руку с кинжалом одному из нападавших, а второго отправил в полет ударом массивной рукояти. Увидев сопротивление, бандиты не растерялись, а удвоили натиск. К Летису подлетел еще один крепкий романтик с большой дороги, в руках которого Федор заметил топор. Еще двое, бросив свои телеги, устремились в конец колонны. Горбун теперь держался за спинами нападавших, изрыгая оттуда проклятия на голову Летиса.
— Пора и нам за дело, — решил Федор, увидев, как двое конных, разделавшись с возницами, выдернули окровавленные колы и поскакали к месту всеобщей свалки, центром которой был сейчас здоровяк из Утики и Терис, примкнувший к нему с отобранной у кого-то дубиной.
Федор прыгнул сначала на телегу, а оттолкнувшись от нее, на лошадь, с которой бросился на скакавшего мимо верхового, свалив его на землю. Не успели они приземлиться на дорогу, подняв клубы пыли, как Федор нанес своему противнику нокаутирующий удар в челюсть. А когда тот отпустил кол, еще и в кадык. Парень на мгновение задохнулся от боли, но не сдался и сам вцепился в горло Федору, пытаясь его задушить. Тогда командир двадцатой хилиархии саданул противнику коленом в пах, а когда хватка ослабла, резким движением сломал шейные позвонки. Не до сантиментов было — приближались двое с кинжалами. А за ними и другой конный с колом. Увидев, что стряслось с подельником, он развернул коня и поскакал обратно, не включаясь в схватку с Летисом и Терисом, уже поранившими нескольких бандитов.
Оставив бесформенную тушу валяться в пыли, Федор вскочил, отбежав ко второй телеге с колом в руках. Когда его атаковали пешие мародеры с ножами, он ловко выбил из рук одного кинжал, обезоружив, а второму нанес кроткий удар тупой стороной кола в лоб. Первый бандит завизжал от боли, схватившись за запястье и мгновенно позабыв про Федора. А второй просто рухнул на дорогу без сознания. Зато конный мародер приближался очень быстро, занеся свое отточенное орудие для удара, которым должен был лишить Чайку жизни. То, как этот парень умеет драться своей отточенной пикой, не сходя с коня, Федор уже видел. А потому предпочел бесконтактный бой. За несколько мгновений до того, как всадник налетел на него, Федор метнулся вниз, подхватил сверкнувший в пыли кинжал валявшегося в пыли бандита и швырнул его навстречу всаднику. А сам, не глядя на результат, нырнул под телегу.
Промелькнуло всего несколько секунд. Но пока он переворачивался под телегой, услышал грохот падения и глухой стук копыт удалявшейся лошади. По камням прокатился оброненный кол. А Федор, осторожно поднявшись, увидел прямо перед собой, на телеге, между двух амфор с вином, мародера с неестественно выгнутыми руками. Из шеи торчала рукоять кинжала, по которой на покатый бок амфоры и дальше вниз, на солому, стекал ручеек.
— Ну вот и отлично, — как ни в чем не бывало заметил Федор, глянув в глаза мертвецу, — с кавалерией разобрались. Пора добить пехоту.
Он выдернул окровавленный нож и, обогнув телегу в несколько прыжков, оказался рядом с тем бойцом, которому недавно отбил руку. Тот все еще скулил, прыгая рядом с возом, но, едва завидев возникшего рядом Федора, попытался сбежать. Однако было поздно. Свидетели Чайке были не нужны. Он резко всадил мародеру в живот кинжал и выдернул обратно. А затем, не обращая внимания на второго, оглушенного, устремился к последней телеге, у которой еще кто-то дрался. За его спиной раздался звук падающего тела. Это мародер, покачавшись на обмякших ногах, испустил дух, распластавшись в пыли.
Приближаясь к телеге Сандракиса, которого он заметил в сотне метров от дороги за деревьями, Федор понял, что битва выиграна. Поле боя уже было очищено от нападавших. Вокруг телеги валялось несколько трупов. И те, кого отправил к праотцам Летис, орудуя топором, были легко отличимы от убитых Терисом по страшным ранам, которые здоровяк из Утики нанес им своим топором.
Когда Федор оказался всего в десяти шагах, то увидел, как его друг расправился с горбуном, последним из мародеров, оказавших сопротивление «слугам» греческого торговца. Горбун трусом не был и отступать не хотел, как двое его людей, побежавших, едва стало ясно, что удача изменила им. Бросив своего главаря, мародеры уже были у стен домов заброшенного города и вскоре скрылись среди них. Федор проводил их настороженным взглядом, но преследовать не стал.
А Горбун не сбежал. Он отчаянно дрался с Летисом сразу двумя кинжалами и умудрился одним из них едва не порезать финикийца, царапнув его острием по руке. Но разъяренный Летис, отбив его клинок, ударом ноги развернул горбуна на пол-оборота и всадил ему в спину топор. Раздался хруст позвоночника и главарь упал на дорогу замертво, раскинув руки. С нападавшими было покончено.
Привыкший на войне к виду крови Федор, окинув взглядом сначала Летиса, затем стоявшего чуть поодаль Териса, и деловито уточнил:
— Все живы?
— В порядке, — выдохнул здоровяк, опуская топор и осматривая свою руку, — поразмялся немного, да вот царапину этот бандит оставил.
— А ты? — перевел взгляд на своего штабного работника Федор.
— Я не ранен, — бодро ответил Терис и добавил с гордостью, — убил двоих бандитов.
— Молодец, парнишка, — похвалил его Летис, присаживаясь на край телеги, — хорошо дрался.
— Найди какую-нибудь тряпку и перевяжи Летиса, — приказал Федор своему адъютанту.
Осмотрев убитых врагов, он вдруг заметил последнего возницу, который так и просидел на своей телеге всю схватку, обратившись в соляной столб. Это его и спасло. Присмотревшись повнимательнее, Федор заметил, что единственный выживший из рабов Сандракиса был немой. Чайка даже обрадовался этому. Теперь никто не мог выдать их римлянам, кроме самого купца, который все еще прятался за деревьями, выжидая.
— Эй, торговец, — крикнул ему Федор, взмахнув рукой, — давай сюда, опасность миновала!
Грек осторожно вышел из своего укрытия и вернулся на дорогу. Осмотрев место разыгравшегося побоища, он перевел на Федора взгляд, в котором читалась если не вечная преданность, то восхищение. Сандракис лишний раз убедился, что с этими людьми лучше не шутить и не замышлять против них ничего плохого.
— Однако двух возниц они все же убили, — заметил вслух Федор, оглядывая опустевшие телеги, которые стояли чуть впереди, — придется разделиться. Летис, садись на вторую телегу и помни, что с этого момента ты немой. Чтобы не спросили, молчи или мычи. И топор выкини. Он тебе больше не нужен.
Летис с сожалением кивнул, отбросив окровавленный топор в канаву. А едва Терис закончил перевязывать ему руку какой-то ветошью, найденной в телеге, отправился выполнять приказание.
— Ну а ты, — обернулся к прошедшему новое боевое крещение подростку, — сначала объясни настоящему немому, что он поедет теперь последним, а мы первыми. И сам садись за вожжи в пустую телегу. Только сотри там кровь с амфоры, я немного испачкал товар. Думаю, что хозяин должен передвигаться на головной телеге. Особенно если придется беседовать с римской охраной. Да, Сандракис?
Грек быстро кивнул, услышав свое имя. Похоже, он начал понимать по-финикийски.

Глава десятая
В логове врага

В Таренту они подъехали уже в сумерках. Никаких приключений с ними больше не произошло, разве что повстречали несколько разъездов римской конницы, которые досмотрели их мельком и пропустили. При каждой встрече Сандракис что-то бормотал и осторожно клал в ладонь римским командирам несколько монет из кошелька, что предусмотрительно вернул ему Федор еще в лагере. Пока грек общался с представителями военной власти, Федор старательно поправлял сбрую и гладил уставших животных по холке, изображая большое рвение. В душе он немного переживал за Летиса, у которого с выдержкой были проблемы. Мог и сорваться, врезав какому-нибудь особенно назойливому легионеру в ухо с разворота. Даже не вступая в разговор. Но, к счастью, римляне не обратили никакого внимания на слуг греческого торговца, удовлетворившись полученной мздой.
Чайка перед выездом приказал Сандракису не скупиться. Эти расходы окупятся сторицей, если им удастся пробраться в Тарент и вернуться обратно. Он даже обещал Сандракису неплохой гонорар за помощь, хотя мог вполне ограничиться шантажом, ведь держал в заложниках его сына.
Едва телега поднялась на очередной холм, как Чайка узрел вдалеке, за последней долиной, знакомый силуэт крепостной стены, прерываемой многочисленными башнями. Почти севшее солнце еще посылало последние лучи, которые заставляли поблескивать латы римских легионеров, медленно перемещавшихся по стене. Наметанным глазом Чайка заметил многочисленные баллисты и катапульты, а также собравшуюся возле них прислугу.
Осматривая долину, почти все в которой ему было знакомо, Чайка невольно вспомнил свою службу в морской пехоте Рима. Как бегал вокруг этого города кроссы вместе с другими новобранцами. А потом строил каждый вечер укрепленные лагеря, чтобы затем брать их штурмом.
«Эх, жаль Квинта, хороший был парень, хоть и трепло, — вспомнил погибшего друга Федор, — да и другие ребята тоже ничего были». Несмотря на то что все они теперь находились в стане его врагов, Федор с какой-то теплотой вспоминал первые месяцы службы. Все-таки тогда он не знал о своем будущем ничего, а перенесенные вместе тяготы и лишения сближали, как ни крути.
Но если своих рядовых сослуживцев Федор вспоминал, чуть ли не с теплотой, то начальство повыше уже с откровенной ненавистью. Перед внутренним взором Чайки всплыла довольная физиономия Марка Акция Памплония, имя которого сейчас носил его сын. «Пока носит, — напрягся Федор, — вот вернусь из этой „самоволки“, обязательно другое придумаю». А когда Чайка вспомнил отца Юлии, то желваки заиграли на его скулах. Все теплые воспоминания и армейская романтика мгновенно испарились. Он вспомнил, кто он сейчас, и зачем он здесь. Если к простым людям в римской одежде он еще мог испытывать спокойные чувства, то к самому Риму и его властителям в нем жила только ненависть. Проверенная годами службы Карфагену. Тогда, много лет назад, Федор сделал свой выбор и до сих пор ничуть в нем не разочаровался.
Когда небольшой караван торговца, проехав долину, где раскинулось несколько деревень, приблизился к одной из башен, сумерки уже сгустились. Город готовился отойти ко сну. Федор остановил повозку у рва, мост через который был поднят. Караульный что-то крикнул с башни, а купец, спешившись, ответил ему. Вскоре раздался скрип цепей, и мост опустился. Навстречу торговцу вышел отряд легионеров в красных туниках, кожаных панцирях, вооруженных щитами и мечами. Впереди всех вышагивал центурион, держа руки на ремне и всем видом демонстрируя, кто здесь главный. На его шлеме колыхался поперечный гребень из красных перьев.
Сандракис ждал, изогнувшись в почтительном поклоне. Федор сделал то же самое. Остальные «рабы» были не так хорошо видны в полумраке. Но вскоре раздался топот подкованных башмаков и рядом с центурионом появилось несколько человек с факелами. «Черт бы вас побрал, — раздосадованно подумал Федор, наклоняясь пониже и незаметно поправляя приклеенный парик, — не хватало еще встретить кого-нибудь из бывших сослуживцев. Хорошо хоть центурион незнакомый».
— Это ты, Сандракис, — ухмыльнулся толстогубый римлянин, похлопав по ближней к нему амфоре, покатый бок которой возвышался над телегой, — что-то ты задержался. Я ждал тебя еще пару дней назад. У моих людей уже в горле пересохло.
Разговор к радости Федора начался по-латыни, а этот язык был ему понятен.
— Я торопился, как мог, Лутаций, — пробормотал торговец, невольно оглянувшись на Федора, — но пришлось пару дней переждать в одном лесу, рядом с которым бродили мародеры, чтобы не потерять товар.
«Начал врать, — машинально отметил Федор, — это хорошо. Значит, боится».
— Да, этого отродья сейчас много бродит по окрестностям, как и солдат Ганнибала, — согласился центурион, прохаживаясь мимо телег и подозрительно присматриваясь к их содержимому, — они тебе не повстречались?
— К счастью, боги хранили меня, — быстро ответил Сандракис.
— Мы давно навели бы порядок в окрестностях, — продолжил мысль римлянин, — если бы не солдаты проклятого пунийца. Они тоже рыщут поблизости, высматривая, чтобы украсть.
Он неожиданно остановился напротив повозки Териса и вперил в подростка маслянистый взгляд.
— Мне казалось, что твой сын был немного упитаннее, когда отправлялся в дорогу, — заметил Лутаций, как бы размышляя вслух.
— Стоит жара, а в пути мы испытывали недостаток воды, — пробормотал Сандракис, — он немного похудел.
— Да ты его, похоже, еще и не кормил, старый скряга, еду экономил, — усмехнулся Лутаций, обернувшись к своим солдатам, и те дружно заржали, словно стадо коней, стараясь показать своему начальнику, что шутку тот выдал первостатейную, — ну ладно, ты привез, что хотел. Настало время поговорить и о деле. Отойдем-ка в сторону, дело ведь у нас личное.
Сказав это, широкоплечий центурион направился в хвост небольшого каравана, пройдя мимо «немого» Летиса и остановившись у последней телеги, в которой сидел настоящий немой. Сандракис засеменил за римским офицером, инстинктивно поглаживая себя по поясу, за которым он прятал набитый римским золотом кошелек. Они общались наедине не больше минуты, в течение которой Федор не раз пересчитал стоявших неподалеку римских легионеров и свои шансы уйти от погони, если начнется драка. Но, судя по довольному выражению лица Лутация, который вскоре вернулся к своим солдатам, переговоры прошли успешно и стороны пришли к соглашению. Сандракис не поскупился.
— Открывай ворота, — крикнул в глубину арки довольный сделкой центурион, — пропусти в город эти телеги с отличным вином, которое завтра же будет в кабаках, где его смогут отпробовать солдаты Рима. Да, Сандракис?
— Конечно, центурион, — кивнул грек, запрыгивая на телегу, которую Федор уже тихим шагом тронул вперед, — уже утром его будут разливать по всем портовым кабакам и кое-что останется для специальных заведений.
«Значит, ты еще и в бордели вино поставляешь, — смекнул Федор, услышав про специальные заведения, где любили развлекаться как офицеры, так и солдаты, — это хорошо, там тоже можно узнать много интересного».
Хлестнув лошадь, он ускорил шаг лошади и вскоре они въехали на мостовую Тарента, где, кроме римских патрулей, были видны и обычные граждане, завершавшие свои дела на этот день. Все они спешили по домам. В Таренте, постоянно ожидавшем нападения армии Карфагена, похоже, действовал комендантский час.
Сандракис что-то сказал Федору по-гречески и махнул рукой вперед. Туда, где застроенные многоэтажными каменными домами улицы раздваивались. Дальше одна из них шла в верхний город, а другая — вниз.
— Говори по-латыни, — приказал Чайка, обернувшись назад.
Все телеги благополучно прошли кордон и втянулись в город. Федор с облегчением выдохнул.
— Правь в сторону порта, вниз, — повторил озадаченный Сандракис по-латыни и не удержался от вопроса, — а откуда ты знаешь язык римлян?
— Не важно, — заметил Федор, — давай, показывай, где твой дом.
Дом Сандракиса оказался как раз недалеко от порта, уже погруженного во тьму. Окна его выходили на улицу, что вела в гавань Тарента. Дом был окружен похожими особняками, не очень большими и жавшимися друг к другу. Все вместе они составляли квартал зажиточных людей: купцов, откупщиков, богатых ремесленников. Но не знати. Знать селилась а верхнем городе и на полуострове, поближе к римской цитадели. Узнав, что дом Сандракиса расположен недалеко от порта, Чайка почему-то подумал, что купец занимался не только сухопутными операциями. Догадка Федора неожиданно подтвердилась. Когда они уже в потемках подъехали к приземистому двухэтажному каменному домику, окруженному высоким забором, и остановились по знаку купца, Федор спросил:
— Ты случайно с морем дела не имеешь?
— Немного, — признался купец, вздрогнув, — недавно купил себе корабль. Вот только из первого рейса должен был вернуться несколько дней назад.
— Чем промышляешь? — продолжал допрашивать Чайка, остановивший телегу, но не спешивший слезать с нее. Сандракис, не осмеливавшийся теперь без приказа сделать и шагу, тоже продолжал сидеть рядом.
— Лес вожу из Лукании, тут недалеко до нее, — пробормотал перепуганный купец, — и смолу поставляю на верфи. Хорошо идет.
— А что же ты сам за вином ездишь? — удивился Федор.
— Хорошие деньги можно заработать, — ответил грек, — тоже прибыльное дело. Но люди там только мне доверяют. Другого не послать.
— Значит, твой корабль несколько дней назад должен был вернуться в Тарент с грузом смолы и леса? — переспросил, не поверив своему счастью, Федор. — Что же ты раньше молчал, Сандракис?
Несмотря на полную тьму, окутавшую дома на улице, Федор ощутил, как испугался греческий торговец. Ему, похоже, в голову лезло невесть что. В город они въехали, улица была почти пустынной. Но Сандракис напрасно волновался, он был еще Федору нужен. А тем более после того, как Чайка узнал о корабле, который стоит в местном порту с грузом смолы и древесины.
— Ладно, — процедил сквозь зубы Федор, услышав какой-то шум во дворе особняка купца, — забудь. Сколько людей в доме?
— Семеро, — пробормотал Сандракис, так и не успокоившись, — три приказчика, двое слуг, кухарка и прачка.
— А жена у тебя есть?
— Я вдовец, — ответил грек, испустив вздох.
— Ясно. В общем, так, — приказал Федор, понизив голос. Он услышал, как кто-то завозился, открывая ворота, — представишь нас как новых работников. А старым выдашь денег и отправишь отдыхать на два дня по случаю удачной сделки. Немедленно.
— Но как же я их отправлю, — пробормотал Сандракис, — ведь они же здесь со мной в доме живут.
— Ничего, ты им дай достаточно, чтобы могли повеселиться и в кабаке заночевать.
— И прачке с кухаркой? — удивился грек, которому стало жаль денег.
— Прачке тоже надо отдыхать, — отрезал Федор, — но только давай без глупостей. Сделай так, чтобы никто из них не заявился обратно с римскими легионерами. Помни, где находится твой сын.
В этот момент ворота со скрипом распахнулись, и Федор узрел в полумраке двух высоких худых парней в длинных хитонах. Не дожидаясь расспросов, он хлестнул лошадь и въехал во двор, подогнав телегу к видневшемуся в дальнем конце амбару. Судя по всему, здесь Сандракис сгружал свой товар. Немой, Терис и Летис завели следом свои телеги, сразу заполнив все свободное пространство двора.
— Избавься от них побыстрее, — прошипел Федор, видя, как к ним направляется один из парней, судя по виду, явно приказчик. Ему очень не хотелось играть роль раба, а убивать их без особой надобности тоже не следовало. Операция только начинала складываться.
Приказчик, а это был один из них, поклонился хозяину и что-то крикнул Чайке, указав на амбар. Но Сандракис схватил его за руку и отвел в сторону, что-то быстро проговорив. Удивлению парня не было предела, особенно когда он рассмотрел на своей ладони несколько мелких монет. Скользнув странным взглядом по лицам прибывших «работников», из которых он знал только немого, приказчик исчез в доме, а за ним и второй.
— Ну как дела? — спросил Летис, слезая с телеги и подходя к Федору, — мы здесь заночуем?
— Пожалуй, — ответил Чайка, рассматривая приземистый особняк, — вот только избавимся от местных жильцов.
— Топор я выбросил, как ты велел, — озадаченно произнес здоровяк.
— Ты с ума сошел, — ответил Федор, переводя на него взгляд, — здесь мы никого убивать не будем. Они сейчас сами уберутся. Надо сначала осмотреться и кое-что обдумать в тишине. Нечего поднимать суматоху раньше времени, тут полно римских патрулей.
— Да я так, — ответил Летис, умолкая.
Не прошло и десяти минут, как из дома вышли и приблизились к хозяину все семеро обитателей. Сандракис по очереди одарил их деньгами и выпроводил в ночь. Судя по лицам, нельзя было сказать, что все работники греческого торговца недовольны таким поворотом. Напротив, они казались повеселевшими. А кухарка и прачка вообще светились от такого внезапно свалившегося их на головы счастья. «Вот, — удовлетворенно подумал Федор, невольно усмехнувшись, — устроил пролетариату выходной».
— Летис, Терис, закрывайте ворота, — крикнул он, когда все ушли, — пора и отдохнуть немного.
Бросив груженые телеги с вином прямо во дворе, Сандракис провел их в дом, жилые помещения в котором располагались на втором этаже, а на первом была контора, где он занимался своими делами. Это были пять узких комнат, соединенных между собой. Здесь стояло несколько столов, а на полках грубо сколоченных шкафов лежали рядком свитки с записями. Федор, разглядывавший все это хозяйство при свете свечи, принесенной греком, не стал совать в них свой нос, но отметил, что Сандракис, похоже, содержал дела в полном порядке.
— Ладно, покажи нам, где тут у тебя еда, — приказал Чайка, обследовав вместе с купцом и жилую часть дома, где обитала прислуга, и большие комнаты самого хозяина, — надо перекусить.
Купец сходил в погреб вместе с Терисом и принес оттуда холодного вяленого мяса, лука, хлеба и несколько кувшинов вина. Диверсанты из армии Карфагена с удовольствием съели все это подчистую. Отужинав чем бог послал в обширной комнате, служившей здешним обитателям столовой, финикийцы собрались отдохнуть.
— Устал я что-то с дороги. Надо вздремнуть. Завтра будет тяжелый день, — произнес вслух Федор по-финикийски, так, чтобы его не понял купец, после ужина молча сидевший в углу на скамье, и добавил: — Летис, разыщи-ка мне крепкую веревку и тряпку.
— Зачем? — удивился здоровяк, вытирая жирные пальцы о чей-то хитон, висевшей на гвозде, вбитом в одну из массивных балок, пронизывавших весь дом от подвала до самой крыши. Только в этой комнате таких балок было четыре.
— Надо привязать на ночь нашего друга, чтобы не вздумал убежать, — приказал он.
— Понял, — ответил Летис, вставая, — сейчас сделаем.
Он прошелся по комнатам и вскоре вернулся, разыскав в чулане отличную веревку, явно приготовленную для использования на новом корабле. Кроме нее, там же Летис обнаружил несколько отличных ножей с широким лезвием, предназначенных для разделки туш. И деревянный шест двухметровой длины с загнутым металлическим наконечником, схожий с багром.
— Это на всякий случай, — пояснил свои находки Летис.
— Пригодится, — кивнул Федор, взяв в руки один из широких ножей и проверив ногтем остроту лезвия, — на первое время хватит. А утром сходим на базар, там много полезного продается.
Тем временем Летис, приблизившись к сидевшему на лавке купцу, приказал:
— Вставай, грек. Иди-ка я тебя на ночь к столбу привяжу.
Сандракис подчинился, поняв, что от него хотят, хотя было видно, как его колотит от страха при виде ножей.
— Не боись, — успокоил его Федор, откладывая тесак в сторону, — не для того я тебе сегодня жизнь спас, чтобы тут же убивать. Поживешь еще. Но придется переночевать в вертикальном положении. Не могу я себе позволить, чтобы ты сбежал или каких глупостей наделал. Конечно, сын твой у нас, но кто тебя знает. Так спокойнее. Да и выхода у меня нет.
Крепко привязав купца к балке, Летис засунул ему в рот кляп из тряпок.
— Ну все, отдыхаем до рассвета, а там пойдем в город, — приказал Федор, растягиваясь на лавке, — дежурим по очереди. Терис, ты будешь первым следить за купцом. И заодно поглядывай на улицу. Мало ли какие гости заявятся.
Ночь, однако, прошла спокойно. Открыв глаза на рассвете, хорошо отдохнувший Федор был вновь полон сил. Очнувшись и окинув взглядом еще тонувшую в предрассветной мгле комнату, Федор заметил Летиса. Боец, которому выпало дежурить вторым, мирно дремал на окне, в обнимку с багром. Федор поднялся, потянувшись, растолкал его и отправил за едой. Терис, спавший на полу у выхода, проснулся сам.
— Вставай, ординарец, — приказал Федор Чайка, осторожно выглянув на улицу, по которой уже катились к порту повозки торговцев, сновали туда-сюда многочисленные приказчики и просто рабы с поклажей, — нас ждут великие дела.
Скоро вернулся Летис, которому удалось за один раз принести несколько закопченных рыбин и лукошко, полное хлеба и лука. Запасы у греческого торговца имелись изрядные, и хранил он их правильно, в прохладном месте.
— Сандракиса развяжи, — кинул Федор в сторону примотанного к свае купца, который спал стоя, лишившись сил от изнеможения.
Летис выполнил приказ и тут же поймал едва не упавшего на пол Сандракиса, затекшие ноги которого подкосились.
— На вот, подкрепись, — Федор протянул грузно опустившемуся на лавку греку кувшин с вином и кусок рыбы.
Перекусив и жадно выпив вина, Сандракис посмотрел на своих мучителей злобным взглядом, в котором читалась надежда на то, что он уже выполнил все, что от него хотели и теперь его оставят в покое. Но его «служба» Карфагену только начиналась. После вчерашнего разговора у Федора возникли на его счет новые и вполне определенные планы. С утра свежая голова командира двадцатой хилиархии, славившейся своими разведчиками, сразу включилась в работу и дополнила созревший на ходу план новыми подробностями, едва он выпил глоток вина и поел.
— Как выглядит твой корабль и как зовут капитана? — поинтересовался он, сев рядом с купцом. — Где его найти?
Сандракис обречено молчал.
— Ладно, — решил Федор, — поднимайся. С нами пойдешь.

Глава одиннадцатая
В землях трибаллов

Это утро Ларин встретил в своей палатке, установленной на берегу реки. Устал он что-то за последнее время спать на корабле. С тех пор как адмирал покинул Тернул и отправился вслед за войсками Аргима вверх по течению полноводного Истра, прошло уже немало времени. «Зачистив» Малую Скифию от остатков разбитой армии Палоксая и включив ее земли в состав Великой Скифии, Аргим повернул на запад. Правда, проделав небольшой устрашающий маневр вдоль границ ближайших владений греческих колоний. Это были Истр и Томы. Штурмовать их скифы не собирались. Особенно Томы, окруженные мощной оборонительной стеной. На взгляд Лехи, пожалуй, даже более мощной, чем стены Ольвии или Тиры. Тут можно было не один месяц потерять, если проводить осаду по всем правилам. А к осаде греки, наслышанные о передвижениях скифских орд, были готовы.
Однако Иллур ждал свои войска на западе, где геты никак не желали сдаваться на милость победителю. Поэтому пришлось ограничиться лишь демонстрацией силы. Аргим послал конный отряд сжечь для острастки несколько деревень на окраине греческих владений. А Леха, ненадолго вернувшись на побережье, вместе с отрядом квинкерем прошелся морем вдоль берега, подразнив греческих моряков. Однако на открытое сражение ни один из гарнизонов не пошел. То ли побоялись, то ли знали о том, что никто на них сейчас нападать не собирается.
«Наверняка где-то здесь скрывается эта сволочь», — подумал Леха, вспомнив о бежавшем Иседоне, когда рассматривал мощные оборонительные сооружения греческих Том с борта «Тамимасадаса». То, что он должен удалиться из этих мест, так и не отомстив за предательство, огорчало скифского адмирала. И Ларин поклялся, что вернется сюда и найдет старейшину, чего бы это ему не стоило.
А пока пришлось вернуться на захваченное побережье и вновь подняться по реке. Предчувствуя впереди сильное сопротивление местных племен, Леха вызвал из Тиры еще пять триер, немного оголив тылы. Но будущее, как он решил, того стоило.
Проплывая вновь мимо Тернула, где стоял теперь скифский гарнизон, Леха вспомнил отчет сотника, осмотревшего тюрьму сразу после захвата города. Среди пленников ни Гнура, ни кого бы то ни было из оставленных в тот раз людей, не оказалось. «Значит, казнили всех, — со злостью подумал адмирал, скрежетнув зубами, — ну, Иседон, я до тебя когда-нибудь доберусь. Пересекутся наши пути-дорожки, и тогда ты пожалеешь, что на свет родился».
Он даже погрозил невидимому беглецу кулаком, подняв его в воздух.
Дальнейший путь вверх по Истру был пока не очень трудным. Река оказалась полноводной и широкой, а местами даже очень. Едва закончилась болотистая дельта, в которой обитали покоренные «скифские родственники», как Истр распался на два параллельных русла, и Ларину тоже пришлось разделить свою флотилию на две части. Теперь во время недолгих стоянок его гонцы сновали от одного флота к другому через перешеек, часто даже захватывая ночное время, чтобы к утру сообщить адмиралу о положении дел. К счастью, это раздельное плавание закончилось через несколько дней, и оба рукава вновь слились в единое русло. Берега высокие и обрывистые в нижнем течении попадались не часто, все больше пологие, поросшие лесом плавни. На этих притопленных берегах, поросших кустарником, тростником и осокой, водилось просто несметное количество птиц.
— Эх, сейчас бы с ружьишко, да на охоту, — мечтательно бормотал себе под нос адмирал, глядя, как стайка уток, встрепенувшись, взмывала в небо над плавнями. Провожая беглянок взглядом, Леха вспоминал, как частенько в прошлой жизни ходил с отцом на уток и возвращался домой довольный и с добычей. Можно было, конечно, и здесь поохотится, с луком, да только времени не было на развлечения. Долг воина звал его вперед.
Бывали, правда, на реке и теснины, где приходилось проводить суда очень осторожно. Но, слава богам, непроходимых порогов пока не встречалось. Разведка Аргима доносила, что основные горные цепи далеко впереди, где, по прикидкам не очень дружного с географией адмирала, находились Южные Карпаты и ущелье «Железные ворота», сквозь которое Истр в глубокой древности пробил себе русло. Об этом Ларин как-то прочел в путеводителе по Балканам. Впрочем, это была почти вся информация, которой он владел.
Конница Аргима, разделившись на две части, продвигалась вверх по обоим берегам реки. Где, с одной стороны начались земли северных фракийцев, а с другой — за прибрежными холмами, простирались бесконечные гетские степи. Благодаря присутствию конницы Аргима, рассылавшего во все стороны разведчиков, первое время они продвигались вверх по Истру без особых проблем, с ходу занимая все встречные города и деревни, которых по берегам было пока не так уж много. Геты предпочитали, подобно скифам, жить в степи. Там где происходили регулярные стычки с их конницей, так до сих пор и не уничтоженной Иллуром.
Стоя на палубе «Ойтосира», адмирал с интересом поглядывал в сторону фракийских нагорий, поднимавшихся на горизонте, не понимая, стоит ли ждать оттуда нападения. Земли с этой стороны великой реки скифы пока тоже не беспокоили, ограничившись прибрежной зоной. Вся их военная активность сейчас происходила в глубине гетских земель, а это была обширная территория.
Следуя тайной договоренности с Ганнибалом, скифские войска проделали уже больше половины пути до побережья Адриатики. Строго говоря, даже Леха, не большой знаток географии, знал, что владения новых союзников — македонцев находятся уже недалеко. Где-то за теми горами, что угадывались на горизонте, по левому борту его триеры. Однако македонцы пока никак себя не проявили.
На одной из стоянок за едой Ларин поинтересовался у Аргима насчет македонцев, но тот ответил расплывчато. Мол, македонцы сами ведут войну с одним из приграничных племен и пока еще между ними немало воинственных народов, которые надо «устранить», чтобы войска обоих держав объединились.
— Что же они, эти хваленые македонцы, с одним племенем справиться не могут? — усмехнулся Леха. — Мы-то вон уже сколько земель покорили.
— Не знаю, — ответил Аргим, — может, не могут, а может, и не хотят своих солдат губить.
— Интересно, — возмутился Леха, от обиды позабыв, что этот план был привезен в ставку Иллура его собственным другом, — что же это за союзники такие? Мы тут должны своих солдат тысячами класть, чтобы вперед продвинутся, а они, видите ли, не хотят… О чем там Иллур думает?
— Не наше с тобой дело, Ал-лэк-сей, за Иллура думать, — строго напомнил Аргим. — Нам приказано захватить эти земли, и мы захватим.
— Да уж, — кивнул Ларин в сторону своих кораблей, вытащенных на берег для очередной ночевки, — у меня народу вон уже на треть убавилось. Хорошо еще, что до Тиры не так далеко было, смог подкрепление вызвать. А у тебя от корпуса едва половина осталась. Пора бы уже выйти на соединение с союзниками. Долго еще македонцы собираются нашими руками жар загребать?
— Не переживай, Ал-лэк-сей, — сказал Аргим, поднимаясь, — воинов у нас хватит. Зато все эти земли теперь наши. Когда война закончится, богатым будешь. Иллур тебя наградит.
— Ну да, тоже верно — нехотя согласился Леха, повеселев. — Хотя когда она еще закончится. К южному морю выйти это еще только полбеды.
— Разведчики сообщили мне, что завтра на рассвете мы войдем в земли трибаллов,[177] — заявил начальник скифской конницы, — на пути стоит несколько их городов. Это племя раньше было очень грозным, но сейчас ослабело. Думаю, мы с ним легко справимся.
— Они, вообще, за кого? За гетов? — уточнил Леха и предложил ловкий дипломатический ход, — Может, они так сдадутся, после переговоров? Добровольно войдут в состав Великой Скифии. Им хорошо, и мы солдат сохраним.
— Нет, — отмахнулся Аргим, положив ладонь на рукоять висевшего на поясе меча, — я слышал, что многих из них убили македонцы, царь Александр, когда мстил за своего отца, так что сами они не сдадутся. Тем более их союзникам.
— Вот как, значит, сам Александр Македонский здесь побывал. Так может, македонцы с ними и «договорятся», — продолжал отстаивать дипломатическое решение Ларин, которому хотелось, чтобы их союзники хоть что-нибудь сделали до того, как войска откроют совместный «западный фронт».
— Мы будем там завтра, — напомнил Аргим, — ближайшая крепость трибаллов стоит в двух днях пути отсюда, на реке, что впадает в Истр. Дальше еще есть крепости. На рассвете моя конница уйдет, чтобы вторгнуться эти земли и посеять панику среди трибаллов. А ты пока атакуешь с воды ближнюю крепость. Она не велика. У тебя должно хватить людей.
— Ладно, — кивнул Леха, — уговорил. Воевать так воевать. Хотя людей могли бы и сохранить.

С рассветом Ларин повел своих солдат в поход на трибаллов. Место впадения притока в Истр обнаружилось довольно быстро, как и сами трибаллы. Буквально на следующий день Ларин заметил, что с противоположного берега за кораблями наблюдало не меньше сотни вооруженных пехотинцев в кольчугах и кожаных куртках, прячась за деревьями. Впрочем, они не слишком старались быть незамеченными. Едва завидев приближавшийся флот, трибаллы, а это были они, как решил адмирал, перехватив покрепче свое оружие, бегом скрылись в чаще. Конных солдат Ларин пока не увидел. Зато эти бегали, как марафонцы.
Берега притока были холмисты, а выше по течению появились даже скалы. Осмотрев окрестности, Леха заметил, что Истр здесь петляет гораздо чаще, зажатый подступившими с двух сторон возвышенностями. Похоже, бескрайние равнины остались чуть позади. А прямо по курсу, на небольшом отдалении, вновь появились горы.
— Основные силы пока оставим здесь, — заявил адмирал, когда понял, что придется сворачивать с проторенной дорожки и двигаться вслед за трибаллами, которые должны были неминуемо привести скифов к своей крепости, — со мной пойдут только биремы. Ты, Токсар, останешься здесь. «Ойтосир» и триеры пусть сторожат русло. Мало ли что.
И добавил, посмотрев на удивленного помощника.
— Да, я сам поведу людей в бой. А ты прикрывай тылы.
Некоторое время биремы, наполненные пехотинцами скифов, свернув с основного направления, поднимались по течению притока беспрепятственно. Так прошло полдня. Однако поросшие тростником берега, которые становились по мере продвижения все более высокими, не давали покоя адмиралу. За ними было абсолютно не видно солдат противника, и создавалось ощущение, что их нет. Однако Леха печенкой чуял, что за скифами наблюдали из-за каждого дерева.
— Щиты поднять, — приказал он капитану биремы, — того и гляди обстреляют нас из зарослей. И лучников держи наготове.
Капитан, затянутый в кольчугу узколицый скиф, молча кивнул. На всех судах имелась палуба, под которой были спрятаны гребцы и часть солдат. Не успел капитан отдать приказание, и выстроившиеся по борту бойцы подняли щиты повыше, как с берега из-за тростника и плотно росших деревьев, засвистели стрелы. Когда они забарабанили по борту, палубе и щитам, Леха даже похвалил себя за находчивость. Сколько жизней спас.
Быстро окинув берег, адмирал решил, что для десантирования с последующей контратакой он не подходит, слишком высок. Можно половину людей зря положить. Но тут из-за поворота реки показалась крепость, стоявшая на прибрежном холме. А у самой воды имелся вполне приличный пирс, на котором сейчас копошились бойцы противника, пытаясь отвязать несколько лодок. Но, увидев приближавшиеся биремы, они бросили все, и бегом отступили в крепость.
— Давай к пирсу! — приказал Леха, с радостью заметив отступление трибаллов и открытые ворота, — высаживаемся прямо там. Возьмем их тепленькими.
Однако повторить с главными воротами тот же маневр, что он уже проделал в Тернуле, не удалось. Отступление трибаллов оказалось вовсе не трусостью, а хитростью. Едва первые три биремы причалили к пологому берегу и пирсу, а скифы с криками стали спрыгивать в воду, как у ворот крепости началось шевеление, совсем не похожее на построение для боя.
Ларин, схватившись за мачту, присмотрелся. Пирс и ворота разделяло метров триста. Крепость на холме была небольшой, обычный четырехугольник с башнями по краям. Да и стены невысокие, метра четыре, к тому же полуразвалившиеся от времени. Ларин, видевший в своей жизни более мощные сооружения, с первого взгляда отвел этой крепости полдня жизни.
«Ну один штурм выдержит, может, два, — подумал Леха, окинув взглядом оборонительные рубежи трибаллов, наверняка видевшие еще Александра Македонского, а может, и его отца Филиппа, — а если притащить катапульты с триер, то еще быстрее. Но мы и так обойдемся».
Он уже приготовился спрыгнуть на захваченный пирс, чтобы возглавить атаку, как у самых ворот загорелись какие-то огни. Скифы, построившись в линию, уже окатили трибаллов стрелами, проредив порядки защитников, и медленно продвигались вперед. Так быстро, что Ларин, задержавшись на корабле, тормозил собственную атаку. Однако не успел он оказаться на пирсе, а затем, подняв щит и меч, впереди своих воинов, как сверху что-то загрохотало.
Подняв голову, скифский адмирал, первым бежавший вверх по склону, остолбенел от увиденного. На порядки скифов, охватившие склон полукольцом, подпрыгивая на кочках, катились горящие телеги. Штук шесть или семь. Они мгновенно разбили отряд атакующих на отдельные части, проделав в его рядах широкие борозды. А затем, раздавив тех солдат, кто не успел увернуться, с грохотом врезались в приткнувшиеся к берегу биремы. Ларин, даже остановившись от изумления, обернулся назад и увидел, как одна из телег с ходу ударила в борт его флагманской биремы, перевернулась от столкновения и, подпрыгнув вверх, обрушилась на палубу, рассыпавшись на горящие обломки. Вторая телега «торпедировала» ту же бирему в районе кормы. Корабль мгновенно был охвачен пламенем, как и еще два, стоявшие рядом.
Кроме того, лодки, на которых, как показалось адмиралу, трибаллы собирались сбежать, оказались наполненными чем-то горючим. Стоило огню добраться до них как, лодки вспыхнули, а вскоре заполыхал и весь пирс. Часть скифов, еще находившаяся на кораблях, бросилась их тушить. Но урон уже был нанесен конкретный. Подходившие следом биремы высаживали десант гораздо левее, на покатый берег.
Не успела первая телега ударить в борт судна, как окрестности огласились воплями радости трибаллов. Словно позабыв о стоявшем перед ними противнике, трибаллы прыгали от радости, вскинув вверх мечи и копья.
— Ну я вам сейчас покажу, «торпедоносцы», — разъярился адмирал, отвернувшись от горящих кораблей, — а ну за мной, в атаку!
И под пение стрел, что посылали его лучники во врага над головой, Ларин первым врубился в ряды трибаллов, не спешивших укрыться за стенами крепости. Отбив щитом брошенное копье и уклонившись от направленного в грудь второго, Ларин вонзил меч в живот длинноволосому трибалльскому воину, пробив кожаный панцирь. Тот рухнул на колени, выронив щит и меч. А Ларин уже рубил почти квадратный щит другого соперника, отбиваясь от ударов наседавших сбоку трибаллов.
Когда у него самого выбили щит, он еле успел отвести мечом в сторону едва не пронзившее бок копье. Отбросив меч, Ларин вырвал это копье из жилистых рук трибалла, защищенных коваными наручами, и в ярости пробил его кожаную рубаху мощным ударом.
Насадив своего поединщика на собственное копье, которое вышло из спины, Ларин думал, что убил его. Но широкоплечий трибалл в агонии схватил морпеха за шею и стал душить. Его железные пальцы сомкнулись на горле скифского адмирала, которого он решил забрать с собой в царство мертвых. В планы Лехи Ларина это не входило. Отпустив копье, он выхватил из-за пояса кинжал и несколько раз воткнул его прямо в сердце не желавшего умирать трибалльского бойца. Лишь после третьего удара пальцы воина ослабли, и Ларин смог оттолкнуть его обмякшее тело от себя. Подхватив оброненные меч и щит с травы, он вновь вломился в гущу бойцов противника, прижатого к самым стенам.
В этой мясорубке местные жители проявили себя как настоящие воины. Просто звери. Они ни в чем не уступали скифам, а прятаться за стены, похоже, вообще не собирались. Более того, стоило скифам сломить сопротивление первых рядов, как из чрева крепости выбежало еще не меньше двухсот воинов в кольчугах. Врубившись в порядки скифов, они контратаковали их и быстро оттеснили центр нападения вниз по склону, снова почти прижав к полыхавшим кораблям.
— Держать строй! — заорал Ларин, уже праздновавший победу пять минут назад, а теперь оказавшийся на грани поражения. Трибаллы все продолжали прибывать из крепости, словно у них там был подземный ход, связывавший ее с укрытыми от врага казармами.
Скифы, привыкшие побеждать, никак не ожидали встретить от горстки бойцов такого сопротивления. А Леха поймал себя на мысли, что если трибаллы так сражаются сейчас, когда они «ослабли», по словам Аргима, то как же они бились против солдат Александра Македонского сотней лет раньше. «Ему, видать, не сладко пришлось, — подумал Ларин, принимая на щит удар трибалльского копья, — да и папаше его тоже».
Эта мысль немного утешила предводителя скифского воинства, и новой атакой он смог выровнять положение, отбросив разъяренных трибаллов вверх по склону. Но все решил удар подошедшего подкрепления с фланга. Когда скифы еще с четырех бирем высадились и с ходу перешли в наступление, «железные» трибаллы наконец дрогнули. Лучникам удалось положить множество солдат противника, которые при отступлении не держали строй и не закрывались «наглухо» щитами, как это делали греки, чтобы сохранить солдат, а просто бежали поодиночке. Часть из них удалось отсечь от ворот и перебить, а остальных трибаллов воины Ларина загнали в крепость, где те сопротивлялись за каждый дом до самого вечера. Наконец, в наступивших сумерках адмирал получил донесение, что последний трибалльский воин убит, а крепость полностью перешла под контроль скифов.
Адмирал выслушал доклад стоя на берегу и глядя на догоравшие остовы трех бирем, все ярче светившиеся в опускавшейся на берег темноте. Вокруг него пехотинцы бродили по склону, отыскивая раненых среди сотен поверженных скифов. Бой с трибаллами у первой же крепости стоил ему почти двухсот человек и трех сгоревших бирем.
— Еще одна такая победа, — сплюнул Ларин, подсчитывая потери, — и с македонцами встречаться будет некому. Хорошо еще к ним никаких подкреплений не успело подойти. Наверняка Аргим постарался.
Наутро прискакал гонец от Аргима, отыскавший их по следам пожарища. Выяснилось, что его конница прошлась победным маршем, захватив земли по берегам нескольких притоков Истра, принадлежавшие племенам трибаллов. Небольшие конные отряды, что осмелились встать на пути войск Иллура, были уничтожены в стычках. Однако выжившие трибаллы заперлись по крепостям и отсиживались в надежде выдержать осаду. Не желая оставлять за спиной не покоренного противника, Аргим требовал немедленного штурма этих крепостей. Он сам был удивлен столь яростным сопротивлением, мешавшим быстрому продвижению скифов вперед и сильно задержавшим в пути победоносные войска Иллура. Царь через гонцов требовал от Аргима как можно быстрее прибыть с армией к нему в ставку, что располагалась в десяти днях пути вдоль противоположного берега Истра вверх по течению, у самой столицы гетов.
Пришлось Лехе, зализав раны, грузиться на корабли и брать одну за другой эти крепостицы, к счастью, не очень большие. Дольше всего пришлось провозиться с главным городом трибаллов. Столица этого воинственного племени под названием Сирмий — как узнал Ларин от пленного, названная так в честь грозного царя Сирмия, того самого, что сделал калекой папашу Александра Македонского, — защищалась упорно.
Это была хорошо отстроенная, хоть и старая крепость на правом берегу одного из притоков Истра. Ларин потратил только на ее штурм почти несколько дней. Перетащил баллисты и катапульты с кораблей на берег и регулярно обстреливал стены. Несколько раз сам водил войска на приступ, но все было безрезультатно. До тех пор пока он не засыпал ров и не развалил тараном ворота, Сирмий не сдался. Он не сдался и после этого. Бой шел за каждую улицу. А за несколько мощных контратак, в одной из которых погиб трибалльский царь, были сожжены две триеры и несколько скифских бирем.
Как ни надеялся Леха, вступая в эти земли, но быстрого и бескровного покорения трибаллов, не получилось. Обороняясь, трибаллы уничтожили несколько тысяч воинов и сожгли почти треть скифских судов.
— Да этот Филипп Пятый, или как там его, — кипятился Леха, подсчитывая потери, — меня за трибаллов должен просто озолотить, а по всей Македонии памятников наставить!
Впрочем, впереди лежали гористые земли дарданов, которых, по словам Аргима, македонцы уважали и побаивались гораздо больше, чем трибаллов. И Ларин, снимаясь с последней стоянки, уже предчувствовал новую затяжную войну с дарданами.

Глава двенадцатая
Второй фронт

Впрочем, еще неделю после взятия Сирмия адмирал провел в заботах о восстановлении боеспособности флота и никуда не трогался с места, несмотря на постоянные уговоры Аргима о необходимости атаковать дарданов.
— Ты перед царем за свою конницу отвечаешь, — как-то не сдержался Ларин, когда после очередной трапезы на холме, где стоял его шатер, Аргим опять поторопил адмирала, — вот и отвечай. А мое дело сейчас флот. Не ты ли мне говорил, что трибаллов мы быстро одолеем? А в результате у меня кораблей почти не осталось. Идти дальше надо, река еще не закончилась, а не с чем. Так что, наступай, если не терпится, а я пока кораблям ремонта не дам, с места не стронусь.
— Иллур торопит, — напомнил скифский военачальник.
— Да пусть, — обнаглел Ларин, — со своим кровным братом я как-нибудь сам разберусь. А ты наступай, если ждать невмоготу.
Осмотрев чуть позже повреждения кораблей, Аргим нехотя согласился. Но ждать все равно не стал.
— Я пойду в сторону предгорий, вдоль берега, затем сверну. Дарданы живут далеко от реки. Так что, быть может, и сам управлюсь. Их земля начинается вон за тем хребтом, — указал Аргим на поросшие лесом возвышенности, лежавшие всего нескольких днях пути по левую руку от Истра.
— Так это близко, — удивился Ларин, — а в гости они к нам не наведаются?
— Нет, — уверенно сообщил Аргим, — вчера гонец был от Иллура, сообщает, что македонцы атаковали города и крепости дарданов с юга. Так что у них сейчас забот хватает и без нас.
— Ну наконец-то, — повеселел адмирал, — нарисовались, союзнички.
— Ты продвигайся вперед вдоль берега. Шли гонцов, — продолжал наставлять Аргим, — Если что, иди по моим следам. Меня быстро найдешь.
— Да уж, не сомневаюсь, — кивнул Леха, вспоминая следы пожарищ, по которым он разыскивал Аргима в землях трибаллов, — твои следы далеко видать.
На том и расстались. Аргим отрядил часть солдат для охраны захваченного Сирмия и еще пары крепостей помельче, чтобы обозначить присутствие в бывших землях трибаллов. Леха пехотинцев не дал. После затянувшихся сражений у него уже ощущалась нехватка не только морпехов, но и самих моряков и даже гребцов. Поэтому, подлатав корабли, бравый адмирал снова вывел их на просторы Истра.
Несколько дней все шло хорошо. Изрядно потрепанная флотилия скифов продвигалась вверх по течению реки, немного сдвинувшей берега под натиском нарождавшихся с обеих сторон гор. Новостей от Аргима не было. И когда на третий день Ларин заметил впереди небольшую сожженную крепость, то решил остановиться здесь и подождать гонца, который не замедлил появиться буквально на следующее утро.
Разыскал он стоянку скифского флота быстро. Это было самое удобное для нее место. Невдалеке от возвышавшейся над рекой крепости имелась удобная стоянка для судов — протяженный пологий берег. Здесь также начинались сразу две дороги, уходившие в сторону глубинных земель дарданов. А кроме того, как вскоре выяснили разведчики, за следующим изгибом Истра имелись многочисленные острова, а между ними мели, так что при желании можно было переправиться даже вброд.
— Аргим напал на дарданов и ведет жестокие бои, — поделился Ларин информацией с верным Токсаром, который вышагивал с ним рядом во время осмотра обугленных стен крепости, — его продвижение немного замедлилось, но наше участие пока не требуется. Вот и отлично. Подождем его здесь.
Адмирал остановился, присматриваясь к остаткам стен.
— И как он умудрился захватить эту крепость? — проговорил Леха, разговаривая больше с собой, чем с Токсаром: — стоит на каменном холме. Берег высокий. Вход и выход только один, по дороге, что ведет вдоль берега. Все просматривается. Обороняться можно долго.
— Наверное, внезапно налетел, — предположил Токсар, рассматривая обугленные, но не выломанные ворота, — не успели подготовиться.
— Ты думаешь, они не слышали о том, что мы целый месяц вели рядом войну, — ухмыльнулся Ларин. — Это вряд ли. Впрочем, какая разница. Переночуем здесь пару дней, а потом, думаю, дальше поплывем.
Но тем же вечером его планы резко изменились. С другого берега Истра, где часто маячила конница Иллура, на лодке переправился гонец, который привез адмиралу приказ немедленно прибыть в ставку к царю всех скифов.
— Лошади и охрана ждут на той стороне, — указал гонец на отряд сопровождения из сотни всадников, что отдыхал в ожидании Ларина, еще не зная о существовании брода.
«Что за спешка такая, — удивлялся адмирал, собираясь в дорогу, — а может, Аргим сообщил, что я не слишком тороплюсь, а Иллур осерчал? Он в гневе ни своих, ни чужих не разбирает».
Леха невольно вспомнил своего предшественника на посту адмирала скифских ВМС. Тот не успел и глазом моргнуть, как был подвешен на рее одного из собственных кораблей за то, что проспал атаку греков. Иллур был скор на расправу. Но его кровный брат до сих пор избегал таких наказаний. «Ладно, — отмахнулся Леха от черных мыслей и добавил по русской привычке, — авось, пронесет».
Посмотрев на приставшие неподалеку к берегу корабли, решил, что воинство следует чем-то занять, чтобы не расслаблялось.
— Токсар, — подозвал Ларин своего помощника, — пока я в отъезде, займись восстановлением крепости. Стены поднови, ворота новые поставь. Не ровен час дарданы объявятся на берегу, будет, где пересидеть.
И добавил уже менее уверенно.
— А я скоро.
Путь до ставки Иллура, что находилась в глубокой степи, оказался неблизким. В сопровождении сотни присланных царем всадников — своих он не стал снимать с кораблей — Леха прискакал к месту расположения ставки только через неделю, проведя ее в седле. Отряд въехал на территорию огромного, раскинувшегося не несколько километров лагеря, на седьмой день уже под вечер. С непривычки, адмирал ужасно устал и решил немного отлежаться в шатре. Благо сам Иллур тоже был в отъезде. Как сообщил Лехе один из знакомых сотников, царь осматривал только что взятую столицу гетов, что находилась в дне пути отсюда.
— Значит, победа? — уточнил Ларин, узнав, что столица гетов пала.
— Почти, — кивнул сотник, — сарматы отогнали несколько тысяч оставшихся после сражения гетов к самым горам, где и добьют, если те не уйдут в верховья Истра.
— Сарматы? — переспросил Леха, напрягшись, — значит, амазонки обошли горы и уже соединились с войсками царя?
— Да, — подтвердил сотник, — вместе с корпусом Арчоя воительницы Оритии уже две недели как прибыли в ставку. Правда, путь у них вышел не легкий, полегла половина армии.
— А кому сейчас легко? — вслух пожаловался адмирал, вспомнив о своих потерях.
Но про себя подумал о другом: «Интересно, жива ли Исилея?»
При этом Ларин неожиданно поймал себя на мысли, что огорчился бы, если услышал бы утвердительный ответ. Закончив расспросы, он отпустил сотника и сам отправился отдыхать с дороги. Хотя как следует прийти в себя ему так и не удалось. Едва он задремал, как его разбудили.
— Царь прибыл и требует к себе, — сообщил воин, появляясь в юрте из темноты, словно призрак.
— Сейчас буду, — ответил Ларин.
Он надел с помощью бойца доспехи и выполз из юрты. Остановился, осматриваясь спросонья. Леха ожидал увидеть кругом только мрак, но узрел огни костров бесконечного лагеря, полыхавшие повсюду. Жизнь здесь бурлила даже ночью. То и дело мимо юрты адмирала проносились отряды всадников. Во всем чувствовалось бодрая суета, что возникает в лагере, когда главный враг разбит. А в том, что полчища гетов были в этом течении Истра самым сильным и многочисленным противником, сомневаться не приходилось.
Вскочив на коня, Леха проследовал за посланником Иллура и был у шатра царя спустя пару минут. Его кровный брат жил в самом центре циклопического стойбища, вмещавшего, бог знает сколько тысяч воинов. У его шатра тоже царила суета. Еще подъезжая, адмирал заметил три отряда гонцов, ускакавшие от шатра в разные стороны. И еще троих посыльных, ожидавших своей очереди. Но адмирала охранники пропустили сразу, не заставив томиться в ожидании.
— Ну здравствуй, Ал-лэк-сей! — при появлении бравого адмирала Иллур выпроводил из шатра своих советников, шагнул к нему и приобнял, — давно тебя не видел, брат.
Леха ответил на приветствие. А когда увидел, что Иллур находится в прекрасном расположении духа, у него отлегло от сердца. «Казнить пока не будут, — решил он, заметно повеселев, — значит, что-то другое у него на уме».
— Слышал, слышал, как ты взял Сирмий, молодец! — похвалил кровный брат, присаживаясь на скамью, у столика с вином и фруктами, ставшего постоянной принадлежностью юрты Иллура, через которую гости шли непрерывным потоком, — давай выпьем вина за твой успех.
— Да что я, — отмахнулся Ларин, но взял наполненную чашу и отпил едва ли не половину, — Ерунда. Вот ты, говорят, уже всех гетов к ногтю прижал?
Лесть попала в цель. Иллур самодовольно усмехнулся.
— Ну еще не всех, — кивнул он, погладив бороду рукой, — но хребет этому племени я сломал. А главный город сжег дотла, чтобы и памяти о нем не осталось. Долго геты не хотели приходить в покорность. Но теперь на этой земле будут жить только скифы, и те, кто им служит, а все остальныестанут рабами.
От этих воспоминаний Иллур вдруг стал серьезным, замолчав ненадолго. Лехе передалось его настроение.
— Палоксая мы разбили, как ты знаешь, — заметил адмирал неожиданно для себя, — а вот Иседон сбежал.
Ларин провел рукой по кожаным полосам, свисавшим из-под чешуйчатого нагрудника.
— Никогда себе этого не прощу, ведь он был рядом, — сокрушался морпех, — я его почти взял. Одного дня не хватило. Скрывается теперь где-нибудь у греков. Кстати…
Ларин внезапно вспомнил о допросе пленного казначея.
— Когда Тернул брали, попался мне в руки один интересный человечек. Казначей Иседона.
— Да, его золото Аргим мне уже прислал, знатная добыча, — подтвердил Иллур, откусывая от спелого яблока, — получишь свою долю после похода. А самого Иседона мы найдем и предадим смерти. Никуда не денется.
— Золото это хорошо, — не стал спорить Ларин, — и за Иседона спасибо. Но вот что я тебе хотел сказать. Его казначей мне рассказал, что греки это золото привезли в Тернул, чтобы воины Палоксая воевали с нами.
Леха помолчал, облизав губы.
— Кто знает, — добавил он, — если б не то золото, может, и воевать бы не пришлось.
— Воевать все равно пришлось бы, — «успокоил» его царь скифов, казалось, совсем не обескураженный новостями о заговоре, — что сказал тот пленник? Кто прислал золото?
— Даже под страхом смерти он не признался, — развел руками Леха, — говорит, что прислали издалека и греки только посредники. Так что, кто воду мутит не понятно. Вот если бы Иседона найти, тогда мы все бы и узнали.
— Ладно, — взмахнул рукой Иллур, разрешая своему адмиралу прекратить этот напряженный разговор, — рано или поздно, я узнаю, кто натравливал на меня родню по крови. Сейчас это уже не важно, мы все равно захватили побережье Истра. Палоксай мертв, и эти земли мои, как и земли гетов. Так что сегодня позабудем о заботах и станем пировать. Я приказал устроить праздник по случаю нашей победы.
Лицо Ларина просветлело: выпить адмирал любил.
— Пировать будем три дня подряд, — развил свою идею Иллур, — а потом ты вернешься на берега Истра и построишь там мощный лагерь, от которого до моей ставки и границы с македонцами будет равное количество дней пути.
Леха, уже предвкушавший веселье, вновь напрягся. Кровный брат, как бы невзначай, уже диктовал ему план новой военной кампании.
— Свою ставку в земле гетов я пока оставлю здесь, недалеко от их старой столицы. Место они выбрали верное. А как построишь лагерь, в котором можно пересидеть осаду, закрепишься на этих берегах, то двинемся навстречу македонцам. Вчера был у меня их посол. Торопит.
— Вот еще, — фыркнул Ларин, услышав про посла, и ненароком влез в международную дипломатию, — подождут. Я столько солдат положил, чтобы пробиться по Истру до пограничных с ними земель, что они давно могли бы сами к реке выйти.
— Что воинов потерял много, знаю, — успокоил его скифский царь, — не зря те воины пали. Я дам тебе новых, с которыми ты выполнишь все, что я тебе наказал. Лагерь этот станет нашей крепостью в том месте, так как выше по реке, туда, где живут скордиски,[178] мы пока не пойдем. Ни к чему. Надо сперва эти земли занять да наладить здесь жизнь по скифским обычаям.
— А как же побережье? — удивился Ларин, внезапно поняв, что Иллур не собирается двигаться дальше по реке, — мы же, вроде, об этом с Ганнибалом договорились?
Иллур нахмурил брови, а глаза его метнули молнии в кровного брата. Царь скифов прощал ему много вольностей, но даже он не любил, когда ему напоминали о данных обещаниях. Поняв это, Леха вновь забеспокоился о своей судьбе.
— Я помню свои клятвы, Ал-лэк-сей, — вернул на место «расслабившегося» адмирала Иллур, но, увидев, что Ларин «осознал свои ошибки», снисходительно пояснил, — к побережью мы выйдем через земли Филиппа, разгромив дарданов. Отсюда наш путь лежит не вверх по Истру, а на юг, через горы.
— Значит, я останусь в лагере с флотом? — не утерпел Леха, решивший теперь, что для него война закончена.
— Нет, — ответил кровный брат, усмехнувшись. — Как только ты закончишь строить лагерь, то оставишь флот на помощника, а сам со мной отправишься в Македонию. Кое-кто просил именно тебя отправить послом к Ганнибалу, прежде чем я ударю по иллирийцам.
Услышав это, Леха вновь просиял.
— Так у меня уже и место есть на примете, — выпалил он. — Честно говоря, я уже даже начал его строить. И брод рядом имеется подходящий, можно армию быстро переправить.
На этот раз удивился сам Иллур, услышав о такой прозорливости своего кровного брата. Но больше разговор к войне не возвращался. Выпив в шатре царя еще кувшин вина, Леха покинул его, отправившись к себе в надежде провести спокойно хотя бы одну ночь, чтобы набраться сил перед затяжным праздником. Но не тут-то было.
Не успел он отъехать от юрты кровного брата, как повстречал отряд амазонок, спешивших к тому с докладом. И, как назло, предводительницей этого отряда была не кто-нибудь, а именно Исилея.
— Постой, скиф! — бодро окликнула его хозяйка Еректа, осаживая коня. — Куда ты так спешишь?
Леха придержал своего скакуна, невольно испытав двойственное чувство: досаду оттого, что не смог улизнуть незамеченным, и радость оттого, что амазонка осталась живой, после стольких сражений.
— Я не видел тебя, Исилея, — стал оправдываться скифский адмирал, развернув коня в сторону десятка амазонок с факелами в руках, сопровождавших свою хозяйку, — но мне надо ехать. Иллур отдал приказ, который я должен немедленно выполнить.
Исилею было нелегко обмануть.
— Приказ царя — закон, — кивнула она, тряхнув гривой своих длинных волос. — Но мы победили, а завтра у нас пир. Неужели Иллур не позволит тебе разделить с нами плоды победы, ведь ты, как я слышала, тоже отличился в сражениях?
«Она еще и следит за мной», — подумал Ларин, но сил возмущаться у него не было. Бравый адмирал просто валился с лошади от усталости.
Скользнув взглядом по лицу улыбавшейся в отсветах факелов воительницы, Леха смирился с судьбой, поняв, что бороться бесполезно. А кроме того, он вспомнил о странном разговоре с Зараной, которая уже давно приняла Исилею как свою хозяйку. Вот только амазонка еще об этом не знала.
— Я остановился на западной окраине лагеря, — устало проговорил адмирал, — ты легко найдешь мою юрту, где я буду ждать тебя до рассвета.
Ничего не сказав, Исилея хлестнула коня и ускакала по направлению к юрте Иллура. Но Леха успел заметить радостное выражение на ее лице. Амазонка напомнила ему сейчас своим видом хитрую кошку, которая умеет добиваться своего любым способом.
Леха едва успел доехать до места назначения и сойти с коня, как Исилея ворвалась в его юрту следом, словно ураган, отбросив нерасторопного стражника, который попытался перекрыть ей доступ к телу адмирала.
Потом они сорвали друг с друга доспехи и предались страсти, от которой у адмирала быстро прошла вся накопленная усталость. Но следом навалилась новая, смешанная со сладкой истомой.
Когда он на утро проснулся, то обнаружил себя в полном одиночестве. И некоторое время соображал, не привиделась ли ему вчера ночью хозяйка Еректа. Однако измученное любовными утехами тело подтвердило, что не привиделась. И Леха снова провалился в сон, полный приятных сновидений. А когда после полудня выбрался-таки на свет божий, выспавшимся и отдохнувшим, то пир победителей гудел уже по всему лагерю. Сделав всего несколько шагов, скифский адмирал был захвачен этим водоворотом всеобщего веселья и быстро утонул в пьяном угаре.

Глава тринадцатая
Неожиданный ход

Новое утро в Таренте застало друзей по дороге в порт. Со стороны можно было увидеть, как греческий купец торопливо пробирается по улице, обходя повозки и многочисленных прохожих, то и дело оглядываясь назад. Туда, где за ним, буквально в двух шагах, следовали слуги. Самый здоровый из них тащил на плече мешок, который не доставлял ему особых хлопот, поскольку в нем было обычное тряпье.
— Возьми этот мешок, — приказал чуть ранее Федор своему другу из Утики, — набей чем-нибудь легким. Дотащишь до порта. А то, какие мы слуги без поклажи? Можем вызвать подозрения легионеров.
Летис набил мешок тряпьем и вскинул на плечо. На себя друзья надели еще по одному длинному хитону, что нашлись в чулане Сандракиса. Так было немного жарко, зато за поясом в складках одеяния можно было спрятать широкий нож. Летис с большим удовольствием прихватил бы багор, но Чайка запретил.
Федор, шагавший позади купца, понимал, отчего тот так нервничает. Он был свободен, руки и ноги не связаны и мог бы попытаться убежать, если бы захотел. Но, перед выходом, засовывая нож за пояс, Федор предупредил.
— Смотри, я иду сзади, если что — не промахнусь.
Сандракис кивнул. Сына своего он не любил, а эти карфагеняне уже надоели ему так, что он действительно готов был, позабыв про него, броситься в бега при первом же удобном случае. Однако не решался. Он видел, что командир финикийцев отлично понимает его страхи. И оттого ненавидел его еще больше.
Двигаясь по направлению к близкому порту сквозь пеструю толпу, Чайка присматривался к окружающему опытным взглядом военного, отмечая, сколько патрулей на улицах, сколько баллист на стенах, можно ли на них взобраться. А когда они вышли на площадь, что оканчивалась набережной, то собственными глазами узрел бесконечный лес мачт и едва удержал вздох.
Акватория Тарента была, как и в те времена, когда он служил новобранцем, разделена на две части. В первой, стояло несколько зерновозов и других «грузовиков», из трюмов которых рабы непрерывно выгружали какие-то тюки. Сюда они и стремились.
А слева, чуть в стороне, в отгороженной от моря высоким земляным молом гавани, выстроились десятки квинкерем со спущенными парусами, — судя по всему, те самые боевые корабли, что привел с собой Марцелл, явившись в этот город. Кроме них у причалов ждали своего часа пятнадцать хищных триер и еще десяток бирем. Вся эта военная мощь, призванная охранять Тарент с моря, с берега сама была защищена многочисленными постами римлян. А, кроме того, вход на военный причал происходил через до боли знакомые ворота, за которым виднелись бараки морских пехотинцев, где Федор провел не один месяц службы. Бараки, примыкавшие торцом к скалам, были отделены от остального порта каменной стеной и крепкими воротами, у которых постоянно маячил десяток охранников в доспехах, со щитами и мечами. Серьезное препятствие, не говоря уже что там, за стеной, где виднелась мощеная камнями набережная, в бараках было расквартировано несколько манипул морских пехотинцев. Но штурмовать эти укрепления втроем Федор и не собирался. Тут нужен был хороший план. Такой, чтобы сработал с первого раза, поскольку второго не будет.
Прикидывая свои шансы, он начинал понимать, что убить здесь Марцелла своей рукой, как бы ему не хотелось, вряд ли удастся. Римский военачальник наверняка не разгуливает по городу без охраны. И, даже если им случится пересечься где-то на узких улицах Тарента, то римлянин будет окружен толпой легионеров, и подобраться к нему будет невозможно. Конечно, есть методы, но все будет зависеть от стечения обстоятельств. А вот крепко насолить сенатору, спалив хотя бы часть прибывшего флота, он имел шанс, который неожиданно возник с появлением новостей о корабле Сандракиса.
Федор задумал использовать его как брандер, — поджечь и направить на пришвартованные друг к другу квинкеремы. В случае удачи урон мог быть колоссальным. Однако, было одно но. Даже если ему удастся подобраться к кораблям и осуществить свой план, — из этого рейда вряд ли кто-нибудь вернется живым. В море не уйти, не на чем, да и догонят. А весь берег усыпан римскими постами. Даже если добраться до него вплавь, то сразу угодишь в руки к легионерам. И тогда уж точно свидишься с Марцеллом, но не совсем так, как хотелось. Вот старик порадуется. Федор, однако, не спешил доставить ему такого удовольствия.
«Думай, Федя, думай, — напрягал он себя, разглядывая второй мол, что отделял купеческую гавань от военной, — нужен такой план, чтобы выбраться отсюда. У меня ведь только жизнь начинается, жена с ребенком ждет обратно. Надо выжить».
Но единственный путь, которым можно было провести корабль в военную часть гавани, был виден всем, — отчалить от пристани, довести корабль до конца разделительного мола, обогнуть его и направить через всю гавань на выстроенные рядком квинкеремы. За время осуществления этого маневра его раз десять могли перехватить биремы охранения, не говоря уже о том, что на всех квинкермах стоят баллисты, способные за пару залпов превратить любой торговый корабль в решето.
«Ночью, — вдруг пришло озарение, — это надо делать ночью. Только тогда будет хоть какой-то шанс уйти».
Конечно, гавань охранялась круглосуточно, однако, это был уже другой вопрос. Если суметь выйти в море, то баллисты будут ночью не страшны, а заметят их только тогда, когда они уже будут близко. Огонь можно зажечь в последний момент. «Эх, — вспомнил Федор свою прошлую жизнь в двадцать первом веке, — был бы у меня торпедный катер, пара залпов — и нет никакого флота». Но прошлая жизнь, призраком висевшая за плечами, ничем не могла ему помочь. И все же Чайка верил в свою счастливую судьбу.
В огромном порту, куда они наконец пришли, толкалось множество людей. Шум стоял невообразимый. Продавцы в пестрых одеждах торговались с покупателями прямо на пирсе. Сандракиса, а иногда Федора и его друзей все время кто-то хватал за руки, пытаясь всучить свой товар. Грузчики из рабов разгружали пришвартованные корабли, перетаскивая на берег тюки и амфоры. Рассекая толпу на части, то и дело лениво прохаживались римские легионеры в рыжих кожаных панцирях, следившие за порядком и собиравшие мзду. В общем, жизнь кипела, как будто никакой войны вокруг и не было.
Когда до пирса, у которого было пришвартовано сразу два похожих корабля, оставалось всего пятнадцать метров, Сандракиса в очередной раз остановил какой-то купец. Пока он разговаривал с ним по-гречески, с боку приблизился римский опцион с четырьмя легионерами. Федор вздрогнул, осторожно положив руки на пояс. Терис и Летис замерли за его спиной. Скользнув быстрым взглядом по лицам опциона и легионеров, знакомых Чайка не увидел, и немного расслабился.
— Эй, Сандракис, — плотоядно ухмыляясь, опцион обратился к купцу по-латыни, нисколько не беспокоясь о том, что тот уже ведет разговор, — твой корабль уже двое суток как прибыл, а смола до сих пор не разгружена. Почему? Наш квестор уже начал беспокоиться. А он не любит, когда его беспокоят. Особенно, когда речь идет о расчетах за материалы, необходимые для строительства новых кораблей. Рим ведет войну и не может ждать.
— Прошу простить меня, — грек согнулся в поклоне, — я только вчера прибыл из поездки. Я накажу капитана за нерасторопность и сегодня же все решу.
— Смотри у меня, — заявил опцион, подбоченясь, — если ты к завтрашнему дню не перегрузишь товар на наши склады, то я лично заставлю тебя таскать бочки со смолой.
— Я успею, — еще ниже согнулся Сандракис.
— Так-то, — назидательно проговорил опцион и удалился сквозь толпу, выискивая себе новую жертву.
Сандракис проводил его долгим взглядом и, быстро закончив разговор с другим купцом, поднялся на пирс. «Слуги» последовали за ним. Оттуда грек, пройдя по сходням, быстро взобрался на борт одного из грузовых кораблей, корпус которого вытянулся вдоль пирса метров на двадцать. Это судно имело одну мощную мачту и небольшое строение на корме. В центре палубы виднелся открытый трюм, из которого поднимались смоляные запахи. Заглянув туда, Федор увидел несколько широких бочек и сложенные вдоль корпуса стволы не то сосен, не то кедра. Навстречу им бросился низкорослый парень, никак не походивший на капитана, скорее на юнгу.
— Где Каполидис? — спросил купец на своем языке, но смысл вопроса был понятен.
Парень пробормотал что-то скороговоркой в ответ, указав в ту сторону, откуда они пришли.
— Капитана сейчас нет, — с раздражением перевел купец, — но обещал скоро вернуться. Наверное, сидит в каком-нибудь портовом кабаке, дожидаясь меня. Здесь только двое матросов.
— Отлично, — кивнул в ответ Федор, разыскав глазами второго чумазого парня, постарше, который вылез из трюма, — пусть там и сидит. Если заявиться, дай ему пару монет и отправь обратно. Этих, кстати, тоже отправь на прогулку до завтра. И главное — не вздумай разгружать корабль.
— Но римляне… — попробовал протестовать Сандракис.
— Римляне подождут, — отмахнулся Чайка, — твой корабль мне нужен больше.
— Что ты собираешься с ним сделать? — задрожал грек, которого охватило нехорошее предчувствие.
— Использовать наилучшим образом, — туманно ответил Федор и указал для пущей убедительности, — я оставлю с тобой вот этого здоровяка. Когда вернется капитан, ты сделаешь все, как я говорю, и вместе с ним вернешься домой, где дождетесь меня.
— А кто останется на корабле? — задал резонный вопрос Сандракис.
Федор немного подумал.
— Верно, — согласился он, — значит, будете ждать меня здесь.
Затем он спустился в трюм и осмотрел груз. Бочек было шестнадцать штук, выставленных в два ряда посредине корпуса. Справа и слева лежал строевой лес. Судя по всему, это был кедр. Чайка не очень разбирался в древесине, но сосну мог отличить от других деревьев. В трюме лежала не она. А кедр, как он помнил, ценился гораздо дороже. Сами финикийцы строили свои корабли в основном из ливанского кедра. Правда, Сандракис утверждал, что торгует с луканами. Растет ли у них кедр, Чайка не знал. Впрочем, для задуманного дела это не имело никакого значения.
«Жаль сжигать такой дорогой материал, — усмехнулся Федор, вылезая наружу по специальной лестнице, — но чего не сделаешь для победы». Увиденное его вполне удовлетворило, если удастся все это поджечь и раскочегарить к моменту столкновения с бортом римского корабля, то пожар должен был выйти первостатейный. Дело оставалось за малым. Надо было продумать детали, а сроки нарисовались сами собой. Если кораблем заинтересовались римляне, то действовать придется сегодня ночью. Раскачиваться некогда. Марцелл и Памплоний отходили на второй план. «Но если даже одна эта идея сработает, — размышлял Федор, направляясь на корму, где у рулевого весла стояли Сандракис, Летис и Терис, — то Ганнибал мне все простит, даже если узнает».
— Останешься с греком на корабле, — объяснил Чайка задачу своему другу, отводя его в сторону, — постережешь его, пока он отошлет отсюда всю команду. Мы с Терисом пройдемся по городу, надо кое-что прикупить. К вечеру вернемся сюда.
— Если что, — Федор умолк на мгновение, обводя взглядом запруженную народом площадь, которую то и дело пересекали римские патрули, — аккуратно разберись с купцом и пробирайся к его дому. Встречаемся там. Да поможет нам Баал-Хаммон.
— Понял, — кивнул Летис, которому приходилось оставаться в одиночестве, — и вы там поосторожнее.
Покинув корабль, два простолюдина с видом отправленных по делам слуг бодро зашагали вверх по улице.
— Куда мы сейчас? — поинтересовался Терис.
— На рынок, — решил Федор, — надо подготовиться к вечерней прогулке.
Терис не стал задавать лишних вопросов. Вот за это Федор и ценил своего адъютанта — паренек был сообразительный.
Когда площадь у набережной закончилась, и начались жилые строения, Федор остановился, пытаясь сориентироваться. Немного покопавшись в памяти, он вспомнил, где находится рынок, и увлек Териса за собой. Нужно было чуть подняться по улице, на которой они стояли, потом два раза свернуть, и рынок должен был оказаться перед ними. Здесь можно было купить все, от еды до оружия, которое легионер Федр Тертуллиий Чайка в прошлом именно там и покупал.
Шагая по улицам Тарента под видом работника, Федор невольно проникся воспоминаниями и стал разглядывать дома и храмы, выстроенные здесь во множестве. Постепенно он распрямил плечи и зашагал боле уверенно, словно находился на территории финикийского города. «Впрочем, — подумал он не без оснований, — скоро он сам таким станет».
Город был богат, это сразу бросалось в глаза. И война, казалось, ничуть не мешала этому. Дома в центре были в основном каменные и многоэтажные. На глаза Федору часто попадались особняки в греческом стиле с колоннами у входа и портиками. Обилие фонтанов и статуй изумляло. Некоторые дома окружали сады для отдыха. Дом Сандракиса, надо сказать, выглядел гораздо проще, хотя он и был греком. Как-то откровенно по-купечески, без изысков, как у разбогатевшего мужика.
Вдоль многих улиц во множестве были высажены кипарисы, превращавшие их в тенистые аллеи. По дороге к рынку, смешавшись с людским потоком, они миновали несколько храмов. А у последнего застали какую-то процессию, там явно шел обряд жертвоприношения. «Наверное, молятся, чтобы римские боги избавили их от Ганнибала, — подумал Федор, проходя мимо горожан, одетых согласно обычаю, — ничего, не помогут вам римские боги. Скор Ганнибал будет здесь».
Вскоре они оказались у входа на знакомую широкую площадь, где располагался огромный рынок. Шум здесь стоял еще больший, чем в порту. Сразу у входа Федор увидел многочисленные лавки с одеждой и обувью, но желания переодеться у него не было. «Впрочем, — остановился он все же у одной из лавок, — чтобы удобнее носить с собой оружие, не помешал бы какой-нибудь плащ, да и мешок нужен».
— Зайдем, — сказал он Терису, спускаясь по ступенькам в полуподвальное помещение.
Минут через двадцать они вышли наружу, облаченные в простые серые плащи, перехваченные бечевкой у шеи и ниспадавшие до колен. Несмотря на жаркую погоду, Федор решил их приобрести. Под таким плащом можно было скрыть меч средней длины, а если понадобится, даже короткий лук. В одной из следующих лавок Чайка купил все необходимое для изготовления факелов и разжигания огня, расписав продавцу, что его хозяин хочет получше осветить свой дом и сад. Впрочем, объяснения были излишни, продавца ничуть не интересовало, зачем двум слугам понадобилось все это. Толстый низкорослый римлянин с круглым и красным от жары лицом принял их за глупцов, очень удачно заглянувших к нему, ведь в соседней лавке торговали готовыми факелами. Он даже присовокупил к купленному отличный мешок, не забыв стребовать с Федора несколько лишних монет.
Расплатившись римскими деньгами, которых у Чайки с собой был целый кошелек, они вновь оказались в бурлящей толпе. К счастью, бдительный центурион Лутаций не отобрал деньги у Федора на въезде. Ему и в голову не могло прийти, что слуга Сандракиса таскает под туникой такое богатство.
Изъяснялся Чайка со всеми по-латыни. Он знал и несколько фраз по-гречески, но так было проще. Меньше подозрений.
Прищурившись на солнце, Федор раздумывал, где бы ему теперь купить оружие, так, чтобы не столкнуться с легионерами, болтавшимися здесь во множестве. Нужна была, как минимум, пара мечей. Вдруг он заметил у лавки напротив странного человека. Вернее, человек был самый обычный, одет как зажиточный горожанин, но Чайку смутила не одежда римлянина. Понаблюдав немного за тем, как тот двигается, переходя от лавки к лавке, и беседует с торговцами, Чайка вдруг уловил знакомое движение плеч и рук, явно виденное им уже ранее. И не один раз. Человек показался странно знакомым Федору, а между тем его длинные до плеч волосы, скрывавшие лицо, и то, что он стоял почти спиной к Чайке, не позволяли опознать его.
Несколько минут Федор не трогался с места, продолжая наблюдать. А когда неизвестный на короткое мгновение обернулся, обратив к нему скуластое бородатое лицо, и на миг встретился с ним взглядом, а затем скрылся в толпе, словно удар молнии, Федора пронзила догадка — Ганнибал! Этот хищный блеск глаз было ни с чем не спутать.
«Неужели он тоже пробрался сюда? — озадачился командир двадцатой хилиархии вопросом, на который не имел ответа, когда незнакомец уже скрылся в неизвестном направлении, — но зачем ему это?»
И тут услужливая память подсказала кое-что. До Федора как-то доходили слухи, что вождь финикийцев тоже любил иногда переодеваться и сам проникал в осажденные его армией города, но до конца Чайка поверить в это не мог. Ему казалось, что такой театр людям уровня Ганнибала просто ни к чему. «Ну а я тогда зачем здесь оказался? — поймал себя на предательской мысли. — Сидел бы себе в лагере, вино пил да недели считал. То-то же! Значит, возможно все».
— Чего мы ждем? — поинтересовался наконец Терис, долгое время ожидавший команды с мешком в руках.
— Да так, показалось, — отогнал видение Федор, устремляясь сквозь толпу к другому краю рыночной площади, — идем.
Вскоре Чайка разыскал оружейную лавку на дальнем краю рынка, расположенную в самом невыгодном месте. Глядя на покосившуюся вывеску и почти полное отсутствие народа вокруг, Федор решил, что дела у хозяина шли не очень и он вряд ли откажется заработать пару лишних монет. Легионеров поблизости не было, только мастеровые и рабы.
— Зайдем, — решил Федор.
Внутри лавка выглядела немногим лучше, чем снаружи. Сначала они оказались в полутемном тамбуре, из которого проникли в узкое помещение, перегороженное широким столом, за которым скучал низкорослый толстый грек в серой тунике. Здесь было душно. И хозяин, а это был, судя по всему, он, сильно страдал от жары. То и дело хватая ртом спертый воздух, он проводил по лысине рукой, вытирая пот.
Других посетителей в лаке не оказалось. Федор скользнул взглядом по стенам, на которых были развешаны ножи, мечи и топоры, с первого взгляда определив, что попал туда, куда нужно. Все оружие было посредственного качества. Но для одного раза его вполне могло оказаться достаточно. В дальнем углу Чайка разглядел несколько луков, которыми вооружались солдаты из вспомогательных легионов союзников римской армии.
— Чего желаете? — уточнил хозяин, испустив вздох и с презрением поглядывая на простолюдинов, у которых просто не могло быть денег на дорогое оружие.
— Наш хозяин, купец, — начал издалека Федор, напустив на себя униженный вид, — собирается в поездку за товаром по ничейной земле и хотел бы приобрести оружие, чтобы обезопасить себя от ненужных встреч.
— В поездку? — переспросил грек, — немногие торговцы рискуют сейчас выезжать за стены посуху. Кроме мародеров, там можно натолкнуться на солдат Ганнибала, а от них так просто не спасешься. Вы чьи люди?
Федор заколебался, но выхода не было. Приходилось снова подставлять купца.
— Мы слуги Сандракиса, — ответил он, отвесив небольшой поклон.
— Что-то я тебя не помню, — ухмыльнулся хозяин, разглядывая Федора, который, несмотря на жару, не снимал капюшон плаща, — в прошлый раз он присылал другого человека.
Чайка уже хотел объяснить, что он из новых слуг, но этого делать не пришлось. Когда перед владельцем оружейной лавки замаячила перспектива получить неплохие деньги, он умерил свою подозрительность.
— Впрочем, это его дело, — закончил тот неожиданно свои расспросы, — что вы хотите купить?
— Хозяин послал нас за парой небольших, но хороших мечей, — ответил Федор, оглядываясь на дверь, в которую вошли еще двое покупателей, к счастью, из горожан, — и приказал купить лук со стрелами.
— Подожди здесь, — довольный хозяин лавки отошел в дальний угол и принес оттуда лук с колчаном, из которого торчала дюжина стрел.
— Отличный лук, — добавил он, — сейчас принесу клинки.
Пока хозяин ходил за мечами, Чайка взял лук, натянул тетиву, проверяя на изгиб и прочность. Лук был слабоват. Против скифского, виденного им в последнем плавании, не шел ни в какое сравнение. Но выбирать не приходилось. Стрелу из него можно было выпустить, и на относительно небольшом расстоянии он все же был хорошим оружием.
После одобрительного кивка Чайки, Терис быстро запихал короткий лук и колчан в мешок. Зато мечи, которые вслед за этим принес хозяин лавки, показались Федору едва ли не кривыми. Похоже, пользуясь случаем, хитроумный грек решил сбыть самый залежалый товар.
Чайка поднял один клинок, осмотрел его с двух сторон, повертел в руке и пробормотал, как бы извиняясь, указывая на один из висевших на стене клинков.
— А не покажет ли достопочтимый хозяин вон тот меч.
Проследив за его рукой, грек нахмурился.
— Ты разбираешься в оружии? — спросил он, вновь подозрительно поглядывая на стоявшего перед ним простолюдина, — этот меч достоин легионера. И если ты хочешь приобрести его для своего хозяина, то он будет стоить вдвое дороже. Боюсь, у вас не хватит ассов и на эти мечи.
— И все же, — мягко, но настойчиво попросил Федор, — хозяин сказал, что не хочет экономить на своей безопасности. Мы возьмем два таких меча. И еще пару коротких кинжалов.
— Ну тогда, — просиял хозяин, отходя от прилавка и в уме подсчитывая барыши, буквально свалившиеся на него с неба, чего он никак не ожидал, — пусть будет так. Передайте Сандракису, что у меня он сможет всегда купить самое лучшее оружие.
— Обязательно передам, — отвечал Федор, высыпая на прилавок деньги, и пока хозяин жадно сгребал их, отдал кинжалы в ножнах Терису, который засунул их в мешок, — нам пора.
Едва они отошли от прилавка, как к нему придвинулся другой житель Тарента, заявив:
— Эй, хозяин, я хочу купить крепкий топор.
Вновь оказавшись в полутемном тамбуре, Федор скинул плащ и быстро надел один меч через плечо, а другой велел надеть Терису. Спрятав под плащом оружие, они оглядели друг друга. Меч у каждого был короткий, но широкий, плотно прилегал к бедру. А если его придерживать рукой, почти не заметен. И все же Федор рисковал, разгуливая в таком виде с оружием.
— Клинки для Териса? — догадался адъютант, ощупав потяжелевший мешок.
— Да, — кивнул Федор, запахивая глубже плащ на груди и поднимаясь по ступенькам наверх, — не топор же было покупать. Нам надо еще где-то провести день до вечера.

Глава четырнадцатая
Пущенная стрела

Потолкавшись еще на рынке, они купили с собой немного еды, чтобы было чем перекусить вечером. А пока Федор предложил пообедать в харчевне. Неподалеку от рынка они нашли заведение для бедных. Здесь висел кислый запах разносолов и теплый только что выпеченного хлеба. А также пахло копченым мясом и свежей рыбой — Тарент ведь был морским городом.
Харчевня занимала часть дома, где под одной крышей было устроено питейное заведение и баня. Впрочем, как и во многих других местах. Дом стоял на небольшом возвышении, с которого открывался вид на площадь и перекресток больших центральных улиц. Одна вела в порт, а другая — в верхний город. Устраиваясь поудобнее, Федор дважды увидел, как по ним проезжали римские конные патрули.
Забившись в угол, откуда был виден перекресток, командир двадцатой хилиархии обвел взглядом помещение. Благодаря низкому потолку и множеству балок, соединенных перегородками в человеческий рост, оно казалось разделенным на отдельные кабинеты. Хотя на самом деле практически не имело стен. Встав, можно было насквозь пройти весь кабак, забитый сейчас матросами и подмастерьями, и оказаться на другой улице, где было не протолкнуться от телег и огромных корзин.
Скинув поклажу у низкого стола, Терис присел на лавке, тоже осматриваясь. С двух сторон их стол от любопытных взглядов закрывали массивные балки и перегородка, так что можно было сидеть относительно спокойно, не бросаясь в глаза даже с клинками под одеждой. Шумевшие со всех сторон пролетарии[179] не обращали на них никакого внимания.
— Вина и рыбы на двоих, — приказал Федор, чуть ослабляя ремешок плаща на шее, когда перед ним возник хозяин, упитанный здоровяк от которого за версту пахло луком, — а также сыра, хлеба и всего, что полагается добрым гостям.
— Хорошо, — ответил хозяин, — но вино нынче дорого. Проклятые карфагеняне окружили нас со всех сторон, и редко кто теперь пьет его вдоволь.
— Я знаю, — отмахнулся Федор, придерживая ножны, — все равно неси. Монета у нас водится.
— Будет сделано, — радостно подмигнул Чайке кабатчик и, покачнувшись, отправился на кухню, откуда тотчас донесся его бас, раздававший указания слугам. Федору показалось, что хозяин уже немного пьян с утра.
— Что будем делать дальше? — деловито уточнил Терис, когда им принесли вина и сыра с оливками.
— Вечером мы проберемся на корабль Сандракиса и выйдем в гавань, чтобы поджечь римский флот, — размышлял вслух Федор, — а пока надо бы разузнать, где у римлян штаб, хочется посмотреть, как устроился Марцелл.
Помолчав немного и выпив первую чашу кислого вина, — хозяин подсунул-таки самый дешевый товар, зараза, — Чайка добавил, продолжая размышлять.
— Хотя какой от этого толк. Все равно к нему будет не подобраться, времени не хватит да и сил. А сам он ко мне в гости не приедет. Так что перекусим, а потом пойдем к дому купца, там подождем до вечера. Все, что нужно, у нас уже есть. Главное — сегодня ночью устроить римлянам хороший праздник огня, а потом выбраться из города.
— А кто будет управлять кораблем? — задал наводящий вопрос Терис.
— Всех матросов и капитана мы прогнали. Но я сам умею немного управлять парусами, — вспомнил Федор свои подвиги на море в этой и прошлой жизни, — а что, у тебя есть опыт?
Выяснилось, что Терис, хотя и прожил всю жизнь в горах, тоже умеет ходить под парусами.
— Я несколько раз бывал в море с отцом. Давно, когда мы еще торговали в Генуе, — пояснил он в ответ на удивленный возглас Федора, и не подозревавшего о том, что его адъютант обладает таким талантом, — так что, могу пригодиться.
— Ну тогда, брат, — снизошел до панибратства командир двадцатой хилиархии, — корабль поведем мы вдвоем. А Летис будет ждать нас в доме купца с ним самим и готовыми повозками. Если повезет запалить римлян и убежать от них, той же ночью постараемся выбраться из города. Тем же образом, как и прибыли, «сработаем» под слуг Сандракиса, который вдруг внезапно решил отправиться за новой партией вина. Оно же здесь действительно в хорошей цене.
Сказав это, Чайка отпил новый глоток отвратительного кислого пойла, подсунутого им под видом хорошего вина, и сморщился. Местный хозяин понятия не имел, что человек, сидевший в лохмотьях с другом в самом темном углу харчевни, пил такие вина, что ему и не снились. Но шума Федор поднимать не стал. Ни к чему он сейчас. До вечера надо вести себя тихо. А вечером шума, если поможет Баал-Хаммон, будет больше, чем нужно.
— В общем, пока римляне будут оцеплять гавань и ловить нас, мы проскользнем к дому купца и немедленно попытаемся выехать из Тарента. Может быть, нам повезет. А если нет…
Федор вдруг замолчал. Но Терис и так все понял. Не первый год этот генуэзский паренек воевал с ним вместе. Заметив краем глаза какой-то неестественно яркий блеск, Чайка, обернувшись в сторону, вдруг увидел, что из верхнего города к перекрестку по зажатой домами улице спускается большой отряд римской конницы. Человек сто, разделенных на три турмы.[180] Обеденное солнце играло на шлемах всадников, кольчугах и копьях с заостренным подтоком. Круглые щиты — «Парма эквестрис», как тотчас подсказала Федору цепкая память, — висели сбоку от седла, придерживаемые рукой. Эта «расслабленная» от жары конница медленно двигалась вниз и скоро оказалась на перекрестке, натолкнувшись на запруду из толпы. Здесь движение приостановилось, потому что два римских военачальника, передвигавшиеся впереди отряда, вдруг заспорили, какой дорогой дальше ехать, прямо или все же свернуть направо в обход расположенного неподалеку рынка.
Старший по званию — невысокий коренастый военачальник что-то резко говорил, а второй ему осторожно возражал, но вскоре перестал это делать, замолчав. Старший офицер махнул рукой, и римляне начали медленно поворачивать направо, разгоняя конями толпу.
Разговор происходил не больше чем в пятидесяти метрах от столика, за которым расположились на отдых финикийцы, но из-за шума вокруг Чайка ничего не расслышал, зато имел отличную возможность рассмотреть римских военачальников. И когда он это сделал, то волосы зашевелились у него на голове. Старшим командиром был не кто иной, как сам Марцелл.
— Вот это удача, — пробормотал Федор и, резко обернувшись к Терису, смотревшему в ту же сторону, прошипел, — а ну-ка, дай мне лук!
— Как, — пролепетал Терис, оглядываясь на буянивших за перегородкой посетителей харчевни, — вот так, прямо отсюда?
— Быстро! — едва не закричал Федор, видя, как изменчивая удача медленно уводит римского военачальника в сторону от перекрестка, — другого шанса не будет!
Ничего не понимавший паренек, машинально вытащил из мешка и бросил на стол короткий лук и колчан со стрелами. Федор сразу схватил его, приладил стрелу и встал, опрокинув скамейку. Затаив дыхание, Чайка прицелился, развернувшись в сторону удалявшегося отряда и не обращая внимания на окружающих. Теперь его и Марцелла разделяло метров семьдесят, и все же он был еще в «убойной» зоне и не закрыт никакими препятствиями. Вскоре, однако, проконсул должен был скрыться за колоннами храма Юпитера-Фретерия, возвышавшемся на другом конце небольшой, запруженной народом площади.
Марцелл был в латах и шлеме с красным плюмажем, ехал еще почти лицом к нему, вполоборота, а потому Чайка целился в шею.
— Одна попытка, — пробормотал Федор, — один меткий выстрел и Юлия свободна.
И спустил тетиву. В этот момент сенатор вдруг наклонился к лошади, чтобы поправить ей заплетенную гриву и стрела, проскочив буквально в сантиметре от его шлема, с чавканьем вонзилась в шею второму римскому военачальнику, ехавшему рядом. Офицер вскинул руки, завалился назад и нелепо рухнул под копыта лошади.
Увидев убитого, Марцелл тут же вздыбил и развернул коня, защищаясь от новых выстрелов. Но Чайка даже не пытался пустить еще одну стрелу. Конные легионеры уже полностью перекрыли «зону поражения», закрыв своими щитами и телами проконсула.
— И этот шанс не мой, — спокойно процедил Федор сквозь зубы.
Развернувшись, он заметил изумленного хозяина с подносом дымившейся рыбы. Кабатчик застыл, в ужасе взирая на оружие в его руках.
— Извини, — сказал Федор, отбрасывая лук на пол, — пообедать мы сегодня не сможем. «Проклятым карфагенянам», которые уже давно здесь, надо уносить ноги. Так что в другой раз, друг. Но мы скоро вернемся, помни об этом.
Закончив свою тираду, раздосадованный Федор снова перевел взгляд на площадь. Римляне, развернув коней, с криками и руганью набросились на толпу, принявшись разгонять народ. Всадники стремились быстрее пробиться в сторону харчевни, откуда прилетела стрела, и окружить ее.
— Терис, хватай мешок, и бежим, — коротко приказал Чайка и, не обращая больше внимания на потерявшего дар речи хозяина, быстрым шагом направился сквозь скопление гулявших матросов в надежде, что за то время, пока здесь все осознают, они уже будут на другой стороне.
Так и произошло. Почти. Протолкавшись сквозь множество людей, Федор и Терис оказались у другого края заведения, как вдруг позади раздался вопль кабатчика:
— Держи их, это карфагенские лазутчики!
Перед командиром двадцатой хилиархии мгновенно вырос пьяный матрос с чашей какого-то пойла в руке и попытался преградить дорогу.
— А ну стой! — рявкнул он, пытаясь схватить Чайку за плечо.
Но Федор с ходу, не вступая в переговоры, врезал ему в челюсть. Чаша вылетела из руки матроса и со звоном разбилась об пол. А сам он отлетел назад, со страшным грохотом опрокинув стол. В кабаке вдруг наступила тишина, и Федор услышал отчетливый стук копыт лошадей римских катафрактариев, уже разогнавших толпу на площади и стремившихся охватить харчевню с двух сторон. Еще мгновение, и они будут в западне.
— Стоять всем на месте! — крикнул Федор, выхватывая меч из ножен: — Я убью любого, кто сделает хотя бы шаг.
Терис последовал его примеру, правой рукой достав клинок из-под плаща. Левой же он продолжал крепко сжимать мешок.
Блеснувший в полумраке клинок заставил матросов протрезветь. Никто из них не рискнул сразу броситься на карфагенян, застыв в оцепенении. «Это продлится недолго, — нашептывал Чайке удивительно спокойный в минуту опасности разум, словно он сам смотрел на все со стороны, из безопасного убежища, — их больше, а нас только двое. Скоро они это поймут и набросятся со всех сторон. Надо бежать туда, в переулок».
Не говоря ни слова, Федор сделал знак Терису и попятился к видневшейся в двух шагах узкой боковой улочке. Не успели они прошмыгнуть мимо корзин и телег на другую сторону и углубиться в переулок, как послышались крики, — это толпа бросилась за ними, стряхнув оцепенение. Однако был здесь и свой плюс. За секунду до этого Федор услышал стук копыт римских всадников. Обогнув харчевню, они почти завершили ее окружение, как вдруг толпа нарушила их планы. Чайка даже услышал несколько крепких римских ругательств, когда всадники встретили на своем пути разъяренных пролетариев и стали пинками прокладывать себе дорогу.
— Давай туда, — крикнул Федор, толкая спутника на другую боковую улочку, уводившую вправо.
По пути им попалось несколько горожан, в основном женщин, в ужасе шарахнувшихся от двух мужиков с мечами. Смекнув, что так они привлекают слишком много внимания, Чайка на ходу поймал бившие по ляжке ножны и засунул в них меч, запахнувшись с плащ. Терис сделал то же самое, и в конце улицы они уже выглядели как обычные жители Тарента. Толпа кричала где-то в сотне метров за спиной, там же вновь послышался стук копыт.
— Надо где-то спрятаться, — бросил Федор своему адъютанту, едва они забежали за угол дома, — от конных нам не уйти. Да и от пеших достанется, если догонят.
Чайка нервно осмотрелся. Впереди слева плотно возвышались дома, а справа в двадцати шагах виднелся двухэтажный особняк, окруженный со стороны улицы каменным забором в человеческий рост. За ним росли деревья. В калитку только что вошел слуга с корзиной зелени. За домом просматривался другой пониже, а дальше небольшой парк или алея. В общем, место доля прорыва имелось.
— Давай туда, во двор, — приказал Федор.
И они вдвоем, метнувшись через улицу, на которой было немало народа, к счастью, еще не знавшего о том, что произошло и занятого своими делами, вбежали во двор неизвестного строения. Тотчас мимо дома пронеслось человек десять катафрактариев.
— Что вам надо? — услышал за собой Чайка удивленный голос.
Видимо, когда он развернулся, выражение его лица было не самым добрым и внушающим доверие, — да еще плащ распахнулся, обнажая меч, — поскольку слуга с корзиной в руках тотчас поднял крик.
— Помогите! — заорал он, бросая корзину, — грабят!
— Заткнись, идиот, мы сейчас уйдем, — прошипел Чайка, но было поздно.
Трое чуть поотставших римских всадников показались из-за угла. Проезжая мимо дома, они услышали вопль и тотчас свернули во двор. К счастью, открытая калитка была не столь широка, чтобы свободно могли проехать сразу несколько всадников, и катафрактариям пришлось проникать внутрь по одному. Это дало загнанным в угол карфагенянам несколько секунд на подготовку.
Чайка огляделся. Он успел рассмотреть маленький двор, где росло пять кипарисов, телегу у дальней стены и пару лавок у входа в дом, за которым скрылся перепуганный насмерть слуга. Между стеной дома и каменным высоким забором имелся пустой проем — там начинался соседний участок.
Бросив мешок на землю, Терис спрятался за телегой и завозился там, что-то доставая. Сам Федор, выхватив меч, прильнул к стене рядом с калиткой, приготовившись к отражению атаки. Едва первый катафрактарий ворвался во двор, как он подскочил к нему сзади и нанес мощный удар в бок снизу вверх. Лезвие раскроило несколько звеньев кольчуги и проникло в плоть. Смертельно раненый римлянин вскрикнул. Выронив из рук щит и копье, повалился на жидкую траву, что едва пробивалась сквозь каменистую почву двора.
Второго катафрактария взял на себя Терис. Едва римлянин появился во дворе, как бравый адъютант швырнул в него кинжал. Но всадник вовремя вскинул щит, отбив острое лезвие. Однако едва он его вновь опустил, решив, что угроза миновала, как Терис выхватил из-под полы второй кинжал и на этот раз был точен. Римский всадник рухнул у самой телеги, захлебнувшись кровью из рассеченного горла.
Третий всадник ворвался во двор в тот самый момент, как был убит второй. Уловив движение слева, римлянин отбил щитом бросок копья Федора — тот подхватил оружие убитого — и ударил сверху вниз своим. Чайка резко присел, и это спасло ему жизнь. Широкое лезвие вышибло искры из камня над его головой. Не теряя времени, Федор перехватил древко двумя руками и дернул изо всех сил. Римлянин вылетел из седла, оказавшись на земле. Но схватиться за меч он не успел. Едва вскочив на ноги и протянув ладонь в сторону рукояти, он получил мощный удар мечом в грудь, пробивший кольчугу. И упал замертво. Широкое красное пятно расплылось на его груди, обагрив кольчугу.
— Надо уходить отсюда, пока не явились новые, — проговорил Федор, вытерев окровавленный клинок о рукав туники убитого катафрактария и вкладывая меч в ножны. — Быстро уходить. Они наверняка оцепили весь район харчевни, но мы уже чуть в стороне. Возможно, это нас спасет.
— Я готов, — ответил Терис, выдернув кинжал из горла пораженного им римлянина.
«Хорошие нервы у этого парня, — отметил Федор, приглядываясь к носившимся по двору лошадям и хватая одну за уздцы, — готовый диверсант. Ему при штабе наверняка было скучно».
— Садись позади меня, — скомандовал Чайка, сам забравшись на коня, — время дорого.
Терис подхватил мешок и устроился позади командира двадцатой хилиархии. Чайка тотчас наддал сандалиями по бокам коню и тот рванулся с места под грузом двух седоков.
Федор решил не выезжать на улицу, а пробраться дворами. И ему это удалось. Они с ходу перемахнули низкий заборчик, оказавшись на соседнем участке. Здесь было пустынно, лишь старая прачка развешивала выстиранные хитоны на веревках, шарахнувшись в сторону от лошади. Небольшой дом они обогнули стороной и ворвались в аллею, где уже попадались люди. Немного попугав горожан, Федор пронесся на коне до конца аллеи, на которой ни конных, ни пеших легионеров не было, и, свернув за угол на другую улицу, поскакал дальше. Минут пять он подгонял лошадь, пролетая сквозь людские скопления и не обращая внимания на крики. А потом, когда оказался где-то в нескольких кварталах к северу от места событий, где жизнь текла по-прежнему мирно, осадил коня в пустынном месте улицы и спрыгнул на камни мостовой. Терис, так и не выпустивший мешка из рук, тоже оказался внизу.
— Ну пошла отсюда, — хлопнул Федор по крупу лошади, а сам нырнул в переулок, куда выходили задние дворы лавок. Здесь было полно грязи и мусора, но Чайку это устраивало. Здесь на двух запыхавшихся «слуг» никто не обратил внимания.
Сначала Федор собирался пройти к дому греческого торговца и там отсидеться до темноты, но во время бешеной скачки принял другое решение. Если за ними будет погоня, то место, где они попытаются избавиться от коня, будет вскоре оцеплено, а окрестные дома прочесаны. Дом Сандракиса находился не так далеко от порта, и Чайка, после неудавшегося покушения на сенатора, не хотел раньше времени приводить римлян к акватории. Несмотря на промах и возникший после него переполох, Федор не собирался отказываться от ночного нападения. А потому во время скачки, он молился, чтобы римляне отстали. Так и случилось. Сейчас вокруг все было тихо, им удалось запутать следы, и погоня осталась в стороне.
— Кое-что изменилось, — объяснил он на ходу Терису, не задавшему пока ни одного вопроса, — сначала пройдем еще квартал на север и лишь потом свернем к порту. В дом купца мы не пойдем. Проведем оставшееся до вечера время на корабле.
Терис молча кивнул, закидывая мешок за спину.
Так они шли примерно минут сорок, окольными путями пробираясь к порту. За это время им пару раз повстречались римские патрули, заставив понервничать. Но эти легионеры были пешими и, похоже, никакой информации о нападении на Марцелла еще не получали. А потому оставили без внимания двух путников с мешком, бредущих в сторону порта. Здесь таких людей с поклажей было много, а по мере приближения к гавани, становилось все больше. И вскоре Федор с Терисом благополучно затерялись в этом потоке груженых повозок и людей с мешками и амфорами.
Когда они вошли на территорию торгового порта, миновав очередной кордон солдат, ленивым взглядом осматривающих всех прохожих, солнце уже клонилось к горизонту. Жара начала спадать, а торг был еще в самом разгаре. Весь этот купеческий гвалт и не думал заканчиваться. Карфагенянам пришлось вновь пробираться сквозь пеструю толпу, преграждавшую им дорогу к уже видневшемуся кораблю. Несколько раз, завидев рыжие панцири, Чайка едва не хватался за меч, укрытый под накидкой, но, слава богам, все обошлось. Они не привлекли внимания бдительных стражей порядка и благополучно взобрались по сходням на палубу торгового корабля. Здесь они с радостью увидели Летиса, примостившегося в тени кормовой надстройки, который загорал с безмятежным видом.
— А где Сандракис? — первым делом уточнил Федор, останавливаясь рядом с другом.
— Там, внизу, — лениво поднял руку здоровяк, — отдыхает.
— А капитан и матросы? — не отставал Федор.
— Отправили в кабак, как ты и велел, — проговорил Летис, которого клонило в сон.
— И никто не возмущался? — на всякий случай поинтересовался Чайка.
— Ты что, — удивился Летис, — ты бы видел их довольные рожи. А у вас как дела?
— У нас, — переспросил Федор, потянув с ответом, — да в целом тоже все в порядке. Так, встретили Марцелла и устроили небольшой переполох неподалеку от рынка.
— Вы вдвоем атаковали сенатора с охраной? — Летис даже привстал, ожидая подробностей.
— Атаковали, это сильно сказано, — поскромничал Федор, поглядывая сквозь полуприкрытые веки на солнце, — но, одну стрелу я выпустил. Правда, промазал. Пришлось уходить от погони, и теперь нас ищут, надеюсь, только в центре города.
— Так что, здесь все отменяется? — разочарованно протянул Летис, оглядывая палубу корабля.
— Ни в коем случае, — отрезал Федор, — ты сейчас забираешь Сандракиса и возвращаешься с ним в дом. Там привяжешь его, на всякий случай, и ждите нас. Как стемнеет, мы постараемся поджечь корабли римлян и добраться до берега, а оттуда до дома. И сразу покинуть город под видом торговых людей.
Федор нахмурился, помолчал немного, добавив:
— Это если повезет. А если нет, и до рассвета мы не вернемся — выбирайся из Тарента один.
— Может, я с вами пойду? — осторожно попросил Летис. — Пропущу ведь все самое интересное.
— Нет, — отрезал Чайка, — там ты нужнее. Никто кроме тебя не справится с этой задачей. Забирай купца и отправляйся, а мы останемся здесь ждать сумерек. И, если боги нам помогут, то сегодня ночью устроим римлянам настоящий праздник огня.
Когда широкая спина Летиса, перед которой силуэт греческого торговца казался особенно хлипким, исчезла среди разношерстного люда, все еще занимавшего площадь, Чайка обернулся в сторону солнца, ловя последние лучи. Постояв так пару минут, он стряхнул с себя расслабленное состояние, охватившее его на берегу моря, и сказал Терису.
— Ну пойдем готовить преставление.

Глава пятнадцатая
Сквозь дарданов

Вернувшись на берега Истра с пятью сотнями конных солдат, из которых Иллур разрешил ему сделать моряков и морпехов, пополнив команды кораблей, скифский адмирал остался доволен увиденным. Токсар времени зря не терял. Он согнал почти всех бойцов на берег и, судя по результатам, заставил их трудиться днем и ночью. Проделанный объем работ впечатлял — имевшиеся ворота были отстроены заново, а стены заботливо подправлены стащенными со всей округи камнями. Крепость уже почти возродилась. Впрочем, было еще что доделать.
— Надо башни тоже привести в порядок, — решил Ларин, после осмотра произведенных Токсаром работ, — и поставить на них несколько метательных машин с кораблей.
— Зачем? — удивился верный помощник. — Разве мы здесь надолго останемся?
— Надолго, — подтвердил Леха, осматривая живописные окрестности, вид на которые открывался с вершины прибрежного холма, — Иллур приказал сделать из этой крепостицы такую, чтобы ни за что было не взять. Здесь у нас будет новый перевалочный лагерь, откуда в Македонию двинемся.
Он оторвал взгляд от реки и перевел его на бородатого скифа.
— В общем, будем укреплять дальше, — решил он, — кроме башен, на которые надо еще камней привезти, думаю, надо построить крепкую пристань. Возьмешь плотников, что корабли мне чинили, и туда отправишь. Мастера у нас, хвала богам, имеются.
— Я еще задумал частокол вокруг холма вкопать на половине полета стрелы, — поделился соображениями Токсар, — а напротив главных ворот даже двойной соорудить. Не так быстро враг подойти сможет.
— Тоже дело, — похвалил Ларин помощника, — соображаешь, Токсар. Слушай, может тебе в инженеры пойти? А что, отправим тебя к грекам, подучишься.
Но, увидев нахмуренное лицо скифа, Леха хлопнул его по плечу, добавив.
— Ладно, не дуйся, пошутил я. Делай пока, что задумали.
Так прошла еще неделя. Погода неожиданно испортилась, зарядили дожди. Военные строители поневоле, барахтаясь в грязи, устанавливали частокол из свежеструганных бревен вокруг каменистого холма. Вкапывая в твердую землю колья, они постоянно поглядывали на небо и молились богам, чтобы те прекратили это буйство воды. Прекратить работы до наступления хорошей погоды Леха наотрез отказывался — Иллур уже получил сообщение, что крепость почти готова и выдвинулся с армией в сторону Истра. Пристань, которую адмирал лично инспектировал трижды в день, раздавая тумаки и награды плотникам, вышла на славу. К ее нескольким пирсам могло причалить не меньше пятнадцати триер. Чуть поодаль Леха приказал построить еще одну, поменьше, для торговых судов. На случай развития торговли с окрестными народами, если Иллур решит все же не идти дальше вверх по Истру, просто захватив их. В общем и целом укрепления получились знатными. Конечно, о том, чтобы разместить в крепости всех воинов Иллура не шло и речи, но к концу недели Леха был готов принять здесь небольшую армию.
За это время дарданы никак не побеспокоили вгрызавшихся в берег скифов. Аргим постарался обезопасить новый порт на берегу Истра от набегов местных воинственных жителей. По сообщениям, которые скифский военачальник присылал адмиралу с гонцами, он продвинулся в глубь территорий дарданов не слишком далеко — по Лехиным подсчетам километров на двадцать, — но, встретив перед собой множество крепостей и укрепленных поселений в нарождавшихся горах, снизил темп продвижения. Конница захватила близлежащие долины, но для штурма крепостей ей не хватало поддержки пехоты Ларина, а он продолжал сидеть на берегу, занятый строительством. Впрочем, самого адмирала это устраивало. Он решил дождаться Иллура и уже с ним двигаться в горы, снова сменив флагманскую триеру на коня.
Дарданы, по сообщениям Аргима, оказывали жестокое сопротивление. Это был многочисленный и воинственный народ, у которого имелась мощная армия из конных и пеших воинов, уже потрепавших авангард скифов в нескольких открытых сражениях. Но и скифы не вчера родились. Аргим продолжал теснить их все дальше в горы, где, по данным разведки, в хорошо укрепленных долинах находились их главные города. С севера наступали македонцы. И дарданы вели яростную войну на выживание, обороняясь и контратакуя на двух фронтах. Слушая донесения, Ларин отчетливо понимал, что еще успеет повоевать с дарданами. Быстро они не сдадутся. А потому спокойно достраивал крепость и ожидал подхода основных сил.
На исходе восьмого дня дожди закончились и почти сразу ему доложили, что на противоположном берегу появилась конница. Выйдя на только что отстроенную башню, откуда открывался отличный вид на реку, Леха вдохнул напоенный ароматом свежести воздух, приставил ладонь ко лбу и в лучах вечернего солнца, разглядел приближавшиеся полки.
— Ну, вот и братец пожаловал, — пробормотал Леха и добавил, обернувшись к Токсару, что ходил за ним по пятам, словно тень, — начинается новая жизнь.
Он не ошибся. Едва переправившись на другой берег, тридцатитысячная конная армия царя скифов расположилась лагерем вокруг крепости. И в наступивших сумерках на берегу было уже не протолкнуться от юрт и лошадей, изредка оглашавших окрестности своим ржанием. Зажглись костры. В воздухе запахло ароматом горячей пищи.
— Хорошую крепость построил, Ал-лэк-сей, — похвалил Иллур, осмотрев наутро восстановленные сооружения, — но не пристало скифу отсиживаться за стенами. Ты хороший моряк, но дальше нам нужно двигаться посуху. Не забыл еще, как на коне сидеть?
— Да как же я забуду, — усмехнулся Леха, задумчиво почесав бороду, — до твоей ставки только так и можно было добраться. На корабле туда не доплыть.
— Это верно, — в свою очередь улыбнулся Иллур, оглядывая бесконечные долины, начинавшиеся на другом берегу и тянувшиеся до самого горизонта, — много земель мы захватили. И без конной армии их не удержать. Но и к морю греческому мы еще вернемся. А пока я хочу захватить горы дарданов, за которыми лежит Македония. А там и до другого побережья недалеко.
Леха не стал спорить. Горы так горы. Опорную базу для флота в среднем течении Истра они устроили на славу. Вчера он получил известия с побережья Малой Скифии, от командира эскадры квинкерем, что появлялись греки, но были отброшены. Серьезных потерь нет. Иллур уже отправил туда пятитысячный корпус для укрепления порядка в новых землях, а сам адмирал организовал регулярное патрулирование по реке своих бирем и триер, чтобы случайно не затронутые войной местные жители не подумали считать себя свободными. Так что побережье и вся река вплоть до этих мест теперь контролировалась флотом скифов. А берега и глубинные земли — их конницей. Можно было и в горы подаваться. Навстречу к македонцам, громившим дарданов где-то в южных ущельях Балкан, или Гема, как здесь называли эти горы.
На следующее утро почти вся армия, — Иллур оставил здесь только тысячу воинов, — снялась с места и направилась вверх по долине. Ларин был удивлен, что его кровный брат привел с собой далеко не всех имевшихся в его распоряжении воинов. Впрочем, пообщавшись с Иллуром, выяснил, что обескровленный корпус Арчоя, обогнувшего Карпаты, а также воинство Тарнары, куда вновь входили и амазонки Исилеи, Иллур оставил в землях гетов, защищать его новые границы на западе. Там, где еще обитало немало воинственных племен, не испытавших пока на себе тяжелую поступь скифских коней и ударов его «бронированной» армады. Среди них было немало кельтов, о силе и несговорчивости которых Ларин был наслышан от своего карфагенского друга. Много войск Иллур оставил и в северных землях гетов, примыкавших к горам и новым владениям скифов, — Тире и Ольвии. Не говоря уже о самих этих городах. Разросшаяся кочевая империя требовала теперь гораздо больше войск для защиты своих границ. Но Иллур, похоже, не собирался останавливаться на достигнутом. Ведь лучшая защита — это нападение. А если вспоминать о тайном соглашении с Ганнибалом, предстояло захватить еще множество земель и, если не по Истру, то по самому побережью Адриатики, дойти аж до Северной Италии. А там схлестнуться с легионами Рима. Поэтому Ларин был не удивлен, когда Иллур поведал ему о наборе рекрутов в конные и даже пешие полки.
— Вся конница Палоксая, что сбежала с поля боя, теперь служит мне, — рассказывал ему кровный брат, покачиваясь в седле, — набралось почти четыре тысячи человек.
— Они даже не переметнулись к грекам? — изумился адмирал, внимая словам Иллура.
— Нет, — ухмыльнулся царь, — они вспомнили, что родились скифами. Сами вернулись ко мне, и я не казнил их.
Он скользнул взглядом по окрестным скалистым холмам, становившимся все круче, и продолжил свою мысль.
— В наказание я отправил их в набег на земли греков. И они отлично справились, сотни деревень, принадлежавших Томам и Одессу, сожжены. Берега Истра хорошо защищены. А греки в панике ожидают нападения на свои города.
— То-то я думаю, отчего они вдруг решились напасть на наше побережье, — задумчиво проговорил Ларин, понятия не имевший о набегах на греков, — а это была месть.
Честно говоря, он был немного обижен, ведь кровный брат его даже не проинформировал о своих действиях. «Впрочем, он царь. Ему виднее. А мне тогда не до греков было, — быстро успокоился адмирал, — и тут забот хватало».
— Все племена, что живут по берегам Истра, — развивал перед кровным братом свои планы Иллур, — все, кто жил под Палоксаем, в крайних землях греков, их данники и дальше, до самых этих земель, тоже пойдут служить в мою армию. Мне нужно больше солдат.
— Трибаллы не пойдут, — осмелился возразить адмирал, вспомнив отчаянное сопротивление небольшого народа, который они с Аргимом почти истребили.
— Пойдут, — отмахнулся Иллур и добавил таким тоном, словно говорил о судьбе животных, не стоивших внимания. — А если ты прав, то о них больше никто никогда не услышит.
— Тогда нам придется истребить и всех дарданов, — предупредил Ларин, посмотрев вперед, на зелено-желтые скалы, возвышавшиеся в половине дневного перехода.
— Филипп только поблагодарит меня за это, — усмехнулся Иллур, в глазах которого горел огонь, — а, может быть, даже пришлет золота. Ведь дарданы давно беспокоят его северные земли набегами. И он сам не раз ходил на дарданов, выжигая целые города, но они до сих пор не сломлены.
— Мы могли бы обойти их по реке, — предложил адмирал, — и выйти к Македонии чуть дальше.
— Там живут скордиски, а они служат македонцам, — отмахнулся от такого предложения Иллур, — Они отказались пропустить мою армию. А если я принудил бы их силой, то Филипп мог бы меня неверно понять.
«Ишь ты, как заговорил, дипломат просто, — удивился Ларин. — Так вот почему мы не двинулись дальше вверх по реке. Там обитают данники наших союзников. Ну да ладно, меньше народу положим. А крепость-то не зря отстроили, не ровен час, еще может пригодиться».
Свободное продвижение по землям дарданов закончилось только через пару дней. Все это время Ларин, ехавший рядом с вождем скифов, замечал по сторонам сожженные деревни и разрушенные укрепления. Десятки трупов отмечали путь скифского авангарда, пролегавший по тем же долинам много дней назад. А когда они въехали в обширную долину, где на берегу горной реки стоял разрушенный город дарданов, то счет трупам пошел на сотни и тысячи. Никто их не убирал и не хоронил, а потому над окрестностями сожженного города кружили сотни стервятников.
— Похоже, здесь была жестокая битва, — заметил Леха, осматривая усыпанные трупами дарданов и скифов тела.
Мертвые лошади говорят о том, что скифам здесь противостояла и конница дарданов. Судя по искусно сделанным доспехам всадников, а также разукрашенным щитам, мечам и обломкам копий, видневшимися повсеместно, дарданы неплохо умели изготавливать оружие и защиту от него. Но это мастерство не спасло их от натиска скифских орд.
Часть метательных орудий Иллур приказал снять с кораблей и взять с собой, а своего кровного брата назначил командиром обоза. Так что теперь Леха вновь был старшим артиллеристом, чему в особенности обрадовался Токсар. В его распоряжении находилось теперь пять баллист и три катапульты, разобранные и погруженные на телеги. Такого арсенала могло вполне хватить для штурма небольшой крепости. И эта крепость не замедлила объявиться.
На следующее утро, когда их повстречал разъезд, посланный Аргимом, скифы мощным потоком влились в очередное ущелье, сразу заметив у перевала крепость дарданов, под которой лагерем стояло воинство Аргима. И стояло, судя по всему, довольно давно. Крепость была невелика, но выстроенная почти у самого перевала, надежно преграждала путь в следующую долину, запечатав единственную дорогу. Продвинуться дальше можно было, лишь взяв ее или совершив обходной маневр.
— Мои разведчики обшарили все соседние долины, — ответил на это предложение адмирала Аргим, — но в каждой из них перевалы закрыты крепостями. Обойти все перевалы можно, лишь совершив проход по землям скордисков или вернувшись обратно по реке. Но это долго, да и нет уверенности, что с другой стороны нас не встретят подобные укрепления.
— Мы не будем делать ни того, ни другого, — решил Иллур, осмотрев подступы к крепости издалека. — Ал-лэк-сей, сколько тебе понадобится времени, чтобы разбить ворота своими машинами?
Ларин присмотрелся. Крепость была небольшой, всего пара башен, не считая той, в которую упиралась дорога. Мост через ров, по которому шумел горный ручей, поднят. Стены не очень высокие, но хорошо сложены. Не расшатать. А за счет своего расположения на самой высокой точке, это укрепление вполне могло держаться сколь угодно долго, получая припасы из соседней долины. Даже отсюда было видно, как дарданы в кольчугах сновали к перевалу и обратно, абсолютно не беспокоясь насчет скифов. Стрелы доставали до стен только с близкого расстояния. Об окружении и речи быть не могло. Разве что забросить туда, поднявшись по отвесным стенам, отряд подготовленных бойцов-альпинистов или дивизию «Эдельвейс», но об этих солдатах из прошлой жизни Ларин приказал себе забыть. Был бы порох, можно было бы устроить небольшой взрывчик. Но пороха тоже не было. Хотя Ларину и приходили в голову иногда мысли использовать то, чему его учли когда-то в школе морпехов. Но даже для черного пороха, кроме известных с древности серы и древесного угля, нужна была селитра. А к ней первые «бомбисты» шли не одно столетие. В этом времени ее просто еще не существовало. Во всяком случае, если что и было, то Ларин понятия не имел, где это взять.
Разглядывая крепость дарданов, Леха вспомнил о зажигательных снарядах, которые Калпакидис научил изготавливать скифов вместе с метательными машинами. Адмирал прихватил с собой несколько горшков с этой смесью, состава которой не знал. Ну не был он химиком от природы. Заряды напоминали уже известный ему «греческий огонь», пахли отвратительно и могли только поджечь что-нибудь, но никак не взорвать. Приходилось, однако, довольствоваться тем, что есть.
«Эх, — сокрушался Леха, поглядывая на обнаглевших дарданов, совершенно бесстрашно расхаживавших вдоль стен со своими разукрашенными щитами, — знал бы заранее, взял с собой самого Калпакидиса. Тот что-нибудь обязательно придумал бы. Особенно, если пытнуть каленым железом. У греков от этого фантазия быстро просыпается».
— Трудновато, — проговорил наконец адмирал, закончив свои наблюдения.
— Вот если бы орудия поставить чуть повыше, так чтобы доставали тех, кто стоит на стенах и за ними, — мечтательно заметил начальник осадного обоза, — тогда можно было бы разбить или захватить ворота. Хотя они и выглядят очень крепкими. А просто так снизу таран подкатить, очень много людей положим.
— Хорошо, — неожиданно согласился Иллур, приняв решение, — к ночи построить курган из камней и начать осаду. Не позднее чем завтра мы должны взять эту крепость. Я оставлю вам несколько тысяч всадников, а сам встану лагерем в соседней долине. Тут нет места для всей армии. Утром я вернусь, и двинемся дальше.
Сказав это, скифский царь развернул коня и направился в обратную сторону, ничего больше не собираясь обсуждать. У Ларина от такой перспективы даже челюсть отвисла. Он перевел взгляд на Аргима, но тот был спокоен. Конечно, не ему же надо на стены лезть.
— Ну надо так надо, — развел руками морпех.
Впрочем, и Аргим без работы не остался. Его люди собирали по всей долине камни и свозили их к самой крепости, сваливая на другой стороне рва под настороженными взглядами дарданов. Защитники крепости пытались обстреливать их из луков, чтобы задержать строительство кургана. Но конные скифские лучники, специально выдвинутые вперед к стенам, не давали дарданам особенно разгуляться.
Для ускорения процесса, Леха даже выделил несколько телег из обоза для перевозки особо крупных камней. А все конные скифы привозили к месту строительства насыпи такие камни, какие только могли поднять на коня. К своему удивлению перед самыми сумерками напротив крепости возвышался курган высотой почти в две трети стены, которая на глаз доходила до шести метров.
На плоской вершине вытянутого вдоль стен кургана Ларин смог разместить четыре орудия. Две баллисты и две катапульты. Больше не уместилось, но и этого было достаточно для того, чтобы убедить дарданов в серьезности намерений. Еще не было сделано ни одного выстрела, а дарданы мгновенно оценили опасность и даже предприняли контратаку.
Не успели скифы втащить последнюю баллисту на курган, как перекидной мост со скрипом опустился на этот берег и по нему хлынули сотни пехотинцев в кольчугах, со щитами и копьями. Нападение было направлено на холм, с которого дарданы хотели сбросить угрожавшие им машины. Но Аргим не спал, и его конница мгновенно опрокинула дарданов в реку.
Атака, тем не менее, была столь стремительной, что несколько десятков бойцов из крепости все же прорвались к машинам в тот момент, когда там как раз находился Ларин с Токсаром. Охранявшие курган пешие лучники встретили наступавших градом стрел, но дарданы, не обращая внимания на потери, прорвались сквозь их строй и, умертвив многих, устремились к вершине.
Наблюдая эту атаку, Ларин решил, что нападение совершают камикадзе, ценою своих жизней решившие отвести опасность от крепости. На вершине холма, кроме него и Токсара находилось всего человек пятнадцать скифов-пехотинцев, которые должны были вскоре начать стрельбу из машин.
— Мечи к бою! — крикнул Леха, увидев, что все попытки остановить дарданов на подступах не увенчались успехом и наверх карабкаются, охватив курган полукольцом, человек двадцать в плоских шлемах, со щитами и копьями. Разъяренные лица защитников крепости Леха уже не видел, быстро наступали сумерки. Но тусклое мерцание доспехов и наконечников копий, передвигавшееся по кургану вверх, говорило, что опасность уже близко.
Он едва успел выстроить на краю кургана своих артиллеристов, поручив Токсару правый фланг, как снизу показались первые дарданы, и завязалась схватка. Ларин, у которого не было с собой щита, едва увернулся от резкого выпада копьеносца, поразившего в бок стоявшего рядом бойца. Скиф, ждавший удара с другой стороны, глухо вскрикнул и повалился на камни. А Ларин, понимая, что его жизнь зависит от быстроты реакции, рубанул с размаху по руке дардана и отсек ему предплечье вместе с зажатым в ладони копьем. Дикий рык раненого был подтверждением, что морпех не промахнулся Но на всякий случай Леха ударил противника мечом в шею, окончательно решив вопрос. Затем, увидев рядом следующего бойца, он подхватил копье и метнул в него. Бросок оказался точным. Копье поразило дардана в грудь, выйдя из спины.
— Хреновые у вас кольчуги, ребята, — заметил на это Ларин, быстро подхватывая с земли щит и принимая на него удар очередного копья.
— Хреновые, — повторил он, вонзив свой меч в грудь дардану, когда острие клинка адмирала, пробив металлические кольца, вошло в плоть, — поучились бы у кельтов.
Дарданы успели перебить половину его артиллеристов и повредить одну катапульту, к тому моменту как снизу подоспели скифы. Впрочем, Леха почти справился своими силами.
— Жаль артиллеристов, — сокрушался он чуть позже, когда, заменив солдат новичками, готовился к первому обстрелу крепости, — обученные были солдаты.
— Ничего, — успокоил его раненный в левую руку Токсар, находившийся тут же, — хватит и тех, что есть.
Он оказался прав. Обстрел начали уже в темноте и, чтобы видеть лучше, куда посылать ядра, решили для начала подсветить цель, забросив в крепость несколько зажигательных снарядов. Эффект превзошел все ожидания. Нет, в пороховой погреб, конечно, не угодили. Его еще в природе не существовало. Но зато попали в склад, где хранились бочки со смолой, отчего в осажденной крепости быстро начался пожар.
— Вот так вот, — радовался Леха успехам своих канониров, наблюдая за метавшимися в огне дарданами, — а ну давай вон в ту башню целься, смотри, сколько их там собралось.
Через час, когда пожар охватил крайнюю башню и прилегавшие к ней дома и амбары, дарданы не выдержали. Мост вновь опустился, и они пошли на новый приступ. На этот раз атака была подготовлена лучше. Дарданов высыпало из крепости человек триста пеших, за которыми последовала конница, еще не меньше сотни. И вскоре у подножия холма завязалось настоящее сражение.
Но и Леха на этот раз подготовился лучше, предвидев подобное развитие событий. Курган с баллистами охраняло почти шестьсот конных лучников и копейщиков, пробиться с ходу через которых не представлялось возможным. А потому артиллеристы продолжали «утюжить» постройки за крепостными стенами, даже когда бой приблизился к самому кургану.
Наблюдая за этой контратакой, Ларин неожиданно увидел иной, более быстрый способ захвата крепости. Он был прост, как все гениальное. Дарданы слишком увлеклись атакой и, видимо, желая выслать новые отряды на помощь сражавшимся, не закрыли ворота. Но прорваться к ним можно было, только сломив сопротивление сотен контратаковавших дарданов. Аргим, похоже, тоже заметил открытые ворота, сквозь которые из крепости постоянно просачивались пехотинцы, и рвался к ним. Но на это требовалось время. А пока Ларин приказал перенести стрельбу на главные ворота.
— Поможем нашей коннице, — решил он, — а ну давай целься в ворота. Надо развалить их в хлам или хотя бы повредить так, чтобы закрыться не смогли.
На сей раз выцеливать взялся сам Токсар, жаждавший отомстить дарданам за ранение. И первое же ядро пробило в воротах огромную дыру. Второе ушло в перелет, а третье угодило в крайнюю балку, выбив ее из креплений. Ворота немного перекосило.
— Давай, Токсар! — заорал Леха увидев, что его план может сработать. — Еще пара таких попаданий и мы прорвемся внутрь. Они никогда их не закроют. Нечего будет закрывать!
И Токсар не подвел. Следующие ядра раздробили еще несколько бревен, окончательно перекосив ворота. Подъемный мост тоже удалось повредить. И к тому моменту, как по нему проскакала конница скифов, опрокинув в ров противника, закрыть ворота было уже невозможно. Дарданы яростно сопротивлялись, попытавшись забаррикадировать проем. Но скифов было уже не остановить. Новым ударом всадники Аргима вышибли дарданов из ворот и погнали по залитым огнями пожарища улицам небольшого селения, спрятавшегося за стенами горной крепости.
К рассвету желание Иллура исполнилось.

Глава шестнадцатая
Послы македонцев

Захватив ключевой перевал, скифы, не дожидаясь, пока об этом узнают жители соседних селений, немедленно предприняли атаку в глубь территории дарданов. Еще не рассвело, а конница Аргима, проскользнув в долину за перевалом, атаковала и с ходу захватила несколько деревень, не ожидавших нападения. Ларин, обосновавшись со своим обозом и пехотинцами в захваченной крепости, дожидался Иллура, приказав привести в порядок только что разрушенные ворота. И на всякий случай перебросить все метательные орудия на дальнюю стену, которая теперь становилась внешней линией обороны.
Иллур появился почти одновременно с гонцом от Аргима, который сообщал о том, что ему удалось захватить почти всю долину и приблизиться к еще одной крепости, которая построена над самой пропастью, примыкает к горному озеру и кажется неприступной.
— Этак мы тут надолго застрянем, — поделился Леха информацией и своими соображениями с царем, — если у дарданов в каждой долине по такой крепости выстроено.
— Не бойся, Ал-лэк-сей, — успокоил его Иллур, — внешнее кольцо благодаря тебе мы прорвали и теперь мы в самом сердце их земель. Сколько бы дарданы ни сопротивлялись, мы все равно победим. Да и македонцы, я слышал, близко.
— Да? — удивился Ларин. — И сколько дней до них еще пробиваться?
Царь, решив не отдыхать с дороги, вновь вскочил в седло.
— Поедем, посмотрим, что за крепость отыскал нам Аргим, — приказал он, не удостоив адмирала ответом.
Оставив гарнизон в захваченном селении, кровные братья покинули его вслед за несколькими тысячами всадников. Путь оказался недолгим к вечеру они прибыли в горную местность, где сходилось три долины. По двум из них текли реки, образуя в котловине небольшое, но глубокое озеро. Из него вытекала еще одна река. Бурная и стремительная. Ниже по течению виднелись мощные пороги. Крепость находилась на одной из скал, нависавших над берегом озера, и перекрывала путь в самую узкую долину, уходившую на восток. Берега озера тоже были узкими, а кое-где и отвесными. Но отважные всадники Аргима, вся армия которого сосредоточилась сейчас в западной долине, тем не менее, ухитрились обойти его и достичь порогов, оставив крепость в неприкосновенности. Путь в две другие долины был хотя и опасен, но проходим.
— Дорога разведана. Молодец, Аргим, — похвалил военачальника Иллур, когда они приблизились к горному озеру, яркая синева которого поразила Леху.
— Что будем с крепостью делать? — поинтересовался Ларин, разглядывая воздвигнутое дарданами на неприступной высоте оборонительное сооружение. В сторону крепости вела лишь узкая, высеченная в камне тропа. Конным туда было не пробраться, только пешим. Вся тропа находилась под обстрелом защитников, маячивших на стенах. Предприняв атаку, здесь можно было оставить множество солдат без всякой уверенности в победе. К счастью, и сами дарданы не могли безнаказанно убивать оттуда тех, кто находился у озера. Стрелы доставали лишь до тропы под стеной. Да и контратаки защитников представлялись начальнику осадного обоза практически невозможными.
Озеро имело два уровня. На перепаде высот даже образовался небольшой водопад с теснинами. Вода обтекала валуны через протоки и с яростью обрушивалась вниз. Шум от впадавших в озеро рек и водопада стоял такой, что Ларин едва слышал сидевшего рядом на коне скифского царя.
— Аргим умный воин, — заметил Иллур, тоже осмотрев подходы к горной крепости, — он не стал штурмовать. И мы не будем.
Закончив наблюдения, скифский царь пожал плечами.
— Оставим здесь людей, которые обложат крепость, и двинемся дальше на встречу македонцам. Зачем терять воинов. А эти, — он махнул в сторону защитников крепости, — сами сдохнут от голода или сдадутся. Поехали, Ал-лэк-сей.
Иллур махнул рукой, и воины двинулись дальше. Леха, смекнув, что на такой дороге, что виднелась впереди легко потерять все орудия, приказал солдатам нести их части на себе, а телеги пустить порожняком. Мало ли что. К сожалению, его подозрения вскоре оправдались.
Огибать озеро пришлось по узкой тропе вслед за разведчиками Аргима. Передвигался Леха с особой осторожностью, поглядывая с откоса то в бурлящую синюю воду, то на покрытые небольшими снежниками вершины. Часто адмирала тянуло слезть с лошади и взять ее под уздцы. Очень уж узкой была тропинка. Но присутствие Иллура, который даже не смотрел под копыта коню, доверяя ему самому выбирать дорогу, не позволяло расслабиться.
Неожиданно Ларин услышал далеко позади крики и громкий всплеск. А обернувшись, заметил, как в озеро рухнула телега из обоза. Возница, шедший рядом, уцелел. Течение тут же подхватило ее и раскрошило о камни, пропустив сквозь теснину лишь обломки. Лошадь, освободившись от груза, долго пыталась выбраться на берег, но и ее течение притянуло к водопаду и сбросило вниз. Зрелище падающей с водопада лошади, настолько впечатлило командира обоза, что он долго стоял на месте, не решаясь двинуться дальше и провожая взглядом уцелевшее животное, которое, вынырнув, спокойно продолжило свое плавание к дальнему берегу и благополучно на него выбралось. Сделав над собой усилие, Ларин все же тронулся дальше по извилистой тропе.
Наконец, они преодолели самый опасный участок дороги по краю озера, оказавшись в долине. Здесь их поджидали передовые отряды Аргима. Оглянувшись назад, Леха увидел сотни всадников, по цепочке преодолевавших опасный путь, и защитников крепости, в напряжении следивших со стен за ними. Стрелы до другого берега озера не доставали. А метательных машин у дарданов не было. Свою задачу — не пустить скифов в находившуюся с востока долину — они пока выполнили. Но и сами стали теперь заложниками.
Оставив позади крепость, войска скифов растеклись по раскинувшейся перед ними долине, устроив в ней лагерь. Сумерки наступили быстро. А еще незадолго до них вернулся разведчик Аргима, сообщив, что впереди долина раздваивается, и дорога сразу через два перевала идет уже вниз. Крупных сил дарданов там не замечено.
— Похоже, самое высокое место мы прошли, — заметил на это адмирал, — и без особых потерь. Честно говоря, я ожидал от дарданов сильного сопротивления. Трибаллы воевали и то лучше.
На утро Ларин быстро раскаялся в своих словах. На двух пустых перевалах, обнаруженных вчера вечером, с рассвета их поджидали тысячи дарданов, наглухо запечатав выход из долины.
— А вот и наши друзья, — пробормотал Леха, едва приблизившись на коне к перевалу. Осадный обоз двигался позади. Все орудия перетащили по узкой тропе вдоль горного озера без потерь, если не считать утонувшей телеги.
Однако в этом сражении его артиллеристам поучаствовать не пришлось. Местность была уже достаточно пологая для широкого применения конницы, и царь скифов, не раздумывая, послал в атаку свои полки. Облаченные в чешуйчатую броню всадники, проскакав по долине, поднялись на перевал и двумя потоками обрушились сразу на оба перевала. Благо сил у Иллура хватало.
Но дарданы выстояли, отразив первый удар. Немного потеснив противника, конница увязла на перевалах. Оказалось, что дарданы перегородили их телегами в несколько рядов, чтобы задержать наступление или, может быть, чтобы отрезать себе пути назад. Всадники скифов с копьями наперевес смяли первые ряды, но были атакованы со всех сторон и, потеряв некоторое количество солдат, отошли.
Увидев это, Иллур пришел в ярость.
— Немедленно сбросить их с перевалов! — заорал он на своего посыльного и добавил, едва сдержав себя: — Если эта атака не закончится победой, то всех сотников казнить!
«Узнаю брата», — подумал, невольно вздрогнув при звуке этого голоса, Леха.
Посыльный ускакал.
Не успели скифы перестроиться и предпринять новую атаку, как на перевалах произошло заметное шевеление, и вниз покатились горящие телеги. Сбивая всадников и рассекая ряды атакующих, телеги докатились до самой долины, где рассыпались от ударов о камни.
— Эти приемы я уже видел, знакомая техника, — поделился впечатлениями Ларин, — такая же атака трибаллов стоила мне нескольких кораблей. Интересно, кто у кого научился?
Но Иллур не разделял оптимизма своего кровного брата. В ярости, сжимая кулаки, царь скифов наблюдал за новой атакой своей конницы. Однако то ли его «внушение» дошло вовремя, то ли конные лучники сделали свое дело, окатив защитников сотнями стрел, но следующая атака закончилась победой. Скифские копьеносцы, словно таран, разбивающий ворота, проломили оборону дарданов на обоих перевалах, обратив их в бегство.
— Уничтожить всех! — взвизгнул Иллур, увидев этот прорыв. — Догнать и убить! Чтобы ни одного дардана не осталось в живых!
Когда Иллур и Леха Ларин поднялись на один из отвоеванных перевалов, то лошадям просто негде было поставить копыто, — он весь был усыпан трупами дарданов и скифов.
— Дорого обошлись мне эти земли, — процедил сквозь зубы Иллур, наблюдая за своими всадниками, преследующими внизу немногочисленных беглецов.
— Но и дарданы здесь почти все полегли, — заметил на это Леха.
Посмотрев на один из перевалов, открывавшихся отсюда, он вдруг заметил блеск шлемов и щитов.
— А это еще что за подкрепление? — вскинул адмирал руку, привлекая внимание царя.
Иллур тоже посмотрел в указанную сторону.
Спускаясь с перевала, солдаты шли ровными рядами, положив на плечи очень длинные копья. За первым отрядом человек в пятьсот показался следующий — мечники. Обгоняя их, вдоль строя проскакала легкая конница. Доспехи и вооружение этой армии не были такими вычурными, как у дарданов, но выглядели даже издалека более ладно скроенными. А в движениях солдат чувствовалась выучка и умение повиноваться приказам. На головах виднелись одинаковые шлемы с гребнями из перьев. Леха уже не раз видел подобно одетых воинов и не раз вступал с ними в схватку. Это могли быть только греки.
— Македонцы, — довольно осклабился Иллур, словно услышав его мысли, — значит, скоро мы увидим и самого Филиппа.

* * *

Встреча с македонцами произошла в тот же день, около полудня. После того как отряды скифов окончательно расправились с войском дарданов, сброшенным с перевала, и захватили обе лежащие за ними долины, Иллур приказал встать в одной из них лагерем.
Едва армии заметили друг друга, как от македонцев прибыли послы — пятнадцать тяжеловооруженных всадников, требуя немедленно допустить их к самому Иллуру. Все македонские воины были одеты в раззолоченные кирасы и явно происходили не из бедных слоев. Разглядывая этих помпезных катафрактариев, Леха много бы дал, чтобы узнать, о чем они будут говорить с его кровным братом, направляясь в царский шатер. И был очень обрадован, когда за ним явился посыльный.
— Царь ждет тебя, Ал-лэк-сей, — сообщил ему бородатый воин, — следуй за мной.
«А я-то уж думал без меня пообщаются, — пронеслось в мозгу Ларина, спешившего за посыльным к установленному на холме шатру, — не забыл, братец».
Скользнув взглядом по богато украшенным лошадям посольства Филиппа, что находились у шатра вместе со своими всадниками, адмирал проскользнул внутрь. Не успел он войти, откинув полог, как Иллур извлек из-под нагрудника медальон — золотую птицу с обломанным крылом — и предъявил ее трем стоявшим перед ним македонцам. Самый рослый из них поклонился, снял шлем и потянулся за «ответной частью», которая служила условным знаком заговорщиков. Но покосился на вошедшего, и рука его замерла на полпути.
«Неплохо бы толмача сюда», — подумал Ларин, разглядывая греков и стены шатра. К его удивлению желание тотчас исполнилось. В шатре появился невысокий человек в скифской одежде, но лицом напоминавший выходцев с востока. Ларин неоднократно видел его, это и был штатный переводчик скифского царя. Очередной штатный переводчик, находившийся на этом посту с начала военной кампании против гетов. Поскольку по роду службы переводчики слышали слишком много такого, чего им знать совсем не следовало, то время от времени пропадали, а их место занимали другие. Но отказаться занять освободившееся место, получив приказ царя, никто, ясное дело, не смел. Поскольку сам Иллур тоже был не очень силен в греческом, хотя и знал его лучше, чем Ларин, выучивший несколько фраз, чтобы иногда самолично общаться с пленными.
— Это мой кровный брат Ал-лэк-сей, — представил адмирала посланникам Филиппа царь скифов, — он знает обо всем. И это он будет тем посланником, которого вам надо будет переправить через море к Ганнибалу с добрыми вестями.
— А этот человек будет переводить мне вашу речь, — указав на толмача, кратко пояснил Иллур грекам и, заметив недовольное лицо македонца, снизошел до объяснения, — я не так хорошо успел изучить ваш язык. Ничто из сказанного здесь не выйдет за пределы моего шатра. Филипп может быть спокоен.
Главный из прибывших греков скользнул подозрительным взглядом по лицу толмача, затем по лицу адмирала, явно считая их лишними участниками встречи, но, сжав зубы, смирился. Выбора у него не было. К сожалению, не все люди на свете владели македонским, чтобы общаться с посланцами Филиппа. И скифский царь здесь диктовал свои условия.
— Меня зовут Девкалион, — с легким поклоном ответил надменно державшийся грек, который, похоже, был здесь за главного, — я посол Филиппа Пятого. А это мои помощники Плексипп и Демофонт. Кроме царя, только мы трое будем вести с вами все переговоры. И только мы будем знать обо всем. Для всех остальных наши дела — полная тайна.
— Я буду нем как рыба, — проговорил Леха, приложив руку к сердцу и становясь чуть поодаль.
Когда все формальности были закончены и македонские послы, продемонстрировав наконец обломок золотой птицы Иллуру, сели напротив него на лавки и выпили предложенного вина, царь осведомился:
— Когда прибудет сам Филипп?
— Три дня назад Эпир напал на Македонию, и наш царь отправился на эту войну, — нехотя сообщил Девкалион, — он находится в нескольких днях пути отсюда. А меня с войском он послал навстречу к вам, чтобы сломить дарданов.
— И что, — беззастенчиво поинтересовался Иллур, откровенно усмехнувшись, — дарданы сломлены?
Как ни старался, царь скифов не мог скрыть некоторого презрения к грекам и послы, которые в свою очередь относились к скифам как к варварам, это почувствовали. Лица Девкалиона, Плексиппа и Демофонта залились краской. Казалось, они готовы схватиться за мечи. В воздухе возникла напряженность. Но Девкалион был ловким политиком и не первый раз выполнял столь щекотливые задания собственного царя. Сейчас судьба повелевала им сражаться вместе, как союзникам. А потому грек справился со своими чувствами.
— Еще нет, — вымолвил Девкалион, — но большинство земель этого племени и много крепостей захвачено мной и разрушено. Еще несколько дней и мы окончательно уничтожим сопротивление дарданов.
— Это будет несложно, — вдруг вставил слово Ларин, вспомнив недавние битвы, — мы вам тут помогли немного, разбив по пути несколько армий. Не слишком-то вы торопились на встречу с нами.
Толмач воззрился на Иллура с немым вопросом во взгляде. Но царь неожиданно разрешил ему перевести это восклицание. Выслушав перевод, Девкалион нахмурился — эти скифы вели себя слишком смело, скорее как хозяева, чем равные союзники, — но вновь совладал с собой. Армия Иллура была велика, хоть и потрепана в многочисленных сражениях.
— Началась новая война с Эпиром, — повторил грек, — и мы были вынуждены воевать сразу на два фронта.
Леха даже усмехнулся, услышав такой ответ, но вслух больше ничего не сказал. Хватит с него. И так чуть не сорвал переговоры.
— Даже на три, — нехотя признался главный посол, — вчера пришла весть, что иллирийские пираты напали на наше побережье и сожгли часть кораблей, стоявших в гавани. Филипп приказал атаковать их прибрежные селения и даже вторгнуться в глубь горных отрогов, где они скрываются от своих врагов.
Девкалион отпил вина из золоченой чаши и, поставив ее на стол, продолжал излагать.
— Филипп осадил Орик в Эпире. И скоро возьмет его. Этот город — союзник римлян. Я же должен окончательно разбить дарданов, — посол обернулся в сторону своих помощников, молчавших до сих пор, — а Плексипп и Демофонт захватить города в южной Иллирии, продвинувшись до горных селений ардиев, самого воинственного племени из иллирийцев. Колонисты-греки из Аполлония и Эпидамна, что расположены на побережье, пока держат нейтралитет. Но Филипп приказал нам в случае чего не останавливаться перед разгромом этих городов.
— А как ведут себя римляне? — спросил Иллур, внимательно выслушав все, что поведал ему посол македонского правителя. — Что слышно о консулах?
— Ардии не зря напали на наши корабли, — пояснил Девкалион, — за ними стоят римляне. Ганнибал терзает их легионы, но Рим быстро восстанавливает силы. Мы несколько раз перехватывали корабли с советниками римлян, которых консулы посылают к иллирийцам. И знаем, что римляне перебрасывают свои легионы на восточное побережье для того, чтобы потом переправить их сюда. У них большой флот и они контролируют море. Мы не должны позволить им появиться здесь.
— Посланник Ганнибала уверял меня, что у вас тоже большой флот, — заметил Иллур, вновь невольно скривив губы в усмешке, — и вы сможете направить его против Рима. Ведь почти весь мой флот остался в Крыму.
Постепенно спесь слетела с Девкалиона, и Ларин увидел перед собой усталого вояку.
— Да, у нас есть флот, — ответил он, медленно процеживая слова сквозь зубы, — и мы достойно встретим римлян. Но их флот сейчас сильнее. А мы втянуты в войну с иллирийцами, Эпиром и теперь дарданами. Мы, конечно, разобьем всех наших врагов. Но если… царь скифов нападет на Иллирию, то войскам Филиппа будет сделать это гораздо легче.
— Так я и знал, — пробормотал Леха себе под нос, — все приходится делать самим.
А когда толмач, уловивший исходившие от него звуки обернулся, — адмирал сам замахал руками, мол, «не надо переводить».
— Ну что же, — рассудил Иллур, не обратив внимания на возгласы кровного брата, — я не сомневался, что римляне начнут будоражить местные племена, едва я подойду к побережью. Но мы все равно нападем на Иллирию, как того хочет Филипп и как того хочу я сам.
Царь скифов встал и прошелся по юрте. Македонцы остались сидеть, молча наблюдая за его действиями и ловя каждое слово, которое царь выговаривал отчетливо и не торопясь, тщательно обдумывая.
— Передайте Филиппу, что я немедленно двинусь по вашим землям к побережью Иллирии, а вам предстоит самим разделаться с оставшимися дарданами.
Иллур остановился, обернувшись к главному греку.
— Горящую землю иллирийцам я обещаю, Плексипп и Демофонт могут оставаться с тобой, если пожелаешь. А вот вам надо будет не допустить высадки римских легионов, если они появятся здесь раньше, чем я захвачу побережье. Надеюсь, Филипп справится со своими врагами в Эпире к этому времени, а твои македонцы силой оружия подтвердят славу своих предков здесь.
Девкалион вскинул голову — его почти обвиняли в трусости. Но быстро опустил ее. Как ни крути, а без конных орд скифских кочевников гордым македонцам, властителям почти всей Северной Греции, было сейчас не обойтись. Особенно в случае римского десанта на побережье.
— Я передам своему царю твои слова, — Девкалион поднялся, поправив ножны меча и надевая шлем с гребнем из перьев на голову, — завтра же я отправлюсь к нему.
— Великолепно, — ответил на это Иллур, скрестив руки на груди, — и не забудьте взять с собой моего кровного брата. Он должен отбыть посланником к Ганнибалу, едва мы достигнем побережья.
— Плексипп останется с тобой и проводит посланника к морю, где даст ему корабль. Желаю скорой победы над иллирийцами! — сказав это, Девкалион поклонился и вышел. Демофонт последовал за ним.
Остался лишь Плексипп.
— Мой отряд готов выступить немедленно, — произнес военачальник, смерив пристальным взглядом Ларина.
— Нет, — ответил на это Иллур, — мы выступим только завтра на рассвете. Мне еще нужно отдать много приказов своим людям. Предстоит новое наступление.
Спустя три дня Леха Ларин втянул носом соленый запах Адриатики. Пенистые волны бились о камни в небольшой гавани, где были пришвартованы триеры македонцев. Три из них Плексипп выделил для экспедиции в Италию, и это при недостатке кораблей для ведения боевых действий, который ощущался во флоте. Из чего Леха сделал вывод, что добраться он должен в любом случае. Две триеры составляли охранение посланника. Отплытие было намечено на предстоящую ночь. Путь был недалекий, как ему рассказали, но в море кишели римские корабли. Так было больше шансов проскочить незамеченными.
— Ну, прощай брат, — обнял Леха Иллура.
Они стояли у шатра, который царь скифов велел поставить рядом с горой. У подножия желтых скал обосновались передовые части достигших Адриатики скифов.
— Выполню все в точности, как приказал, — подтвердил адмирал.
— Как встретишься с Ганнибалом, сразу возвращайся назад, — добавил Иллур, — найдешь меня здесь…
Он замолчал на мгновение и, обводя взглядом прибрежные скалы и сделав неопределенный жест рукой, закончил наставления:
— На побережье.

Глава семнадцатая
Праздник огня

Едва стемнело, захватив свой мешок с палубы, Терис первым исчез в трюме, уставленным бочками со смолой. Окинув подозрительным взглядом пристань, где шаталось еще немало народа, Федор спустился за ним. «Главное, — подумал Чайка, переставляя ноги по ступенькам лестницы, — чтобы римляне не надумали поинтересоваться Сандракисом раньше завтрашнего утра».
Достав из мешка все необходимое, они расщепили несколько найденных досок и, обмотав паклей, изготовили факелы. В полумраке карфагеняне возились довольно долго, но спустя час все было готово. У бочек со смолой выбиты крышки и «фитили», как их называл командир двадцатой хилиархии, прикручены к каждой. Оставалось только подпалить.
Несколько раз Федор прерывался и высовывал голову из трюма над поверхностью палубы, чтобы обозреть окрестности. Но все было тихо. Намеченные им на роль жертв квинкеремы мирно дремали у пирса на другом берегу акватории, уже едва различимые в темноте. Римские морпехи, вернувшись с занятий, разошлись по своим баракам. Еще до захода солнца в гавани появился отряд всадников, но, пообщавшись с пешими легионерами, ускакал обратно в город. У Федора, наблюдавшего за ними с корабля, вырвался вздох облегчения. Он уже решил, что сейчас начнется прочесывание всей гавани на предмет поиска нападавших. Однако римляне, по всей видимости, решили, что неудавшиеся убийцы Марцелла прячутся где-то в городе и не стали оцеплять всю акваторию. Даже количество патрулей осталось тем же.
«Храбрый парень этот Марцелл, — усмехнулся Федор, снова спускаясь в трюм, — а впрочем, чего ему бояться. Он же пока в своем городе. Да и народу нельзя показывать, что ты боишься каких-то двух пробравшихся в город финикийцев. Слухи поползут. Так что смелость сенатора нам только на руку. Должны успеть».
— Ну как у тебя? — спросил он у адъютанта, закончившего привязывать последний факел к бочке.
— Порядок, — отрапортовал Терис, — разгорится быстро. Можем отправляться.
— Подождем еще, — рассудил Чайка.
Надышавшись смоляными парами, они выползли на палубу проветриться, примостившись на корме. Вся акватория уже погрузилась во тьму, лишь на дальнем конце у складов горело несколько факелов. Торговцы наконец покинули площадь. На других кораблях кое-где мелькали едва различимые тени матросов, но большинство судов просто стояло на привязи, а команды уже давно гудели в кабаках. Соседние с посудиной Сандракиса корабли тоже казались безлюдными.
Вдоль складов прошелся римский патруль из шестерых легионеров, но, не обнаружив ничего подозрительного, скрылся в небольшом бараке, где у них было оборудовано караульное помещение. На небе появились первые звезды, с каждой минутой делаясь все ярче. Однако, словно в ответ на опасения Чайки, вскоре поднялся ветерок и по небу поползли тучи, то и дело скрывая звезды во мраке.
— Пора, — решил Федор, повинуясь внутреннему чутью.
Он встал, пробираясь к сходням.
— Я отвяжу канаты, — приказал он вполголоса, чтобы случайный прохожий не услышал их, — а ты поднимай парус. Сумеешь?
— Сумею, — ответил Терис, и Федор больше догадался, чем увидел в темноте его уверенный кивок.
Спрыгнув на пирс, Чайка едва различил во мраке два массивных бревна, у носа и кормы корабля, вокруг которых были обмотаны швартовочные канаты. Нашел на ощупь первый узел и с большим трудом его развязал. Корабль Сандракиса, почуяв свободу, начал потихоньку отходить кормой от пирса. Федор взялся за второй и вдруг услышал за собой громкий голос.
— Ты чего это, Каполидис, на ночь глядя отплыть собрался? — обернувшись, Федор разглядел в двух шагах здоровенного мужика, смахивающего видом на капитана одного из соседних кораблей. — Пойдем лучше выпьем. Нас только что отпустили с барышами.
Федор, молча, заканчивал развязывать крепкий узел, но тот не спешил поддаваться. Случайно Чайка задел ногой связку каких-то обструганных кольев, сложенную прямо на причале. Один из них, длиной метра полтора, откатился в сторону.
— Да ты не Каполидис, — присмотревшись, изрек мужик, приближаясь почти вплотную, — эй ты, что, хочешь угнать корабль моего друга? А ну стой, не то я сейчас вызову легионеров.
Он схватил Федора за плечо своей жилистой рукой. Объяснять было бесполезно, да и некогда.
— Не надо, — кротко ответил Федор, почуяв, что узел наконец поддался, — сами разберемся.
Чайка был безоружен, а на поясе у неизвестного капитана он разглядел тускло блеснувшую рукоять ножа. Федор подхватил кол и быстро распрямился. Резким ударом ноги в пах заставил громилу согнуться, а потом нанес мощный удар по голове. Следом, для верности, еще раз. Капитан рухнул на пирс без сознания.
— Извини, брат, — попрощался с ним Федор, отвязывая канат и запрыгивая на борт отчалившего корабля, — не вовремя ты тут оказался. А я должен сделать то, что задумал в любом случае.
Бросив прощальный взгляд на пирс, Чайка больше никого не заметил. Внезапно появившегося капитана он приголубил основательно. Тот должен был пролежать здесь без сознания достаточно долго.
— Будем надеяться, что его друзья ждут в кабаке и не скоро здесь объявятся, — пробормотал он вслух, покрепче взявшись за носовые ограждения. Убивать незадачливого капитана ему не хотелось.
Терис, дождавшись Чайку, поднял парус, едва различимый во мраке, и «торговец», поймав ветер, начал набирать ход, оставляя пристань Тарента позади. Адъютант встал у руля. Корабль оказался достаточно быстрым.
— Осторожнее правь, — приказал Федор, заметив в опасной близости слева по борту разделительный мол, — не хватало нам просто напороться на мель.
Терис довернул руль и отвел корабль чуть в сторону. Чайка снова посмотрел назад. Никакой суматохи там пока не поднималось. Их отплытия, кроме незадачливо капитана, никто, кажется, не заметил.
— Вот и конец мола, — вскоре заметил Федор, перегнувшись через ограждение, пытаясь лучше рассмотреть черную гладь воды, — возьми еще правее, здесь могут быть большие камни.
Идти приходились «по приборам», ориентируясь лишь на огни, яркими точками горевшие кое-где на берегу и в самом городе. Корабль шел достаточно ходко и Чайка боялся теперь лишь одного, чтобы они по глупой случайности не налетели на какой-нибудь камень или на мель, которые здесь встречались. Этой ошибки он бы себе не простил. Но морские боги этой ночью явно благоволили солдатам Карфагена, задумавшим спалить римский флот. «Торговец» благополучно прошел вдоль едва различимого мола и оказался на открытой воде. Правее, примерно в километре, должен был находиться еще один, гораздо более мощный вал, отделявший всю акваторию от моря. В нем Федор еще днем разглядел узкие, перегороженные цепью ворота, предназначенные для прохода одной квинкеремы. Там сейчас мерцающей точкой в ночи горел сигнальный костер, там были римляне. Но прорываться сквозь главные ворота Федор Чайка и не планировал. «Нам бы внутренний мол обогнуть без проблем», — пробормотал он.
А вслух добавил:
— Поворачивай, здесь уже должны быть нормальные глубины.
Послушный рулевому веслу корабль лег на левый борт, на приличном расстоянии обогнув край мола и развернувшись носом к военной гавани, где во мраке спали боевые корабли римлян. Пара факелов тусклыми точками обозначала лишь караульное помещение у ворот, где дежурили легионеры.
Некоторое время Чайка прикидывал курс, вспоминая все, что он видел у этого берега днем, и пытаясь определить, в каком направлении лучше нанести удар. «Триеры стояли на левом фланге, — размышлял Федор, вдыхая теплый морской воздух, — а биремы, кажется, с правого края. В общем, тут не промахнешься. В любом случае кого-нибудь протараним. Но лучше угодить в квинкерему. Значит, будем метить в центр побережья».
— Правее возьми, — приказал Федор, поразмыслив.
Половину акватории они уже, судя по огням на берегу, поплыли. Цель приближалась. Сейчас Тарент никак нельзя было назвать «ночным городом». Никакой ночной жизни в нем не было. Если и горели огни, то только на административных зданиях, да там, где располагались римские войска. У ворот в военную гавань и еще кое-где. Весь остальной город погрузился во тьму. Уже давно прозвучал отбой у морских пехотинцев и моряков на кораблях, не ожидавших что в «запечатанном» порту могла возникнуть какая-то угроза. На это Чайка и сделал расчет.
«Это хорошо, — размышлял Федор, слушая плеск волн и наблюдая за редкими огоньками по левому борту, — что везде темно. Если доберемся до берега, а плыть метров пятьсот, может, семьсот, то есть шанс прошмыгнуть незамеченными в город. Конечно, если к тому моменту выход из торгового порта не перекроют. Тогда придется прорываться через склады, что примыкают к молу между военной и торговой гаванью. Там темнее и забор не очень высокий. И до ближайших домов рукой подать. В общем, прорвемся».
— Может быть, уже пора поджигать? — раздался голос Териса, который оторвал Чайку от обдумывания плана побега.
Парень был прав, сначала надо было сделать дело.
— Да, — согласился Федор, бросив взгляд на берег, потом на черные громады кораблей, которые стали уже слегка различимы, и добавил, — держи курс, я сделаю это сам.
Он спустился по лестнице в темный трюм. Высек искру из огнива и запалил первый факел. А потом осторожно, но быстро, пробрался вдоль всего ряда бочек со смолой и поджег факел у первой носовой бочки. Огонь играючи охватил просмоленное тряпье, а потом, несколько раз лизнув вязкую поверхность, перекинулся и на содержимое бочки.
Не тратя времени, Федор поджег следующую. Та тоже занялась быстро. Чайка с факелом в руках стал пятиться в сторону квадратного отверстия в палубе, поджигая одну бочку за другой. А несколько последних даже опрокинул на стволы кедра. Горящая смола с шипением растеклась по древесине, облизывая борта корабля и палубу снизу. В носовой части быстро разгоревшийся огонь уже даже стал прорываться наверх. Пространство под палубой вскоре заволокло черной гарью и Федор, закашлявшись, поспешил выбраться наверх. И так слишком долго возился.
Едва он поднялся по лестнице, как у его ног в палубу вонзилась стрела. Подняв голову, Чайка увидел, что полыхающий брандер на полной скорости приближается к пирсу, где стоят грозные квинкеремы. До столкновения оставалось не больше минуты. В зыбком свете он заметил, что в нескольких местах корабли стоят плотно притершись друг к другу бортами, чтобы сэкономить место, ведь их вошло в гавань гораздо больше, чем она могла принять. И в том, что их наконец заметили, можно было уже не сомневаться. На кораблях били тревогу, а у кормы двух ближних квинкерем столпилось уже несколько лучников. Они посылали стрелы, одну за другой, в фигурки финикийцев, хорошо различимых в свете полыхавшей у них под ногами палубы.
Карфагеняне были теперь как на ладони, а вот римляне стали быстро исчезать за дымом и языками пламени, вырывавшимися уже отовсюду. Но лучше всего горело на носу и в центре. Сквозь грузовое отверстие в палубе огонь выплескивался вверх алыми языками, иногда полностью перекрывая видимость и грозя сжечь парус. «Интересное ощущение, — натужно усмехнулся Федор, увертываясь от стрел и пробираясь на корму к Терису, который пытался держать курс, — когда под тобой горит палуба и огонь поджаривает пятки. В аду, наверное, все так и происходит».
— Терис, — крикнул он, оказавшись наконец на корме, — направь корабль правее, между тех кораблей. Там как раз есть место. Если попадем, точно сразу оба загорятся.
Помолчав мгновение, он добавил:
— Скоро прыгаем. Мы и так слишком близко подошли.
— Хорошо, — кивнул Терис, но вдруг как-то неестественно дернулся, потом качнулся вперед и повис на рулевом весле, навалившись на него грудью. Корабль стал резко забирать влево, норовя уйти в сторону. Присмотревшись, Чайка увидел, что из спины Териса торчит острие стрелы, пронзившее генуэзского паренька насквозь в районе сердца.
— Ах вы суки, — выругался Федор, снимая мертвого Териса с весла и осторожно укладывая на палубу, — такого парня загубили. Ну погодите у меня, сейчас я ваши шаланды запалю так, что мало не покажется. За всех карфагенян отомщу.
До столкновения объятому пламенем брандеру оставалось пройти совсем немного. Федор уже даже мог разглядеть разъяренные рожи римских морпехов, но и сам он, чумазый от копоти, вряд ли выглядел мирно. Уворачиваясь от стрел, которые свистели над головой, он все же закрепил руль веревкой, направив корабль, куда хотел. Потом скинул с себя мешавший плащ. Оба меча лежали в мешке, но Федор не стал их оттуда забирать. Бросил короткий взгляд на мертвого Териса и, проговорив: «Прощай, парень», столкнул его тело в воду, а потом бросился вниз сам.
Вынырнул он уже там, где было темно. Задержал дыхание. Плавать в морской пехоте его научили хорошо еще в прошлой жизни. Проплыв метров пятьдесят, Федор остановился и, отфыркиваясь от соленой воды, осмотрелся. Брандер неумолимо приближался к своей цели. Направил он его хорошо, как заправский подводник торпеду. Римляне забегали по палубам своих обреченных кораблей, но сделать ничего не смогли. На глазах Чайки полыхавшее двадцатиметровое судно, парус на котором уже вспыхнул и сгорел, по инерции вошло в узкую щель между двумя кораблями и, уткнувшись в пирс, едва не рассыпалось на части. Палуба «торговца» от столкновения обвалилась вниз, разбушевавшийся огонь вырвался наружу и принялся лизать борта и снасти более высоких квинкерем. На пирсе стояли какие-то подготовленные к погрузке ящики, они тоже занялись, быстро распространяя область поражения.
— Хороший корабль был у Сандракиса, — проговорил Федор, сплюнув в очередной раз соленую воду, — жаль только не ходить ему больше в море. Но зато какую службу сослужил.
И, не оглядываясь больше назад, Федор поплыл в сторону основания мола и складов торговой гавани, где пока не было суматохи. Он греб изо всех сил и, когда наконец его рука коснулась досок низкого пирса, подумал, что побил мировой рекорд. Он сильно устал, но отдыхать было не время. Стоя по пояс в воде в мокрой тунике, Федор скользнул взглядом по темному пустынному берегу, а потом обернулся в сторону разгоравшегося в военной гавани зарева. Обе квинкеремы и часть пирса пылали, охваченные огнем, который грозил перекинуться на соседние корабли. Урон был уже приличным, но Федор надеялся на большее. Однако наблюдать за пожарищем дальше было смерти подобно. На воде появилось сразу несколько бирем с морскими пехотинцами, которые обшаривали акваторию при свете пожара и своих факелов в поисках людей, прыгнувших в воду. Римляне отчетливо понимали, что сам собой этот корабль приплыть не мог. А сбежавшие поджигатели еще не успели уйти далеко. Убили ведь они только одного, да и то могли не разглядеть, что убили.
— Однако я здесь слишком задержался, — пробормотал Федор, вылезая на мокрые доски, — пора и честь знать.
Он пробежал по причалу до самых складов, перемахнул через забор и бросился бежать по их территории, лавируя между грудами ящиков и бочек, попутно уловив такой знакомый запах смолы и машинально отметив, что если бы удалось поджечь еще и эти склады, то пожар вышел бы грандиозным. Но времени не было. С ходу Чайка подтянулся и преодолел другой забор, как на полосе препятствий. А спрыгнув на узкую припортовую улицу, которая отделяла склады от первых городских строений, остановился перевести дух. В этот момент он услышал, как открывается дверь в двадцати шагах и с изумлением увидел выходящих оттуда римлян. Один из них был с факелом. Другой держал в руке копье. Не стоило большого труда догадаться, что Чайка решил отдохнуть рядом с «караулкой» легионеров.
— Слушай Эмилий, — спросил тот, что был с факелом у своего сослуживца, — мне показалось, что я слышал какие-то крики со стороны моря. Надо пойти проверить.
— Зачем, — ответил ленивый Эмилий, — это наверняка пьяные матросы с кораблей буянят. Порежут друг друга, да и только. Нам беспокоиться не о чем. Давай лучше еще опрокинем по кратеру хорошего вина. Я только сегодня отобрал его у одного торговца.
— Ты знаешь службу, — напомнил легионер с факелом, придерживая ножны меча другой рукой, — здесь ночью нельзя появляться даже матросам. На этих складах запасы для строительства кораблей. Если опцион узнает, что у нас тут матросы разгуливают, как у себя на корабле, то нам мало не покажется. Пойдем, проверим.
— Какой ты въедливый, Марк, — нехотя согласился его собеседник.
— Потому я уже тессерарий, хоть и недавно служу, а ты все еще в рядовых, — самодовольно заявил Марк.
Федор вжался в забор, стараясь не дышать. Стоило Марку повернуться в его сторону и чуть поднять факел, как он был бы обнаружен. А Чайка этого совсем не хотел. Он, конечно, мог бы напасть первым и уложить обоих, хоть и голыми руками. Сил хватит. Но внутри наверняка были еще легионеры. Начнется погоня, и тогда он не доберется до дома Сандракиса. Но, к счастью, легионеры решили все проверить вдвоем и двинулись в сторону торгового порта, освещая дрогу факелом. А Чайка, едва они отдалились на пятьдесят шагов, перебежал улицу, оказавшись в тени каменного дома, хозяева которого видели десятый сон. Он уже собирался исчезнуть в темноте боковой улочки, терявшейся в городских кварталах, как вдруг справа, со стороны главного входа в торговую гавань, послышался тяжелый топот сотен подкованных сандалий. И Чайка, повинуясь инстинкту, задержался. Его все равно было не видно.
В порт ворвалась целая манипула легионеров с факелами. На пирсе стало светло как днем. Удивленные Марк и Эмилий остановились, глядя на прибывшее подкрепление в ожидании объяснений от командиров. Но Федору все стало ясно и без них. «Сейчас они прочешут пирсы и скоро поймут, чьего корабля не хватает, — размышлял он как-то отстраненно, словно речь шла не о нем, — а когда поймут, бросятся к дому Сандракиса. Надо торопиться. Ой, как надо».
И он исчез в темноте ночного города. Минут двадцать он бежал, босой по камням, изредка сливаясь со стенами, когда слышал топот ног пробегавших стороной римлян. Но, к счастью, ни один патруль не вырос у него на пути неожиданно, иначе было бы не обойтись без расспросов. А в этот час, да еще после случившегося пожара, зарево которого было видно даже здесь, римляне не поверят ни одному объяснению. Тем более мужика в мокрой тунике, волосы на голове которого разительно отличались по цвету от бороды, — во время заплыва Чайка потерял отклеившийся парик.
В конце концов Федор добрался до нужного дома. На улице было спокойно. Чайка толкнул калитку — она была заперта. Тогда он по привычке перемахнул через забор и подобрался к двери.
— Стой, где стоишь, — раздался приглушенный шепот по-финикийски из окна на втором этаже, когда Чайка безуспешно толкнул и эту дверь, — иначе я пущу тебе навстречу стрелу и навсегда отучу воровать.
— Летис, это я, — крикнул в ответ Федор, — лука у тебя нет, я знаю. А багром промахнешься. Кроме того, местные воры говорят по-латыни и по-гречески. Открывай, у нас мало времени.
— Удалось? — бросился к нему Летис, едва его друг и командир поднялся по лестнице наверх.
— Удалось, — ответил Федор, залпом выпивая кувшин с водой, стоявший на столе, — такой пожар полыхает, что уже отсюда видно. Надо бежать, немедленно. Отвязывай купца.
Отдышавшись, Федор поставил кувшин на стол и кивнул в сторону Сандракиса, уже вторую ночь проводившего привязанным к столбу.
— Где Терис? — вновь спросил здоровяк, разматывая веревку.
— Погиб, — ответил командир двадцатой хилиархии, — его убили стрелой прямо в сердце. Дело было не из легких, но он держался молодцом. И погиб как герой за Карфаген. Жаль парня.
Летис засопел и в ярости ударил кулаком в балку прямо над головой купца, отчего тот вздрогнул.
— Что вы сделали с моим кораблем? — первое, что дрожащим голосом спросил Сандракис, когда его наконец отвязали.
— Твой корабль хорошо послужил Карфагену. С его помощью я только что поджег несколько римских кораблей, — просто ответил Федор. — Легионеры уже рыщут по всему городу, разыскивая меня. Поэтому мы должны немедленно бежать.
Сандракис охнул, опускаясь на скамью.
— Нечего тут рассиживаться, — заявил Федор, — нам дорого каждое мгновение. Летис подготовь пару пустых телег, мы немедленно покидаем этот дом и двигаемся в сторону крепостных ворот в той же башне, через которую въезжали.
— Когда дежурит твой друг? — Чайка вновь посмотрел на купца.
Грек молчал, и тогда Федор хлопнул его по плечу, чтобы привести в чувство.
— Он дежурит там несколько дней подряд, — очнулся и проблеял слабым голосом испуганный купец. — С того дня, как мы приехали. Завтра на рассвете должен смениться, кажется.
— Ну вот и отлично, — выдохнул Федор, обрадовавшись, — боги меня услышали. На двух телегах мы снова изобразим небольшой караван, что отправляется за вином. Лучше ничего в голову не приходит. Придумаешь что-нибудь на ходу. Мне плевать что. И дашь ему монет, больше чем обычно. Много больше.
Услышав про деньги, Сандракис напрягся.
— Если он поймет, что мы беглецы, то арестует нас или… запросит столько, что всех моих денег не хватит. Он очень жадный.
— Ты тоже, — отрезал Федор, — Летис дай-ка мне свой кошелек с римским золотом. Ты его сохранил, надеюсь?
Свой кошелек Чайка утопил, как и парик. Забрав римское золото у Летиса, Федор кинул кошелек греку.
— Вот тебе, для того чтобы умилостивить римского центуриона. Здесь достаточно, чтобы он навсегда забыл о том, что нас видел. Не жалей об этих деньгах и помни: если спасемся, я награжу тебя по-царски. Это я тебе обещаю. А кроме того, выбор у тебя не велик. Римляне знают, что это твой корабль поджег военные суда, и повесят тебя первым, как только найдут. Так что теперь тебе одна дорога — с нами в лагерь армии Ганнибала.
На Сандракиса было жалко смотреть.
— А догадаются они очень быстро. Может, прямо сейчас они уже бегут к нашему дому, поняв, что на пирсе не хватает твоего корабля, — добил его Федор сущей правдой. — Ну так ты пойдешь с нами по своей воле?
— Ты прав, — ответил грек, и лицо его сделалось жестким. — У меня нет выбора.
— Этот город все равно скоро будет нашим, и ты даже сможешь здесь торговать, — пообещал командир двадцатой хилиархии, закончив разговор, — в общем, я переоденусь. А вы спускайтесь вниз и выводите телеги.
Разыскав сухой хитон в чулане, он переоделся, вновь став похожим на образцового слугу. Нового парика здесь, ясное дело, не было, зато Федор нашел небольшую шляпу, видимо, одного из приказчиков, прикрывавшую голову до ушей, что оказалось как нельзя кстати. Натянув ее поглубже, он уселся в одну из телег рядом с купцом. Летис вел другую. Хлестнув коней — каждую тянуло сразу по две лошади, — они выехали со двора, заперли ворота и направились в сторону верхнего города. Римляне пока не появились.

Главы восемнадцатая
И снова штурм

Прогромыхав по темным улицам верхнего города без особых приключений — дважды они видели римские патрули, передвигавшиеся по соседним улицам в сторону порта, но каждый раз удача сопутствовала им, — «купцы» подъехали к воротам нужной башни. Здесь путь им преградило сразу шестеро легионеров.
— Давай, Сандракис, — шепнул ему Федор, останавливая телегу, — выручай. И помни о награде.
Купец медленно слез на землю и, остановившись напротив солдат, стоявших с факелами в руках, поискал глазами знакомого опциона.
— Здесь ли сегодня достойный Лутаций? — наконец выдавил из себя греческий купец.
— Центурион отдыхает, — ответил один из стражников, сделав шаг вперед, — велел его не беспокоить. А вы почему передвигаетесь по ночам, не слышали о новых порядках?
«Может быть, они еще не знают, что горит в порту, — воспрянул духом Чайка, осмотрев пустынную улицу позади, — значит, у нас есть минут двадцать. Надо успеть. Давай, Сандракис, работай».
— Мы понимаем. И все же я прошу вызвать его, у меня к нему очень срочное дело, — сделав над собой усилие, пробормотал Сандракис, озираясь по сторонам, — уверен, он останется доволен.
Опцион, который был здесь за старшего, смерил взглядом Сандракиса и, видимо, признал его. Как-никак видел не в первый раз. И не раз пропускал через эти самые ворота в неположенное время. Такова судьба таможенника.
— Ладно, — нехотя согласился он, приближаясь к греку, который едва не падал в обморок от страха, — но беспокоить начальство, опасная работа. Надеюсь, я тоже останусь доволен?
«Только бы купец не подвел», — напрягся Федор, натягивая поглубже шляпу и положив руку на спрятанный в соломе кинжал. На этот раз он не решился проходить ворота совсем безоружным. Это был один из кинжалов Летиса, который поделился ими с командиром, засунув свой сзади за пояс, а сверху накрывшись накидкой.
Сандракис подождал, пока легионер приблизится на расстояние вытянутой руки, и привычным жестом сунул ему в ладонь монету.
— Жди здесь, — бросил сразу подобревший опцион, удаляясь в караульное помещение башни.
Оглянувшись назад, Сандракис встретил ободряющий взгляд командира двадцатой хилиархии. Пока все шло нормально. Федор вновь посмотрел на пустынную улицу и прислушался. Отсюда, от башенных ворот, акватория была частично закрыта высокими домами и храмами, на небе виднелись лишь слабые всполохи. Хорошо пожар мог быть виден только с самой башни. Чайка поднял голову, но ничего подозрительного не заметил. Прислуга метательных орудий на башне и прилегающей стене, похоже, дремала, расслабившись от слишком долго ожидания штурма, который все не начинался. Ганнибал медлил, и это неожиданным образом сказывалось на римлянах. Они начали привыкать к безопасности.
«Это не надолго, — хорохорился Чайка перед самим собой, — нам бы только выбраться отсюда, а там, дайте срок, мы скоро вернемся, и мало не покажется».
Наконец под аркой появился заспанный Лутаций.
— Острый пилум тебе в анус, опцион, если ты разбудил меня зря!
Послышались его ругательства.
— Ну, кто тут хотел меня видеть посреди ночи, когда здесь вообще появляться запрещено, — прогрохотал Лутаций, приближаясь, но, разглядев свой «дополнительный источник доходов», ухмыльнулся, плотоядно осклабившись, — а, это ты, Сандракис. Ну зачем ты явился сюда посреди ночи и нарушил мой драгоценный сон?
Выражение лица центуриона очень обрадовало Федора, наблюдавшего через плечо греческого торговца за происходившим. И особенно тон, которым было произнесено слово «драгоценный», — медленно, нараспев, с намеком. Если купец не поскупиться, то отделаться от продажного центуриона хорошей мздой будет легче всего.
— Пусть уважаемый Лутаций не гневается, — велеречиво начал грек, мастер выражаться туманно, — но мне срочно понадобилось отправиться в новую поездку. Вино, что я привез два дня назад, уже продано.
— Значит ты неплохо подзаработал, — довольно усмехнулся центурион, поглаживая подбородок, — это стоит обсудить, отойдем-ка к стене.
— Это так, — не стал отнекиваться Сандракис, проявляя чудеса дипломатии и отходя на несколько шагов в сторону от легионеров, но оставаясь недалеко от повозок, — но я взял новый заказ и хотел успеть выехать за время вашей стражи. Ведь с другими центурионами у меня не такие… эээ… дружеские отношения.
С этими словами грек высыпал на ладонь все еще хмурого спросонья центуриона горсть монет. Федор узнал кошелек, это было римское золото. «Неплохая сумма сегодня достанется нашему другу», — подумал Чайка. Однако Лутаций, был не глуп и очень жаден. Он видел, как хочется Сандракису побыстрее проскочить на другую сторону ворот и решил использовать этот момент на полную. Ведь там Сандракиса будут «раздевать» уже другие офицеры, а здесь, с этой стороны ворот, он один царь и бог.
— Не слишком же ты высоко ценишь мой покой, грек, — проговорил центурион, взглядом пересчитав монеты, и повторил с нажимом, — мой бесценный покой.
Сандракис вздрогнул, но, сделав над собой новое усилие, вложил в другую руку кошелек с остатками золота. Центурион просиял, и сон с него как рукой сняло.
— Вот теперь, — он всыпал монеты обратно в кошелек и подкинул его на ладони, — я вижу, что ты раскаялся, и готов оказать тебе услугу.
Он поднял руку и крикнул опциону.
— Открывай ворота! Пропустить эту пару повозок, — а обернувшись вновь к греческому купцу, добавил для строгости, — но смотри у меня, Сандракис, не стоит слишком часто беспокоить меня такими просьбами. Я римский офицер и стою на страже порядка.
— Я вас больше не побеспокою, — поклонился Сандракис, усаживаясь на телегу.
— Вот именно, — бросил вдогонку Лутаций, страшно довольный собой, — не раньше, чем через десять дней. А то совсем распустились.
Федор хлестнул лошадей, и телега покатилась сквозь арку. За ним пристроился Летис, снова игравший роль немого. Впрочем, на этот раз их даже не досматривали. Центурион вообще не приближался к телегам. «Вот что значит дать хорошую взятку, — усмехнулся Чайка, снова хлестнув лошадей, — деньги могут сделать то, что не всегда может сделать оружие. А во многих случаях даже нет необходимости убивать. Можно купить или договориться. Карфаген почти всегда так и поступает со своими противниками. Конечно с теми, с кем можно договориться. Воистину им управляют мудрые люди».
Прогрохотав по мосту, который тотчас поднялся обратно, телеги оказались в чистом поле, растворившись в темноте. Только звезды на очистившемся от облаков небе сияли предательским светом. Все трое выдохнули, дав разрядку своим, натянутым как струна нервам. Однако Федор отчего-то был уверен, что расслабляться еще рано, и хлестал лошадей изо всех сил, заставляя повозку просто лететь в ночи. Так, что Летис еле поспевал за ним.
Они гнали так примерно полчаса. Проскочив пару заброшенных деревень и спустившись во вторую долину, Чайка вдруг резко свернул на едва различимую полянку за лесом и остановился.
— Зачем мы сюда свернули? — напрягся Сандракис, увидев, что Чайка спрыгнул на землю и, вынув из сена кинжал, стал разрезать упряжь лошадей. — Вы хотите от меня избавиться?
— Не шуми, грек, — мирно пробасил Федор, — я свое слово держу. За нами будет погоня, я уверен. Так что лучше нам бросить телеги и пересесть на коней верхом, если хочешь выжить. Так будет быстрее. И шансов больше. Летис, освободи себе одну лошадь.
— Но ведь мы же выехали из города, — проговорил озадаченный купец, глядя, как тускло сверкнуло в лунном свете лезвие второго кинжала.
— Ты забыл про свой корабль? — напомнил Федор, подводя одного коня к Сандракису, — там сейчас такой переполох творится, что римляне наверняка уже «поняли», чьих это рук дело, а потом осмотрели и твой дом. Как ты думаешь, сколько времени пройдет, пока этого Лутация возьмут за… самое дорогое и вытрясут из него, что он недавно пропустил за ворота две повозки?
Потрясенный грек молчал. Рука смерти еще простиралась над ним.
— Моли бога, чтобы он не признался сразу, — продолжал Федор, — тогда времени у нас будет больше. Но насколько я знаю Марцелла, он сейчас в гневе. И если твой дурак-центурион все же признается, то за кошелек с золотом он потеряет не только карьеру военного. Боюсь, ему отрубят голову или скормят львам. А за нами немедленно отправят погоню. Так что, если не хочешь закончить как Лутаций, садись на коня, и поскакали дальше. Времени у нас мало.
Сандракис, явно не привыкший к такому способу передвижения, еле взобрался с повозки на лошадь, подложив вместо седла мешок из телеги. Держался он на коне неловко, норовя рухнуть в низ, тем более что управлять конем можно было только ногами, а руками держаться за гриву. Освобождая второго коня, Чайка поглядывал назад, но пока все было тихо, только кричали в лесу ночные птицы. Взобравшись на коня и глянув в сторону Летиса, неуклюжей громадой уже возвышавшегося неподалеку, Чайка решил, что они втроем сейчас похожи на американских индейцев или, в лучшем случае, на нумидийцев. Тем тоже ничего на скаку, кроме пяток, было не нужно. Хотя у нумидийцев, надо признать, была хотя бы уздечка, а у них даже этого не было. Но приходилось обходиться тем, что есть.
— Вперед, — приказал Чайка, ударив пятками по бокам лошади, и вновь выехал на дорогу.
Остальные члены его отряда последовали за ним на небольшом расстоянии. Крепко ухватившись за гриву и наподдав сандалиями, Федор смог заставить свою лошадь, больше привыкшую к неспешному шагу, перейти на галоп. Вторым ехал здоровяк из Утики, лошадь которого спокойно выносила его вес, привычная к перевозке тяжестей больше, чем к быстрой езде. А Сандракис, болтавшийся на спине смирного животного, как мешок соломы, немного поотстал. Несколько раз, обернувшись через плечо, Чайка при свете звезд и луны, то и дело исчезавшей за облаками, неизменно находил взглядом его качавшуюся, словно маятник, фигуру. И, наконец, успокоившись, перестал за ним наблюдать. «Если хочет выжить, то постарается не свалиться с коня, — решил Федор и сам без седла ощущавший себя не слишком комфортно, — может быть, мысль о вознаграждении его подстегнет».
Так они скакали по дороге около двух часов в кромешной тьме, а погони все не было. Федор, которого не отпускало глубинное чувство, что римляне рядом, даже забеспокоился. Наконец, поднявшись на высокий лесистый холм, он остановился, поджидая своих спутников, и заметил позади то, что давно ожидал увидеть. Полная луна показалась на небосводе, залив все окрестности вязким серебром. И всего в паре километров Чайка заметил тусклый блеск десятков отполированных шлемов, которые отражали лунный свет. И хотя этот блеск был очень слабым, наметанный глаз разведчика сразу уловил, что их нагоняет отряд римской конницы числом не менее двух турм. К счастью, луна вовремя осветила их доспехи, и Федор уловил в этом некий знак. Боги Карфагена по-прежнему хранили их.
— Давно я вас поджидаю, — усмехнулся Федор, словно был рад появлению римлян, — даже соскучился.
— Что ты бормочешь? — не расслышал здоровяк, осаживая коня рядом.
— Нас преследуют, как я и думал, — указал Федор Летису на колыхавшиеся в долине шлемы римских катафрактариев, — человек шестьдесят, может больше.
— Что будем делать? — Летис развернул коня и посмотрел вниз.
— Надо свернуть с дороги, — спокойно заметил на это Федор. — Придется заложить хороший крюк, через деревни к западу, но иначе не уйти. Я предпочитаю еще раз повстречаться с мародерами, чем познакомиться с этими разъяренными бойцами.
В этот момент до них доскакал Сандракис.
— Я больше не могу, — прохрипел он и заныл, — я привык путешествовать в повозке. Я не всадник. Мне нужно отдохнуть и лучше до утра. Давайте поспим немного под деревьями, наберемся сил.
— Это ты лучше им объясни, — прикрикнул на купца Летис, указав на приближавшийся отряд.
Грек обернулся в указанном направлении и застыл от изумления.
— Твои друзья, римляне, — не смог сдержать издевки Федор, когда убедился, что Сандракис разглядел все, что требовалось, — мы не очень хотим с ними встречаться и сворачиваем с дороги на запад, а ты, если хочешь, оставайся.
И тронул коня.
— Не бросайте меня! — взмолился Сандракис.
— Тогда пошевеливайся, если не хочешь встречать рассвет на виселице, — успокоил его Федор, — твои кони тебе под стать, они слишком медленно передвигаются. Впрочем, по правде говоря, без них мы и сюда бы не добрались. Так что, терпи Сандракис, и ты получишь свое.
И вся троица на уставших конях, проскакав еще метров триста, свернула на узкую дорогу, очень скоро превратившуюся в лесную тропинку. Не прошло и пяти минут, как позади раздалось истошное ржание и конь под греческим купцом пал. А сам он с криком свалился в канаву.
— Жив? — спросил Федор, развернув коня и подъезжая к месту падения Сандракиса.
— Жив, — проскулил грек из темноты, — только ногу повредил. Больно наступить.
— И что мне с тобой делать? — поинтересовался Чайка, — римляне скоро будут здесь. Может быть, если повезет, проскачут мимо. А если попадется дотошный декурион и учует нас, то с тобой нам отсюда не уйти.
С земли послышалось хрипение умирающей лошади.
— Давай его зарежем, — предложил Летис.
— Нет! — закричал Сандракис: — Не надо! Я же вывел вас из города!
— Да не шуми, тупица, — оборвал его Федор. — Это он про загнанного коня говорит.
И добавил, специально для Летиса.
— Прирежь, нечего животному мучиться!
Здоровяк достал кинжал и ловким ударом избавил коня от мучений.
— Ладно, черт с тобой, — решил Чайка, — залезай позади меня.
Сандракис некоторое время боялся приблизиться, не веря своему счастью, но потом все же взобрался на лошадь, обхватив Федора сзади.
— Только слишком не прижимайся, — предупредил Чайка, — я эти ваши греческие забавы не очень уважаю.
Едва они проехали еще метров триста, как со стороны дороги послышался топот копыт римской конницы. Федор напряженно прислушался. Сверни сюда хоть несколько катафрактариев, и побег можно было считать неудавшимся. Оставался, конечно, лес, в котором можно было поплутать до утра. Но в такую перспективу Сандракис уже точно не вписывался. Однако римляне проскакали мимо.
— Ну Сандракис, — пробормотал Федор, ударив лошадь пятками по бокам, — считай, что в рубашке родился.
Грек пословицы не понял, но промычал что-то благодарное в ответ. Оставшуюся часть ночи они ехали на запад, миновав несколько деревень и не пересекаясь больше с римлянами, а когда вновь свернули налево и выехали из леса на очередной холм, поросший кустарникам, Чайка уловил над горизонтом первые всполохи рассвета.
— Еще немного и мы дома, — проговорил он, осмотревшись, — где-то здесь мы уже бывали с разведчиками. Знакомые места.
— Да, — подтвердил Летис, всматриваясь в предрассветную мглу, — я тоже узнаю. Наш лагерь уже недалеко. Мы провели этих проклятых римлян.
Словно в ответ на его слова в сотне метров раздалось ржание коней. Повернув голову, Чайка заметил отряд всадников, выросший словно из-под земли и быстро приближавшийся к ним.
— А вот и почетный эскорт, — ухмыльнулся Федор и, присмотревшись к белым туникам и едва различимым чернокожим телам нумидийцев, повторил: — Скоро будем дома.
Через несколько часов они были уже в лагере. По счастливой случайности они повстречали отряд Угурты, во главе со своим военачальником, который сразу признал Чайку и без лишних вопросов сопроводил в лагерь армии Ганнибала.

Поспать в то утро уставшему Федору так и не удалось. Едва он оказался в своем шатре, отправив Сандракиса на встречу с сыном под охраной Летиса, как туда же явился Урбал. Заместитель командира двадцатой хилиархии, как выяснилось, сам не спал, а проводил осмотр вверенных ему войск. Федор едва успел омыться с дороги, скинув с себя рубище, и собирался поспать, растянувшись на стоявшей в углу кушетке, но не тут-то было.
— Что случилось? — спросил как ни в чем не бывало недовольный ранним визитом Федор Чайка, все мысли которого после столь бурной ночи были лишь о сне.
— Слава богам, вы вернулись, — вместо ответа заявил Урбал, облаченный в доспехи, — а то я уже начал думать, что вас поймали.
— Пытались, — нехотя ответил Федор, — после того, что мы устроили в Таренте, нас даже преследовали. Но мы успели прошмыгнуть под самым носом у погони.
— Удачно сходили, значит, — ухмыльнулся финикиец, присаживаясь на скамью у стола.
— Да, неплохо повеселились, — поделился последней информацией Чайка, — подожгли римский флот в гавани. Сколько кораблей сгорело, не знаю, но как минимум на несколько квинкерем флот Марцелла стал меньше. Жаль только Терис погиб.
— Погиб? — переспросил Урбал, словно не расслышал.
— Да, убили стрелой, когда мы направляли горящий брандер на римские корабли. Зато Летис жив-здоров, — пояснил Федор и прозрачно намекнул другу. — Но, сам понимаешь, после всех этих событий я просто разваливаюсь на куски. И хотел бы немного вздремнуть.
— Понимаю, — согласился Урбал, — но не выйдет. Сегодня ночью в лагерь неожиданно, почти без всякой свиты, приехал Ганнибал. И уже отдал приказ готовить наступление. Мы немедленно выступаем в сторону Тарента. Тебя, кстати, уже ждут в штабе Атарбала. Это просто чудо, что ты умудрился вернуться так удачно. Задержись ты хотя бы на пару часов, мне точно отрубили бы голову.
— Один, говоришь, приехал, без свиты? — уточнил Федор, с которого весь сон мгновенно слетел, едва он узнал об этом. Тот человек на рынке никак не выходил у него из головы.
— Да, стража на восточных воротах говорит, приехал одетый как простолюдин, даже без доспехов. А с ним только пятеро охранников, — ответил Урбал, — зато уже встряхнул весь лагерь так, что никто не спит.
Чайка невольно прислушался. В лагере действительно поднялся какой-то шум, необычный для столь раннего часа при отсутствии боевых действий. Судя по всему, Великий Карфагенянин, решился-таки нарушить длительное бездействие на фронтах, которое расслабляло обе армии.
— Значит штурм? — уточнил Чайка.
— Думаю, да, — кивнул Урбал, поправив ножны фалькаты, — так что выспаться ты вряд ли успеешь. Принимай командование, а я отправлюсь к себе в спейру. Соскучился я что-то по ней. Хлопотное это дело — командовать хилиархией.
И устало поднявшись, Урбал направился к выходу из шатра.
— Спасибо, что подстраховал меня, — произнес Федор.
— Да ладно, — махнул рукой командир седьмой спейры и, откинув полог, исчез в суматохе лагеря.
Полежав все же минут двадцать, Федор вновь умылся в медной чаше, установленной на высокой подставке специально для такого случая. Надев парадную кирасу, привезенную из последней поездки в Карфаген, он пристроил сбоку фалькату и направился в штаб корпуса африканской пехоты.
В лагере царило необычное оживление. Повсюду сновали люди и кони, грохотали повозки. Размеренная жизнь внезапно закончилась. Словно давно пытавшаяся пробить себе дорогу река наконец смела плотину и вырвалась наружу. Спейры кельтов уже покидали лагерь, выстраиваясь за частоколом. Мимо Чайки погонщики провели трех слонов с огромными бивнями, каждый из которых был окован медными обручами, блестевшими на солнце. Один из слонов вдруг заревел, испугав толпившихся рядом кельтов с размалеванными лицами.
Чуть дальше Федор остановился, пропуская отряд тяжелой испанской конницы. Иберийские всадники, блестя на солнце своими доспехами, проскакали в сторону западных ворот. Огромный лагерь, вмещавший не меньше десяти тысяч человек, бурлил. И виной тому было желание одного человека.
«Интересно, — вновь спросил себя Федор, проводив взглядом испанскую конницу и стараясь отогнать усталость, — это был все-таки он или нет?»
У входа в шатер Атарбала Федор столкнулся с летописцем, который за долгие годы италийского похода так и не похудел. Низкорослый седовласый финикиец с опрятной бородкой, по имени Юзеф, едва увидев Чайку, остановился.
— Какие новости? — поинтересовался Федор, не раз обсуждавший в свободную минуту в канцелярии Юзефа последние события войны. Юзеф, который все это тщательно записывал, будучи историком по призванию, был в курсе всего. Иногда он рассказывал Федору чуть больше, чем ему следовало знать. Но на этот раз Юзеф оказался не очень разговорчивым.
— Вас ждут, — слегка поклонился он, указав в сторону шатра Атарбала, но, увидев разочарование на усталом лице командира двадцатой хилиархии, все же добавил, по старой дружбе переходя на доверительный тон, — мне кажется, ваша хилиархия получит сегодня важное задание.
Миновав охрану, Федор вошел в шатер Атарбала, застав того в окружении командиров других хилиархий, склонившимся над свитком, где были подробно изображены укрепления Тарента. Такого скопления народа в штабе давно не наблюдалось. «Да, похоже, Урбал был прав, — решил Федор, скользнув по напряженно-восторженным лицам собравшихся финикийцев, среди которых он заметил Адгерона и Карталона, — намечается куражное дело и многим просто не терпится в бой»
Поприветствовав Чайку не отрываясь от карты, Атарбал еще некоторое время рассматривал чертежи с многочисленными подписями, сделанными мелким почерком, но, наконец, бросил свиток на стол и распрямился.
— Наш корпус получил приказ выступить в сторону Тарента, — объявил собравшимся Атарбал, переходя сразу к делу, — первой лагерь покидает штурмовая колонна из пятнадцатой, шестнадцатой, семнадцатой и двадцатой хилиархий. Она немедленно выступает с целью вытеснить римские части из прилегающих к городу земель и подготовить плацдарм для строительства передового лагеря, откуда мы вскоре начнем штурм города.
— Ну наконец-то, — пробормотал кто-то из финикийцев, — а то мы уже размякли тут от жары.
— Начинается настоящее дело, — вторил ему другой, — теперь мы встряхнем этих римлян.
— Командиром этой колонны назначен Федор Чайка, — закончил Атарбал, посмотрев на молодого военачальника и добавив, — это приказал сам Ганнибал. Он решил, что ты справишься с этим лучше других.
— Можете не сомневаться, — ответил Чайка с поклоном, — я справлюсь.
«Вот, значит, как, — ухмыльнулся он про себя, — ну что же настал час вернуться в Тарент победителем».
К вечеру, сверкая на солнце доспехами, передовые части финикийцев подошли к границам города. По пути они смяли несколько разрозненных римских отрядов, для которых столь масштабное наступление явилось полной неожиданностью. Остановив на вершине холма своих солдат, которых здесь набралось не меньше римского легиона, Чайка, не слезая с коня, посмотрел на зубчатые стены твердыни, за которой скрывался многочисленный гарнизон под командой Марцелла. Город был хорошо укреплен, и с ходу его было не взять.
— Строить лагерь, — приказал Федор, обернувшись к своему новому адъютанту, — возводить укрепления. Мы пришли сюда надолго.

Часть вторая
Великая Греция[181]

Глава первая
Ночной прорыв

На рассвете триера македонцев уткнулась носом в мокрый песок. И Леха с большим удовольствием спрыгнул вниз одним из первых, ощутив под ногами землю. Нет, как морпех, он любил плавания и веселые приключения с погонями и стрельбой, но это прибавило ему немало седых волос и совсем не доставило удовольствия.
Не успело тайное посольство отчалить в ночи от македонского берега, как одна из триер налетела на скалу и разломилась надвое. В этих водах было множество мелких островов и рифов. Большинство моряков и гребцов утонули, лишь немногих удалось спасти в этой тьме. Капитан триеры, на которой везли Ларина, сам чудом избежал столкновения и побыстрее увел свой корабль от места крушения.
— А как же ваши моряки? — удивился Ларин, который был уверен, что операция спасения задержит их на какое-то время.
Спросил он по-гречески. Решил подтянуть свои знания, раз уж выдалась такая возможность.
— Прежде всего я должен доставить на другой берег тебя, — заявил ему низкорослый бородатый грек, не изменивший своего приказа плыть дальше даже после слов Ларина, — если наши солдаты утонули, то их забрал Посейдон. А раз так захотел Посейдон, не мне ему перечить. Мы в море, где всем владеют морские боги.
— Ну раз так, — развел руками Ларин, поняв основной смысл, — тогда плыви, куда должен. Хотя у нас во флоте своих всегда спасают.
— Приказ Плексиппа, — отрезал капитан и добавил нехотя, — мы не можем останавливаться. Здесь рядом чужие острова. Нас могут захватить солдаты Эпира.
«Значит, все-таки Плексипп, — подумал Ларин, — а Посейдон тут так, для отмазки».
Но не стал спорить. Хотя, когда из темноты вновь донесся человеческий крик, Леха вздрогнул. Там тонули оставленные на произвол стихии люди без всякой надежды на спасение. Кто-то, может, и выплывет, схватившись за обломок палубы. Но таких счастливчиков будет немного. Никаких спасательных жилетов и резиновых лодок у этих несчастных моряков не было.
— Жуткая смерть, — проговорил он, крепче схватившись за носовое ограждение.
— Да уж, хуже не придумаешь, — поддержал своего начальника Токсар, которого Леха взял с собой в это плавание, как и еще дюжину скифов-пехотинцев из сотни Уркуна вместе с самим сотником, — говорят, греки больше всего боятся умереть далеко от дома, чтобы никто не смог похоронить их тело в родной земле. А утонуть в море и остаться без могилы — это вообще самая страшная смерть.
— А ты откуда знаешь? — удивился Леха, пытаясь в темноте рассмотреть лицо своего помощника.
— Гилисподис как-то рассказывал, — признался Токсар, — когда мы с ним про корабли говорили.
— Ясно, — кивнул Ларин, — этот любит языком почесать. Впрочем, наверное, он не врал.
Рассекая волны, корабль быстро уходил от места крушения, и крики утопающих вскоре перестали доноситься из темноты. Чуть позади шла вторая триера, избежавшая крушения и даже сумевшая взять на борт несколько человек.
Ветер свежел, но, к счастью, был попутным и раздувал парус быстроходного корабля, что увозил Ларина к берегам Италии. Мачта скрипела. По палубе, словно тени подземного царства, сновали матросы, поправляя снасти. «Того и гляди Посейдон разыграется не на шутку, только шторма нам еще не хватало, — немного напрягся Ларин, — лучше уж действительно подальше от этих островов уйти».
Но это были еще не все приключения. Где-то в открытом море, ночью, когда Ларин спустился в отведенное ему на корме узкое помещение, чтобы немного вздремнуть, разместив своих людей на второй палубе, они неожиданно нарвались на конвой римлян, встречи с которым так старались избежать. Флагман македонцев едва не пробил высокий борт квинкеремы, который матрос едва сумел заметить в последний момент на фоне звезд.
Второму кораблю, который шел следом, повезло меньше. Он на полном ходу врезался в следующее римское судно, которых здесь оказалось довольно много. Удар был мощным и точным. Македонцам удалось протаранить борт римского корабля, но зато они дали обнаружить себя. Капитан попытался выбраться из этой ситуации, перейдя на весла и дав «задний ход», но маневр не удался. Пока снимали парус и налаживали весла, пришедшие в себя солдаты римлян, посыпались на палубу македонской триеры, как муравьи. Завязалась жестокая драка между легионерами и морпехами с триеры, окончания которой Ларин не увидел. Их корабль чудом проскочил сквозь строй эскадры.
— Они, что, патрулируют по ночам? — удивился Ларин, выбравшись на палубу и поймав капитана.
— Может быть, — отмахнулся тот, — откуда я знаю, что им приказывают консулы.
В зыбком свете луны, показавшейся на мгновение из-за облаков, Леха рассмотрел не менее десятка мощных силуэтов, которые могли принадлежать только квинкеремам. Это бравый адмирал понял с первого взгляда.
— Значит, нам опять повезло, — решил Ларин, разглядывая едва различимую стену из корпусов римских кораблей, что надвигалась со всех сторон на обреченную триеру охранения, — а им уже не уйти.
— На все воля богов, — заметил на это капитан.
— Ну да, — кивнул Леха, — как же без них.
Уже в который раз за это короткое плавание он ловил себя на мысли, что боги почему-то выступают на стороне скифов и посланника Иллура, храня его от многочисленных напастей. На следующий день он снова в этом убедился.
Разыгравшееся волнение, к счастью, не превратившееся в мощный шторм, отнесло их гораздо дальше от нужного места на побережье. И едва не вынесло в открытое море. Как определил капитан, им следовало теперь принять вправо и следовать вдоль показавшихся на горизонте берегов, чтобы окончательно не сбиться с пути. Однако в этих водах, как на встречном курсе, так и позади, должно было находиться немало римских кораблей. Ведь это была, как уверил Ларина капитан македонской триеры, уже Южная Италия. Враждебная территория, занятая пока Римом.
Несмотря на это, первые полдня прошли спокойно. Римляне не показывались. И лишь под вечер, когда до заветной цели уже оставалось не так далеко, раздались крики наблюдавших за морем. Леха, находившийся в этот момент на корме, прервал разговор с Уркуном и, подняв голову, заметил эскадру римских кораблей. И опять с первого взгляда определил в них квинкеремы. Встреча даже с одним из этих кораблей несла македонцам большие проблемы. Но от одного еще можно уйти, триера все же быстроходнее. А вот несколько квинкерем, не говоря уже о целой эскадре, это мощная сила.
— Сколько же их тут понастроили, — удивился Ларин, — мне бы сюда хоть половину тех кораблей, что оставил в Тире и Ольвии, я бы им показал, что такое скифы на море.
Но весь флот остался по ту сторону Балкан, контролируя захваченные территории. А здесь приходилось пока рассчитывать на скорость македонской триеры.
— Ну ничего, — погрозил скифский адмирал кулаком приближавшейся римской эскадре, с радостью вспомнив о том, что орды Иллура уже вышли на здешние берега, — скоро вы у меня узнаете, что такое Леха Ларин. Дайте срок.
Ветер немного стих, и триера, перейдя на весельный ход, полетела по волнам, постоянно увеличивая расстояние между собой и преследователями. Римляне старались не упустить добычу, но гребцы македонцев обладали отличной выучкой. И триера посланца Иллура, прошмыгнув под самым носом римской эскадры вдоль берега, скрылась в спасительных сумерках.
На следующее утро они вновь увидели корабли, но на этот раз лес мачт в бухте означал порт в Апулии, который контролировался уже войсками Ганнибала. В море их встретили биремы охранения и проводили в защищенную гавань. Никто, конечно, не знал абсолютно точно, когда Иллур выйдет на побережье Адриатики, но скифский царь столь мощно встряхнул жившие на Балканах народы, что новости расходились по берегам Адриатики, как круги по воде. И Ларин даже ничуть не удивился, когда узнал, что на берегу триеру союзников уже ждали. Его встретил отряд легкой конницы, и проводил к зданию, где размещалось командование порта.
— Я посланец царя Иллура, — оказавшись на берегу, представился Леха коменданту порта в темно-синей кирасе морских пехотинцев Карфагена, рядом с которым находился переводчик из финикийцев.
— Мы давно ждем вас, — ответил офицер с таким чинным поклоном, что Леха ощутил себя словно на приеме у какого-нибудь царя. Он хоть и общался уже давно с самими царем, но у скифов это было как-то проще. Все же кочевники. А здесь на него пахнуло цивилизацией.
— Слава о победах вашего царя дошла уже и до этих берегов, — продолжил свою мысль комендант порта, обходя массивный стол и приблизившись на несколько шагов к скифскому адмиралу.
«Скоро он и сам сюда дойдет, — усмехнулся Ларин, положив ладонь на рукоять меча, — не долго ждать осталось».
— Где сейчас находится Ганнибал? — поинтересовался напрямик посланник Иллура и, оглянувшись на своих бородатых скифов, что столпились за его спиной, добавил, — я тороплюсь.
— Ганнибал в лагере под Тарентом, — сообщил комендант, — это почти в трех днях пути. Если вы желаете отдохнуть с дороги, я могу предоставить вам отличный дом.
— Какой отдых, — отмахнулся Ларин, — война. Я должен прибыть к нему как можно скорее. Дайте нам лучше коней.
— Конечно, — кивнул комендант, — я дам вам коней, переводчика и еще сотню испанских всадников для охраны. Мало ли что, в последнее время римские мародеры, что скрываются в горах, осмелели. А я не могу допустить, чтобы посланника Иллура перехватили по дороге. Ганнибал тогда снимет с меня голову.
— Согласен, — не стал отнекиваться Леха, — давайте коней и охрану. Мне моя голова тоже дорога. Мы едва ушли от римлян на воде, не хотелось бы раньше времени повстречать их на суше. А вот на обратном пути…
Получив необходимое, Леха вернулся в порт в сопровождении Уркуна и его солдат, чтобы попрощаться с капитаном.
— Мы будем дожидаться тебя в этой гавани, — заявил ему капитан македонцев, — так приказал Плексипп.
— Хорошо. Дней шесть мне хватит. За это время я должен вернуться, — кивнул Ларин, взбираясь на коня, — мне тут особо делать нечего. Разыщу Ганнибала и обратно.
Сказав это, Ларин в сопровождении дюжины скифов, толмача и сотни испанских всадников покинул порт. Выезжал он из гавани, надо сказать, неторопливо. Позволил себе полюбоваться на округлые формы так любимых им квинкерем, по палубам которых деловито сновали матросы, а у борта о чем-то беседовали морпехи. Нет, коней за последние годы пребывания среди кочевников он тоже полюбил, но все же его морская душа склонялась больше к кораблям.
«Впрочем, на все воля Иллура, — успокоил себя Леха, натягивая поводья, и подумал мечтательно, — а я тут долго не задержусь. А как вернусь обратно, может, он меня опять отошлет за флотом. Здесь флот совсем не лишним будет. Вон римляне как разгулялись, прохода совсем не дают».
Путь от побережья Апулии до лагеря Ганнибала вблизи Тарента показался Лехе не очень обременительным. Три дня, прерываемые лишь ночевками под открытым небом, пролетели незаметно. Как ни приглядывался он к окрестным холмам в надежде увидеть там обещанных римлян, никто не преградил дорогу посланцу Иллура до самого лагеря. И Леха быстро понял почему. Дорога хорошо охранялась. На всем ее протяжении ему навстречу не единожды попадались посты в небольших деревеньках, где их зорко осматривали подозрительные стражники, расспрашивая, кто они, куда и зачем едут. Появлялись такие посты довольно часто, примерно через каждые десять километров, а через каждые двадцать Ларин проезжал сквозь опорные пункты, огороженные высоким частоколом с башнями, в которых можно было держать оборону от превосходящих сил противника. Попадались иногда и настоящие крепости, но все больше в стороне от дороги, на которой наблюдалось довольно сильное движение. Из порта под охраной пехотинцев ехали груженые припасами телеги, а обратно шел порожняк.
Отряду скифского посла частенько приходилось обгонять обозы, двигавшиеся с ним в одну сторону, а также воинские соединения, занимавшие всю дорогу. Озадаченный Ларин проехал мимо нескольких сотен длинноволосых полуголых воинов, рослых бойцов с размалеванными рожами, которые шли не строем, а скорее организованной толпой и все время выкрикивали что-то. Большинство было вооружено длинными мечами и высокими щитами, но некоторые несли на плече топоры с двумя лезвиями. От этих солдат, больше напоминавших дикие племена, а не регулярную армию, за версту веяло силой и мощью. Дальше за ними Ларин обнаружил вполне организованное войско из одинаково обмундированных пехотинцев, слегка напоминавших греческих гоплитов. По всему было видно, что началось серьезное наступление, и он приближается к самому центру событий.
На открытой местности попадались также и конные патрули из всадников, человек по двадцать или тридцать, а то и больше. Изучая их амуницию — в основном легкую, его охрана была вооружена гораздо лучше, Ларин однажды заметил проскакавший мимо по холмам отряд чернокожих всадников, вообще без всякой брони. Только с небольшими щитами и дротиками.
«А это еще что за негры? — удивился про себя Леха, проводив взглядом чернокожую конницу, и невольно покачал головой, — да, экзотика. И кто только за этого Ганнибала не воюет. Не удивлюсь если мой друг тут закорешился с кем-нибудь из этих или азиатов. С кем поведешься, как говорится».
Он невольно обернулся и скользнул взглядом по обветренным лицам своих скифских воинов, усмехнувшись собственным мыслям. Однако увиденное в лагере у Тарента, куда они прибыли под вечер третьего дня, поразило морпеха еще больше. Особенно, когда после осмотра грандиозных инженерных сооружений и того коктейля из многочисленных представителей рас самой Италии, Азии и Африки, который он тут увидел за несколько минут, Ларин повстречал слонов. Нет, он и в прошлой жизни их видел, бывал пару раз в зоопарке. Но чтобы вот так запросто разъезжать на этих чудовищах с огромными, обитыми медью бивнями, как это делали погонщики, усевшись верхом, словно на лошади, — это было сильно.
«Интересно, как они ведут себя в бою, — подумал он, посмотрев вслед группе из десяти слонов, важно прошествовавших к своим огромным баракам через весь лагерь, — не хотел бы я оказаться на их пути».
Токсар и Уркун, разинув рты, тоже смотрели на этих воплощенных духов пустыни, не говоря уже об остальных кочевниках. Никто из них до сих пор слонов не видел, и Леха даже испугался, не начнется ли паника, глядя, как разволновались лошади, оказавшись рядом со слонами. Но, слава богам, обошлось.
Лагерь находился невдалеке от города, на холме. И еще на подъезде Ларин увидел в паре километров стены Тарента, над которыми в некоторых местах поднимался дым. Из лагеря финикийцев было видно, как под стенами копошилось множество солдат, пытаясь взобраться на стены сразу в нескольких местах. Прямо под стенами были возведены валы, укрепленные частоколом, за которыми атакующие время от времени укрывались от вражеских стрел и ядер.
Лехе показалось даже, что часть стен уже захвачена, а на других направлениях идут бои с переменным успехом. Во всяком случае, из лагеря финикийцев постоянно выходили пехотные подразделения, направляясь к стенам осажденного города. Конница Ганнибала курсировала по холмам в ожидании возможных контратак — башни и ворота все еще находились в руках римлян, которые ожесточенно отстреливались из баллист и катапульт, уничтожая солдат противника. Орудий на стенах было великое множество, что невероятно осложняло задачу солдатам армии Карфагена.
«Да, — оценил привычную ситуацию Леха, — тут все не быстро будет. Крепостица знатная. С наскока не возьмешь. Хитростью лучше».
Въехав после необходимых объяснений в лагерь и направившись к шатру главнокомандующего, Ларин вскоре узнал, что Ганнибала нет на месте.
— Он уехал сегодня утром в другой лагерь, — перевел слова адъютанта толмач, — вы можете переговорить с Атарбалом, командиром африканского корпуса.
— Да нет уж, я подожду главнокомандующего, — гордо отказался Леха, подумав «посол я или кто, надо марку держать», — вот не повезло, черт побери. На полдня всего разминулись. А скоро он вернется?
— Никто не знает, — развел руками толмач, выслушав адъютанта, — но, вероятно, скоро. Может быть, день или два.
— Ладно. Где я пока могу остановиться?
Послу со свитой немедленно организовали шатры.
— Охрана может отправляться назад, — разрешил Леха командиру испанцев возвратиться, толмача, впрочем, оставив. Без переводчика тут было никак не обойтись.
Окинув взглядом многочисленное пестрое воинство, окружавшее его в лагере, Леха добавил, поглядывая на командира испанцев:
— Мне тут защитников хватит. На обратном пути что-нибудь придумаем и без вас. Благодарю за службу.
Когда испанцы уехали, Ларин вызвал толмача и приказал ему разузнать, где находится командир двадцатой хилиархии Федор Чайка, с которым он предпочел бы встретиться раньше, чем с Атарбалом. К большому удивлению жилище Федора оказалось буквально в двух шагах. На территории, занимаемой пехотинцами того самого Атарбала, под командой которого, как выяснилось, Федор и служил.
— Немедленно проводи меня туда, — приказал Ларин.
Разместившись в своем шатре, немного отдохнув и умывшись с дороги, Леха отправился на поиски друга вслед за толмачом, прихватив с собой только Уркуна и пятерых скифов. Едва небольшой пеший отряд — на этот раз адмирал решил передвигаться по лагерю без коней, благо недалеко — приблизился к нужному месту, как мимо Лехи пронеслось несколько всадников.
Остановившись у того самого шатра, на который ему мгновением раньше указал толмач, всадники спешились. Командир, кинув поводья подбежавшему солдату, на секунду задержался, чтобы отдать приказание поджидавшим его офицерам. Выслушав его отрывистые наставления, облаченные в кирасы офицеры тут же, едва ли не бегом, отправились их выполнять. Что там произошло, Ларин не понял, но догадался, что нечто важное — какой-нибудь прорыв римлян, который требовалось немедленно ликвидировать.
Сделав, что хотел, командир финикийцев уже собирался войти в шатер, но тут его окликнули из-за спины на языке, который в этом лагере не знал никто. Да и в этом мире, пожалуй, тоже.
— Куда торопишься, сержант, — произнес насмешливый голос по-русски, — или своих уже не узнаем?
— Леха! — обернулся Федор Чайка и обнял друга, — добрался-таки, черт везучий! Ну заходи!
Оставив снаружи свою свиту, Ларин вошел в шатер командира двадцатой хилиархии, который приказал что-то по-финикийски своему ординарцу.
— Садись, отдыхай, вина вон выпей, — указал он дорогому гостю на столик с кувшинами и скамью в углу просторного, разделенного на несколько помещений шатра, — а я сейчас, только умоюсь с дороги.
— Давай, давай, я уже принял водные процедуры после трехдневной скачки, — поддержал его Ларин, наливая себе вина из кувшина в чашу и проводив взглядом появившегося в шатре слугу с тазом воды, который тот пронес в дальний угол и наполнил имевшуюся там бочку приличных размеров.
Командир двадцатой хилиархии снял шлем, с помощью слуги быстро скинул с себя кирасу, на которой имелись уже отметины римских мечей и копий, серую тунику и с наслаждением стал смывать с себя пот и грязь, впитавшиеся в тело. В этом жарком климате подобные обливания были особенно приятны.
— А что случилось-то? — не удержался Ларин от вопроса, отпив глоток красного вина и с удовольствием присев на скамью, — римляне, что ли, прорвались? Ты такой нервный прискакал.
В этот момент слуга вышел, повинуясь немому приказу Чайки.
— Да, — ответил Федор, радостно отфыркиваясь и облачаясь в чистую тунику, — я же руковожу всей осадой на этом участке. Ганнибал поручил. За три недели мы, правда, недалеко продвинулись, — крепость мощная, да и легионеры Марцелла защищаются яростно, им отступать некуда. Но мы у западной башни буквально вчера прорвали оборону и захватили часть стены. Даже пробились в город.
— Это я вовремя приехал, — усмехнулся Леха.
— Ну да, — подтвердил Федор, подходя к столу и наливая себе вина, решив на этот раз обойтись без слуг. — Пару кварталов очистили от легионеров. Закрепились и до сих пор все это удерживали. Но буквально час назад римляне предприняли контратаку и почти выбили нас из города. На стенах еще мои африканцы держатся. Но им надо помочь. Иначе все коту под хвост. Вот я и отправил к ним на выручку несколько сотен пехотинцев.
— Молодец, сержант, — подтвердил Леха, — хорошо воюешь. Но и у меня есть чем похвастаться. Порадовать твоего Ганнибала. Кстати, ты не знаешь, когда он вернется, а то меня Иллур уже заждался?
— Думаю, завтра к вечеру, — пообещал Леха, — он отправился на восток, где мы построили еще один лагерь, чтобы помешать подходу подкреплений к Таренту из Брундизия.
— Ясно, в общем, обложили вы этот городишко со всех сторон, — кивнул Леха.
— К сожалению, нет, — ответил Федор, подхватив яблоко с золоченого подноса и прогуливаясь по устланному коврами шатру в одной тунике, штанах и сандалиях, явно наслаждаясь отсутствием доспехов на теле, — с моря к нему свободный доступ. Да и часть дальнего побережья свободна. Туда из Брундизия все еще пытаются доставлять помощь. Но из нашего нового лагеря перерезать снабжение будет легче. И скоро Марцелл споет свою последнюю песню.
Он остановился, доел яблоко и присел на скамью напротив друга. Снаружи понемногу сгущались сумерки, и в шатре тоже стало заметно темнее.
— Давно тебя жду, — признался Чайка, — до нас уже дошли вести о том, как твой Иллур перетряхнул все народы на отрогах Гема, прошерстил гетов и скоро должен был объявиться на другом берегу моря.
— Уже объявился, — подтвердил адмирал, наливая себе еще вина, которое шло у него хорошо, разливаясь по жилам и снимая накопившуюся усталость, — встретились мы с македонцами, как ты и хотел. Только скользкие они какие-то и слишком помпезные. Одно слово — греки. Да и помощи от них немного. Не успели встретиться, как Эпир на них обозлился, да еще какие-то иллирийцы напали. Короче, пришлось все самим делать. Хорошо хоть триеры для меня нашли. И то еле доплыл. На море одни римляне хозяйничают. Куда твой Ганнибал смотрит?
— Ничего, вот возьмем Тарент, сразу легче станет, — обнадежил друга Федор. — Это главная база римских моряков на юге. Ее захватим, все изменится. Полдела, считай, сделано.
Неожиданно у шатра послышался стук копыт и на землю спрыгнул какой-то человек. Обменявшись с охранниками парой слов, он немедленно проник внутрь и, не спрашивая разрешения и не обращая внимания на то, что командир двадцатой хилиархии находился практически в неглиже, объявил:
— Чайка, тебя ждет к себе Ганнибал. Немедленно.
Федор кивнул. А бесцеремонный служака мгновенно исчез из шатра, вскочил на коня, и вскоре топот копыт его коня смешался с общим шумом лагеря.
— Значит, твой Ганнибал уже прибыл, — обрадовался Леха, вскакивая, — отлично, давай я с тобой пойду. Меня же он тоже ждет.
— Странно, — в задумчивости произнес Федор, не вставая со скамьи и пропуская мимо ушей слова друга, — он должен был прибыть не раньше завтрашнего дня.

Глава вторая
Смерть тирана

Но Чайке показалось, что на этой встрече Ларину присутствовать еще рано.
— Нет, Леха, ты обожди меня здесь или у себя, — подумав, рассудил Федор, — я сначала выясню, что там стряслось. Да заодно и его подготовлю к встрече с послом Великой Скифии. Так оно лучше будет.
— Ну ладно, — нехотя согласился Леха, — тогда я тут подожду, у тебя шатер пошире. Только отправлю своих обратно, чего им в темноте маячить.
— Не знаю, сколько тебе ждать придется, — проговорил, облачаясь в доспехи, Чайка, — разговор может затянуться. Впрочем, поступай, как хочешь. Пользуйся всем, что найдешь.
Чайка за годы италийской кампании неплохо изучил полководца финикийцев и предвидел все правильно. Разговор затянулся не на один час. Такие неожиданные ночные совещания, на которых обсуждалось последнее положение на фронтах, были в обыкновении у Ганнибала, вечно метавшегося между городами Кампании, Апулии и Тарентом. Но на этот раз речь пошла не просто о положении на фронтах. Когда Федор вошел в шатер главнокомандующего испанской армией, там, кроме него самого, находился лишь командир африканских пехотинцев, что удивило Чайку еще больше. Обычно на советах присутствовали все командиры.
— Ну наконец-то все в сборе, — усмехнулся Ганнибал, стоявший у освещенного свечами стола с яствами, вместо того чтобы склониться над картой по обыкновению, — проходи Чайка. Угощайся. Я не успел поесть. Дело срочное, так что придется решать его и получать удовольствие одновременно.
— Благодарю, — ответил Федор, присоединяясь к пиру командования.
— Я слышал, сегодня был прорыв римлян, — заметил Ганнибал, одетый в доспехи, так, словно только что вернулся с поля боя, — и мы потеряли захваченные кварталы.
— Вы хорошо осведомлены, — ответил Федор, впрочем, не удивившись особо. О сегодняшних событиях знали многие, если уже не все, — прорыв был. Но последние новости таковы: мы смогли вновь отбросить римлян от стен и удержать за собой один квартал. Я приказал отправить туда три спейры из хилиархии Адгерона. На эту ночь я наметил новую атаку. Мы вернем и второй квартал. А вскоре, я уверен, продвинемся дальше в сторону рынка, хотя римляне бьются за каждый дом.
— Что же, это радостная весть, — заметил Ганнибал, ничуть, как показалось Федору, не смущенный сообщением о потере завоеваний. Он оторвал несколько ягод от грозди спелого винограда, отправив их в рот.
Поглядывая на Великого Пунийца, Чайка подумал, что, несмотря на видимый интерес к делам вокруг Тарента, тот сейчас мысленно очень далеко отсюда. И он не ошибся.
— Вот зачем я позвал вас, — перешел Ганнибал к делу, покончив с трапезой и заняв свое место у стола с картой, где его Федор привык видеть чаще, — восемь дней назад умер Гиерон. Тиран Сиракуз, преданный друг Рима и наш заклятый враг.
Атарбал и Чайка, придвинув кресла с гнутыми спинками к столу, тоже сели, повинуясь жесту пунийца. Федор перевел взгляд на развернутый свиток и увидел на нем карту Сицилии. Ее верхнюю, северную часть, там, где стоял город Мессана, ставший причиной первой войны между Римом и Карфагеном,[182] занимали римские войска. Впрочем, как и весь юго-запад, где располагались бывшие карфагенские порты Лилибей, Акрагант и несколько городов поменьше, отошедшие к Риму в результате давнего грабительского договора. Лишь часть земель на восточном побережье, ниже знаменитого вулкана Этна — Федору он был известен пока только под таким именем, — примыкала к владениям знаменитых Сиракуз, где до недавних дней и правил греческий тиран Гиерон.
— Так вот, — продолжил Ганнибал свою мысль, — судьба посылает нам шанс отвоевать Сицилию, не затратив на это слишком много сил. Потеряв некогда этот остров, Карфаген теперь может получить Сицилию обратно. И гораздо быстрее, чем об этом можно было подумать. Надо только действовать решительно.
«Свежо предание, — едва не усмехнулся Федор, сдержав улыбку, — Ганнибал, конечно, великий стратег, и армия его любит. Но у нас явная нехватка сил для таких масштабных операций. Карфаген подкрепления шлет в час по чайной ложке. Огромного флота из столицы так и не пришло. Вся надежда на скифов. Нам бы Тарент захватить побыстрее, чтобы закрепиться на юге Италии. А он уже смотрит на Сицилию. Да и как ее захватить? На севере и юге острова римляне, на востоке греки. И что нам с того, что окочурился какой-то Гиерон?»
— Едва мне сообщили об этом, — вновь заговорил Великий Пуниец, склонившись над картой и разглядывая контуры острова, — как я отправил туда тайное посольство. И оно уже встретилось с наследником. Трон Гиерона занял молодой Гиероним. Пылкий, но неискушенный в политике юноша. Я уже уговорил его выступить против римлян и получил согласие.
— Сиракузы, что столько лет воевали против нас, теперь стали нашим союзником? — брови командира африканцев поползли вверх. — О великие боги!
Он не мог поверить в то, что услышал.
— Уже несколько дней назад, — поднял голову от карты Ганнибал, указав на ней пальцем нужную точку, — армия Сиракуз направилась на север и в эти минуты должна напасть на римлян у северных границ своих владений. Они атакуют легионы римлян у города Леонтины.
Федор бросил взгляд на карту — Леонтины находились примерно в тридцати километрах от Сиракуз, чуть больше дневного перехода, — а затем посмотрел на Ганнибала. Лицо его сияло. По всему было видно, что главнокомандующий испанской армией доволен новостями последних дней. Он был таким довольным, словно вся Сицилия находилась у него уже в кармане, а расквартированные там римские легионы можно было не принимать в расчет.
«Похоже, дружить с греками — самая модная идея года», — подумал Федор, вспомнив о предложении скифам насчет македонцев, с которым сам плавал в гости к Иллуру.
— Смотрите, — словно в ответ на сомнения Чайки стал развивать свои идеи Ганнибал, вновь склоняясь над картой, — у самого пролива, возле Мессаны, стоят легионы римлян из тех, что мы разбили при Каннах. Они сосланы туда сенатом за трусость, и, хотя их легионеры рвутся в бой, чтобы смыть позор поражения, Рим, как мне стало известно, запрещает использовать эти силы в войне. И когда начнется война с Сиракузами, консулам придется снять часть легионов с нашего направления, чтобы переправить на остров. Армия Рима в Сицилии сейчас не так уж и велика. В основном это гарнизоны в городах и небольших крепостях, разбросанные по всему острову.
— Во всяком случае, армия Гиеронима отвлечет на себя часть римских сил, — продолжил Ганнибал, вставая в крайнем возбуждении и принимаясь измерять свой шатер нервными шагами. — Я уверил его в том, что это война Карфагена, и едва он вступит в сражение, я помогу ему своими солдатами. Я так и сделаю.
Ганнибал внезапно остановился, вперив взгляд в Федора.
— Завтра утром ты, Чайка, передашь командование осадой Адгерону и отправишься в порт на побережье Апулии вместе со своей хилиархией. Возьмешь также хилиархию Карталона. А в порту передашь капитану мое распоряжение о том, чтобы он снарядил для этой экспедиции восемь квинкерем. Это половина того, что у меня есть. Медлить нельзя. Цена промедления — Сицилия.
Великий Пуниец вновь принялся шагать по шатру. Мягкий ковер заглушал его шаги. А обалдевший от такого поворота Федор слушал, не перебивая.
— Ты погрузишь всех солдат на корабли и немедленно отплывешь в Сиракузы. Скажешь Гиерониму, что это лишь первый отряд, потом будут еще. Очень важно прибыть вовремя и поддержать в нем уверенность в своих силах. Иначе римляне постараются вернуть его на свою сторону. У Сиракуз большой флот, а также неплохая армия, не говоря уже о советнике Гиерона, этом старом чудаке по имени Архимед, который построил ему множество невиданных метательных машин.
Услышанное имя заставило Федора вздрогнуть, очень уж знакомым оно было. С самого детства. «Меня отправляют на встречу с Архимедом, вот это номер, — подумал Чайка, — никогда не мог себе представить, что увижу этого знаменитого грека, про которого написано в любом учебнике геометрии. Да это ведь он сам ее, кажется, и придумал».
Развеселившись, Чайка даже ненадолго забыл о том, что всего с двумя тысячами солдат его отправляют на войну с превосходящими силами римлян. Сколько их сейчас было на острове, он так и не понял. Не говоря уже о римском флоте, который стоял в Брундизии и самом Таренте, хоть и немного уменьшенный его стараниями, и запирал выход в Адриатику. Несмотря на то что небольшой флот Ганнибала регулярно прорывался сквозь эту блокаду, да и сам Федор плавал в метрополию тем же путем, от этого предприятия за версту попахивало авантюрой.
«Но, видимо, только так и делается большая политика, — рассудил Чайка, молча кивая на все слова главнокомандующего, — кто не рискует, тот не пьет шампанское. Видать, очень сильно Ганнибалу хочется захватить этот остров. И, воспользовавшись ситуацией, вбить клин между бывшими союзниками. А этим клином буду я. Повезло, ничего не скажешь».
— В Сиракузах ты будешь делать то, что тебе прикажет Гиероним, — подвел черту Ганнибал. — Однако, думаю, дальше самого города тебя не отправят. Ты должен продемонстрировать новому властителю Сиракуз и всем остальным, что Карфаген держит слово и прислал войска для защиты города от возможного нападения римлян.
— А что, известно, что скоро будет нападение на Сиракузы? — осмелился уточнить Федор.
— Не исключено, — кивнул Великий Карфагенянин, — ведь узнав о разрыве с бывшим союзником, сенат будет в бешенстве. И, возможно, направит корабли прямо в Сиракузы. Мне стало известно, что сенат уже готовит к отправке на Сицилию двадцать второй и двадцать третий легионы. Не ясно только, кто поведет туда эту армию: претор Аппий Клавдий Пульхр или Марк Клавдий Марцелл, вновь недавно избранный консулом.
— Два легиона против двух хилиархий? — не удержался от восклицания Чайка: — Да еще под командой Марцелла. Боюсь, я не успею оказать молодому тирану большую помощь.
— Не забывай про армию Сиракуз, — напомнил Великий Пуниец, — это больше, чем два легиона. А что касается Марцелла, то его, вероятнее всего, сенат оставит в Таренте. Во всяком случае, на первое время, пока не поверит в угрозу потери Сицилии. Поэтому, едва прибыв на место, ты отправишь квинкеремы назад, чтобы я смог прислать тебе на помощь еще пару хилиархий. Я готов пожертвовать глубиной наших порядков здесь, лишь бы не упустить время.
— Все ясно, — кивнул Чайка, поняв, что, едва добравшись до места, рискует остаться без связи с внешним миром, увязнуть в войне с превосходящими силами римлян и, наконец, встретиться вновь лицом к лицу с отцом Юлии. Впрочем, война есть война. Всего не предусмотришь.
— Я ожидал на этой неделе из Карфагена часть флота, обещанного твоим покровителем, — переходя на доверительный тон, сообщил Ганнибал, намекая на Магона, — так вот эти тридцать квинкерем, едва прибыв, сразу же отправятся в Сиракузы. А ты будешь сидеть там до тех пор, пока я не пришлю за тобой.
— Жаль терять на этом фронте такого командира, — вставил слово Атарбал, — но Ганнибал прав, отправляя именно тебя на это дело. Здесь мы как-нибудь справимся. Неделя-другая и мы пробьем оборону Марцелла. А вот там тебе придется действовать по обстановке. Но ты сообразительный, разберешься что к чему.
— Если ты сделаешь все, как надо, — проговорил Ганнибал после недолгого молчания, — Гиероним вступит в войну и останется в ней на стороне Карфагена, то ты получишь большую награду.
— Благодарю, — только и смог выдавить Чайка, — я готов послужить Карфагену там, где он укажет.
А про себя подумал: «Награду я получу, только если выживу в этих играх патриотов. Золото, конечно, хорошо. Только зачем оно мертвым?» Однако выбора у него не было. Если Ганнибал считал, что лучшее место на земле сейчас для Федора Чайки — это Сицилия, значит, так оно и было.
— Сегодня прибыл посол от Иллура, — вымолвил Федор, меняя тему, — он ждет у меня в шатре.
— Я приму его без промедления, — кивнул Ганнибал, — это хорошая весть. Рим прислал в Брундизий целый легион лишь для того, чтобы помешать высадке Филиппа на побережье. А появление скифов заставит их перебросить сюда и на север еще войска, обнажив фронт на других направлениях. Так что твоя война на Сицилии, Чайка, не будет особенно трудной.
Однако Федор ушел не сразу. Еще часа два Ганнибал наставлял своего посланника. Вернувшись на рассвете в свой шатер под впечатлением от услышанного, Федор уже не застал там друга, но не слишком удивился этому. Ганнибал приказал сообщить послу Иллура, что примет его прямо сейчас. И Чайка решил сделать это лично.
Разыскав шатер, в котором обосновался бывший морпех, а ныне бравый адмирал скифского флота, Леха Ларин, Федор обнаружил перед входом четверых спящих прямо на земле скифов. Растолкав одного из них, в котором он с трудом узнал сопровождавшего Ларина толмача, командир двадцатой хилиархии приказал тому немедленно разбудить своего хозяина. И уже спустя пять минут Федор сидел в гостях у Ларина.
— Вот такие дела, брат, — закончил свой рассказал Чайка, развалившись на скамье.
— Да, крутые повороты устраивает этот ваш Ганнибал, — заспанный морпех зевнул. Федор дал поспать ему всего несколько часов с дороги. Но скифский адмирал был не в обиде. — Впрочем, наш Иллур тоже горазд проблемы подкидывать. А чуть что не по нем, так сразу в расход.
— Война идет, — пожал плечами Федор. — Да сейчас все так с людьми управляются. Что финикийцы, что скифы. Но я не жалуюсь. Ганнибал мне много дал. И еще больше обещал, а он слово держит. Дело за малым — сплавать в Сиракузы и выгнать римлян из Сицилии с помощью греков.
— Опять греки, — поморщился Леха, — ну просто никуда без них.
Он встал:
— Значит, говоришь, Ганнибал меня прямо сейчас требует? Не мог подождать, пока совсем рассветет.
— Не мог, — кивнул Федор, — он у нас беспокойный. Спит мало. И неуловимый.
Чайка тоже поднялся, собираясь уходить. Отчего-то он вдруг опять вспомнил о том человеке, что встретил в Таренте во время своего диверсионного рейда. Человеке, очень похожем на Ганнибала. Но был ли то действительно Великий Пуниец, Федор доподлинно так и не узнал, а спросить напрямую, понятное дело, было невозможно. Впрочем, и Ганнибал ни словом, ни делом не намекал ему на эту встречу, хотя Федор спинным мозгом чувствовал, что без него тут не обошлось. Как он узнал чуть позже, в ту же ночь, когда он поджег римский флот, загорелись и склады в порту Тарента. Выгорел весь запас стратегических материалов, и римляне лишились возможности строить новые корабли взамен уничтоженных. Кто организовал эту диверсию, Федор тоже не знал. Но догадывался.
— Так что поторопись, — сказал он другу. — Опоздаешь, гляди, ускачет, и потом будешь еще неделю его дожидаться.
— Ну уж нет, — задергал головой Ларин, натягивая штаны, — я и так здесь уже дольше положенного задержался. Пойдем к твоему главнокомандующему.
Встреча Великого Пунийца и посланца скифского царя Иллура проходила наедине, если не считать переводчика. Чайка не присутствовал. Да он и не набивался особенно. Все равно Ларин ему потом все расскажет.
— Толковый мужик, — первое, что изрек Леха, вернувшись со встречи, после которой Ганнибал незамедлительно отбыл в другой лагерь.
Узнав об этом, командир двадцатой хилиархии предложил отпраздновать встречу друзей, устроив пир у себя в шатре. Задержку отплытия на сутки объяснять никому не пришлось, поскольку Атарбал покинул лагерь вместе с Ганнибалом, а большинство остальных командиров были заняты осадой. Римляне проводили одну контратаку за другой, но финикийцам удалось, как и планировал Федор, вернуть оба квартала и захватить еще пару улиц. Правда, с утра осадой командовал Адгерон, и Федор получил возможность вообще позабыть об этом, занимаясь организацией отправки тайной экспедиции. Карталон был предупрежден, уже привел всех своих людей в лагерь и ждал приказа. Все остальные были не в курсе дела. И Чайка, решив, что международные дела подождут, просто напился с другом, которого неизвестно когда мог увидеть в следующий раз, а заодно познакомил его с Урбалом и Летисом, которых позвал на дружескую пирушку. Но финикийцы что-то запаздывали. Седьмая спейра еще находилась на стенах Тарента, хотя скоро должна была смениться.
Ларин хоть и делал вид, что спешит, согласился. Разве он мог отказаться выпить с другом на посошок.
— Да, Ганнибал не дурак, — согласился Федор, подливая другу вина, — другой бы не смог разгромить столько легионов и который год держаться без подкреплений, которые только обещают.
— Выкручиваться он мастак, — подтвердил Леха, хитро прищурившись, — хочет, чтобы мы как можно быстрее дошли до Северной Италии, разгромив иллирийцев и римлян, если понадобится, пока македонцы с остальными греками разбираются.
Ларин вдруг прервался на полуслове, а потом добавил вполголоса, подмигнув Чайке:
— Только это я тебе так, сержант, по секрету, сообщаю. Сам понимаешь, государственная тайна. А куда ты там плыть сегодня собрался, на Сицилию?
— А это, брат, тоже государственная тайна, — напустил на себя серьезный вид Федор, но потом не выдержал и хлопнул друга по плечу. Оба громко расхохотались, заставив вздрогнуть охранников, что дежурили у шатра командира двадцатой хилиархии.
— Мы с тобой, рядовой Ларин, — произнес Федор, отсмеявшись и вновь переходя на серьезный тон, — теперь оба по уши увязли в международной политике, хотим мы того или нет. Так что нам теперь, брат Леха, уши надо держать открытыми и постоянно прикидывать, откуда ветер дует. А то, не ровен час, сожрут нас и не поперхнутся. С друзьями в этом мире нам, конечно, повезло. Мы от них много добра увидели. Но, с другой стороны, мне иногда кажется, что лучше бы иметь друзей попроще. Уж слишком много у них врагов.
— Это верно, — задумался над словами друга Ларин, вспомнив своего казненного предшественника, — да и на расправу не задерживаются. Бей своих, чтобы чужие боялись.
Адмирал уже порядочно выпил вина и начал хмелеть. Шум лагеря: крики погонщиков, ржание коней, поступь сотен пехотинцев и лязганье оружия, быстро отошли на второй план. Ни Леха, ни Федор даже не обратили внимания, когда в шатер, откинув полог, вошли Летис с Урбалом. Увидев яростно жестикулировавших друзей, один из которых им был не знаком, финикийцы остановились.
— Слушай, сержант, — вновь заговорил Леха, — я тут на Истре одного человечка в плен взял, так он мне рассказал, что им кто-то золота заслал издалека, чтобы против нас бились. Смекаешь? Мутит кто-то воду.
— А ты про тех греков, что нападение на меня устроили, узнал что-нибудь? — уточнил Федор, кивнув друзьям и как ни в чем не бывало продолжая беседу.
— Нет, — с сожалением ответил Ларин, — того грека, что на тебя покушение устроил, мертвым нашли. Да и остальных. Так что концы в воду, прости сержант.
— И этих, значит, — распрямил спину Федор и, словно только что увидел, представил своих друзей скифскому гостю, — а это Урбал и Летис, мои боевые друзья. Мы вместе с ними столько километров отшагали по здешним землям, и не сосчитаешь.
— Здорово, — кивнул Леха, осматривая гостей, — а они по-русски понимают?
— Нет, — отрицательно мотнул головой Федор, сделав знак друзьям, чтобы те присели к столу, — только по-финикийски.
— Ну это наречие я еще не освоил, — извинился морпех, откидываясь на спинку кресла и внимательно изучая Летиса, — здоровый парень. Наверное, хороший боец.
— Один из лучших, — уверил его Федор, — а кинжалы кидает так, что залюбуешься.
Летис, поняв, что разговор идет о нем, усмехнулся, подняв чашу с вином за здоровье гостя из Великой Скифии, как представил его друзьям Федор.
— И ты не болей! — ответил Леха, абсолютно не смущаясь тем, что его не понимают. Он уже имел опыт изучения скифского и верил в международный язык жестов.
Финикийцы некоторое время слушали молча, но потом Урбал все же поинтересовался.
— А на каком языке вы говорите? — спросил удивленный командир седьмой спейры.
— Это язык моей северной родины, — туманно ответил Федор, — очень сложный. Кроме нас с Лехой, никто на нем в этих краях не разговаривает. Да и мы здесь так давно, что уже забывать стали.
— Зачем ты нас вызвал? — перевел разговор на другую тему Урбал, — мы даже не переоделись. Прямо со стен. Я решил — дело срочное.
— Так и есть, — кивнул Федор, переводя взгляд с захмелевшего адмирала, которому было уже хорошо и говорить не тянуло, скорее спать, на финикийца, — но сначала скажи, как там дела на стенах?
— В порядке, — успокоил его Урбал, — мы захватили еще пару улиц и почти дошли до рынка. Если так пойдет и дальше, через пару недель Тарент будет наш. Римляне постоянно контратакуют, но от конницы на заваленных улицах мало толку, а легионеров мы отбиваем. Так что держимся. Летис вон сегодня убил почти дюжину римлян.
Довольный собой Летис, поглощавший нарезанное ломтями копченое мясо прямо с блюда, не замедлил подтвердить слова друга.
— Это верно. И среди них был один центурион. Верткий попался и сильный. Многих солдат убил из наших, но от меня не ушел. Я отправил его на встречу с богами.
— Молодец, — похвалил Федор, — но вызвал я вас вот зачем. Ганнибал дал мне новое задание. Тайное. Мы немедленно… ну, — Чайка посмотрел на задремавшего Леху и продолжил, — завтра утром покидаем лагерь и направляемся в апулийский порт. А оттуда плывем в Сиракузы.
— В Сиракузы? — грохнул Летис, чуть не выронив мясо из рук. — Но ведь там же греки? Наши враги.
— Ты просто не знаешь последних новостей, — удивил его Федор, — уже почти неделю греки из Сиракуз наши друзья.
— Ты хочешь сказть, что Гиерон, который столько лет воевал против Карфагена, вдруг воспылал к нашим сенаторам дружескими чувствами? — недоверчиво усмехнулся Урбал. — До такой степени, что пригласил солдат Ганнибала посетить Сиракузы.
— Нет, но Гиерон умер, — снял все вопросы Федор Чайка, — а его наследник Гиероним решил дружить с Ганнибалом. И мы должны прибыть на Сицилию как можно быстрее, чтобы уверить его в поддержке Карфагена.
— Если мы прибудем туда, — попытался охладить его пыл Урбал, — то туда же немедленно прибудут и римляне.
— Да, это возможно, — кивнул как ни в чем не бывало Федор, опрокидывая в себя еще чашу вина и бросив взгляд на Ларина, который уже начал откровенно посапывать, — не исключено, что придется столкнуться там с римскими легионами. В любом случае мы отплываем завтра.
— И много нас туда отправится? — уточнил въедливый командир седьмой спейры.
— Две хилиархии, — ответил Чайка, и чтобы больше вопросов не возникало, добавил: — Так решил Ганнибал.
Финикийцы на несколько секунд перестали насыщаться и молча переглянулись. По их лицам Чайка мог легко прочитать фразу: «Это самоубийство». Но ни Урбал, ни Летис больше не сказали ни слова.
— Ну что же, пойдем тогда выспимся перед дорогой, — нарушил затянувшуюся паузу Урбал. — Когда выступаем?
— На рассвете, — закончил «вводный инструктаж» Чайка.
А когда друзья вышли, прихватив фалькаты, растолкал задремавшего скифского адмирала.
— Вставай, брат, — проговорил Федор, — тебя уже заждались македонцы.
Очнувшись, скифский адмирал некоторое время собирался с мыслями. Потом встал, стряхнув с себя грустные мысли. Не любил Леха долго думать.
— Давай прощаться, — предложил он, — могли бы, конечно, на рассвете вместе выступить. Да только я на конях, а ты пешком.
— Прощай, Леха, — обнял друга Чайка, — даст бог, свидимся еще. Привет Иллуру.
— Передам, — немного повеселел Леха.

Глава третья
Сиракузы

На следующее утро две хилиархии африканских пехотинцев, поблескивая на солнце доспехами, вышли из ворот лагеря у стен Тарента и направились в противоположную от него сторону. Ларин со своими скифами еще раньше ускакал в том же направлении.
Бросив взгляд на стены осажденного города, где сейчас царило временное затишье, Чайка подумал, что если бы не римляне, отделявшие финикийцев от побережья, то попасть в Сиракузы можно было бы гораздо быстрее. Сел в Таренте на корабль и вот оно, море. А сейчас им приходилось возвращаться к безопасным берегам, делая огромный крюк. Но чего не сделаешь ради секретности. Да и выбора, собственно, пока не было. Как ни стремился Ганнибал захватить Тарент, напрягая все силы, тот все еще находился в руках Марцелла.
Оказавшись, спустя несколько дней, в единственном действующем порту, который контролировала армия финикийцев, Федор приказал немедленно начать погрузку на корабли. Каждая из ожидавших его квинкерем приняла на борт по триста с лишним пехотинцев. Седьмую спейру, в числе прочих, Чайка приказал разместить на флагмане. Так что Урбал и Летис находились неподалеку. И едва это случилось, корабли вышли в море. Общая численность войска, отплывавшего из Апулии в Сиракузы, не превышала двух с половиной тысяч человек. «Не густо, — размышлял командир сводного отряда, поглядывая на быстро темнеющее небо, — но тут уже ничего не попишешь. Надо так надо. Да поможет нам Баал-Хаммон и небесная царица Таннит».
Он едва ли на пять минут сумел заскочить в дом на побережье и обняться на прощание с золотоволосой римлянкой, рассказав ей о том, что должен отплыть по приказу Ганнибала. Правда, не сказал куда. Зачем волновать любимую женщину ненужными воспоминаниями.
— Мы будем ждать тебя, — ответил Юлия, обняв его и подозвав сына, — возвращайся быстрее.
— Я вернусь, — пообещал Федор и, вскочив на коня, отправился в порт.
Отчалив в сумерках от берега, Федор рассчитывал на ночной прорыв мимо Брундизия, хотя был наслышан о том, что в последнее время римляне усилили ночное патрулирование. Их можно было понять, — слишком уж выросла активность противников римского сената в здешних водах, после того как на побережье объявились скифы. Македонцы уже несколько раз атаковали римские корабли, правда, без особого успеха и малыми силами. Не стоило забывать и об иллирийских пиратах, облюбовавших многочисленные острова на противоположном побережье. Далеко не все племена иллирийцев пошли с римлянами на мировую.
«Ну ничего, — успокоил себя Федор, вспомнив о прочитанных еще в прошлой жизни экспедициях римлян против здешних пиратов, которые должны были состояться в самое ближайшее время, если его присутствие не слишком изменило ситуацию, — если не римляне, то уж Лехин покровитель скоро покончит с этой иллирийской вольницей».
Между тем, плавание, начавшись достаточно спокойно, буквально на следующее утро преподнесло Федору неожиданный сюрприз. Из-за сильного бокового ветра, мешавшего набрать хорошую скорость, флот карфагенян едва успел миновать Брундизий, но его сразу начало сносить в сторону Эпира, что тоже было не лучшим вариантом. Однако Чайка не был сильно обеспокоен этим обстоятельством. Больших сил римлян они не встретили, выход в море был свободен. И даже если этим днем кто-нибудь из римских флотоводцев обнаружит их и увяжется следом, можно будет уйти в открытое море. Федор однажды проделывал этот маневр. Впечатления от плавания с Магоном в Карфаген, когда римляне не отставали от них почти до самой метрополии, были еще сильны. Однако открытое море это все же не пролив. Там уйти от преследователей шансов гораздо больше. Да и отклонение от курса будет не очень сильным. Сицилия — это почти Карфаген. Недаром все финикийцы считали также.
Разглядывая с тревогой на рассвете чистый горизонт и посматривая назад, в сторону своих кораблей, Федор неожиданно заметил многочисленные обломки, мелькавшие среди волн. То же самое увидели капитан и моряки, находившиеся рядом.
— Похоже, недавно был бой, — поделился соображениями капитан квинкеремы по имени Ханор, — может быть, даже этой ночью.
— Интересно, кто с кем воевал, — пробормотал Федор, у которого вдруг появилось нехорошее предчувствие, — внимательно осматривайте все обломки. Вдруг это македонцы и кто-нибудь выжил.
Капитан кивнул и немедленно передал приказ всем матросам, которые, впрочем, и без того поглядывали на воду. Чайка проводил настороженным взглядом несколько больших кусков обшивки, явно принадлежавшей крупному кораблю, а потом обломок мачты, вскоре оставшийся за кормой, и направился в свой кубрик, чтобы обдумать, как лучше завязать контакт с Гиеронимом. Как ни крути, а Чайка вновь становился послом Карфагена, и от его действий во многом зависело будущее этой шаткой дружбы.
Однако не успел он уединится, как с палубы донеслись какие-то крики и вскоре раздался стук в дверь.
— Что там? — спросил Федор у морпеха, который появился на пороге.
— Мы выловили из воды несколько человек, — доложил морпех, — но это не наши и не македонцы.
— Римляне? — удивился Федор.
— Нет, — ответил морпех, пожав плечами, — капитан не знает, кто это. Но один из ваших бойцов говорит, что видел этих людей несколько дней назад в лагере. Капитан прислал за вами.
— Идем, — не секунды не колебался Чайка.
«Неужели это были обломки триеры, на которой Леха поплыл обратно, — промелькнуло в голове Чайки, — только бы он оказался жив».
Первое, что услышал Федор, едва поднявшись вслед за морпехом по скрипучей лестнице на палубу качавшейся на волнах квинкеремы, это был отборный русский мат, раздававшийся на весь корабль.
— А ну осади назад, твою мать! — кричал только что вытащенный из воды человек, которому полагалось находиться без сил. — И не тыкай в меня своим мечом. Ну и что, что на мне доспехов нету! А ты попробуй, выплыви во всем этом железе. Но я тебе не римлянин какой-нибудь, а посланец Иллура!
Никто из морпехов не мог понять, о чем говорит спасенный. Хотя поступали они с этим буйным парнем и остальными, стоявшими и сидевшими в исподнем на палубе, вполне благоразумно, — окружили всех вытащенных из воды и, обнажив оружие, дожидались командира.
— Не слишком-то ты вежлив со своими спасителями, брат, — громко произнес Федор, быстро приближаясь к месту действия. Он боялся, что еще немного и Леха затеет драку. Не любил тот, когда перед его носом размахивали клинками.
— Вот это номер, — обнял Леха Чайку, не обращая внимания на мокрую рубаху, — так это твои орлы вытащили меня из воды. Вот спасибо. Всю ночь в море болтался, за щепку уцепившись. Думал все, кранты. И было решил с перепугу, что это иллирийцы или солдаты Эпира. Доспехи-то не разглядел. Они же молчат все время.
— Они меня дожидались, — терпеливо пояснил Федор, — а по-русски здесь никто, кроме нас с тобой, вообще разговаривать не умеет.
И уточнил, скользнув взглядом по замерзшим телам вытащенных из воды людей:
— Что стряслось?
— Римляне, — объяснил Леха, вытерев стекший на лицо ручеек соленой воды, — встретили опять целую эскадру. Но на этот раз они нас догнали и на дно пустили, когда мы сдаться отказались. Хорошо еще ночь была. Мы с Токсаром и Уркуном рядом оказались. Доспехи скинули, сиганули за борт да за обломок киля уцепились чуть погодя, так и спаслись. Потом еще двоих подобрали. Тоже наши оказались. Все македонцы и половина моих погибли. В море утопли. А мы так и бултыхались до рассвета. Сил держаться уже не осталось. Думал еще чуток и все, пойду на корм рыбам. А тут вы.
— Понятно, — кивнул Федор и, обернувшись к солдатам, приказал по-финикийски, — разместить всех спасенных на палубах. Найти им сухую одежду и покормить. Это наши друзья.
Когда скифы и македонцы последовали за командиром морпехов, Федор увел к себе Леху. Требовалось обсудить, что с ним делать. Стоять на месте дольше караван финикийцев не мог. Не то это было место, чтобы здесь долго задерживаться. И так, спасительная операция заняла целый час. В любой момент здесь могли появиться римляне, считавшие эти воды своими. И Чайка не мог рисковать.
Выпив кувшин вина и перекусив, скифский адмирал быстро приходил в себя. Федор посмотрел на друга и проговорил задумчиво.
— Давай решать, брат, что нам дальше делать.
— Подбросил бы ты меня, сержант, к ближайшему берегу, — подкинул идею Леха, уплетая за обе щеки холодное мясо из личных запасов Чайки, — тут должно быть недалеко. Сплаваем по-быстрому, крюк небольшой выйдет, а потом дальше двинешь.
Федор еще не успел раскрыть рта, чтобы ответить, как с палубы донесся громкий крик.
— Римляне!!!
— Ну вот, похоже, и решили, брат, — Чайка встал, поправив ножны фалькаты, — пойду, гляну.
Леха промолчал, продолжая жевать и соображая. А командир финикийского конвоя поспешил на палубу. Едва оказавшись у борта, он встретил Ханора.
— Вон там! — вскинул руку капитан.
Посмотрев в указанном направлении, Чайка увидел больше дюжины отчетливых силуэтов. Римский флот приближался со стороны Брундизия, направляясь на перехват. Время уйти еще было. Но только в открытое море.
— Римляне? — раздался из-за спины голос скифского адмирала, который не смог усидеть в каюте.
— Да, — кивнул Федор, — примерно пятнадцать квинкерем.
Чайка посмотрел на друга и добавил.
— В бой вступать я не могу. У меня и так слишком мало солдат, да и понадобятся они мне на суше. Так что придется уходить отсюда.
Ларин помолчал. Прищурившись на солнце, посмотрел в ту сторону, где должен был находится македонский берег.
— Иллур меня убьет, когда вернусь, — проговорил он тоном приговоренного к смерти. И вдруг махнул рукой, повеселев, — а и черт с ним. Куда плывем, капитан?
— В Сиракузы, брат, — ухмыльнулся Федор, — на встречу с Архимедом.
— Тем самым, — удивился Леха, — который физику с химией придумал?
— Ну насчет физики с химией не знаю, — ответил Федор, — а механик он, говорят, знатный.
— И долго ты там собираешься гостить? — уточнил Ларин, разглядывая приближавшихся римлян.
— Это как выйдет, — туманно ответил Федор.
Пополнив свою небольшую армию за счет пятерых спасенных скифов, караван финикийцев двинулся дальше. Избегая встречи с римлянами, Чайке пришлось уйти далеко в открытое море, где ночью, они наконец оторвались от навязчивого эскорта. И только после этого он приказал капитану плыть в сторону Сиракуз.
Однако на следующий день разыгрался небольшой шторм, едва не разметавший караван по всему Средиземноморью. А когда Чайка с большим трудом собрал вместе все восемь кораблей, ни один из которых, к счастью, не утонул, то капитан, сверив свой путь по звездам, объявил ему, что карфагеняне находятся неподалеку от берегов Ливии.
— Вот это радость, — почесал бороду Федор, — так мы уже в двух шагах от Карфагена.
Он даже подумал, не зайти ли в родной порт и не нанести ли визит сенатору Магону. Поинтересоваться насчет подкреплений и узнать о здоровье брата Ганнибала, который до сих пор не прибыл в Италию. Но быстро пришел к выводу, что этого делать не стоит. Не для того так спешно его отправили военным представителем Карфагена в Сиракузы, чтобы он прибыл туда позже римлян и вернулся не солоно хлебавши. А такой шанс был и креп с каждым днем. Чайка уже опаздывал как минимум на несколько дней. Кто его знает, как этот молодой наследник относится к задержкам военных подкреплений. Может быть, совсем не так спокойно, как Ганнибал. «Вдруг он уже передумал воевать с римлянами, — озадачился Федор, — и когда мы приплывем, то увидим в Сиракузах легионеров? В любом случае, для начала надо туда доплыть».
И он приказал капитану флагмана двигаться к Сицилии и ускорить ход, насколько позволяло еще слегка штормившее море.
Наконец, к исходу вторых суток, они увидели оконечность протяженного острова, который мог быть только Сицилией. А вскоре и мощные стены Сиракуз, вдоль которых вспенивали волны триеры греков. Федор только на первый взгляд насчитал вдвое больше кораблей, чем было у него в «подкреплении». Римских кораблей Чайка нигде не заметил, но решил раньше времени не расслабляться.
Однако не столько корабли, сколько сами укрепления греческого города, произвели на Федора сильное впечатление. Весь город вдоль побережья и по суше, был опоясан мощными крепостными стенами из белого камня. Грандиозные, в большинстве своем квадратные, башни рассекали стену на равные промежутки. Кое-где стена была двойной, напомнив командиру двадцатой хилиархии укрепления родного Карфагена. На первый взгляд столица финикийцев в Африке была больше, но в целом города друг друга стоили. Сиракузы тоже были огромным городом. Впрочем, имелись здесь и явные отличия.
Из-за стен и башен Сиракуз во множестве виднелись какие-то странные приспособления, выдававшиеся далеко вперед и нависавшие над водой. На некоторых виднелись крюки и другие устройства явно для подвешивания груза. Большинство из этих приспособлений напомнили Федору портовые краны. За зубцами стен виднелись и другие машины, поменьше, но разглядеть их было уже трудно. Не говоря уже о совсем небольших машинах и обычных баллистах и катапультах, которые наверняка тоже имелись в арсенале Гиеронима, которому теперь служил Архимед. Именно наличие всех этих приспособлений для обороны и делало Сиракузы почти неприступными с моря.
Посланцев Ганнибала встретили еще на подходе. Едва заметив небольшой приближавшийся флот, греки выслали навстречу только пять триер, что явно говорило о мирных намерениях. В полумиле от берега, триера пришвартовалась борт о борт с дрейфовавшей квинкеремой Чайки, после чего на палубу поднялся помпезного вида военачальник, блестя начищенным шлемом и весь затянутый в кожаные ремни. Вместе с ним на палубу поднялось еще двое греков в кирасах. Рядом с Федором стоял переводчик. А позади, на некотором расстоянии, капитан корабля, Урбал, Летис и Леха Ларин, одетый в чей-то старый кожаный панцирь, чудом оказавшийся на корабле. Отсалютовав Чайке, главный грек представился.
— Я Ферон, военачальник морских сил Сиракуз, — сообщил он, слегка наклонив голову в поклоне, — меня прислал к тебе Гиппократ.
— Федор Чайка, военачальник сил Карфагена. Меня прислал Ганнибал, — в тон ему ответил командир двадцатой хилиархии.
За время длительной службы Чайка выучил достаточно фраз по-гречески, мог пообщаться кратко, ведь встречаться приходилось с разными людьми, но в совершенстве этим языком еще не овладел. А потому по серьезным вопросам был вынужден общаться через переводчика, — смуглолицего ученого парня полугрека-полуфиникийца по имени Марбал, которого он предусмотрительно захватил с собой из штаба Атарбала. Парень был проверенный и уже сослужил командиру африканцев хорошую службу, допрашивая пленных и перебежчиков из Тарента, где ошивалось множество народа с греческими корнями. И потому Атарбал отправил его с Федором скрепя сердце. Но, делать было нечего, новая задача Ганнибала требовала лучших людей.
Марбал перевел Федору первую фразу. Имя Гиппократ командиру двадцатой хилиархии в этой жизни ничего особенного не говорило. Скорее оно напоминало ему прошлую жизнь в двадцать первом веке, где Гиппократу приносили клятву медики. Впрочем, вряд ли это был тот самый Гиппократ. «Наверняка тут этих Гиппократов… — не без основания предположил Федор, — как в Карфагене Магонов».
— Как поживает молодой наследник Гиероним? — начал разговор с вежливого вопроса, как ему показалось, Федор Чайка. Но последовавший ответ поверг его в изумление.
— Гиероним мертв, — ответил Ферон, нахмурившись, — убит подосланным римлянами убийцей два дня назад.
«Вот те раз, — подумал Чайка, опуская руки на кожаный пояс, — задержался на пару дней. И что теперь делать будем?»
— Кому теперь принадлежит власть в Сиракузах? — не мог не задать главный вопрос Федор Чайка, едва переварил новость.
— После гнусного убийства наследника Герона римским шпионом, — начал излагать последние события Ферон, положив ладонь на рукоять короткого меча, — в городе начались волнения. Кое-кто предлагал вновь поддержать римлян и прекратить начавшуюся недавно на суше войну. Но, узнав о том, что римляне вырезали жителей нескольких наших приграничных городов, народ Сиракуз решил по-другому.
«Слава богам, — невольно выдохнул Федор Чайка, обернувшись на друзей, которые не могли слышать разговора, — мудрое решение. Иначе, чтобы я сказал Ганнибалу».
— Народ Сиракуз выбрал двух военачальников, Гиппократа и Эпикида, приказав им продолжить войну на суше, — продолжил Ферон, — а морские силы вверил мне, так как я уже не раз доказывал свою доблесть в морских сражениях.
Федор сделал пол-оборота и незаметно подмигнул ничего не понимающему, как он думал, Лехе, мол, «твой коллега, адмирал». В то же время другая, довольно скользкая мысль посетила его голову. «С кем же ты воевал, Ферон, уж не с Карфагенским ли флотом?» — подумал Чайка, разглядывая морщинистое и обветренное лицо греческого адмирала, видневшееся из-под массивного шлема с гребнем из белых перьев. Но вслух, конечно, свои подозрения не озвучил. Теперь они, волею судьбы, были союзниками. Как выяснилось, и после внезапной смерти Гиеронима.
— Ну что же, — проговорил посланец Ганнибала с такой гордостью, словно привел с собой непобедимую армаду, — раз народ Сиракуз подтвердил свое желание воевать с Римом, то Карфаген тоже сдержит свое слово. Мы прибыли, чтобы драться с вами против римлян плечом к плечу.
— Тогда следуйте за нами в гавань, — закончил свою речь флотоводец Сиракуз, ни одним жестом не выразив презрения к столь малому числу воинов, присланных Ганнибалом, — вы должны встретится с Гиппократом и обсудить совместные действия. Он сейчас в городе, собирает новую армию.
Едва триера Ферона отошла от борта, направившись в сторону гавани, как друзья обступили Чайку.
— Что сказал тебе этот грек? — первым поинтересовался Урбал.
— Он сказал мне, что за то время, пока мы бороздили морские просторы, здесь многое изменилось, — ответил Чайка и, жестом подозвав капитана, приказал. — Ханор, следуй за триерами греков в порт. Мы пришвартуемся в гавани.
— Гиероним мертв, — пояснил свое изречение Федор, глядя в глаза Урбалу, — убит римскими шпионами.
— Но мы все равно остаемся здесь? — продолжил за него догадливый командир седьмой спейры.
— Да, — кивнул Чайка, скользнув по лицу стоявшего рядом Летиса, — народ Сиракуз все равно решил воевать с Римом.
— Невероятно, — пробормотал Урбал, отступая на шаг, — Ганнибал уже в который раз изумил меня своим даром предвидения.
— Меня тоже, — согласился Федор, — кто мог подумать, что эти греки, даже после смерти наследника останутся верны договору, который он успел заключить за несколько дней своего правления. Но это так. Они выбрали новых полководцев и поручили им продолжать войну. Я уже сказал им, что мы остаемся.
А Лехе, когда тот, замученный долгими разговорами на финикийском, в свою очередь поинтересовался, чем закончилось дело, Федор сообщил кратко:
— Все в порядке, адмирал. Прибыли. Будем воевать.
Еще с моря Чайка смог рассмотреть флот Сиракуз, к ночи собравшийся в родной гавани. Это было примерно три десятка квинкерем, почти новых с виду, и больше дюжины остроносых триер. Вероятно, это были не все силы Сиракуз, которые, подобно Карфагену, рассылали в разные концы Обитаемого Мира своих посланцев, но, во всяком случае, все, что увидели его глаза. На палубах Чайка разглядел множество баллист, вокруг которых прохаживались пехотинцы и деловито суетились моряки. Заметив которых, Ларин с неприязнью процедил сквозь зубы:
— Греки.
Федор в глубине души разделял чувства своего сослуживца из прошлой жизни, с которым его вновь свела судьба. Но представить себе Средиземное море без греков он просто не мог. Флот новых союзников между тем показался Федору вполне боеспособным. Во всяком случае, за Сиракузами закрепилась слава очень сильного в военном отношении государства. Многие годы — главного противника Карфагена не только в борьбе за Сицилию, но и за власть над Средиземноморьем, по берегам которого существовала просто россыпь греческих колоний. Правда, в последние десятилетия в эту борьбу активно вступил Рим.
Войдя в гавань Сиракуз вслед за триерами, Федор невольно отметил, что ее тоже перегораживали массивной цепью, как в Карфагене и многих крупных греческих портах. Флотилия финикийцев пришвартовалсь к нескольким свободным пирсам. Чуть ранее Федор отдал приказ всем солдатам оставаться на кораблях до особого приказа. И, взяв с собой лишь переводчика и Карталона, ошалевшего от долго плавания, проследовал за Фероном в крепость.
К счастью дорога оказалась не долгой. По пути Федор успел ввести своего заместителя в курс дела. Тот тоже был немало удивлен поворотом судьбы Гиеронима и всем, что случилось за последние несколько дней здесь, но полностью подержал Чайку.
— Мы приплыли сюда воевать с Римом, — заметил этот свирепого вида боец с обрубленным в бою ухом, бодро вышагивая рядом, — и мы сразимся с ним. С Гиеронимом или без него. Мне все равно, кто управляет этим городом, если он отказал в помощи Риму.
К счастью, разговор шел по-финикийски и сопровождавший их Ферон ничего не расслышал. С некоторых пор Федор стал беспокоиться о том, правильно ли его поймут.
Пройдя сквозь небольшие, но прочные и хорошо охранявшиеся ворота в стене, отделявшей акваторию порта от города, Ферон подвел их к двухэтажному зданию, расположившемуся у самого начала улицы. Эта улица резко уходила вверх, туда, где за следующей крепостной стеной раскинулся по склонам каменистого холма большой, по местным меркам, и процветающий город.
— Гиппократ ожидает вас здесь, — сообщил флотоводец Сиракуз, — следуйте за мной.
И, сказав пару слов командиру охранников, провел их мимо двух шеренг гоплитов, перегородивших небольшой двор полукольцом. Скользнув по доспехам пехотинцев и красным гребням шлемов, Чайка первым вошел внутрь каменного дома, вход в который был отмечен портиком с колоннами.
Командующего вооруженными силами Сиракуз они застали во внутреннем дворике с фонтаном за кормлением собак. Облаченный в доспехи, подобно своим гоплитам, он швырял куски мяса разомлевшим от зноя животным.
— Ну разве они не красавцы? — поинтересовался Гиппократ у Федора, прежде чем поприветствовать его официально.
Чайка, не особенно разбиравшийся в собаках, сделал вид, что впечатлен, хотя особого восторга эти длинноногие и лохматые твари с пятнистой рыжеватой шкурой, во множестве лежавшие у ног греческого полководца, у него не вызвали. Гораздо больше Федора заинтересовал вид самого полководца. Гиппократ был низок ростом, широкоплеч и коренаст. Его узкое бородатое лицо рассекло сразу два шрама, один из которых проходил через нос. А в движениях чувствовалась порывистость и решительность. Он явно был человеком храбрым. Этакий Наполеон из греков.
— Рад приветствовать посланцев Великого Ганнибала в Сиракузах, — проговорил Гиппократ, омыв руки прямо в фонтане и наконец отвлекшись от своих собак, — Ферон, я думаю, уже поведал вам о нашем несчастии.
— Я скорблю вместе с народом Сиракуз, — выдавил из себя Чайка, пытаясь подобрать более подходящие для такого случая слова.
Марбал перевел.
— Да, наш правитель погиб, — подтвердил Гиппократ, — но народ решил продолжить войну. Флот Ганнибала прибыл вовремя.
— Ганнибал верен своему слову, — подтвердил Чайка, решив сразу обсудить самый насущный вопрос, — и он хочет прислать еще войска на помощь Сиракузам. Поэтому завтра я должен отправить свои корабли обратно в Апулию, за новыми солдатами.
— Что же, — кивнул Гиппократ, — тогда разместите тех, кто прибыл в казармах пока совсем не стемнело. Я отправлю с вами своего офицера. А завтра мы обсудим план военной кампании на суше и, если потребуется, на море.

Глава четвертая
Машины Архимеда

Разгрузка войск Карфагена заняла несколько часов. Прикомандированный Гиппократом офицер по имени Диодокл провел финикийцев в казармы, что примыкали к портовой крепостной стене. Казармы были каменными, многоэтажными и позволяли разместить там до пяти тысяч человек. Они пока пустовали, если не считать обитавшей здесь охраны порта. Были, как выяснилось, в Сиракузах и другие казармы для пехоты и конницы, в верхней части города. Там сейчас Гиппократ собирал бойцов в свою новую армию, в помощь той, что уже вступила в столкновения с римлянами. Бои, даже скорее стычки, пока шли на дальних подступах с переменным успехом.
Федор отдал должное организации — его небольшую армию не только разместили на постой, но и немедленно накормили, хотя ужинать пришлось уже в кромешной темноте при свете костров. Поел из солдатского котла и сам Федор, хоть Гиппократ и звал его к себе, а также скифский адмирал. Оба морпеха греческой кормежкой остались довольны.
Ларин, избежавший смерти в морской пучине, теперь не отходил от Федора ни на шаг, как и его скифы. Так что командир карфагенского экспедиционного корпуса на Сицилии был вынужден первое время постоянно передвигаться со свитой из переводчика, скифов и Летиса с Урбалом, которые тоже к ней часто присоединялись. Именно в таком составе наутро он появился в порту, где встретился с капитанами кораблей.
— Отправляйтесь назад в Апулию, — наказал Чайка капитану своего флагмана, — передайте Ганнибалу, что мы добрались вовремя. И еще вот это.
Он протянул Ханору папирус, написанный вчера ночью при свете свечи и накрепко запечатанный. В свитке находились последние новости относительно Гиеронима, на тот случай, если Ганнибалу еще не донесли.
— Жду вас вскоре с подкреплениями назад, — уже не так уверенно добавил Федор.
— Все выполню, — поклонился Ханор и, едва Федор покинул палубу квинкеремы, отдал общий приказ к отплытию.
Оказавшись на набережной, где его поджидали друзья-финикийцы, скифская свита во главе с адмиралом и Диодокл, Федор Чайка некоторое время наблюдал за тем, как его квинкеремы покидают порт Сиракуз, медленно проплывая мимо греческих кораблей. Запиравшая на ночь гавань цепь с шумом погрузилась в воду, и финикийские корабли, один за другим, оказались в открытом море. Окинув взглядом изумрудные волны, Чайка не заметил поблизости римских судов и, подавив вздох, что-то подсказывало ему, что не скоро он вновь увидит свои корабли, обернулся к Диодоклу.
— Теперь я готов встретится с Гиппократом.
— Сегодня утром он неожиданно отбыл по делам, — сообщил офицер, одетый в кожаный панцирь с ламбрекенами, поножи и шлем. Из оружия при нем был только короткий меч. Ни щита, ни копья этот гоплит не носил, не обременяя себя подобными тяжестями. Видимо, сказывалась принадлежность к штабу.
— Что-то случилось на сухопутном фронте? — деловито осведомился Чайка: — Римляне?
— Он просил извинить его и отложить разговор до возвращения, — ушел от ответа Диодокл, — скорее всего, до вечера. А я тем временем могу показать вам защитные сооружения города.
— Ну что же, — не стал отказываться от такой возможности осмотреть знаменитые стены Сиракуз командир финикийского корпуса, — пожалуй, я с удовольствием осмотрю их. Показывайте вашу гордость.
Диодоклу явно понравилась похвала.
— Поднимемся сначала на ближние к порту сооружения, — предолжил он, — здесь сосредоточено больше всего машин и есть на что посмотреть.
— Что он сказал? — деловито осведомился Урбал, прищурившись на солнце, после того как грек направился к ближней стене, у которой начиналась лестница наверх.
— Предложил осмотреть городские стены и машины, что на них установлены, — ответил Федор, направляясь вслед за Диодоклом.
— Дело хорошее, — кивнул Урбал, — надо знать, на что способны эти греки, если запахнет жареным.
Миновав охранников, Федор и Марбал первыми покинули пирс, поднявшись по узкой лестнице на ближайшую стену. По ней бродили греческие солдаты, то и дело бросавшие настороженные взгляды на море.
Отсюда открывался отличный вид на военную гавань Сиракуз, а была еще и торговая, примыкавшая к ней. Две длинные стены, выстроенные вдоль далеко выдававшихся вперед полуостровов, были как бы их продолжением. Словно две руки, они охватывали гавань с двух сторон, а в нижней части, отделявшейся от моря скальными выходами морского дна, был сделан относительно узкий проход, перегороженный цепью, через который финикийцы вчера и попали в город. Просто так вражеским кораблям было в гавань не войти. Как минимум, надо было опустить цепь, для чего следовало захватить управлявшие ею сооружения.
— Это наш порт, — остановился Диодокл недалеко от ближайшей башни, — со стороны моря он защищен скалами и цепью. А, кроме того, метательные машины отлично простреливают всю акваторию и даже море за ней.
— Видел я уже такие варинты, — приблизившись к другу неожиданно проговорил по-русски Леха, вспомнив осаду Тиры, — тяжело, конечно, прорваться, но можно. Я уже научил своих скифов преодолевать такие препятствия.
Федор сделал знак Марбалу, изумленному незнакомой речью, мол, «переводить ничего не надо». Хотя сопровождавший их офицер уже вопросительно посмотрел на него, услышав замечание Ларина. Вместо этого Федор сам поспешил ответить другу.
— Будем надеяться, что римлянам до тебя далеко, — пробормотал он и уточнил, с недоверием поглядывая на расстояние от дальних стен до гряды рифов, — неужели ваши метательные машины в состоянии перебросить свои снаряды даже через цепь скал в открытое море? Ни одна из имеющихся у меня машин этого не может.
— Да, — с гордостью подтвердил Диодокл, — туда могут достать даже машины с дальней стены порта. А те, что установлены на оконечных башнях, выдающихся в море, могут поражать корабли задолго до того, как они приблизятся к акватории.
— Они могли бы достать сейчас до моих квинкерем? — уточнил Чайка, измерив взглядом довольно внушительное расстояние, на которое уже отдалились от стен Сиракуз финикийские корабли.
— Пожалуй, смогли бы, — после некоторого размышления, ответил греческий офицер.
«Если не врет, то это серьезно, — подумал про себя Чайка, не желая пока особенно нахваливать машины Архимеда, чтобы так явно не признавать превосходство Сиракуз в оборонительной технике, — этак можно всех топить еще на подходе. Жаль, что этот Архимед не родился в Карфагене, тогда бы нам вообще не было равных. И Рим бы уже давно взяли».
— А как вы защищаете вот эти пирсы? — спросил Федор, свесившись со стены между зубцами и осматривая еще несколько пристаней, сооруженных с внешней стороны городских укреплений, у самого подножия скал. Там стояли торговые корабли, у которых сновали рабы, перетаскивая товары на берег.
Переводя взгляд с кораблей на море, Федор даже ненадолго забыл о цели своего прибытия в Сиракузы, — так вокруг было хорошо. Отсюда, сверху, сквозь изумрудную воду, на поверхности которой играли солнечные блики, навевавшие мысли о пляжном отдыхе, было видно песчаное дно. И ему даже показалось, что он рассмотрел несколько ярких рыб, приплывших сюда с рифа.
— Если враг вовремя замечен, то корабли успевают скрыться во внутренней гавани, — ответил Диодокл, проходя дальше вдоль стены мимо обычных с виду баллист, у которых дремала прислуга, к одному из гигантских «кранов». Основание этой конструкции уходило далеко вниз и было вкопано в каменистую землю.
— А если враг все же приблизился и решил захватить стены, не проникая в гавань, то в дело вступают вот эти изобретения, — грек с гордостью указал на огромную деревянную стрелу, с которой свешивались вниз канаты с крюками, — мы подвешиваем к ним очень тяжелые балки. Если их сбросить сверху на триеру или даже квинкерему, то она легко пробьет верхнюю палубу и разрушит ее. А если корабль легкий, то может даже переломить пополам.
— Очень полезное изобретение, — согласился Федор, припоминая, что в прошлой жизни что-то об этом читал.
Аналогичный кран, только более компактных размеров, греки пытались применять и в абордажном бою, устанавливая их на своих кораблях. Сбрасывая поднятые под самый верх мачты балки или большие камни на палубу противника, они стремились достичь того же эффекта, который только что описал «военным туристам» Диодокл. Кажется, эта система у них называлась «Дельфин». Правда, применялась она крайне редко. Не всегда было время и возможность подвести свой корабль на нужное расстояние, да и противник видел это смертоносное приспособление издалека и, понятное дело, стремился избежать контакта. Другое дело оборона города, где этих «кранов» было изготовлено невообразимое количество, и кораблям, вознамерившимся приблизится к стенам, деваться было просто некуда.
Осмотрев внимательнее это сооружение ведущей инженерной мысли, Федор решил, что оно способно не только сбрасывать подвешенный груз строго вниз, но и еще поворачивать стрелу вправо и влево, расширяя «радиус обстрела».
— Это так, — признался Диодокл, погладив шершавую несущую балку, — внутри Архимед приказал протянуть канат, которым приводится в действие вся конструкция. Так что кораблям, оказавшимся поблизости, все равно не избежать атаки.
Заинтригованный Ларин, слушавший быстрое бормотание переводчика на греческом и финикийском, не выдержав, захотел немедленно кое-что спросить у самого Диодокла. Но Федор опередил его, переживая, что не очень дипломатичный от природы Леха испортит все дело.
— Так значит ваши знаменитые машины и орудия создал Архимед? — хорошо изобразил удивление командир карфагенян.
— Да, все эти машины изготовил он, — признался Диодокл, слегка нахмурившись, — вернее механики по его чертежам. Да и то после того, как наш тиран Гиерон, увидев его опыты с канатами и перемещением тяжестей с помощью блоков, упросил Архимеда создать несколько таких машин для обороны города. Ведь сам Архимед презирает создавать машины, считая это уделом грубых людей.
— Чего он говорит? — не выдержал Леха, дернув за рукав Федора, — не, я и сам кое-чего понял, но так, в общих чертах. Про Архимеда рассказывает?
— Да, говорит, что тот совсем не любит создавать свои машины, — перевел Чайка.
— Как это не любит? — не поверил своим ушам Ларин. — Такой известный механик и на тебе, не любит мастерить машины. Что-то я не догоняю. А кто это все построил, Пушкин?
— Это я как раз и пытаюсь выяснить, — успокоил нетерпеливого друга Федор, немного отодвигая его назад. — Дай мне пять минут, я тебе потом все расскажу. Или учи финикийский, а то Марбал пока на русский переводить не умеет.
Измученный трудностями перевода Леха замолчал, а Чайка сделал несколько шагов в сторону Диодокла и поинтересовался.
— Мой друг спрашивает, а почему Архимед так не любит создавать машины. Ведь, нам казалось, он именно этим и знаменит?
Прежде чем ответить, греческий офицер предложил переместиться еще метров на двести по стене. Обогнув вслед за ним башню, члены свиты командира экспедиционного корпуса оказались у гигантских размеров катапульты, рядом с которой лежали несколько обтесанных каменных глыб, каждая из которых могла при точном попадании запросто превратить бирему в груду обломков, а триеру расколоть надвое.
— Вот это машина! — не смог сдержать восхищения Урбал: — Да ядра к ней даже Летис поднять не сможет. Представляю, какие разрушения она вызывает.
Здоровяк из Утики обиженно засопел, присматриваясь к размерам глыб. Но вскоре вынужден был признать, что его друг прав. Камни были слишком массивные. Однако вскоре стало ясно, что и в Сиракузах не найдется подобных силачей. Подъем и загрузка «снарядов» производилаиь здесь не вручную, а с помощью небольшого приспособления из блоков, стоявшего рядом с катапультой. Видимо, тоже детище Архимеда.
— Эта катапульта способна выбрасывать массивные каменные глыбы очень далеко, — пояснил греческий офицер. — Одно попадание — и корабль противника выведен из строя и не сможет дальше продолжать бой. Находящимся на нем морякам остается только молиться Посейдону, что глыба снесет надстройки, но не повредит руль или мачту, иначе они не смогут даже спастись бегством.
— Так что же все-таки с Архимедом? — напомнил Федор, которого постоянно теребил Леха, так и не дождавшийся ответа на поставленный вопрос. — Почему он не любит механику?
— Он считает это низменным занятием, — нехотя признался Диодокл, — не достойным его возвышенных мыслей. А сам все время настолько занят своими размышлениями, что не замечает ничего вокруг. Часто забывает о еде и даже не ходит в баню.
Углядев на лице командира финикийцев изумление, Диодокл подтвердил это еще раз.
— Да. Его приходится водить туда друзьям почти силой. Но и там, рассказывают, Архимед сидит, погруженный в свои размышления и все время чертит на песке или золе, а иногда и на своей коже, какие-то рисунки. Вычисляет.
— Однако, — кивнул удивленный Федор, — насчет бани я не знал. Впрочем, гении все немного… того. Марбал, не надо это переводить. А то обидим еще.
Уже раскрывший рот переводчик замер на полуслове. Но Диодокл этого не заметил. Он облизнул пересохшие губы и продолжил. Видно, Чайка затронул одну из тем, волновавших всех жителей Сиракуз.
— Архимед вообще очень странный грек. Говорят, что он очарован сиреной, которая его вдохновляет, и никогда не расстается с ней, — проговорил Диодокл, скрестив руки на груди и посмотрев в открытое море.
— Очень может быть, — быстро согласился Федор, чтобы подтолкнуть штабного офицера к дальнейшим рассказам.
— Однажды он договорился даже до того, — с усмешкой сказал Диодокл, — что сказал Гиерону — если бы у него была вторая земля, чтобы о нее опереться, он бы перевернул эту!
— Да, это он хватил, — кивнул Федор, немного улыбнувшись, — это же невозможно.
А про себя подумал: «соплеменники всегда воспринимали гениев как полоумных. За пару тысяч лет ничего не изменилось. Сэ ля ви».
— Он даже огласил уже свое завещание, — поведал греческий офицер, округлив глаза, — и знаете, что он там написал?
Федор пожал плечами.
— Он хочет, чтобы на его могиле был установлен цилиндр с шаром внутри и высечен расчет соотношения объемов этих фигур.
— Ну это уж слишком, — заверил Чайка.
— Нет, вы подумайте! — не мог успокоится Диодокл: — Боги когда-нибудь покарают его за такое!
Офицер сделал несколько шагов и, обходя катапульту и взяв себя в руки, закончил мысль.
— В общем, если бы не Гиерон, то мы никогда не имели бы этих машин и были бы гораздо слабее. А за то, что он дал нам такое оружие, Архимеду можно простить все его странности.
— А с ним можно будет… познакомится? — набрался смелости Федор Чайка.
Нельзя же было упускать такой шанс. Кроме того, Федора постоянно терзало беспокойство родом из прошлой жизни. Если все пойдет, как было написано в учебниках, то Архимед должен скоро погибнуть от руки римского легионера. Пока море было спокойным, да и на суше все шло хорошо, но командиру финикийцев отчего-то казалось, что это не надолго.
— Он мало с кем разговаривает, все время проводит во дворе своего дома вон в том квартале, — махнул рукой Диодокл в сторону верхнего города, застроенного невысокими симпатичными особняками, покрытыми красно-бурой черепицей, — даже Гиппократ видится с ним редко. Впрочем, он иногда любит прогуливаться по этим стенам и смотреть на море. Если вы вдруг окажетесь на его пути, попробуйте, быть может, он поговорит с вами. Он любит иностранцев.
В душе Федора забрезжил лучик надежды.
— Ты хочешь посетить самого Архимеда? — спросил стоявший рядом Урбал.
— Да, — кивнул Федор, — люблю общатся с умными людьми.
— Я тоже уважаю ученых, — заметил Урбал и добавил, — когда пойдешь к нему, не забудь взять меня и Летиса. Он тоже не против, как я вижу.
Здоровяк рассеянно кивнул, не сводя восхищенного взгляда с гигантской катапульты и лежавших неподалеку глыб.
— О чем он? — не выдержал Ларин, — о чем вы все говорите?
— Мы собираемся к Архимеду в гости, — просто заметил Федор, — пойдешь с нами?
— Ясен перец, — стукнул себя по груди скифский адмирал, отчего на ней звякнули нашитые сверху медные пластины, — куда ж без меня. Я больше всех хочу посетить этого, как его, геометра. Я с детства люблю геометрию.
— Хорош заливать, — усмехнулся Федор, переходя на русский, — не ты ли мне на службе рассказывал, что был двоечником по математике?
— Да когда это было, — развел руками Леха и хитро прищурился, — а теперь я совсем другой человек. Я все, что хочешь, начертить могу.
— Не надо, — отказался Федор, — тут для этого специалисты есть.
Диодокл еще несколько часов, почти до самого вечера, водил их по стенам, заглядывая в башни, которые поражали гостей своим набором больших и малых метательных машин, созданных Архимедом, казалось, на все случаи ведения войны. Башни Сиракуз были просто нашпигованы всевозможными приспособлениями и орудиями, приставленными к небольшим бойницам, не всегда заметным с наружи. Здесь были метательные машины для дальнего и ближнего боя, посылавшие в противника сразу по несколько стрел или дротиков, кучно поражая цель с расстояния всего в пятьдесят шагов. Это давало замечательную возможность «косить» почти в упор солдат противника, что смогли пробиться к самым стенам. Или ставить машины прямо на улицах и крышах, на случай прорыва в город.
Наконец, когда уставшие и замученные финикийцы уже вдоволь насмотрелись всех этих хитростей изобретательного греческого ума, Диодокл вдруг прервал экскурсию, заметив со стены большой отряд всадников. Их кирасы и шлемы поблескивали в лучах заходящего солнца. Глядя со стены, казалось, будто блестящая змейка ползет по каменной мостовой.
— Гиппократ вернулся, — проговорил он, внезапно останавливаясь посреди стены, — теперь я могу проводить вас к нему на совет.
— Благодарю, — дипломатично заметил на это Федор, посмотрев на солнце, давно прошедшее зенит, и лица своих уставших друзей, — мы бы хотели сначала умыться и перекусить. Да и Гиппократ, думаю, займется сейчас тем же самым. А чуть позже я в его распоряжении.
Немного подумав, Диодокл кивнул.

Глава пятая
Леонтины

Совет у Гиппократа состоялся тем же вечером, но оказался неожиданно коротким. Военачальник принял Федора, на сей раз явившегося без свиты с одним лишь переводчиком, сразу после обеда. Предложил вина. Но по всему было видно, что он торопился и принимал пищу, даже толком не переодевшись. Как вскоре выяснилось, военачальник сиракузян покинул город не утром, а еще вчера ночью, сразу после встречи с финикийцами, и успел за это время съездить в неизвестном направлении. Что-то там произошло, это стало ясно Чайке буквально сразу. Причем представитель Карфагена не ждал от Гиппократа хороших новостей, слишком уж тот был суров.
— Римляне недавно высадили на остров два новых легиона и вчера перебросили их под Леонтины, — нарушил затянувшуюся тишину военачальник Сиракуз, — Эпикид уже отразил два штурма. И даже нанес римлянам поражение в ответной атаке, почти целиком уничтожив их конницу. Но это было раньше.
Гиппократ встал из-за богато накрытого стола, не в силах сдерживать свою ярость, и прошелся по комнате. Разговор проходил там же, где военачальник недавно ел. В почти квадратной комнате на втором этаже особняка, из окон которого были видны укрепления порта.
— Неделю назад мы собирались наступать на Мессану, — проговорил он, теребя ламбрекен на своем доспехе, — и разбили в нескольких сражениях противостоявших нам римлян. Всех пленных я приказал казнить. А вчера, когда под стенами Леонтин появилось еще два легиона римлян, неожиданно высадившихся возле Катаны, положение круто изменилось. Их появление почти в тылу моих сил заставило меня отойти назад. Теперь мы думаем только о том, как удержать собственные земли и не пустить Марцелла за их границу.
Изуродованная щека Гиппократа нервно подергивалась.
— А что, прибывшими легионами командует Марцелл? — не так уж сильно удивился Федор.
— Да, сенат Рима вновь назначил его консулом, — сообщил Гиппократ, а вместе с ним командовать двадцать вторым и двадцать третьим легионами прибыл и претор Аппий Клавдий Пульхр.
Взяв со стола чашу с вином, Гиппократ подошел к окну и бросил взгляд на порт, над которым сгущались теплые сумерки.
— Наступление на Мессану остановлено, — процедил он сквозь зубы. — Марцелл наводит порядок в разбитых нами легионах. Казнит проявивших трусость. После первого неудачного штурма уже стал возводить линию укреплений вокруг города, чтобы начать планомерную осаду. Ведь Леонтины тоже хорошо укреплены.
Вернувшись к столу, где Чайка мирно потреблял вино, Гиппократ продолжил размышлять вслух.
— Мне доносят, что у Катаны пристало около шестидесяти римских квинкерем. Вероятно, скоро они будут здесь. Хотя римляне и осведомлены о машинах Архимеда, все же явно недооценивают их, поскольку никогда не испытывали их удары на своей шкуре. Так что нападение с моря меня не страшит. Здесь мы всегда отобьемся.
Он наклонился чуть вперед и добавил, усмехнувшись:
— К счастью, как сообщают мои лазутчики, сенат не разрешает Марцеллу использовать еще два легиона из римлян, разбитых Ганнибалом при Каннах, что стоят у той же Мессаны. Они объявлены трусами, запятнавшими честь Рима, и сосланы сюда с указанием «никогда не ступать на землю Италии». Сенаторы запрещают им даже воевать, чтобы смыть свой позор кровью, а используют только на самых грязных работах.
— Ну это нам только на руку, — заметил Федор, сделав вид, что впервые слышит об этих легионах, и подвел черту, — итак, насколько я понял, против нас сейчас что-то около двух легионов под Леонтинами. Не считая уже разбитых и разбежавшихся солдат, из которых Марцелл пытается собрать третий. А также еще два легиона под Мессаной, которые высокомерный сенат даже в трудную минуту не разрешает пустить в ход. Никаких союзных армий с Марцеллом нет?
— Нет, — подтвердил Гиппократ, — только сами римляне. Все самниты и луканы давно перешли на сторону Ганнибала.
Федор помолчал. Греческий полководец тоже.
— Есть еще гарнизоны в разбросанных по всему острову небольших городах, но это незначительные силы, — уверил его Гиппократ, — Марцелл никогда не будет использовать их, пока в строю есть достаточно легионеров.
— А сколько солдат у нас? — осторожно поинтересовался Федор Чайка.
— Под Леонтинами у меня было четыре тысячи солдат в сухопутной армии, не считая конницы, — ответил, чуть помедлив, Гиппократ, — большой восьмитысячный стоит на юге в Акрах. Он должен скоро прибыть в Сиракузы. А здесь я почти закончил набирать еще одну армию пехотинцев. В ней уже почти пять тысяч человек, но это новобранцы. Бывшие ремесленники. Нужно их еще обучить передвижению в строю и дать ощутить вкус крови. Только тогда они станут похожи на солдат.
— Ясно, — кивнул Федор, — у меня две тысячи с небольшим. Вскоре Ганнибал, конечно, пришлет еще войска. Но пока…
«Да интересный наклевывается вариант, — подумал командир экспедиционного корпуса карфагенян, поглядывая на сидевшего напротив грека в доспехах и переводчика, ловившего каждое его слово, — если прижмут только с моря, то еще отобьемся. А если еще и с суши, то придется туго. В общем, надо выигрывать войну на суше, так что придется посетить для начала эти Леонтины и нанести визит Марцеллу. Давно не встречались».
Словно услышав его мысли, Гиппократ вдруг встал и отрывисто произнес.
— Нельзя дать римлянам переломить ход событий и развить свой успех. Завтра утром я отправляюсь к Леонтинам с новобранцами. Там мы дадим легионам Марцелла настоящий бой и прогоним их из Сицилии.
— Я отправлюсь с вами, — тоже встал Федор, — и возьму половину своих солдат.
Рискнуть сразу всеми своими силами Федор не захотел.
— Хорошо, — кивнул Гиппократ, — на рассвете я пришлю за вами Диодокла.
На следующее утро, едва рассвело, пехотные подразделения сиракузских войск, состоявшие из пяти тысяч новобранцев, во главе с Гиппократом, и полторы тысячи африканских пехотинцев под командой Чайки, выступили из района порта. На этот раз Федор взял с собой хилиархию Карталона и сверх того триста человек из своих, оставив Урбала за старшего над теми, кто не покидал Сиракуз. От вездесущего скифского адмирала он и не надеялся отделаться, но Леха сам неожиданно предложил оставить его в городе.
— Чего я там в поле не видел? А тут поближе к машинам буду и кораблям, — поделился тот своими планами, — а может, и с Архимедом повстречаюсь.
— Ты только не вздумай без меня к нему в гости ходить, — предупредил Федор, — а то испортишь мне еще всю политику.
— Ладно, дождусь, — кивнул Ларин, поправляя ножны выданной ему на корабле фалькаты, — ты там римлян только всех не убивай. Оставь и на мою долю.
— Римлян на всех хватит, — успокоил его Чайка, вспомнив вчерашние подсчеты.
На том и расстались. Ларина Федор временно прикомандировал к своей хилиархии. И вверил заботам Урбала, с которым тот быстро нашел общий язык, хотя ни слова еще не понимал по-финикийски. Ларин, чудесным образом выловленный из вод Адриатики, оставался для всех скифским послом в армии Ганнибала, а потому мог и не принимать участия в предстоящих сражениях. Хотя, учитывая тот факт, что скифы были теперь союзниками испанской армии, никто ему этого запретить не мог. Да он и сам не собирался отсиживаться в стороне.
Впервые поднявшись на вершину прибрежного холма, Чайка на мгновение замер от неожиданности в седле, проведя первый день в районе порта, он и не подозревал, насколько огромны Сиракузы, ведь даже с моря они были видны не целиком. Перед ним раскинулся грандиозный город. Ехали они сейчас впереди пешей колонны на конях с Марбалом, Гиппократом и его конным охранением из пятидесяти катафрактариев. Еще две сотни конных греков тот отправил вперед.
Перед удивленным взором Федора открылся огромный греческий город, центр полиса, известного далеко за пределами самой Сицилии. Застроенные каменными домами улицы сходились чуть ниже, по правую руку от Федора, в огромную торговую площадь, уже заполненную в этот утренний час народом. Судя по всему, это был рынок. А торговля, несмотря на войну, ничуть не стихала. К площади по соседним улицам, часть из которых была видна сверху с этой точки, направлялись многочисленные телеги с товарами со всех концов света. Часть из них перевозила тюки и амфоры, недавно разгруженные в порту. А другие проникли в город через многочисленные ворота со всех обширных земель, принадлежавших этому греческому городу. Возницы покрикивали на народ, а рядом деловито шествовали приказчики в белых туниках. Жара, несмотря на ранний час, уже стояла страшная. Чайка обливался потом, хоть и был уже привычным к средиземноморским широтам.
— Ты никогда не бывал прежде в Сиракузах? — спросил Гиппократ, заметив явный интерес карфагенского посланника к городу и пояснил: — Это Эпиполы. Самый большой квартал в Сиракузах. Здесь живут не очень богатые граждане. Зато тут множество общественных построек, полезных всему населению Сиракуз. Вон там, видишь, тянутся на запад два акведука. Левый носит имя знаменитого Агафогла.[183]
«Знакомый персонаж», — невольно усмехнулся начитанный Федор. Проследив за указующей рукой, он действительно заметил поднятую вверх ажурными арками конструкцию, по которой с ближайших гор текла сюда вода, предназначенная для жителей этого густонаселенного города. Два акведука каменными рельсами рассекали бесконечный квартал на несколько частей и, кое-где вздымаясь над домами, порой заслоняли их от солнечного света. «Нечто подобное я видел в Риме и Карфагене, — вспомнил Федор, уже немало попутешествовавший по древнему миру, — цивилизация, однако».
— Вон там, правее, мы добываем камень для строительства домов и крепостых стен, — продолжал рассказывать Гиппократ, пока они проезжали через Эпиполы.
Взглянув правее, Чайка увидел мощные каменные выходы прямо посреди города. Снизу эти скалы были обтесаны и подрублены усилиями тысяч рабов, трудившихся с утра до ночи в каменоломнях. Зато добыча так нужного в строительстве камня была организована посреди густонаселенного района.
— Удобно, каменоломни прямо в черте города, — кивнул командир финикийцев, невольно предаваясь воспоминаниям, — в Карфагене каменоломни далеко за стенами.
Гиппократ не смог сдержать самодовольной усмешки, словно каменоломни в центре города были признаком цивилизованного общества.
— А театры у вас есть? — решил поддержать светский разговор Чайка.
— Конечно, — удивился странному вопросу Гиппократ, — взгляни налево. Ведь мы же центр греческого мира, а греки не могут жить без искусства, театров и общественных бань. Они должны постоянно просвещаться, изучая науки. А также ежедневно смывать с себя грязь и суету. Иначе чем они будут отличаться от варваров с востока.
«Финикийцы, между прочим, тоже с востока сюда пришли, — немного обиделся Федор, поворачивая голову налево, но не стал раздувать дипломатический скандал, — я-то, глупый, думал, что центр греческого мира в Греции, а он вот оказывается где. Хотя, судя по грандиозности построек, Сиракузы, похоже, ничуть не уступают Афинам. И, пожалуй, немного напоминают Карфаген».
Театров и других монументальных построек с колоннами и портиками здесь действительно хватало.
— Мы выехали из Ахрадины, а это квартал Тихе, — проговорил Гиппократ, щурясь на солнце, — Вон там, позади нас, остался храм Афины и Амфитеатр. А если взглянуть на вон те величественные сооружения, то разглядишь алтарь Гиерона.
Оглядев еще раз открывшуюся панораму, Чайка все же решил отказать Сиракузам в первенстве: «Красиво, конечно, но до Карфагена далеко. Хотя, жаль будет, если всю эту красоту сожгут римляне».
Закончив осмотр достопримечательностей, они немного ускорили ход, и спустя час объединенное войско, миновав грандиозный город, ускоренным маршем направилось на северо-запад острова. Дорога меж желтых холмов, поросших скудными рощами, была отличная. То и дело к ним прибывали посланцы от авангарда, сообщавшие, что римлянам пока не удалось прорвать фронт, и они могут передвигаться, не ожидая внезапного нападения. В результате, за два дневных перехода армия новобранцев продвинулась достаточно далеко. Переночевав последний раз в поле, утром они оказались под стенами Леонтин.
И здесь, впервые на этом острове, Федор увидел римлян своими глазами. Леонтины тоже были не простым поселком, хотя и значительно уступали Сиракузам в размерах. Тем не менее здесь тоже имелась хорошая крепостная стена. Город стоял на правом берегу довольно широкой реки. А напротив, на другом берегу, находился новехонький римский лагерь, до боли знакомый Федору своими правильными очертаниями. Не раз и не два, за время службы в Таренте, вколачивал он в каменистую землю эти обструганные колы. К своему большому удивлению, посмотрев чуть правее, Чайка заметил еще один римский лагерь, выстроенный чуть ниже по течению, но уже на этом берегу.
Второй римский лагерь перекрывал удобное сообщение Леонтин с побережьем по долине реки, вдоль которой была проложена дорога. Более того, легионеры Марцелла начали возводить вал, чтобы полностью окружить со временем город, отрезав его ото всех других источников помощи. Сейчас, к счастью, путь в город с юга, из гористой местности, по которой продвигались второй день новобранцы Гиппократа, еще был свободен. Здесь, на холмах, вне стен Леонтин, находилось некоторое количество греческих войск, которые тоже что-то строили на виду у неприятеля. Увидев приближавшееся из тыла войско, они на некоторое время прервали работы, разглядывая солдат. Конное охранение, призванное защищать их, тоже насторожилось. Несколько всадников даже подъехали поближе, но вскоре вернулись назад, убедившись, что это идут свои.
— Солдаты Эпикида, — пояснил Гиппократ, — они возводят вал, чтобы римляне не смогли полностью отрезать нас от дороги на Сиракузы.
— Понятно, — кивнул Чайка, — готовятся к длительной обороне. А не лучше ли покончить с римлянами хорошей атакой?
— Для этого мы здесь, — решительно кивнул военачальник Сиракуз.
Но судьба распорядилась иначе. Едва пятитысячная армия новобранцев вошла в город через главные ворота, как раздались звуки труб, возвещавшие о нападении. Проехав прямо в цитадель, примыкавшую к берегу реки, Гиппократ спрыгнул с коня и в сопровождении Чайки направился навстречу к спешившему в их сторону широкоплечему греку в темной кирасе. Тот спустился по лестнице со стены и вскоре оказался рядом.
— Вы вовремя, Гиппократ, — произнес тот, останавливаясь, — римляне только что пошли на новый приступ. Их биремы высаживают легионеров на наш берег выше по течению.
— Ничего, отобьемся, — не стал впадать в панику Гиппократ, — ты уже отбил несколько таких штурмов.
— Да, но это мне стоило почти трети всех солдат, — хмуро буркнул Эпикид, — еще пара таких штурмов и мне не с кем будет воевать. Хорошо, что ты привел свежих бойцов.
— Они еще неопытны в бою, а солдат у тебя и так достаточно, — заявил Гиппократ, подав свежую идею. — А ты не прячься за стенами. Атакуй сам и отбрось римлян за реку. Что-то они уж слишком хорошо себя здесь чувствуют, на нашем берегу. Почему ты не разогнал их строителей и позволил начать возводить вал? Еще немного и они действительно отрежут Леонтины ото всех источников помощи. Надо немедленно атаковать!
Марбал едва успевал вполголоса переводить все, о чем говорили военачальники Сиракуз. Федору даже показалось, что они просто ругались.
— После договорим, — прошипел подвергнутый критике Эпикид, — мне пора на стены. А ты можешь делать со своими солдатами все, что пожелаешь.
— Здесь все солдаты мои, — напомнил собеседнику о том, кто здесь старший, Гиппократ.
Но Эпикид уже поднимался по лестнице, придерживая ножны меча.
— Пойдем, — обратился к Чайке Гиппократ, — посмотрим, что творится снаружи.
И направился вслед за Эпикидом на ближнюю стену, куда вело несколько каменных лестниц. Здесь Федор заметил множество пехотинцев, пращников и лучников, скопившихся за зубцами стен Леонтин. Также здесь имелось немалое количество баллист и катапульт, самых обычных с виду, которые вскоре вступили в дело. Заскрипели торсионы, и в напавших римлян полетели каменные ядра.
Поднявшись на стену и проследив за тем, в какую сторону «артиллеристы» посылают свои заряды, Чайка разглядел внизу множество узких бирем, которые перевозили легионеров через реку и высаживали на высокий противоположный берег. Место, которое римляне присмотрели для переправы, было не очень удобной пристанью, — здесь к берегу одновременно могло приткнуться не больше трех бирем, но зато на некотором удалении от крепости. Пока туда подоспеют греки, римские легионеры уже успевали захватить и расширить плацдарм для более масштабного наступления.
— Странно, — пробормотал Эпикид, глядя, как половина снарядов падает в воду, не долетая до бирем противника, — вчера они высаживались гораздо ближе.
— Надо немедленно их атаковать, — вмешался в ситуацию Гиппократ, — пошли туда отряд конницы.
— Я бы предпочел поберечь всадников, — возразил Эпикид, — вчера они потеряли много бойцов в стычке с римской конницей. Лучше отправить пехотинцев.
— Пока пехотинцы доберутся туда, будет уже поздно, — начал злится Гиппократ, — я сам поведу конницу в бой.
И добавил, презрительно фыркнув.
— А ты обороняй стены.
И не обращая больше внимания на своего помощника, сбежал по лестнице. Хилиархия Карталона дожидалась приказов Чайки тут же неподалеку, у стен цитадели. А сам Федор, оставшийся рядом с Эпикидом, вскоре увидел, как из ворот крепости выехали несколько сотен греческих катафрактариев и устремились в сторону переправы, где римляне уже выстраивали своих солдат. Позади первых шеренг легионеров происходила какая-то суета. Чайку тоже озадачило, почему эти легионеры не стремились сразу же бежать к стенам и штурмовать крепость, а словно дожидались, пока на них нападут.
Наконец, блестя на солнце доспехами, греки преодолели небольшое холмистое поле, достигли берега и обрушились на несколько манипул римской пехоты, успевших занять оборону. Однако лихой кавалерийский наскок удался лишь наполовину. Римляне неожиданно расступились, открыв взорам десяток «скорпинов», установленных позади. И первую шеренгу конных греков встретили мощные стрелы, бившие почти в упор. Свиста этих стрел, Федор, конечно, не слышал, но зато видел их убойную силу — затянутых в доспехи катафрактариев просто вышибало из седла, пронзая насквозь. Десяток греков, нелепо раскинув руки, оказались на траве. А римляне, на удивление быстро перезарядив свои орудия, успели еще дважды проредить наступавшую конницу.
«Это хорошо, что у них еще пулеметов нет», — горько усмехнулся Федор, глядя на потери в живой силе отборной греческой конницы. Гиппократ, к счастью, был жив и привел свой замысел в исполнение. Доскакав наконец до легионеров, катафрактарии обрушили на них всю свою ярость, врубаясь в ряды вновь сгрудившихся пехотинцев. И сверкающие на солнце длинные мечи всадников начали сносить головы легионеров, одну за другой. Греки сразу же оттеснили манипулы римлян к береговым холмам, но там легионеры смогли затормозить наступление, которое так и не повергло их пока в бегство.
— Смотрите! — крикнул кто-то из солдат, — римляне высаживают второй отряд.
Посмотрев в указанную сторону, Федор заметил сразу несколько плавсредств на воде. И это были не только биремы, полные солдат, а множество плотов с легионерами, на которых тоже были установлены «скорпионы». Все суда и плоты были снабжены длинными лестницами. Этот большой отряд направлялся прямиком к стенам «нижнего города», где имелись удобные пирсы, да и сама стена была пониже.
— Хорошо подготовились, сволочи, — спокойно проговорил Федор и, заметив краем глаза шевеление чуть в стороне от начавшегося сражения на берегу, посмотрел туда, увидев кое-что интересное.
Из-за ближних холмов вдруг выскочил отряд римских катафрактариев и устремился в тыл греческой коннице. Римлян было человек триста. Греков, сражавшихся с пехотинцами, уже меньше. «Похоже, вся конница одного легиона, — подумал Федор, наблюдая за этим неожиданным маневром, — когда же Марцелл успел ее туда переправить?»
Не прошло и десяти минут, как римские всадники нанесли свой удар, заставив греческих катафрактариев смешать ряды, и битва пошла на два фронта. Причем, солдаты Гиппократа, зажатые между берегом, пехотинцами и конницей легиона, оказались почти в окружении.
— Хреново дело, — пробормотал Федор и обратился через переводчика к Эпикиду, который отдавал приказания, как отразить штурм римлян в «нижнем городе». Оттуда уже неслись вопли атакующих римлян, что ползли вверх по лестницам.
— Гиппократ в окружении, — сообщил Чайка, привлекая его внимание к происходившему на левом фланге сражения, — надо послать кого-нибудь на выручку.
— Он сам туда угодил, — без всякого энтузиазма ответил Эпикид, проследив за схваткой на берегу, — а кроме того, мне некого послать. Ты сам видишь, что творится. Мне нужно держать город.
Федор присмотрелся к происходящему в «нижнем городе». Там драка набирала обороты. Легионеры, несмотря на жестокий обстрел из баллист и катапульт, неся большие потери, все же взбирались на стены и кое-где даже отбросили греков, захватив плацдармы для дальнейшего наступления. В воздухе свистели стрелы и проносились каменные ядра. Римляне, перебросили на этот берег несколько баллист, а также установили несколько на биремах и на плотах, что добавило уверенности легионерам. Римские снаряды теперь тоже нередко поражали греческих солдат.
«Погибнет мужик, — пробормотал Федор себе под нос, вновь переводя взгляд на сражение Гиппократа с конными и пешими римлянами, — хотя и геройски. А я потом с этим договаривайся. Придется спасать».
— Я сам пойду, — заявил он, решившись наконец, — пусть откроют ворота.
Спустя двадцать минут хилиархия Карталона во главе с двумя высшими офицерами покинула город и, разбившись на два потока, устремилась бегом в сторону сражения. В самом его начале греки уничтожили половину римлян, но, после вмешательства конницы противника, счастье изменило им. Кроме того, высадка легионеров на берег продолжалась, и солдат противника все прибывало. Но Гиппократ и не думал отступать. Его коренастая фигура металась от фланга к флагу, вдохновляя бойцов. Федор рассчитывал атакой превосходящих сил быстро решить дело в свою пользу, сбросив римлян обратно в воду.
Завидев приближавшихся солдат, часть римской конницы развернулась, чтобы встретить их.
— Копейщиков и пращников вперед, — заорал Федор, выхватывая фалькату, — поднять щиты! За мной!
— За Карфаген! — вторил ему Карталон.
То, что их атакуют совсем не греки, солдаты Марцелла поняли быстро. Но удивление на лицах от встречи с финикийцами под стенами Леонтин быстро сменилось яростью. «Залп» копейщиков выбил из седла многих римлян, повалив их на землю. Тяжелые саунионы великолепно пробивали доспехи катафрактариев. Еще немалая часть пришлась на долю метких балеарских пращников. Но удар конницы римлян все же достиг главных сил.
Прикрывшись щитом, Федор поднырнул под разящий меч и, отбив скользящий удар, сделал ответный выпад. Острие фалькаты вонзилось в бок катафрактария, но рана была не смертельной. Доспех спас римлянина и, пронесшись вперед, тот налетел на меч другого пехотинца. А Федор тем временем вышиб из седла следующего всадника. Подняв валявшийся на земле саунион, Чайка ловко перехватил его и швырнул прямо в проносящуюся мимо лошадь. Но римлянин тоже оказался не промах. Перелетев через голову своего раненого коня, он потерял шлем, но приземлился на ноги и встретил удар Федора с мечом в руках. Первым же выпадом он лишил командира двадцатой хилиархии щита. Обмениваясь ударами клинков, противники некоторое время прыгали вокруг мертвого коня. А спейры финикийцев уже давно ушли вперед, сметая все на своем пути. Рядом остановилось лишь несколько пехотинцев Карталона с желанием всадить меч в спину катафрактарию. Но Федор жестом запретил им это делать.
Чайка видел, что атаковавший его римлянин дрался уже давно и сильно устал. Его доспехи носили на себе следы нескольких хороших ударов, нанесенных греками. Оставалось только дождаться ошибки. И она произошла.
Легионер несколько раз подряд взмахнул мечом, заставив Федора попятиться. А затем, видя, как тот опустил руку с клинком, перехватил свой меч покрепче и вложил всю силу в последний разящий удар, который должен был снести Федору голову. На то и был расчет. Чайка обманул его, тоже притворившись усталым. На самом деле командир карфагенян был бодр и полон сил. Он присел, давая римлянину довершить начатое, и поймал его на встречном движении, желая поразить противника прямо в бок. Удар он провел, как и задумал, но кираса катафрактария оказалась прочнее, чем ожидал Федор. Лишь искорежив ее, Чайка сбил противника с ног и оглушил крепким ударом рукояти по голове.
Примериваясь, куда всадить лезвие, в шею или живот, чтобы закрыть вопрос, Федор вдруг заметил край папируса, торчавший из-под нагрудника. Вытащив его и развернув, — папирус был не запечатан, — он был изумлен. В его руках находилось письмо, точнее, небольшая записка, написанная по-финикийски. Мельком пробежав папирус глазами и не разобрав, кому он был адресован, Федор свернул его и жестом подозвал солдат, передумав убивать римлянина.
— Связать его и доставить после боя в город, — приказал командир двадцатой хилиархии, чуя, что случай посылает в его руки ценного свидетеля, — отвечаете за его жизнь своими головами.
Пока солдаты выполняли первую часть приказа, Чайка спрятал папирус под свою кирасу и огляделся. Впереди бушевало сражение, которое еще требовалось довести до конца. Пока он стоял на месте, к нему приблизилось еще человек двадцать африканцев.
— За мной! — крикнул столпившимся вокруг него солдатам Федор, вновь вскидывая фалькату, — сбросить этих ублюдков обратно в реку.
Спейры карфагенян утроили натиск и вскоре смешали порядки римских манипул, которых за не слишком долгое время, прошедшее с начала высадки, стало вдвое больше. Выжившие конные греки, а их осталось человек семьдесят, во главе с Гиппократом присоединились к атаке.
Сам греческий военачальник, заметив в толпе Федора, подъехал к нему и поблагодарил.
— Я твой должник, — крикнул он, вздыбливая коня, — если бы не твоя атака, то Сиракузам понадобился бы новый полководец.
— Меня и старый устраивает, — усмехнулся Федор и прокричал на ломаном греческом, — надо быстрее сбросить римлян с берега!
Гиппократ понял не все, но что делать и так было ясно.
Отбив круглым щитом брошенное в него копье, военачальник армии Сиракуз вновь скрылся в гуще схватки. Еще примерно два часа объединенные силы крошили римские щиты и доспехи. И вскоре последние римляне, прыгая в воду, вплавь добирались до своих бирем. Некоторые по дороге тонули под тяжестью доспехов. Это была победа, после которой на берегу осталось лежать на первый взгляд не меньше пятисот пеших и трех сотен конных солдат Марцелла. Чайка тоже потерял в этой схватке почти три сотни человек, а Гиппократ лишился почти всей своей конницы.
Но не успели они отпраздновать победу, как услышали новые крики у себя в тылу. Со стороны второго лагеря римлян к Леонтинам быстро приближались новые отряды. Судя по количеству солдат, покинувших лагерь, это был целый легион.
— Похоже, — догадался Чайка, — главный удар еще не нанесен.
— Быстрее возвращаемся в город, — приказал Гиппократ и поскакал со своими всадниками к воротам Леонтин.
— Карталон, построить солдат, — приказал немного раздосадованный Федор, вытирая пыльной рукой кровь, капавшую из рассеченной брови, — отступаем.
Не успел последний финикийский воин вернуться в Леонтины, а ворота захлопнуться, как римляне, обойдя недостроенный оборонительный вал, уже находились под стенами. Они принесли с собой заранее заготовленные колы, чтобы завалить ров, и длинные лестницы. Позади строя римских манипул Чайка заметил онагры, предназначенные для осады. Штурм начался немедленно.
— Похоже, Марцелл все так и задумал, — поделился с Карталоном своими соображениями Федор, когда они вновь вернулись в цитадель. — Сначала разбить конницу греков, подсунув им вкусную наживку, а потом взять город мощным штурмом, не затягивая с длительной осадой.
Федор ненадолго умолк, глядя, как по лестнице на верхнюю площадку цитадели поднимается Гиппократ.
— Хотя, с другой стороны, если бы Эпикид не боялся открытых сражений, то римляне не так вольготно ощущали бы себя в окрестностях Леонтин, в этом Гиппократ прав, — закончил он свою мысль. — Он даже дал им возможность закрепиться на этом берегу и теперь мы в постоянной опасности окружения.
— Да, — подтверил Карталон, глядя, как римляне пошли на штурм главных ворот, — хваленая армия Сиракуз сама оказалась в осаде. И мы заодно с ней.
Рядом с финикийцами остановился Гиппократ.
— Чайка, — обратился он к командиру африканцев, — нам не хватает людей в западной части стен. Отправь туда пару сотен своих солдат.
— Хорошо, — кивнул Федор и, обернувшись в сторону Карталона, добавил, — выполняй. А потом пришли ко мне вон в ту башню пленного римлянина. Хочу с ним потолковать.
Дернув обрубленным ухом, Карталон отправился выполнять приказание.
Заняв с разрешения Эпикида одно из помещений круглой башни, из бойниц которой отлично просматривался римский лагерь за рекой, Федор внимательно проследил, как сюда привели пленника, бросив его на солому. В этой части башни, греки, похоже, сами держали пленников. Оружия здесь не было, зато в стенах имелись массивные кольца, с которых свисали оборванные цепи. Столов и стульев тоже не было. Федор присел на единственную табуретку, изучая щербатое лицо римлянина.
Все помещение тонуло в полумраке и навевало мысли о страданиях и смерти. Склонный к театральности в последнее время, Чайка решил, что это место вполне подойдет для разговора по душам. Тем более что он собирался беседовать о вещах, которые не должны были достигнуть слуха простых солдат.
Бросив связанного по рукам и ногам катафрактария на солому, бойцы вышли.
— Может быть, оставить тебе пару человек? — уточнил Карталон, поглядывая на приходившего в себя пленника.
— Не надо, — отмахнулся Чайка, — дрался он хорошо. Но я так приласкал его по голове рукоятью фалькаты, что теперь он не опасен. Да к тому же связан. Проследи, чтобы сюда никто не входил.
Карталон слегка поклонился и вышел.
— Как тебя зовут? — спросил Федор переходя на латынь, едва Карталон покинул помещение.
— А тебя? — не остался в долгу катафрактарий, с трудом открывая заплывший левый глаз и приподнимаясь на локтях, — и откуда ты вообще знаешь мой язык, грек?
Чайка усмехнулся. Этот парень был явно не робкого десятка. Едва придя в себя, он уже дерзил, ничуть не беспокоясь о том, что его могут быстро прирезать прямо здесь. И Федор понял, что запугивать его бесполезно. Предложить продаться, вероятно, тоже. Больно уж нагло вел себя этот пленный катафрактарий. Значит, оставалось расположить к себе этого храброго бойца, вызвав на откровенный разговор, какой бы странной эта ситуация ни казалась.
Пока парень валялся без сознания, Чайка пробежал глазами папирус и находился под впечатлением от прочитанного. В этом письме, без обращения и обратного адреса, сообщалось, что Ганнибал, скорее всего, попытается вмешаться в ситуацию на Сицилии, и поэтому консулам нужно немедленно принять все меры, чтобы Сиракузы вышли из этого союза. Иначе положение может стать необратимым для обоих сторон. Писавший обещал передать вскоре новые важные сведения о планах Ганнибала, а также средства в условленном месте.
Чайка был в шоке. Писал явно кто-то из Карфагена, вошедший в тайные сношения с римлянами. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться — этот кто-то действовал во вред интересам самого Карфагена и очень не любил Ганнибала, раз сообщал последние сведения о его планах. Причем, планы эти, даже тайные, о которых сам Федор узнал лишь неделю назад, он тоже знал. А значит, был не из последних людей в системе. По какой-то причине этот человек очень сильно не хотел, чтобы авантюра на Сицилии, о которой он тоже все знал, закончилась победой объединенной армии. И ради этого даже шел на предательство.
— Меня зовут Федор Чайка, — представился посланец Ганнибала на хорошей латыни, — я командир хилиархии африканских пехотинцев из армии Ганнибала.
Федор подождал, пока выражение изуродованного лица пленника сменится с открытой неприязни на изумление, а потом на легкую заинтересованность.
— Ганнибал, — наконец процедил сквозь зубы пленник.
Некоторое время он молчал, а потом, качнув головой и сплюнув на солому, вдруг быстро заговорил: — Я так и знал, что Марцелл все испортит, послав меня в эту атаку. Хороших всадников у него не хватает! Пульхр не предупредил его. И вот результат, я в плену, да еще у кого? Даже не у этих тупоголовых греков, а у карфагенян. Нет, Юпитер покарает его за мою глупую смерть!
Потом он также внезапно замолчал, решив, что сболтнул лишнего.
«А парень-то резкий и нервный, — отметил с удовлетворением Федор, — значит, надо его спровоцировать. Может, что и выйдет».
Он встал и приблизился к бойнице, бросив взгляд на римский лагерь, куда сейчас стягивались выжившие после первого штурма легионеры.
— Меня зовут Кассий, — вновь заговорил пленник, перекатываясь на бок, — я декурион шестой турмы двадцать второго легиона, которым командует претор Аппий Клавдий Пульхр. Вернее, командовал, пока в дело не вмешался Марцелл.
— Похоже, ты знаешь, зачем я здесь, — проговорил Федор, извлекая из-за пазухи папирус и продемонстрировав его пленнику, — а я знаю, что ты не просто декурион, а храбрый римский офицер, замешанный в игру сенаторов, которые тебя просто подставили, послав на глупую смерть. Тут ты был абсолютно прав. Может, они хотели от тебя избавиться, Кассий? Расскажи мне о письме, и я подумаю, чем тебе помочь.
Кассий некоторое время молчал, изучая лицо своего собеседника.
— Кто ты, — вновь спросил римлянин, после долгого молчания, — и откуда знаешь о том, что задумали наши сенаторы?
— Скажем так, я знаком кое с кем из сенаторов Карфагена, — осторожно заметил Федор, — а кроме того, хорошо знаю и Ганнибала. Получается, что я тоже замешан в эту игру, нравится мне это или нет. Мы с тобой простые воины Кассий, и оба знаем, что не нам решать судьбу войны. Но сейчас ты в моих руках и я решаю твою судьбу. Так подумай, стоит ли умирать из-за этих жирнозадых ублюдков, затянутых в праздничные тоги. Мы солдаты, мы проливаем кровь в сражениях, а они решают наши судьбы. Разве это справедливо?
Федор бросил короткий взгляд на Кассия и быстро отвернулся, поняв, что его слова попали в цель. Кассий был сильно обижен сенаторами, и, скорее всего, одним из них, имя которого Федору было хорошо знакомо.
— Если Марцелл послал тебя в эту атаку, то, вероятно он не хотел больше видеть тебя среди живых. Ведь он знал, что атака обречена и все вы погибните, потому что он так спланировал, — Федор кивнул в сторону невидимого пленнику лагеря, — туда, вернулись лишь немногие. Все твои товарищи остались на этом берегу.
— Марцелл не знал, что письмо у меня, — проскрежетал зубами Кассий, дернувшись на полу, — я сам вскрыл его только перед самым боем.
— А может, знал? — продолжал усиливать эффект Федор, сея сомнения и взращивая семена обиды в душе пленника, — Марцелл, хитрая лиса. Он способен обмануть многих.
— Я приплыл с этим свитком только вчера вечером и утром успел добраться до лагеря, — заговорил Кассий, которого вдруг словно прорвало, — Пульхр приказал мне доставить ему папирус, не вскрывая, но до сражения встретиться мы не успели. И я вскрыл свиток, чтобы запомнить содержание, на случай, если выживу, но буду ранен или придется избавиться от письма. Однако прочесть не смог.
— Конечно, Кассий оно же написано по-финикийски, — заметил Чайка, а про себя неожиданно подумал: «Если оно действительно столь важное, почему же его тогда не зашифровали? Наверняка тот, кто писал его, знает подобные уловки. А может, оно должно было попасть к нам в руки, и сам Марцелл все это спланировал? Но зачем? Эх, Федор, вляпался ты в очередную историю с политиками. И в ней, черт побери, ничего пока не ясно. Не хватает деталей».
— Откуда ты приплыл? — как-бы между прочим поинтересовался Федор, присев рядом с пленником на корточки.
— Из Акраганта, — угрюмо ответил Кассий, — я должен был передать претору это письмо и вскоре тайно отплыть обратно в южную часть острова.
— Куда? — уточнил Чайка, увидев, что римский декурион больше не скрывал от него того, что знал.
— На этот раз в Лилибей. На побережье меня ждет триера. А в Лилибее, в условленном месте, меня будет ждать посланник одного из вельмож Карфагена, который передаст мне другое письмо. Это все, что мне известно.
Выпалив последнюю фразу, Кассий застонал и прислонился к холодной каменной стене.
— Если бы не приказ Марцелла, то я уже скакал бы на побережье, — проговорил он в отчаянии, — а теперь… но я хотя бы умру, зная, что его план не удался. И пусть боги покарают его!
«Это просто подарок судьбы, что он так же ненавидит Марцелла, — подумал Чайка со странной смесью интереса и опасности, — похоже, мне выпал шанс распутать этот клубок».
— На побережье ты, возможно, еще успеешь, — неожиданно для себя самого проговорил Федор, у которого мгновенно созрел план, — когда ты должен был прибыть в Лилибей?
Кассий, уже приготовившийся к встрече с богами, в растерянности посмотрел на своего тюремщика.
— Через четыре дня.
— Что же, время еще есть, — стал рассуждать вслух Федор, словно позабыв о пленнике, — надо только добраться до Сиракуз, а триеру мы тебе найдем.
Свернув свиток и засунув его за кирасу, Чайка вышел из башни, позабыв о пленнике. Неподалеку стояло несколько пехотинцев из его хилиархии. Карталона поблизости не было. Вокруг шел бой. В воздухе проносились ядра, круша все на своем пути и превращая в кашу тела людей. Город уже был полностью блокирован легионами Марцелла. Римляне лезли на стены, как муравьи. Их оттуда сбрасывали, закидывая камнями и копьями, обстреливали из метательных машин, но они все лезли и лезли вверх.
— Найдите мне Карталона, — приказал Федор солдатам, словно штурм Леонтин его теперь не касался.
А про себя добавил: «Надо выбираться отсюда, время не ждет. Иначе я не смогу перехватить посланника и понять, кто же за всем этим стоит».
Несколько минут он провел возле башни, но Карталона все не было. Не дождавшись Карталона, весь во власти своих мыслей, Федор вскоре позабыл о нем и, сбежав вниз по лестнице, отправился на поиски Гиппократа. Чайка обнаружил военачальника греков на стене у одной из главных башен.
— Как дела? — поинтересовался Федор, пригнувшись, чтобы избежать встречи с каменным ядром, которое просвистело над его головой и рухнуло на крышу ближайшего дома.
— Плохо, — честно признался Гиппократ, — римляне уже прорвались в трех местах и бои идут на улицах. Мои новобранцы долго не выстоят. Боюсь, теперь нам не удержать город. Можно атаковать лагерь на этом берегу, но…
— Предлагаю оставить город и прорыватся в Сиракузы, — предложил неожиданный ход командир карфагенского корпуса, — здесь мы только зря положим людей. Даже если мы разрушим один лагерь, это не решит дела. На другом берегу уже есть второй. Да и римлян здесь собралось гораздо больше, чем нас. А в Сиракузах стены выше и сил больше. А также машин. Отобьемся.
— Эпикид может отказать мне в повиновении, это его родной город,[184] — проговорил в сомнении Гиппократ, прислоняясь к зубцу стены. Римляне вели мощный обстрел Леонтин из десятков орудий, подтащенных к самому рву.
— Тогда пусть остается, — махнул рукой Федор, — если он так спесив, что не хочет слушать голос разума и подчинятся тебе, пусть погибает. А ты должен спасти, прежде всего, Сиракузы. Для этого народ и сделал тебя главнокомандующим.
Гиппократ все еще колебался.
— Во время прорыва погибнет много людей, — произнес он последний аргумент.
— А если прорыва не будет, — заметил на это Федор, — то погибнут все, только чуть позже. Чтобы нанести Марцеллу поражение, ты должен сохранить армию. Ты сам говорил, что восемь тысяч гоплитов скоро подойдут с юга к Сиракузам. Значит, у тебя в запасе есть еще целая армия первоклассных бойцов. А здесь у тебя что-нибудь есть в запасе, кроме остатков регулярной армии, зажатых в тесноте улиц, нескольких тысяч новобранцев и твоей отваги?
Той же ночью, греческие гоплиты атаковали позиции легионеров и, отбросив двадцать третий легион от стен Леонтин, прорвались на дорогу к Сиракузам. Эпикид отказался покидать город. Гиппократ отставил ему полторы тысячи человек и приказ продержаться до подхода подкреплений.
За следующие два дня потрепанная армия Гиппократа из новобранцев, среди которых после прорыва осталось в живых около двух тысяч человек, восемьсот гоплитов и почти шесть сотен карфагенян с боями возвратились в Сиракузы. На одном из коней Федор привез в город римского пленника.

Глава шестая
Битва с богами

Войдя в город, Гиппократ немедленно принялся готовить его к длительной осаде. К счастью, те восемь тысяч гоплитов, на которых он рассчитывал, были уже здесь. Но военачальник немедленно объявил дополнительную мобилизацию.
— Если римляне не объявятся в ближайшие сутки под стенами города, — заявил он Чайке, — то я вновь отправлюсь на выручку Леонтин.
Однако вскоре вопрос с Леонтинами решился сам собой, правда, не так, как надеялся Гиппократ. Римские разъезды появились вблизи города, а один из них даже приблизился к главным воротам и, подбросив мешок, ускакал обратно. В мешке оказалась голова Эпикида. Это означало, что Леонтины пали. Гиппократ был в бешенстве. А буквально на следующий день прибыли посланцы от Марцелла, который предлагал жителям Сиракуз сдаться на милость победителя и давал им на размышления три дня.
Гиппократ не собирался сдавать город, но вопрос требовал обсуждения, и он созвал народное собрание. Федор тоже присутствовал на том шумном сборище на главной рыночной площади Сиракуз, запруженной со всех сторон. К тому моменту в город просочились слухи, что Марцелл вырезал всех жителей Леонтин, не считая защищавших город солдат. А когда Гиппократ продемонстрировал сиракузянам, что стало с Эпикидом, то гневные вопли заглушили все звуки вкруг. Народ неистовствовал, изрыгая проклятия на голову римлянам, и принял решение держать город до последней возможности, ведь скоро должны были прибыть подкрепления от Ганнибала.
— Ну что же, — сказал Федор шагавшему рядом Урбалу, покидая этот судьбоносный «митинг», — Ганнибал добился своего: город отказал в покорности Риму. Теперь его либо сравняют с землей, либо с помощью богов и Архимеда он устоит. Слово за Ганнибалом.
Однако с тех пор как Чайка покинул Леонтины, его больше волновала не возможная оборона Сиракуз, а то плавание, которое должен был совершить Кассий. Сегодня был последний день, когда, отправившись из Сиракуз, еще можно было успеть добраться до Лилибея, находившегося в руках римлян. Пообщавшись с Кассием, Федор предложил ему участвовать в новой авантюре, чтобы отомстить Марцеллу. Неожиданно римский декурион согласился. Федор предполагал покинуть на некоторое время Сиракузы, отплыть сегодня же вечером из города и через пару дней быть на пустынном островке, неподалеку от Лилибея. Там должна была состояться встреча с посланником неизвестного карфагенского врага Ганнибала. Чайка хотел, переодевшись римлянами — а таких доспехов он вывез с поля боя из-под Леонтин предостаточно, прибыть к месту встречи и захватить предателя. А потом переправить его в Сиракузы. Конечно, существовала вероятность по дороге самому угодить в плен к римлянам, но Чайка верил, что удача сопутствует храбрым. А, кроме того ему очень хотелось узнать, кто же подослал к нему убийц в далеких скифских землях. Этот таинственный посланник мог многое прояснить.
— Приготовьте мне триеру, — попросил Федор у греческого адмирала, — я отправил все свои корабли за подкреплениями.
— Зачем вам триера? — насторожился Ферон.
— Дело государственной важности, — туманно объяснил Чайка, — мне нужно отлучиться из города всего на несколько дней. А потом я верну корабль.
— Но ведь не исключено, что скоро римляне начнут штурм, — дипломатично намекнул Ферон, — и, вероятно, попытаются блокировать Сиракузы с моря. Вы же не сможете вернуться. Или хуже того, попадетесь к ним в руки.
— Боги помогут мне, — уверенно заявил Чайка, — я вернусь еще до того, как римские корабли появятся в акватории Сиракуз.
— Хорошо, — нехотя согласился Ферон, — я дам вам триеру с гребцами. К вечеру все будет готово. Но я сообщу об этом Гиппократу.
— Сообщите, — не стал спорить Федор, который уже намекал военачальнику Сиракуз, что хотел бы отлучиться на несколько дней, и был уверен, что тот не станет чинить препятствий. Отношения с командующим всеми силами Сиракуз сложились у Федора вполне нормальные.
Чайка навестил римского узника, сообщив, что скоро отплытие, и приказал охранникам хорошенько накормить его. Кассия по прибытию в Сиракузы он поместил в одну из башен со стороны моря, велев развязать руки. Но на всякий случай приказал все же приковать цепью за лодыжку к стене. Кассий теперь мог передвигаться по камере, но сбежать не мог. Впрочем, римский декурион не жаловался. И даже спокойно сообщил Федору, что попадись тот в его руки, поступил бы также. А может быть, даже сразу казнил. Присматриваясь к этому простоватому римлянину, Чайка решил, что тот ему чем-то нравился. И если бы им случилось воевать на одной стороне, то, возможно, они стали бы друзьями. Чем-то Кассий одновременно походил на Квинта и Леху Ларина.
Отобрав тайно сотню морпехов и приказав им быть готовыми покинуть город в любую минуту, Чайка поговорил со своими финикийскими друзьями, как всегда, оставив Урбала за старшего. А потом разыскал скифского адмирала, который все время пропадал на стенах, изучая огромные катапульты, и уже успел поднадоесть грекам своими назойливыми вопросами. Чайке подумалось, что Леха торчит там в надежде повстречать самого Архимеда, в дом к которому он так и не отважился сходить.
— Поплывешь со мной сегодня? — спросил он, обнаружив Ларина и его скифов неподалеку от массивного крана на примыкавшей к морю стене.
— А мы, что, тут дела уже закончили? — удивился Леха, отрываясь от созерцания чуда древней механической мысли. — Домой возвращаемся? Конечно, поплыву. Это хорошо, а то Иллур там меня, наверное, уже в покойники зачислил. Надо его обрадовать.
— Да нет, — осадил размечтавшегося друга Федор, — не домой пока. Тут недалеко, надо одного предателя схватить и обратно вернуться. В общем, к римлянам в тыл.
Леха немного погрустнел, услышав о том, что возвращение «домой» откладывается. Но потом махнул рукой.
— Ладно, давай сплаваем, — кивнул он, — все веселее, чем тут киснуть. Архимеда я так и не увидел, а местные греки меня уже достали. Так смотрят, что, наверное, скоро со стены скинут.
— А ты им глаза не мозоль, — посоветовал Федор, — целее будешь. Пойдем лучше собираться, отплываем через два часа. Триера уже почти готова, недавно с Фероном виделся.
И он уже собирался спуститься в казармы, находившиеся неподалеку, как вдруг скифский адмирал положил ему руку на плечо.
— Слушай, сержант, а это не твои подкрепления плывут? — поинтересовался Леха, указав в сторону открытого моря.
Остановившись на полпути и проследив за указующим перстом скифского адмирала, Чайка остолбенел. С севера подо всеми парусами приближалась армада квинкерем. На палубах уже можно было разглядеть солдат в кожаных панцирях, на головах которых поблескивали шлемы. Красные овальные щиты, вставленные в специальные крепления, ясно обозначали контуры мощных бортов.
— А вон еще, — проговорил Леха, оборачиваясь в противоположную сторону, — только это триеры. Много солдат прислал твой друг.
Федор медленно перевел взгляд на юг. Именно туда он собирался сегодня плыть. Но там сейчас бороздили волны своими хищными носами вражеские триеры, отрезав ему единственную возможность поймать предателя.
— Нет, Леха, — разочарованно проговорил Чайка, — это не воины Ганнибала. Это Марк Клавдий Марцелл никак не хочет оставить нас в покое.
— Марцелл? — переспросил Леха, делая шаг к ограждениям стены. — Так это римляне плывут?
Он присмотрелся внимательнее.
— Точно римляне, — кивнул скифский адмирал после некоторых сомнений, — я же видел их корабли только мельком, да больше ночью. Но это они, ты прав. Смотри, а это что за хренотень они с собой тащат?
Теперь настал черед Федора удивляться. Еще не полностью поверив в то, что его блестящий план сорвался, Чайка стал пристальнее рассматривать римские корабли, которых здесь был не один десяток, и заметил среди них как минимум три корабля со странными приспособлениями. Это были даже не квинкеремы, а какие-то очень широкие плоскодонные баржи, на которых были подняты вертикально вверх высоченные лестницы. «Баржи» имели по два носа, как современные Федору катамараны, и по две кормы. Вернее корма была одна, но, как показалось Чайке, конструкция судна явно состояла из двух «судов-поплавков», на которые уложили широкую палубу.
— А это еще что за чудо враждебной техники? — удивился Чайка. — Что-то знакомое, но не помню, как она называется. Кажется, римляне решили удивить самого Архимеда. Ну ладно, посмотрим, кто победит в этой войне машин.
В этот момент на стенах поднялся шум. Раздались звуки каких-то труб и рогов, словно сирены, возвещавшие о приближении к городу вражеской армады со стороны моря. По стенам забегали греческие пехотинцы и артиллеристы, подготавливаясь к отражению штурма. Глядя на их слаженные движения, Федор даже залюбовался. Похоже, местный гарнизон был отменно вымуштрован еще покойным Гиероном.
— Увеселительная прогулка отменяется, — Федор обернулся к скифскому адмиралу, — я отправляюсь к Гиппократу, а потом за своими солдатами. Думаю, мы будем защищать эти стены.
— Я готов, — кивнул Леха, — буду ждать тебя в казармах.
Вернувшись с короткого совещания, Чайка забрал половину своих бойцов, которых оставалось около полутора тысяч, и вновь появился на стенах. Гиппократ откомандировал карфагенян, а также всех морпехов Ферона защищать стены от вторжения, считая, что нужно положится только на изобретения Архимеда. Однако Ферон не соглашался. Когда, поняв свою задачу, командир карфагенского экспедиционного корпуса уже выходил, греческие военачальники все еще спорили о чем-то.
— Похоже, флот Сиракуз не собирается покидать гавань, — заметил Чайка Урбалу, распределяя своих солдат вдоль стены между тремя грандиозными башнями. В этом ему помогал Диодокл и другие греческие офицеры, отвечавшие на этом участке за артиллерию.
— Не думаю, — ответил на это финикиец, указав куда-то вниз.
Чайка присмотрелся к происходящему в гавани и увидел что Урбал прав. Ферон все же настоял на своем, и битва за Сиракузы должна была начаться с морского сражения. Заградительная цепь опустилась. В море, одна за другой, спешно выходили и выстраивались в линию греческие триеры. За ними отчаливали от своих пирсов квинкеремы.
— Не успеют толком развернуться для атаки, — с досадой поговорил скифский адмирал, — слишком поздно из гавани выходят.
Федор Чайка, хоть и не был так сведущ в морских сражениях, как его друг, но все же не раз принимал в них участие. Он и сам видел, пока военачальники Сиракуз спорили о роли флота в предстоящем сражении за город, время было упущено. Римские триеры были уже рядом. Армада квинкерем тоже почти подошла к стенам греческого города, «подтаскивая» за собой тихоходные «баржи» с огромными лестницами. Но Ферон во что бы то ни стало, решил дать бой римлянам на море. Его флот уступал числом. Но все же был достаточно сильным, чтобы расстроить планы Марцелла.
Римляне, между тем, с двух сторон приближались к стенам Сиракуз, стремясь охватить вход в гавань полукольцом. Впрочем, в этом участвовали не все корабли. Пользуясь численным превосходством Марцелл, а Федор был уверен, что именно он находится на флагманской квинкереме, направил примерно треть своих кораблей прямо к стенам города. В их числе находились и две из трех «барж» со странным приспособлением посередине. Ферон, уловив в этом перестроении противника явную опасность, немедленно отправил отряд из пяти триер атаковать римские корабли. Проскользнув между родными стенами и ближайшими кораблями римлян, триеры Ферона устремились к передовой группировке противника.
Но путь им преградили квинкеремы Марцелла, с бортов которых заработали баллисты, стремясь нанести более подвижному противнику максимальный урон. Три передние квинкеремы постарались отсечь авангард греков от своих «барж» с огромными лестницами, которые медленно, но верно приближались к стенам Сиракуз. На их палубах Чайка с высоты стен уже рассматривал римских легионеров, готовившихся броситься по лестнице вверх, едва она коснется стены. Лестница была необычно широкой и длинной, карабкаться вверх по ней могли сразу несколько солдат противника, что затрудняло работу оборонявшим стену бойцам. А сделана она была по принципу знакомого Федору «корвуса». То есть могла опускаться и подниматься, но вращаться, похоже, не могла.
Судя по количеству столпившихся на палубе этой «баржи» солдат, легионеров там было не меньше трех манипул. Впрочем, далеко не все еще поднялись из чрева этого мастодонта на палубу. Их могло быть и гораздо больше.
С ходу таранив одну из квинкерем, бесстрашные греки быстро подожгли другую, забросав ее горшками с зажигательной смесью. Но противник имел преимущество в огневой мощи, и вскоре между баллистариями завязалась ожесточенная перестрелка. Триеры греков лавировали между более крупными кораблями римлян, осыпая их меткими разящими залпами своих метательных орудий, но римляне не оставались в долгу. И вскоре Чайка увидел, как их ядра в щепки разметали нос одной из триер, снесли с нее все палубные надстройки, а потом поразили и вторую, разрушив ее рулевое весло. Резко потерявший ход корабль стал легкой добычей подоспевшей квинкеремы. Римляне сбросили на палубу обреченного корабля «корвус», с грохотом впившийся в доски и накрепко прикрепивший корабли друг к другу. А затем на палубу хлынули рыжие панцири римских легионеров.
Впрочем, одна триера Ферона все же прорвалась сквозь заградительный ряд квинкерем и атаковала ближнюю «баржу». Начав с обстрела зажигательными снарядами, отчего на палубе римского судна быстро возник пожар, греки «торпедировали» его, всадив свой таран в низкий борт мастодонта. Несмотря на жестокий обстрел баллист с палубы римского корабля, которые били почти в упор, греки успели дать «задний ход» и нанести еще один удар, заставив «баржу» накрениться, прежде чем были атакованы римской квинкеремой. Этот боевой корабль просто смял корму греческого судна мощным ударом. В завязавшемся следом абордажном бою уцелевшие греки дорого продали свои жизни.
На глазах удивленного Федора, с двумя пробоинами в борту, объятая пламенем «баржа» стала быстро крениться. Ее огромную, устремленную в небо лестницу, достававшую почти до самой кромки сиракузских стен, вдруг повело в бок, перекосило, и вскоре вся эта конструкция обрушилась на собственную квинкерему, превратив ее в груду обломков. Так греки, атаковавшие этого мастодонта, отомстили своим победителям даже после собственной смерти.
Офицер из артиллеристов, прильнув к стене, что-то восхищенно кричал, указывая своим солдатам на место крушения римской конструкции, так и не добравшейся до стен Сиракуз, благодаря героизму моряков.
— Спроси его, как называется эта штуковина? — приказал Федор находившемуся рядом Марбалу.
Тот осторожно приблизился к облаченному в сверкающие доспехи и шлем гоплиту, спросив то, что приказал ему Федор, и даже указав на него рукой. Грек что-то буркнул и вновь обернулся в сторону разгоравшегося морского сражения.
— Эта огромная лестница называется самбука, — перевел Марбал Чайке, — греки говорят, она похожа очертаниями на музыкальный инструмент с таким же названием.
— Но римлянам так и не удалось сыграть на нем, — позлорадствовал Чайка вновь устремляя свой взгляд на море.
— У них еще остались две такие лестницы, — немного охладил его пыл Урбал, стоявший рядом.
— Ерунда, — ответил за него другу здоровяк из Утики, — это же не десять. С теми, кто полезет наверх по этим двум, мы как-нибудь справимся.
И в подтверждение своих слов он сжал ладонь в кулак, погрозив римлянам.
Ларин, находившийся тут же со своими скифами, участия в разговоре карфагенян не принимал. Он вместе с одним из бойцов, бородатым воякой в кольчуге, что-то обсуждал с командиром артиллеристов, помогая себе жестами, там, где не хватало слов. Судя по всему, как решил Федор, выяснял, когда начнут работать баллисты со стен самих Сиракуз, ведь римляне были уже буквально в двух шагах. Федор тоже обратил на это внимание, но призванные наводить ужас на врагов Сиракуз машины Архимеда пока молчали.
Между тем сражение на море продолжалось. Греки, все же построив корабли в две линии — а это было больше двадцати квинкерем, атаковали главные силы римлян. Началось все, как водится, с перестрелки. Десятки баллист с обеих сторон начали «утюжить» корабли противника, стремясь нанести им максимальный урон. В воздухе стало тесно от каменных ядер, которые проносясь над палубами одних кораблей с треском пробивали борта других. Под их ударами гибло множество морпехов и моряков, теснившихся на палубах квинкерем. Затем Федор с замиранием сердца — такие моменты не могли не волновать — наблюдал несколько таранов подряд. Целую череду ловких маневров, больший успех в которых имели греки. Добрая дюжина квинкерем уже зацепилась между собой абордажными крюками. В самом центре, это хорошо было видно со стен, флот Ферона остановил наступление римских квинкерем и даже заставил часть вражеских судов повернуть назад. Но победа на флангах досталась римлянам, имевшим численное превосходство, что стало решающим в этой схватке.
Впрочем, досмотреть до конца морское сражение Чайка так и не смог. Разгромив авангард из греческих триер, передовые римские корабли все же смогли подвести к самым стенам обе самбуки. Две огромные лестницы воткнулись в верхнюю кромку стен Сиракуз и по ним уже карабкались наверх десятки легионеров.
Незадолго до этого, греческий офицер-артиллерист махнул рукой и все находившиеся на стене метательные орудия вдруг ожили, посылая в близкого врага свои смертоносные заряды. Казалось, что стрелы вылетают прямо из самих стен, поражая пехотинцев в упор. А откуда-то сверху, с широких площадок башни, со страшным воем «заработали» гигантские катапульты, похожие на ту, что некоторое время назад осматривали финикийцы и скифы.
Относительная тишина, прерываемая до этого лишь возгласами самих греков, наблюдавших за морским сражением внизу, вдруг сменилась адским грохотом. Баллисты и катапульты гигантских размеров выбрасывали в сторону моря заряды таких колоссальных размеров, что Федор, если бы не видел этого собственными глазами, никогда бы не поверил. Его корабельные орудия, способные изрешетить борт вражеского судна, были просто детскими игрушками по сравнению с этими конструкциями греческого гения.
Услышав очередной свист, быстро переходящий в вой пикирующего бомбардировщика, Федор поднял голову вверх и проследил за полетом гигантской глыбы. Пущенная с одной из башенных катапульт, она без видимых усилий поднялась в воздух, а затем, набрав высоту, начала снижаться по дуге в сторону скопления римских кораблей. Причем, квинкеремы еще находились на значительном расстоянии от берега. Их капитаны, вероятно, полагали, что находятся в полной безопасности. Федор поймал себя на мысли, что и он сам до сегодняшнего дня думал бы точно так же, случись ему штурмовать этот город с моря. Ни в одном другом городе по берегам Обитаемого Мира, кроме этого, не имелось на вооружении метательных машин подобной дальности и «грузоподъемности». А на что способны эти машины, Федор вскоре увидел.
Пойдя на снижение, каменная глыба с жутким воем врезалась точнехонько в нос одной из мощнотелых квинкерем римского флота. Точность попадания была просто поразительной. «Возможно, они и сами не ожидали, — подумал Федор, оглянувшись на ликовавших артиллеристов, — но все равно впечатляет».
Большой корабль, на палубе которого находилось множество морских пехотинцев, готовившихся к высадке на берег, вдруг вздрогнул и, казалось, на мгновение даже остановился. Превратившись за секунду в щепки, массивный нос квинкеремы буквально просыпался в воду, и Федор в изумлении увидел внутренние палубы, а также нескольких ошарашенных легионеров внутри корабля. В следующий миг судно, накренившись вперед, зачерпнуло воду и стало быстро погружаться, задрав корму вверх. С ее палубы в море первыми посыпались пехотинцы, а за ними устремились баллисты и катапульты. Это была просто катастрофа. В миг море вокруг корабля было усеяно тонущими легионерами.
Соседнему кораблю повезло больше. Такая же глыба рухнула на него прямо посередине, но, пробив несколько палуб, не прошила корабль насквозь, а задержалась в его чреве. Квинкерема с зияющей пробоиной в верхней палубе накренилась на правый борт и стала круто забирать в сторону. Капитан шедшего параллельным курсом корабля не был готов к такому маневру, и его квинкерема вскоре ощутила мощный удар в корму, как он ни старался избежать столкновения. Несколько других судов, которым обстрел повредил управление, метались по акватории, как слепые котята, норовя зацепить кого-нибудь из своих.
Орудия более мелкого калибра тоже делали свое дело, осыпая подбиравшиеся к стенам суда тучами ядер, стрел и горшков с зажигательной смесью. В стане штурмующих Сиракузы римлян, еще толком не успевших приступить к осаде города, похоже, начиналась паника. Буквально за полчаса массированного обстрела несколько кораблей, не вступая в контакт с противником, либо были уничтожены, либо вышли из строя, потеряв управление.
Федор с изумлением увидел, как к первой квинкереме, что пристала к берегу и начала высаживать на него легионеров, протянулся со стены хищный клюв крана Архимеда. Он ухватил корабль за носовую часть и, словно титан, стал поднимать вверх. Не прошло и пяти минут, как загнутый нос корабля показался над водой, стремясь вознестись все выше и выше. Легионеры, находившиеся в этот момент на палубе, посыпались с нее вниз. Затем, стрела вдруг резко отклонилась влево, и швырнула корабль на скалы, где тот застрял, как израненный кит.
Однако, несмотря на такое противодействие, обе самбуки «пристыковалась» к стене и римляне вскоре оказались у ее кромки. Одна из них как раз напротив той части, где стояли африканцы Чайки и несколько скифов Ларина.
— Поднять щиты! — скомандовал Федор своим пехотинцам. — Не пускать к баллистам!
Лехиных воинов, не считая его самого, по просьбе адмирала снабдили не только мечами, но и луками. И теперь они стояли, натянув тетиву, в ожидании, когда над краем стены появятся красные гребни шлемов и рыжие панцири легионеров. И вот они появились.
— Бей римлян! — заорал Федор и первым бросился на возникшего из-за зубца легионера.
Но скифы «сработали» еще раньше. Сразу несколько стрел просвистело в буквально полуметре от командира карфагенян. А когда он нанес рубящий удар фалькатой, стремясь попасть в бок легионеру, то его клинок рассек лишь воздух. А затем изумленный Федор увидел тела сразу двух римских солдат, которые раскинув руки почти синхронно падали вниз с лестницы. У каждого торчало сразу по две стрелы из груди.
Уступив поневоле «первую партию» римлян скифам, следующую Федор не упустил. Да она получилась и не маленькой. Со стены спрыгнуло сразу пятеро легионеров и, прикрываясь щитами, сомкнув их, попыталось оттеснить защитников от края, расширив плацдарм для дальнейшего наступления. Вслед за ними спрыгнуло еще трое. Стрелы скифов забарабанили по щитам, не причинив легионерам на этот раз никакого вреда.
— За Карфаген! — истошно крикнул Чайка и начал наносить удары фалькатой, стремясь угодить в голову ближнему легионеру. На соседних напали Летис с Урбалом и остальные карфагеняне, к которым не выдержав присоединился и Ларин.
На стене завертелась настоящая круговерть. Федору удалось довольно быстро заколоть своего противника. Этому невольно помог Летис, так «засадивший» ногой по римскому скутуму, что его владелец буквально отлетел обратно к зубцам, не сделав ни одного стоящего взмаха мечом. А Чайка, воспользовавшись неожиданно возникшим просветом в строю легионеров, ловким выпадом ранил римлянина в бок. А затем добил вторым ударом в шею. Пока финикийцы разделывались с этими легионерами, на стене появилось еще человек десять римлян, которые карабкались на нее, как муравьи. Метрах в ста, где опустилась вторая самбука, ситуация была похожей. Но там сражались греки, сдерживая натиск легионеров.
— И откуда же их столько, — веселился Федор, размахивая фалькатой направо и налево, одновременно пытаясь уклонится от направленных в него мечей, — все лезут и лезут.
— Знатную лестницу они с собой притащили, сержант, — вторил ему Леха, оказавшийся рядом, — сразу толпа народа взобраться может. Если так дальше пойдет, то их на стене будет больше, чем нас. И тогда никакие машины не помогут.
Отбив крепкий удар римского «гладия», отрубившего край щита, Леха в ответ нанес удар рукоятью своей фалькаты в челюсть слишком близко подобравшемуся легионеру, раскрошив ее. А затем, сделав выпад, вонзил острие в руку другому. Римлянин взвыл от боли, выронив меч, и Ларин не дал ему второго шанса.
— В очередь, сукины дети! — разбушевался Леха, отбивая очередную атаку и отступая назад, — в очередь, говорю.
Но то ли легионеры не понимали, что кричал им скифский адмирал, то ли не желали понимать, — в любом случае римляне отвоевали уже часть стены. Теперь они вплотную приблизились к баллистам, не перестававшим вести обстрел кораблей, угрожая уничтожить орудия вместе с прислугой. Увидев это, Чайка отступил чуть назад и выстроил перед орудиями в три ряда всех своих оставшихся в живых солдат, перегородив почти захваченную римлянами стену, и вновь перешел в наступление.
Врубаясь яростно в ряды легионеров, Чайка вдруг заметил, как что-то массивное медленно проплыло над ним, закрыв на мгновение солнце. Приняв на щит очередной удар и отскочив на шаг назад, он быстро посмотрел вверх. Над стеной, зажатое в двух местах, неторопливо проплывало огромное бревно, которое тащил в своем клюве кран Архимеда, длинная стрела которого вынырнула из-за ближней башни. Федор отбил новый удар, нанес свой, в ярости пробив защитный панцирь, и вновь отскочил назад, отделавшись ненадолго от противника.
Зависнув над ближней самбукой, кран разжал свой клюв. Крюки, державшие бревно по краям, разошлись, и оно рухнуло прямо на лестницу, переломив ее в одно мгновение. Легионеры посыпались вниз, разбивая позвоночники о прибрежные камни.
Победный вопль прокатился по рядам греков и карфагенян, которые быстрой контратакой вышвырнули со стены оставшихся легионеров. На этот раз Федор был последним, кто видел живого римлянина на этой части стены. Он сам выбил щит из рук пятившегося назад под градом ударов легионера, а затем, лишив его и меча, ударом ноги в грудь, отправил в последний полет со стены.
— Передавай привет Марцеллу, — крикнул опьяненный сражением Федор и даже свесился вниз, чтобы убедиться, как римлянин достигнет земли. Однако не успел, — отвлекло прилетевшее с моря каменное ядро, которое убило двух стоявших рядом с ним карфагенян, не задев, впрочем, каким-то чудом его самого. А когда Чайка все же высунулся меж зубцов, то не смог разыскать взглядом того легионера среди десятков рыжих панцирей, размазанных по скалам внизу.
Вскоре таким же точным ударом была уничтожена и вторая самбука. Наступление римлян захлебнулось. Бросив взгляд на море, Федору увидел, что греческий флот, нанеся большой урон противнику, успел отойти в гавань. Но римляне в нее прорваться так и не сумели. Непрерывная бомбардировка их кораблей со всех окрестных стен и башен, заставила флот Марцелла повернуть обратно, обратив его в позорное бегство. Но даже теперь римляне не могли еще как следует прийти в себя, поскольку их продолжали топить даже издалека. Их капитаны, впервые испытав на себе гений Архимеда, уже уяснили, что, лишь уйдя далеко в море, получат передышку. А пока каменные глыбы продолжали свистеть над головами карфагенян.
— Вы хоршо дрались, — похвалил Чайку Дидокл, оказавшийся рядом, — ни одной машины не пострадало, и римляне не смогли прорваться.
— Да мы-то что, — отмахнулся Федор, вкладывая фалькату обратно в ножны и вытирая струящийся со лба пот тыльной стороной ладони, — если бы не машины вашего Архимеда, то неизвестно чем бы все это закончилось. Так что лучше его поблагодарите.
— А вон и он сам, — неожиданно указал на вершину соседней башни Диодокл, — пришел посмотреть на свои детища.
Чайка поднял голову и, прикрыв глаза ладонью от солнца, заметил невысокого седовласого старика в сером хитоне, который зачарованно смотрел на море, где тонули римские корабли. Его было видно едва ли по пояс, но Архимед стоял прямо, всей своей фигурой выражая спокойствие, и слушал свист летящих глыб, как музыку. Похоже, эти звуки действительно услаждали его слух. Федору, однако, показалось, что Архимед ничуть не рад победе над римлянами и вообще не получает никакого удовольствия от войны. А занят лишь наблюдениями за работой машин и беспокоится только об одном — правильно ли он рассчитал их параметры.

Глава седьмая
Спасти Архимеда

Сиракузы держались три недели кряду, отражая все атаки римлян с суши и моря. На суше Гиппократ несколько раз устраивал вылазки со своими гоплитами и нанес немалый урон римским силам. В первый раз он полностью уничтожил отряд из пятисот легионеров, попавшийся ему в соседней долине. А затем, неожиданно напав ночью, сжег половину римского лагеря, который они построили неподалеку от Сиракуз.
Несмотря на то, что Марцелл и Пульхр почти блокировали город, окружение с суши было неполным. Почти две недели солдаты Сиракуз еще контролировали дорогу, что вела из самого южного квартала Ахрадины вдоль моря через реку Анапос в районы, до сих пор занятые греками. Там, в небольших городах, находились греческие гарнизоны, на захват которых у римлян не было пока ни сил, ни времени. Яростное сопротивление Сиракуз оттягивало на себя все имеющиеся ресурсы. Впрочем, обе стороны отлично понимали, что если Сиракузы падут, то уничтожение мелких гарнизонов, это дело лишь небольшого времени. И потому греки изо всех сил старались помочь осажденному городу, отправляя туда припасы и солдат.
Однако к исходу третьей недели, раздосадованные отсутствием долгожданной победы и колоссальными потерями, особенно во флоте, римляне, прервав осаду города, обрушились на укрепленные позиции вдоль южной дороги. И, спустя короткое время, захватили ее, полностью отрезав город от сношения с внешним миром. Впрочем, Гиппократа и Чайку это особенно не испугало — в городе были большие запасы еды и воды, а также имелись источники. Так что держаться Сиракузы могли еще долго. Особенно со стороны моря, где греки предпочитали теперь не подпускать римлян слишком близко и пускали в ход машины Архимеда задолго до того, как флот противника подбирался к стенам. Ферон, несколько недель не выходивший из гавани, теперь вновь осмелел и все чаще беспокоил контратаками корабли римлян в открытом море. Марцелл, по слухам, был в ярости.
И все же Гиппократ в последнее время все чаще интересовался у Федора, когда же Ганнибал пришлет обещанные войска. Чайка отвечал ему, что ожидает их со дня на день, как обычно говорил своим офицерам сам Ганнибал, не получивший вовремя подкрепления из Карфагена. И Гиппократу ничего не оставалось делать, как сохранять внешнее спокойствие и посещать храмы, где он молил богов ниспослать Сиракузам избавление от римлян. А также время от времени напоминать легионерам Пульхра, что они находятся на греческой земле. Так что осадившие город римляне нигде не могли чувствовать себя в полной безопасности, ни на земле, ни в море.
Время шло, а подкрепления из Тарента все не появлялись. Более того, Федор понятия не имел, что там происходит. Взял Ганнибал, наконец, этот город или все еще идут бои за стены и улицы. И кто, интересно, теперь руководил обороной Тарента, уж не блестящий ли Памплоний? Отсутствие вестей с итальянского театра военных действий наводило уныние и на самих карфагенян, которых после продолжительных боев осталось всего чуть больше пятисот человек из двух полноценных хилиархий.
— Чего-то забыл про нас твой командир, — как-то поделился соображениями Леха, когда они с Федором прогуливались вдоль стены, посматривая в сторону моря, где маячили, не решаясь приблизиться, римские квинкеремы, — может, случилось что?
— Может, и случилось, — процедил сквозь зубы Федор, — я-то откуда знаю.
Помолчав немного, хмурый командир сильно поредевшего экспедиционного корпуса, добавил.
— Ничего, брат, Сицилия ему нужна больше жизни, объявится.
Так прошло три месяца[185] с момента появления здесь карфагенян. И Марцелл, ни на метр не продвинувшийся за стены Сиракуз, неожиданно предложил переговоры.
— О чем нам с ним говорить? — удивился Федор, когда Гиппократ сообщил ему эту новость, — он, что, решил сдаться?
— Во всяком случае я сдавать город не собираюсь, — усмехнулся греческий военачальник, — но выслушаю, что хочет предложить мне Рим. Думаю, речь всего лишь пойдет о выкупе тех знатных римлян, что попали ко мне в плен после нападения на лагерь легионеров.
Гиппократ замолчал на мгновение, а потом вдруг поинтересовался.
— А как твой римский пленник, которого мы содержим отдельно от остальных. Ты не хочешь его продать за выкуп? Думаю, у него найдутся родственники.
— Нет, — быстро ответил Чайка, вспомнив о неудавшемся походе в тыл к римлянам, где он планировал использовать римского декуриона как приманку, — он мне еще пригодится.
Несмотря на сорвавшуюся попытку, Федор обдумывал следующий шаг, который приблизил бы его к разгадке заговора, а для этого Кассий мог еще неожиданно понадобиться. И значит, в стане противника должны были думать, что замешанный в эту темную историю декурион погиб, пропал вместе с письмом из Карфагена.
Переговоры с римлянами проходили у самой южной башни крепости, где сходилась короткая и низкая стена, что вела к морю, и более мощная стена, с которой, по сути, начинались оборонительные сооружения Сиракуз в этой части города. Здесь смыкались два квартала, один из которых, Ахрадина, был самым укрепленным кварталом Сиракуз. Почему Марцелл попросил провести переговоры именно здесь, было неясно, но Гиппократ решил удовлетворить просьбу сенатора.
Начались переговоры днем и продлились почти до самых сумерек. Чайка на них не присутствовал. Лицезреть Марцелла он хотел только в одном случае, если его можно было бы убить в честном поединке. А поскольку зарезать сенатора, прибывшего на переговоры, представлялось невозможным, то он решил вообще не травить душу. В любом случае Гиппократ ему сообщит новости, когда все закончится.
Однако одним днем все не закончилось. Переговоры действительно касались обмена пленными, а поскольку не только римляне находились в темницах Сиракуз, но и некоторые богатые граждане греческого полиса, а также толковые военачальники из наемников-спартанцев угодили в плен к Марцеллу, то и Гиппократ был вынужден выторговывать обратно ценных пленников.
Вскоре Федор потерял интерес к переговорам, целиком предаваясь неожиданному отдыху, ведь во время переговоров боевые действия не велись. А тут еще греки начали справлять праздник Дианы. Улицы и многочисленные храмы этой богини заполнились танцующими людьми. И, как ни странно, это не выглядело пиром во время чумы, хотя враг стоял у ворот. Таковы были греки — даже война не могла помешать им прославлять свою богиню.
— Во дают, — смеялся Леха, разглядывая процессию проходивших по дороге в храм гречанок в соблазнительных одеждах, с распущенными волосами и настоящими луками в руках, изображавшими свиту богини во время охоты, — ты посмотри, сержант, что за охотницы! Я бы с одной из них не прочь поохотиться сегодня вечером, пока римляне опять не пошли на приступ.
— Ты с амазонками-то как, уже закончил охотится? — бестактно уточнил Федор, возвращая друга с небес на землю. — Все вопросы решил?
Ларин обиженно засопел, невольно вспоминая Исилею, а за ней и Зарану с ребенком.
— Эх, сержант, такой вечер испортил.
Тем вечером они побродили по живописному городу, побывали из интереса в храме Дианы, но к «охотницам» не приставали, хотя те действительно выглядели очень соблазнительно. Федор Чайка, как главный представитель Карфагена, не хотел международного скандала, да и дома морпехов ждали любимые женщины, а Леху даже две. Поэтому они просто выпили вина в казармах порта, где обитали с момента прибытия с Сиракузы, и завалились спать на соломе.
На рассвете их разбудил невероятный шум. Федор долго не хотел просыпаться, решив, что это греки слишком уж буйно разгулялись по случаю праздника богини Дианы, но вскоре слух стал доносить до него очень характерные шумы, отдаленно напоминавшие сражение.
А когда командир карфагенян, еле продрав глаза, выбрался на крышу казарм, находившуюся вровень со стеной, где была устроена смотровая площадка, то разом проснулся. Он увидел языки пламени в дальнем конце квартала, где вечером проходили переговоры с римлянами. Теперь, несмотря на еще не разошедшиеся сумерки, многое уже было видно. Там бушевал разгоравшийся пожар, мелькали панцири и мечи легионеров. И происходило это все не за внешними рубежами Сиракуз, а буквально в двух шагах от стен Ахрадины.
— Прорвались, — выдохнул Чайка и рявкнул на стоявшего рядом Карталона, тоже разбуженного шумом, — а ну поднимай людей! Всем вооружиться и ждать сигнала к выступлению.
Когда карфагеняне были готовы выступить, построившись в несколько шеренг на крыше казарм, откуда на стены и вниз вело несколько лестниц, к Чайке прибыл гонец от Гиппократа.
— Римляне ночью перебросили солдат через низкую часть стены и прорвали оборону, — сообщил он, — сейчас они контролируют уже половину соседнего квартала и развивают наступление вдоль внутренней стены Ахрадины, пробиваясь к порту. Гиппократ сдерживает их натиск, а вам приказывает защищать подступы к порту вместе с греческими пехотинцами.
— Понял, — кивнул Федор, надевая шлем и застегивая тугой ремешок, — сделаем.
Он бросил взгляд на несколько отрядов гоплитов, устремившихся навстречу римлянам и уже направился вниз по лестнице, чтобы заблокировать две главные улицы, ведущие к порту Сиракуз, как вдруг заметил, что в порядках римлян произошли изменения. Часть из них продолжала атаковать захваченных врасплох греков, оттесняя их к порту, а другая — отряд примерно равный по численности остаткам карфагенского войска, — обогнув рыночную площадь, направилась на север, где не было сейчас никаких сил, что могли бы им помешать. Сначала Чайка не уразумел, что за маневр задумали римляне, в этом районе находились только живописные особняки не самых бедных жителей Сиракуз. Может быть, они решили начать грабить город, не дожидаясь полной победы? И вдруг его осенило: в этом районе жил Архимед. «Уж не за ним ли посланы легионеры? — промелькнуло в мозгу Федора подозрение. — Наверняка. Вот только какой приказ они имеют: захватить его или убить? Впрочем, какая разница. Ни то, ни другое нам не подходит».
И глядя сверху, как римляне беспрепятственно продвигаются к дому великого ученого, Федор вспомнил о том, как умер Архимед от руки римского легионера, согласно историкам, и решение принял мгновенно. Спустившись на улицу, отрядил двести человек во главе с Карталоном на помощь греческим гоплитам, державшим главный удар, а сам повел солдат совсем в другую сторону, взяв гораздо правее.
— За мной, бегом! — скомандовал Чайка пехотинцам, забросив щит за спину, и первым перешел на бег, отталкиваясь кожаными подошвами сандалий от камней мостовой.
— Куда это мы? — удивился скифский адмирал, трусивший рядом.
— Спасать народное достояние, — отмахнулся Федор, решив не вдаваться в подробности. — Ты же знаешь, что будет с городом, если они победят.
— Три дня на разграбление, — кивнул Леха.
— И никакой Марцелл не сможет помешать своим солдатам разрушить все, что здесь выстроено, — стараясь не сбиваться с ритма, нехотя пояснил Чайка, — а потом изнасиловать всех «охотниц», а остальных продать в рабство. Так что надо поторапливаться.
— Да статуй-то не жалко, — заявил Леха, — с геометром бы чего не случилось, он ведь вроде там и живет.
— Именно там, — подтвердил Федор, прибавляя ход.
И вдруг Ларин догадался об истинной цели этого рейда. Он замолчал и устремился вслед за сержантом, стараясь не отставать. Карталон и Урбал бежали перед строем рядовых пехотинцев. А Летис затерялся где-то среди трех сотен финикийцев, что топтали мостовую Сиракуз в этот ранний час.
Многие жители, к удивлению Федора, еще спали утомленные вчерашним празднеством и не обращали внимания на шум, раздававшийся с дальней окраины. И если прорыв римлян окажется удачным, то они рисковали проснуться уже при другой власти. Но Чайке такой вариант не подходил. Он обещал удержать этот город для Ганнибала. «Да и такой ценный советник, что может снабдить осадный обоз машинами небывалой мощности, — подумалось вдруг Федору, — в последнем походе на Рим очень даже пригодится. Никакая оборона перед ним не устоит. Нет, рано еще Архимеду помирать, рано».
Выскочив на знакомую улицу — проходил как-то Чайка по ней вместе с Гиппократом, который и указал ему на дом великого геометра, — Федор заметил на другом ее конце кожаные панцири и красные щиты. Море медно-рыжих доспехов колыхалось. Было видно, что легионеры спешат, желая успеть первыми. «Похоже, я угадал, — выдохнул Чайка, — они тоже по этому адресу».
Федор чуть приостановил бег и осмотрелся по сторонам в поисках знакомого дома. Заметил его. Невысокий двухэтажный особняк, укрытый красной черепицей. Дом с квадратным двором был весь обвит плющом, в тени которого было так удобно сидеть и предаваться размышлениям даже в жаркую погоду. Особняк находился в середине довольно узкой улицы, примерно на половине дороги между легионерами и солдатами Карфагена.
— Вперед, воины! — рявкнул Федор, сдергивая из-за спины щит, выхватывая фалькату и снова переходя на бег. — Остановим римлян!
Пехотинцы по примеру командира устремились вперед, прикрывшись щитами. Уже на бегу строй финикийцев перегородил улицу от стены до стены. А сложенные из грубо обтесанных камней заборы, окружавшие здешние особняки, были довольно высокие, примерно по два метра. Так что никаких обходных путей, кроме как по соседней улице не оставалось, а до нее было довольно далеко.
Пробегая мимо дома Архимеда, Федор с удивлением заметил приоткрытые ворота и седовласого старика, расположившегося на скамье в глубине двора. Даже в этот утренний час Архимед не спал, а что-то увлеченно чертил на песке, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг. Чайка был рад уже тому, что успел сюда чуть раньше римлян. А когда клинки карфагенян и мечи легионеров наконец скрестились, дом Архимеда остался позади строя, примерно в ста метрах. И эти сто метров были заняты сплошь солдатами Карфагена.
Немного оторвавшись от своих бойцов, Федор Чайка и римский военачальник успели обменяться парой ударов, пока их не накрыла волна солдатских тел, после чего все смешалось. И две лавины стали толкаться в узком пространстве, стремясь вытеснить противника. Римляне, желая добраться до того дома, где живет Архимед, а финикийцы изо всех сил стараясь не пропустить их туда.
Командир финикийцев первым бросился на центуриона, рубанув с плеча фалькатой. Но римлянин принял удар на скутум и резко выбросил руку с мечом вперед, стремясь пробить кирасу Чайки. Его удар едва не достиг цели — меч центуриона со скрежетом скользнул по защищенному боку, не причинив вреда. Не имея больше возможности размахнуться в полную силу — сзади его подпирали свои, а спереди на него толкали центуриона легионеры, — Федор Чайка, прикрылся щитом и обрушился на своего противника, стараясь сбить с ног. Упасть в такой толчее было равнозначно смерти — затоптали бы моментально. Но центурион, чье искаженное гримасой ярости лицо он видел буквально в полуметре от своего, крепко стоял на ногах. Он выдерживал все толчки и сам старался свалить Федора ударом щита.
Тогда Чайка, перехватил фалькату, вскинул руку и ударил ею сверху вниз, над щитом, угодив в плечо римлянину. Отскочив от пластины, острие вонзилось в шею центуриону, из которой фонтаном полилась кровь. Тот вскрикнул, отбросил щит, пытаясь зажать рукой смертельную рану, но упал и был растоптан своими же солдатами.
То же самое происходило рядом с Федором — немногие размахивали клинками в тесноте. Лишь бойцы первого ряда, как римляне, так и финикийцы, среди которых находился Карталон, Урбал и Ларин со своими скифами, могли поражать противника мечами. Летис же оказался оттертым почти в самый конец строя. Чайка еле разглядел его доспехи далеко позади.
Федор заметил, что римлян здесь оказалось почти вдвое больше, чем финикийцев, и уже пожалел о том, что отрядил двести человек на помощь грекам. Но иначе он поступить не мог.
Увидев смерть своего центуриона, легионеры пришли в ярость, утроив натиск. Вскоре, несмотря на ожесточенное сопротивление финикийцев, легионеры смогли оттеснить их почти до самого дома Архимеда. Красные щиты и гребни шлемов мелькали уже рядом с воротами во двор геометра, до которых оставалось не больше двадцати шагов.
— Не отступать! — кричал Федор, отбивая один за другим несколько ударов щитом. — Держаться!
Чайка видел, как ранили Урбала в грудь. Рана была серьезной, но его, не дав опуститься на камни мостовой, подхватили под локти и мгновенно оттащили в задние ряды. Место друга занял Леха Ларин, который, бешено вращая фалькатой и «работая» кинжалом, быстро смог отправить на встречу с богами нескольких римлян подряд. В пылу схватки Федор не обратил внимания, что легионеров вдруг стало меньше. А когда их посланный в обход отряд завершил окружение, было поздно.
— Римляне в тылу! — крикнул кто-то из карфагенян.
Обернувшись на миг, Чайка заметил, что отряд легионеров, появившись из-за угла крайнего особняка, быстро перегородил улицу позади, зажав их в тиски. Летис, оказавшийся теперь ближе всех к противнику, вскинул фалькату и, заорав что-то, устремился в контратаку, увлекая за собой финикийцев. В несколько прыжков он достиг объявившихся в тылу римлян и врубился в их строй. Это ненадолго остановило продвижение римлян, но не спасло ситуацию.
Финикийцы бились отважно, но их количество уменьшалось на глазах. В ближнем бою римляне сейчас были гораздо точнее. Новый бросок легионеров буквально втолкнул Федора, Леху и еще пятерых пехотинцев во двор Архимеда. Удивленный странным шумом старик поднял свои глаза и воззрился на Чайку, с неудовольствием отрываясь от своего занятия. Впрочем, на его лице читалось только легкое раздражение, словно он надеялся на немедленный уход непрошенных гостей.
«А он все считает! — невольно усмехнулся Федор, отражая удар первого ворвавшегося во двор легионера, — помирать скоро, а он все задачи решает! Ну блин, математики».
Когда во двор ввалилось еще с десяток римлян, дело стало принимать крутой оборот. Карфагеняне пытались удержать строй, но бой быстро распался на неравные поединки. Мечи вышибали искры, скрещиваясь, гнулись о шлемы. Щиты разлетались в щепки от мощных ударов. Старик, между тем, молча смотрел на круговерть смерти вокруг себя, совершенно не собираясь куда-то бежать и скрываться. Поняв это, Федор толкнул Леху в бок между атаками легионеров.
— Следи за стариком! — крикнул Федор, оглядывая задний двор на случай отступления. — Мы должны его спасти во что бы то ни стало.
Леха кивнул. А когда один из легионеров, промахнувшись, пролетел мимо него и остановился напротив Архимеда, затоптав свежие чертежи на песке, скифский адмирал не погнушался всадить ему фалькату в спину. А Чайка зарубил другого, прикрыв спину друга. Оба мертвых римлянина рухнули под ноги Архимеду, истекая кровью.
Но Архимед смотрел уже не под ноги, а поверх голов финикийцев. Там, на улице, происходила невообразимая свалка. А вскоре послышался стук копыт, и во двор ворвался всадник. Чайка вскинул клинок, но, узнав в нем греческого катафрактария, вновь опустил.
— Архимед жив? — спросил тот хриплым голосом у командира карфагенян — словно не верил собственным глазам, — меня послал Гиппократ, едва узнав об этом прорыве.
— Жив, — подтвердил Федор, оглядывая полный трупов двор, где в живых из защитников остались только они с Лехой. — Передай ему, что Архимед жив.
И отбросив изрубленный в куски щит, в изнеможении опустился на скамью рядом со стариком.
— Кто вы? — наконец проговорил Архимед, внимательно разглядывая доспехи Чайки, когда всадник покинул двор. — Ведь вы не греки и не римляне.
Федор долго молчал, приходя в себя, обдумывал ответ. Вряд ли этот ученый старик знал, кто такие русские.

Глава восьмая
Остров Сицилия

Когда рассвело, прорыв римлян был полностью ликвидирован. Почти половина легиона, сумевшая прорваться за стены города, была уничтожена в кровопролитном бою. Впрочем, их удар был так силен, что докатился сначала почти до самого порта. Во всяком случае, легионеры успели побывать в районе казарм, неподалеку от которых Гиппократ держал в заточении своих пленников, и освободили часть из них. Осмотрев выбитые двери, сразу после боя Чайка поспешил в камеру, где держал Кассия. Дверь была вынесена, но римлянин оказался на месте, по-прежнему прикованным к стене. Правда, из его груди торчал короткий кинжал.
Между тем армия Сиракуз настолько вдохновилась победой, что, выбив противника из города, гнала его до самого лагеря. А затем попыталась с ходу штурмом взять укрепления Пульхра, который командовал осадой с суши. Марцелл же давно взял на себя осаду с моря.
Войска Сиракуз почти окружили лагерь и оставались там всю ночь, не давая противнику предпринять каких-либо вылазок. Наутро претору все же удалось вывести в поле своих легионеров и начать сражение с греками вне лагеря. Ларин с оставшимися бойцами тоже принял в этом участие, ему очень не терпелось прогнать римлян отсюда. Надоело сидеть взаперти. Хотелось уже перенести боевые действия на территорию противника, даже несмотря на то что подкреплений все не было.
Сражение началось с атаки римлян. Греки отбили ее и перешли в контрнаступление по всему фронту. Федор еще не успел вступить в бой, ожидая сигнала от Гиппократа, как вдруг заметил нечто странное, происходившее позади внушительного строя легионеров. Из-за холмов, что возвышались над ведущей к лагерю дорогой, неожиданно показались новые части, стройными рядами спускавшиеся вниз. Судя по количеству прибывших к месту сражения войск, Сиракузы были обречены. Их было очень много, десятки тысяч солдат, между которыми быстро перемещалась на фланги тяжелая конница. Как минимум тысяча всадников. Но изумлению Федора не было предела, когда он заметил в разрывах пехотного строя «шагающие танки» античности — боевых слонов, с медными кольцами на бивнях, сверкавшими в лучах солнца.
— Вот уж не знал, что римляне обзавелись слонами, — выдохнул Федор в ожидании сигнала к отступлению. Биться с такой армадой было бесполезно. Спасти их могли опять только стены.
И вдруг, наблюдая издалека за тем, как движется эта армада, он уловил что-то знакомое. Присмотревшись повнимательнее, Чайка обомлел.
— Да это же африканцы! — чуть не вскрикнул он, хлопнув по плечу стоявшего рядом друга, — Леха, это же армия Карфагена! Мы спасены.
— Ну слава богу, — приложив ладонь к глазам, чтобы не слепило солнце, выдохнул скифский адмирал, — дождались.
Неожиданно объявившись под Сиракузами, десант Карфагена сокрушил легионы Пульхра одним ударом, обратив их в бегство. Чайка с большим удовольствием наблюдал, как слоны, рассеяв римскую конницу, ворвались в лагерь. Там, правда, легионеры в отчаянной попытке остановить животных попытались напугать их огненными стрелами и кострами. Напугали. Но добились обратного эффекта. Зажатые в тесном пространстве, обезумевшие слоны принялись крушить и давить все, что попадалось на пути: палатки легионеров, бараки, ограждения и самих солдат. И вскоре от лагеря мало что осталось. Остальное победители просто сожгли, запалив грандиозный костер в честь победы над римским войском.
А в том, что это была победа, никто уже не сомневался. Этой новой армией, насчитывавшей двадцать пять тысяч пехотинцев, пятнадцать слонов и почти тысячу всадников, появившейся под стенами осажденных Сиракуз, командовал военачальник по имени Аравад.[186] Но как выяснилось, после встречи Аравада и командующего первым финикийским экспедиционным корпусом Федора Чайки, его прислал сюда отнюдь не Ганнибал.
— Меня прислал сенат Карфагена, — сообщил он Чайке после того, как легионы римлян были отброшены от Сиракуз, — с приказом помочь Ганнибалу захватить Сицилию.
— Вовремя сенат вспомнил о нас, — обрадовался Чайка, — а то мы уже и не ждали.
А узнав о том, сколько с Аравадом прибыло солдат, добавил:
— Ну, теперь мы рассчитаемся с Марцелом за все.
Прибытием сухопутной армии из Африки дело не ограничилось. Сама по себе она не могла здесь появиться. Ее перевез на Сицилию флот из восьмидесяти новехоньких квинкерем, часть из которого вскоре бросила якоря в бухте Сиракуз, отогнав в непродолжительном сражении от ее берегов потрепанный римский флот.
Дальнейшие события развивались стремительно. Переломив ситуацию, войска Карфагена и Сиракуз предприняли новое наступление и за месяц выбили Марцелла из северной части острова, захватив Мессану и заставив сенатора бежать с остатками войск в Италию. Не помогли даже легионы «провинившихся» под Каннами солдат, которые Марцелл все же задействовал в последний момент, вопреки запретам сената. Они были вновь разбиты и рассеяны. Затем настал черед тех сицилийских городов, где еще держались римские гарнизоны. И прежде всего Аравад отвоевал обратно Акрагант и Лилибей, бывшие карфагенские опорные пункты на острове, хорошо укрепленные и оказавшие жестокое сопротивление. Но и они пали, перейдя, в конце концов, в руки своих основателей.
Флот Карфагена, вновь объявившийся в этих водах, успешно пресекал все попытки Рима переправить на Сицилию новые легионы. А когда пришло известие, что Ганнибал взял Тарент, ликованию финикийцев не было предела. Теперь в их руках оказалась вся Южная Италия, включая гигантский остров, оторванный от нее всего на несколько километров.
— Ну что, брат, — заявил как-то Федор, убедившись, что на Сицилии он сделал все, что мог, — Завтра я возвращаюсь в Тарент. Ганнибал прислал за мной корабль. Зовет обратно. Поплывешь со мной?
Друзья прогуливались по стене Сиракуз, поглядывая на море, которое сегодня имело какой-то особенный, ярко-изумрудный цвет.
— Ясное дело, — не раздумывая согласился Ларин, — который месяц уже тут торчу. Там Иллур без меня, наверное, уже Рим взял.
— Еще нет, — успокоил его Федор, получивший от Ганнибала послание с последними новостями, — только до кельтов добрался. Но зато все иллирийское побережье, теперь наше.
Федор замолчал на мгновение, почесал бороду и поправился.
— Точнее, ваше. А Филипп начал высаживать войска в Апулии. Осадил совместно с Ганнибалом Брундизий, где окопался двадцать пятый легион. Так что в Адриатике теперь спокойнее станет. Мигом тебя доставим к твоему Иллуру.
— Слушай, давай Архимеда с собой возьмем в Тарент. Или к нам его отвезем? Он же теперь наш друг, — предложил вдруг Ларин. — А что, у Иллура большой опыт использования греческих инженеров. Я сам видел.
— Нет уж, — усмехнулся Федор, — Архимед здесь пока останется. Тем более что Гиппократ сообщил мне радостную весть. После того, как мы с тобой избавили Архимеда от встречи с римлянами, тот согласился построить машины для осадного обоза Ганнибала. Правда, наотрез отказывается выезжать в действующую армию.
— Это понятно, — согласился Ларин, — старик известный домосед. Даже в баню не ходит.
— А еще часть гигантских катапульт Гиппократ отправит морем из Сиракуз, — добавил Чайка, — в ближайшее время они здесь не пригодятся. Зато, чует мое сердце, скоро они понадобятся в другом месте. Ганнибал получил то, что хотел, — Сицилию, и долго засиживаться в Таренте не будет.
— Значит, новый поход? — уточнил Леха.
— Поход, — кивнул Федор, бросив взгляд в бескрайнее море, на просторах которого перекатывались пенные волны. Ветер свежел, предвещая шторм.
Но к его радостному настроению примешивалось странное чувство неопределенности. Во время последней встречи Аравад вскользь сообщил ему в разговоре, что после штурма Лилибея в городе нашли тело одного из подручных сенатора Магона. Его опознали военачальники, знавшие сенатора и бывавшие у него в доме по служебным делам. Никто не мог понять, что тот делал в римском городе. Пленником подручный Магона не был, поскольку был убит во время штурма, а не найден в темнице. На всякий случай сенатору сообщили и забыли об этом.
Но Чайка не забыл. Если допустить, что сенатор Магон, его благодетель, замышлял что-то против Ганнибала, хотя и клялся тому в вечной дружбе, так можно было далеко зайти. Впрочем, у политиков такого уровня, да еще когда шел, по сути, передел мира, на все были свои резоны, не ведомые простым смертным. И Чайка вдруг поймал себя на мысли, что и у Ганнибала, который действовал уже давно без подкреплений из метрополии, но и часто без указаний сената, могли возникнуть искушения. Великому Карфагенянину беспрекословно подчинялась мощная армия здесь и в Испании, землями которой распоряжался его брат. А теперь, после захвата богатой Сицилии и Южной Италии, ему принадлежало почти полмира. Успешный поход на Рим мог взорвать ситуацию. И вряд ли это не понимали в Карфагене.
Неизвестно, что на самом деле думали друг о друге эти сильные мира сего, оба вызывавшие симпатию у Чайки, но если догадки были верны, то Федор очень скоро мог оказаться между молотом и наковальней. Впрочем, все это были пока только догадки.

Май 2008 г.

Александр Прозоров, Алексей Живой
Легион: Испанский поход

Глава первая
Бодастарт

Медленно, словно торопиться было некуда, рассекая волны мощным килем, в гавань Тарента вошло огромное грузовое судно. Рассветный воздух, еще не успевший потерять ночную прохладу, донес до Федора скрип снастей и голоса матросов. Когда судно преодолело обширную гавань и пришвартовалось к одному из пирсов, командир двадцатой хилиархии окончательно убедился в том, что это «посылка» из Сиракуз. Прямо на палубе были закреплены огромные балки какого-то странного сооружения, видимые невооруженным глазом даже с большого расстояния. Странным, однако, оно могло показаться кому угодно, только не Федору, сразу же опознавшему в нем части гигантской катапульты, которую он ждал здесь уже который день как офицер, отвечавший за осадный обоз. Слишком уж хорошо запомнилась ему эта катапульта, крушившая римские корабли, чтобы не опознать ее изогнутый стан, пусть даже и в разобранном виде.
«Пятая, – удовлетворенно кивнул Федор, который рассматривал корабль и просыпавшуюся гавань с балкона собственного дома на склоне прибрежного холма. – Архимед слово держит».
Согласно договору между Гиппократом, правителем Сиракуз, и Ганнибалом, Архимед должен был создать не меньше двадцати таких катапульт для осады Рима и еще несколько десятков орудий поменьше. С той поры, как Федор вернулся из Сицилии, прошло уже почти три месяца, но осадный обоз новой армии, с помощью которого предстояло сокрушить римские укрепления, все еще не был укомплектован полностью. Дело требовало времени и выходило хлопотное, даже для лучшего геометра и механика всех времен и народов. Впрочем, Ганнибал, не слишком довольный задержкой, тоже не проводил время в праздности. Вся армия Карфагена, заметно возросшая за последнее время, готовилась к походу.
Недавно захваченный римский город, цитадель которого сопротивлялась дольше всего, теперь был просто наводнен солдатами Карфагена и не только финикийцами. Кроме африканцев Атарбала и конницы Магарбала, вставшей на постой в казармах римских легионеров, здесь также были частично расквартированы македонцы царя Филиппа, большая часть войска которого осаждала сейчас Брундизий. В этом городе на побережье Адриатики «окопался» и надеялся выстоять до подхода подкреплений двадцать пятый легион римлян. Впрочем, деваться им было все равно некуда. С моря римлян блокировал македонский флот, а город осаждала греческая пехота при поддержке метательных машин. Дни защитников Брундизия были сочтены, и Ганнибал не выказывал особенного беспокойства из-за того, что неподалеку от его нового и, пожалуй, главного опорного пункта в южной Италии еще есть столь значительные силы римлян. Днем раньше или днем позже, этот вопрос будет решен.
Кельты, а также самниты и луканы, которых Ганнибал в большом количестве навербовал в свое новое войско, жили в специально выстроенном лагере неподалеку от стен Тарента. Узнав о решении главнокомандующего разместить вспомогательные войска вне города, Федор невольно подумал о его предусмотрительности. На случай внезапного нападения римлян они должны были стать первой линией обороны, а финикийцы – узнать об этом задолго до подхода противника.
Впрочем, теперь внезапное нападение римлян казалось Федору маловероятным. Ближайшие римские войска, если не вспоминать о Брундизии, по-прежнему стояли на северной границе Апулии, недалеко от Луцерии. Даже захватив Сицилию и получив подкрепления, Ганнибал не спешил отгонять их дальше, всецело занятый укреплением города и подготовкой армии к новому победоносному походу, который должен был решить исход затянувшейся войны.
Федор потянулся, распахнув хитон, и окинул взглядом стройные ряды финикийских кораблей, пришвартованных в военной гавани Тарента. Это были новехонькие квинкеремы из того самого флота, что был отправлен сенатом Карфагена на захват Сицилии, а теперь пополнил боевой флот Ганнибала. Двадцать пять кораблей из восьмидесяти. Остальные, «приписанные» теперь к различным городам острова, бороздили сейчас Тирренское море и прибрежные воды Сицилии, время от времени отгоняя римских разведчиков. Флотоводцы были готовы отразить любую попытку нового римского десанта, но больше ожидали приказа блокировать Рим с моря. Однако приказа о массированном наступлении пока не поступало. Ганнибал готовился и собирал сведения о передвижениях противника, в том числе и на море. Римский флот, несмотря на подошедшие к Ганнибалу подкрепления, все еще превосходил финикийский количеством, представляя серьезную угрозу. Между тем армия и флот пунов находились в полной уверенности, что этот приказ поступит со дня на день.
Во время осады Тарента с суши блокировать гавань не удалось и большая часть римских кораблей, не считая тех, что сжег Федор во время своего тайного рейда, ушла в Рим. Никто не смог им помешать. С этим флотом ускользнули Марцелл и Памплоний, с которым Федор очень хотел встретиться и поговорить по душам. Разговор с мужем Юлии, как и встречу с «тестем» пришлось отложить до лучших времен. Но, Чайка был уверен, – ждать осталось не долго. Воздух Тарента был просто пронизан ощущением неизбежного похода. Нового. Победоносного и окончательного.
Вспомнив о том, как он тайком, через римские посты, пробирался сюда всего несколько месяцев назад, Федор слегка загрустил. В том рейде по вражеским тылам он потерял своего ординарца Териса, погибшего в самый последний момент, когда горящий брандер направился на скопление римских квинкерем.
«Жаль паренька, хороший был боец, таких мало», – подумал Чайка, переводя свой взгляд на казармы римских морпехов, где некогда сам начинал службу, оказавшись в этом мире. Сейчас там расположились на постой морпехи Карфагена, заняв опустевшие помещения. А Федор, глядя на выстроившихся вдоль каменного пирса солдат в темно-синих кожаных панцирях, готовых подняться на борт корабля, вдруг вспомнил своего сослуживца по манипуле деревенского болтуна и балагура Квинта. С его помощью он тогда входил в местную жизнь и знакомился с азами службы легионера. И ведь успел уже втянуться. Кто знает, как могла бы повернуться жизнь, если бы на его пути не встретилась золотоволосая дочь римского сенатора, которую ему любить никак не полагалось по рангу. А вот, глядишь ты, как оно все вышло.
Да и в морпехи можно было бы опять податься, ведь у Ганнибала снова был флот. Только положение Федора за эти годы уж сильно изменилось. Конечно, не было ничего невозможного, желающих покомандовать его хилиархией найдется немало. Однако, посетив послом Карфаген, а потом перебравшись кораблем на Сицилию, Федор как-то успокоился на эту тему. И без синего панциря морпеха служба у него выходила вполне насыщенная и полная приключений. В метрополии его дожидались несколько ящиков с золотом, на которые он мог бы приобрести себе сразу несколько кораблей вместе с командами, если бы захотел. А пока Чайка решил служить здесь, на суше. Да и его друзья-морпехи, Урбал и Летис, что начинали с ним вместе эту кампанию еще в Испании, тоже пообвыклись к жизни простых пехотинцев, которые видят море только с берега.
Грохот внезапно обвалившегося здания неподалеку от порта отвлек его от воспоминаний. Тарас невольно посмотрел туда и заметил, как солдаты из инженерных частей разбирают римский храм Юпитера-Фретерия на камни, которые затем пойдут на восстановление разрушенных стен. Штурм был мощный, римляне долго сопротивлялись, а потому строительного материала требовалось много. И Ганнибал отдал приказ разбирать все римские храмы, кроме тех, которые можно было без особых усилий перестроить в святилища Баал-Хаммона, Таннит или Мелькарта. Ведь с приходом финикийцев на эту землю сюда пришла и древняя вера карфагенян.
Пожив какое-то время в Карфагене Федор заметил, что финикийцы были терпимы к иноземцам, – как ни крути, финикийские купцы торговали по всему свету, да и сам Карфаген был просто перекрестком миров запада и востока. Кого в нем только не встретишь в базарный день: и ливийца, и эфиопа, и египтянина. Разве что грекам и римлянам путь туда был заказан. Но после победы Ганнибала из Тарента вместе с римскими войсками должны были убраться и римские боги. Они не могли ужиться здесь под одним небом с владыками финикийского пантеона.
Оказавшись здесь, карфагеняне сразу же развили бурную деятельность по переустройству города под свои нужды. Они не только строили в Таренте свои храмы, заботясь о будущем для живых, но и вырубали в прибрежных скалах гробницы, думая о загробном мире. Первое финикийское кладбище вскоре появилось совсем близко от города. Сразу после сражений там уже похоронили многих финикийцев: и знатных воинов, и обычных солдат. По всему было видно, что Ганнибал пришел сюда навсегда.
Мало интересовавшийся до недавних пор этим вопросом Федор, тем не менее был удивлен, узнав, что финикийцы предпочитали гробницы, вырубленные в скале. Но иногда не брезговали и простыми могилами в земле, если рядом не было скал. В Таренте, по счастью, скал было предостаточно для того, чтобы позаботиться о мертвых героях. Оказавшись как-то в районе нового кладбища вместе со своими друзьями, Чайка с большим интересом наблюдал, как каменотесы вырубают в скалах вертикальные шахты, некоторые из них достигали до десяти метров в глубину.
– Иногда мы сжигаем своих покойников. Этот обычай мы переняли у персов, поклоняющихся огню, и многим он нравится, – сообщил ему один из прибывших на новое место жрецов, когда Федор приносил дары Баал-Хаммону по случаю своего успешного возвращения, а указав рукой на ближнюю скалу, уточнил: – Вы желаете, чтобы я заранее позаботился о вашей могиле? У нас еще есть места. Я могу отправить туда каменотесов прямо сегодня.
Жрец нового храма Баал-Хаммона был бородат, носил на голове убор, похожий на платок, и простую неподпоясанную тунику. Длинный шарф, испещренный странными узорами, был переброшен через левое плечо. В руках жрец держал патеру  и бутыль. Вскоре ему предстояла церемония в храме, и Федор, прибывший сюда обсудить важное решение, немного отвлекал его от дел. Но жрец терпеливо ждал.
Федор, хоть и давно уже приносил дары Баал-Хаммону, все же опешил. Как-то не привык он заранее готовить себе место на кладбище, хотя многие здесь поступали именно так. Особенно зажиточные финикийцы, а он уже мог себя отнести к таковым. Оторвав взгляд от лица бородатого священника, он в нерешительности посмотрел на скалу, где стучали кирками рабы-каменотесы.
– Пожалуй, – кивнул он, – но немного позже. Сначала обсудим другой вопрос.
– Да, я помню, – кивнул жрец, – вы хотели бы дать своему сыну новое имя.
Федор кивнул. Его сыну уже исполнилось четыре года и пошел пятый. Все это время он жил под именем Марк Акций Памплоний Младший. Пока он с Юлией скрывались от взора остальных в уединенном домике на берегу моря, это еще можно было терпеть. Но теперь настало время сделать его полноправным финикийцем.
Вернувшись из Сицилии с победой, Федор тут же получил от Ганнибала в подарок двадцать слуг и роскошный особняк на одной из улиц верхнего города, где селилась раньше местная знать. Да и теперь соседями Федора были не простые воины. Через несколько домов возвышался особняк, который отошел к Атарбалу, рядом поселились командиры африканских хилиархий и конных отрядов Магарбала. Да и сам главнокомандующий Карфагена жил теперь неподалеку, на вершине соседней горы. В обнесенном высокой стеной и больше напоминавшем своим видом крепость особняке. Впрочем, Федор не удивился, узнав, что раньше там располагался римский штаб и жил сенатор Марцелл. Ганнибал оценил это здание по достоинству, разместив там и свой штаб. В случае чего в этом особняке можно было долго держать оборону, да и спуск к морю имелся.
Едва осмотрев свой дом, выстроенный в греческом стиле из светлого известняка, трехэтажный, с колоннами у входа, портиками и широкой террасой с видом на море, Федор понял, что без хозяйки тут не обойтись. Должен же кто-то управлять целой армией слуг, которую ему на радостях подарил Ганнибал. «Придется перевезти сюда Юлию с сыном, – рассудил он, выйдя на террасу и оглядывая гавань Тарента и сам город, охваченный суетой, – хватит ей взаперти сидеть. Пора начинать новую жизнь».
Услышав это предложение, дочь римского сенатора согласилась не раздумывая. Ей и самой уже порядком поднадоел уединенный дом на берегу апулийского побережья, где она ощущала себя затворницей. После того как Ганнибал обещал не преследовать их, Чайка уже не раз порывался вывести в свет свою тайную любовь, но подходящего случая не выпадало. Да и, честно говоря, побаивался безродный командир двадцатой хилиархии выставлять на всеобщее обозрение свою знатную римлянку, которая не была ему даже женой. Впрочем, под покровительством Ганнибала они могли теперь пожениться по финикийским обычаям или жить дальше, как им заблагорассудится. То, что Федор и Юлия происходили из разных народов, Великого Пунийца ничуть не смущало. Сам Ганнибал и его братья имели жен из знатных, но иберских родов, которые служили теперь Карфагену в Испании верой и правдой.
Со свадьбой они, однако, решили не торопиться. Подождать, пока станет ясно, как отнесутся к ним другие знатные финикийцы. Но дать новое имя сыну Юлия не отказывалась.
– Вы уже решили, как назовете сына? – спросил жрец, оглянувшись на своих помощниц, облаченных в невесомый пеплум , что позади него готовили церемонию, разводя огонь под ритуальными жаровнями. – В честь кого из богов?
Федор замялся, но жрец помог ему.
– Если проводить церемонию в ближайшие дни, – проговорил он, – пока идут праздники в честь верховного божества, то его можно назвать, например, Баалшиллек или Баалезор. Быть может, вам подойдет Элибаал.
Жрец помолчал, изучая реакцию Федора, и по его лицу сразу понял, что список следует продолжать.
– Через десять дней наступит праздник Мелькарта , вы можете назвать сына Абдмелькарт. А через четырнадцать дней начнутся празднования богини плодородия Астарты.
Когда жрец закончил перечислять все возможные имена в честь Мелькарта и Астарты, Федор услышал одно, которое ему понравилось. Это имя звучало как Бодастарт и посвящалось богине плодородия.
– Что же, – решил Юлия после недолгих размышлений, погладив по голове черноволосого мальчугана, – пусть будет Бодастарт, раз тебе нравится это имя, а четырнадцать дней мы подождем. У нас есть чем заняться.
К тому моменту они уже неделю находились в Таренте, и Юлия, как новая хозяйка имения, решительно взялась за дело. По ее разумению, очень многое здесь следовало перестроить и переделать. Вкус прошлых хозяев, явно тяготевших к стилю жизни купцов, ей не подходил. Юлия немедленно отправила слуг на рынок, да и сама не побрезговала обойти в их сопровождении все уже открывшиеся лавки, чтобы найти нужные товары. Кроме того, несмотря на слабое незнание финикийского, она быстро разыскала мастеров-каменотесов, которым поручила почти полностью перестроить оба портика.
«Если так пойдет дальше, – невольно усмехнулся Чайка, глядя, как Юлия распекает нерадивых слуг, – то я скоро не узнаю этого дома. Впрочем, я еще не успел к нему привыкнуть как следует».
По просьбе своей золотоволосой римлянки Федор приставил к ней переводчика из греков, который водил ее по лавкам финикийских купцов, поражаясь, с какой легкостью его госпожа сорит деньгами, даже не пытаясь торговаться. Грека, привыкшего торговаться до последней возможности, каждый раз, когда Юлия не глядя, покупала несколько корзин, бросало в дрожь, – ведь при желании с них можно было сторговать у финикийцев почти полцены. И переводчик, подавляя стон разочарования, переводил ее слова, с грустью вспоминая недавние времена, когда почти все лавки Тарента принадлежали его соплеменникам, несмотря на римское владычество. Теперь же все было иначе.
Сам Федор, пару раз посетивший рынок вместе с Юлией и сыном, отдавал должное своим новым соплеменникам, этому предприимчивому народу купцов и мореплавателей. Не успела армия войти в город, как из Карфагена уже приплыло несколько торговых караванов с товарами, хозяева которых не испугались даже боевых римских кораблей, которыми еще кишели окрестные воды. Еще не успели стереться из памяти недавние сражения за каждый квартал, а здесь уже разворачивали свою деятельность посланцы купеческого сообщества метрополии, занимая разрушенные лавки греков. Федор невольно вспомнил жадного Сандракиса, который теперь тоже, хоть и поневоле, стал одним из купцов «освобожденного» города. Чайка составил ему протекцию по старой памяти, как и обещал. Все-таки, если бы не его сгоревший корабль и личное участие, все могло бы обернуться куда хуже.
За две недели, прошедшие с момента решения судьбы Марка Акция Памплония Младшего, в доме на берегу залива многое изменилось. Юлия, явно обрадованная переездом, активно готовилась к новой жизни. За это время она смогла расширить, сломав одну из стен, и без того не маленький зал для приема гостей. Парадный зал, как она его называла. «Видимо, она надеется здесь устраивать приемы, – с опаской размышлял командир двадцатой хилиархии, глядя, как проявляет активность его гражданская жена, – с меня бы хватило, если бы местная знать просто признала в нас ровню, а там посмотрим».
Но Юлию такие мелочи уже не волновали. И к тому моменту, когда следовало провести церемонию обретения нового имени мальчиком, парадный зал был уже почти готов. Места обрушения выровнены и заштукатурены, а кое-где даже успели нанести роспись. Простой рисунок, изображавший цветущее поле.
– Ну вот, – заявила Юлия, разглядывая свой первый успех, – теперь здесь может поместиться человек тридцать даже со слугами. Конечно, это не мое обширное имение под Римом, но тоже не плохо.
– Потерпи немного, дорогая, – обнял ее Федор, приблизившись сзади, – ждать осталось не долго. Пройдет месяц, может быть два, и ты вновь сможешь устраивать пиры в своем имении под Римом. Уверен, на днях Ганнибал отдаст приказ о наступлении. Мы быстро сломим сопротивление легионеров и станем хозяевами города, а с ним и всей Италии.
Услышав об этом, Юлия почему-то не очень обрадовалась.
– Я не хочу его больше видеть, – вдруг заявила она после недолгого молчания.
– Почему? – удивился Федор, нежно целуя ее в щеку. – Ведь там мы с тобой впервые встретились.
– Там пролилось слишком много крови невинных людей, – пробормотала Юлия, высвобождаясь из объятий и направляясь на второй этаж, где находилась спальня, – я больше не смогу там спокойно жить и растить сына.
– Тогда мне придется его разрушить, – также тихо проговорил Чайка вслед своей любимой, когда она уже поднялась на верхний пролет полукруглой лестницы, – чтобы оно больше не досаждало тебе.
Но Юлия его, к счастью, уже не слышала.
Церемония обретения нового имени прошла в новом храме Астарты на берегу залива, похожем на большинство других, – открытой площадке с алтарем и жертвенником в центре, окруженной стелами. Никого, кроме родителей, самого «новорожденного» Бодастарта и жрецов, на ней не было. Федор не хотел шумихи. Пока горел огонь и жрец произносил свои заклинания, Федор с некоторым страхом рассматривал большую, искусно отлитую из бронзы статую, изображавшую божество с вытянутыми вперед руками. Прямо под руками находился еще один очаг, который сейчас был потушен. Чайка видел несколько похожих статуй в храмах Карфагена и не мог не знать, что в дни суровых испытаний было принято приносить своих детей в жертву, чтобы умилостивить богов. Чаще всего это были младенцы. Их клали на руки статуи и разводили внизу огонь. Считалось, что только после таких жертв бог становился к людям милостивым.
Федор перевел взгляд на смышленого мальчугана, который держался за руку Юлии, одетой в цветную тунику, как обычная финикийская женщина. Бодастарт, а Чайка теперь старался называть его только так, похоже, ничего не боялся. Он не плакал, а уверенно смотрел прямо на жреца, сквозь огонь и дым, поднимавшийся от жаровни.
«Хорошо, что он уже не младенец», – невольно подумал Федор и поймал себя на мысли, что даже для того, чтобы умилостивить верховное божество, он вряд ли бы смог пожертвовать собственным сыном. Скорее собой. Но взрослых финикийцы редко приносили в жертву. Разве что пленных воинов. Обычно богам жертвовали еду, питье, птиц и животных. А также деньги. Свои «твердые расценки» существовали на каждый ритуал.
Этому жрецу Федор заплатил десять мер серебра, а затем посвятил Астарте десять коров и двадцать коз и еще столько же Баал-Хаммону в другом храме, чтобы боги отныне охраняли и направляли его сына.
Когда церемония была закончена, они вернулись домой в сопровождении слуг, Федор первым делом поднял сына на руки и вышел с ним на террасу, с которой открывался отличный вид на вечерний город. Солнце уже садилось, обласкивая красными лучами побережье. Мальчик вел себя тихо, держась за шею отца.
– Смотри, Бодастарт, – нарушил тишину Федор, указав ему на город и гавань, полную кораблей, – теперь все это твое. А ты часть финикийского мира. Пройдет немного времени, мы все вместе сядем на большой корабль и отправимся в Карфаген, где у нас тоже есть дом. Ты должен увидеть этот город, лучший на свете. И твоя мать тоже должна его увидеть.
Сказав это, Федор обернулся к Юлии, стоявшей за его спиной в двух шагах. Бодастарт молчал, внимая словам отца, из которых понял еще не все. Он уже учился финикийскому языку, как и сама Юлия. Но кое-что еще не успел освоить. Впрочем, Федор не беспокоился об этом. Паренек подрастал смышленый. По всему было видно, из него выйдет толк и по военной линии и по ученой. Было в кого. Да и на то, чтобы разобраться, кем стать в этом бурном мире, время тоже еще было. Успеет, а уж учителей Федор ему выпишет из Карфагена самых лучших.
На следующее утро, едва Юлия с сыном отправились на прогулку к морю в сопровождении десятка слуг, в новый дом Чайки неожиданно явился Леха Ларин.
– Вот это встреча! – удивился Федор, спустившись по лестнице вниз, когда слуга доложил ему о госте. – Какими судьбами? Ты же давно должен был обосноваться в долине реки По и наводить дружбу с кельтами.
– Так я и навожу, – усмехнулся Леха, обнимая друга и проходя вслед за ним в дом, – только Иллур меня к тебе неожиданно послал с поручением. Утром только причалил, разыскал твой особняк и сразу сюда. Шикарно устроился, сержант.
– С поручением? – переспросил Федор с недоверием, посматривая на маячивших за Лехой пеших скифов, которые сверкали на солнце чешуей панцирей. – Ко мне? А почему не к самому Ганнибалу?
– Нет, – отмахнулся Леха, отряхивая пыль с доспехов, – именно к тебе. Ведь ты же за осадный обоз отвечаешь? Я ему так и сказал, надо сразу к Федору плыть, чего зря главнокомандующего беспокоить из-за такой ерунды.
– Вот оно что, – догадался Федор, – ну тогда пойдем во внутренний дворик, обсудим это дело, выпьем вина. Тем более есть за что.
Расположившись за массивным каменным столом под ветвями раскидистого дерева, которых здесь росло штук десять, давая хорошую тень даже в самое знойное время, друзья выпили вина. Появившийся из-за спины слуга-ливиец – а Ганнибал подарил Федору исключительно африканских слуг – по первому жесту хозяина сбегал в погреб и принес два кувшина отличного красного вина и чаши. А затем поставил на стол изящную вазу с фруктами.
Леха выпил вина, закусив его финиками, и, осмотрев стол, немного погрустнел. Федор, знавший своего друга слишком хорошо, сразу сообразил, что тот сильно проголодался с дороги, и приказал слугам зажарить барашка. А пока готовилось свежее мясо, им принесли немного вяленого, овощей и хлеба. Благодарный скифский адмирал немедленно набросился на еду, выслушав рассказ хозяина о том, как тот недавно «окрестил» своего сына.
– Бодастарт? – переспросил Леха, отправляя в рот первый кусок. – Нормальное имя, подходящее. Тоже полководцем вырастет, как его отец.
– Может быть, – кивнул Федор и криво усмехнулся, – а может быть, в политики пойдет, как его дед. Кровь позволяет.
– Это вряд ли, – сразу отмахнулся Леха, поедая оливки, и уточнил: – А Юлия что думает?
– Пусть сам решает, когда вырастет, – прикрыл тему Федор, почесывая стриженую бороду, – так, что у тебя за дело?
– Понимаешь, – начал говорить Леха и вдруг умолк на время, пока перед ним ставили блюдо с закопченным мясом, источавшим небывалый аромат. – Я, как вернулся, сразу рассказал своему кровному брату о том, какие замечательные орудия этот Архимед строит. Громадные. Не в пример нашему Калпакидису, хотя тот тоже молодец.
Федор помалкивал, давая другу выговориться и поесть. А Леха как раз с жадностью откусил и прожевал довольно большой кусок мяса, обильно запив его вином. Слуга немедленно наполнил чашу гостя. В чаше Федора еще оставалось вино. Он пил меньше. В скором времени ему предстояло появиться на совете у Ганнибала, а пьяным являться туда было не принято.
– В общем, – не стал ходить кругами Ларин, – Иллур просит у вас парочку таких же катапульт, чтобы топить римские корабли или утюжить укрепленные лагеря легионеров. Против нас там, на севере, как раз два таких выстроено, но мы пока не атакуем. Сигнала ждем.
– Катапульты говоришь? – прищурился Федор. – Ты же знаешь, что у нас их в обрез. Да и секретное это оружие, Леха. Ни у кого больше таких мощных нет. Вдруг римляне по дороге перехватят?
– Значит, не дашь? – искренне озадачился Леха. – А я уже Иллуру пообещал.
– Ладно, – усмехнулся Леха, – что с тебя взять. Сейчас к Ганнибалу иду, попрошу для тебя парочку. Надо же помочь союзникам.
– Вот и отлично, – просиял бравый морпех, вырывая кувшин из рук ливийца и разливая остаток вина по чашам, – давай, за молодое поколение! Чтобы твой Бодастарт здоровеньким рос, да и мой сын тоже! Давно его не видел.
Опрокинув чашу, захмелевший Леха даже погрустнел, предавшись воспоминаниям о своей крымской жизни.
– Жди меня здесь, – проговорил Федор, вставая, – мне пора идти. Я скажу слугам, чтобы они тебя в комнату проводили, где ты сможешь хорошенько выспаться с дороги. А твои люди…
– Не суетись, сержант, – ответил Леха, вставая, – людей я на корабль отправлю, чего им тут глаза мозолить. А сам здесь посижу. Мясо вон осталось и вино еще есть.
– Ну как знаешь, – кивнул Федор, – Но комнату тебе на всякий случай приготовят. Места хватает. А Юлия с сыном скоро вернутся с прогулки.
Когда Федор Чайка вернулся с военного совета, где он не услышал ничего нового, кроме приказа ускорить подготовку осадного обоза, Леха спал без задних ног на топчане, в отведенной ему комнате с окном на бухту. Адмирал ужасно храпел, а его панцирь и сапоги валялись прямо на мозаичном полу. «Устал, кочевник», – ухмыльнулся Федор и, решив не будить пока друга, посмотрел в окно. Там он заметил триеру, что быстро заходила в порт. Ее стремительные движения выдавали хорошо обученную команду, а по неуловимым деталям Чайка опознал в ней боевой корабль испанской эскадры, что воевала у берегов Нового Карфагена под командой Гасдрубала. Сам когда-то там начинал службу. «Это еще что за гости пожаловали, – озадачился Федор, – давненько у нас не было новостей из Испании».
Развернувшись, он вышел из комнаты и провел несколько часов с Юлией, обсуждая последние новости по хозяйству. У неистовой римлянки появились новые идеи. Однако едва они успели поговорить о том, не стоит ли перестроить внутренний двор, как явился курьер от Ганнибала.
– Главнокомандующий немедленно требует, чтобы вы явились к нему во дворец, – сообщил пехотинец на словах, поклонившись, – появились важные новости.
– Сейчас буду, – кивнул Чайка, подумав: «Я даже догадываюсь, откуда эти новости. Похоже, сегодня весь день уйдет на совещания».
– Разбуди нашего гостя, – приказал он слуге-ливийцу, – пора поговорить. Дальше откладывать некогда.
Через пятнадцать минут Федор, облаченный в доспехи, стоял на ступенях своего особняка рядом с Лехой, также принявшим строевой вид.
– Катапульту я для тебя «выбил», правда только одну, больше Ганнибал не дает, – сообщил он еще заспанному другу, указав рукой в сторону порта, – придешь вон на те склады и скажешь, что от меня. Я уже предупредил всех офицеров. Они тебе помогут перегрузить ее на корабль, а там твои греки ее как-нибудь соберут.
– Ну одну так одну, – согласился Леха, ничуть не обидевшись, – зато какую. Только я тебя уже не дождусь, извини, сержант. Мне, как погружу, отплывать надо. Иллур только за этим меня и прислал. Велел сразу возвращаться.
– Ну тогда давай прощаться, брат. – Леха обнял друга, похлопав его по панцирю рукой. – Чует мое сердце, что начинаются серьезные дела. Бывай здоров, рядовой Ларин.
– Ничего, – отмахнулся Леха, поправляя ножны акинака и щурясь на солнце. – Скоро мы с тобой встретимся уже под стенами Рима. Не долго осталось. Зажмем этих легионеров в клещи с двух сторон и взгреем по первое число. А потом и посидим хорошенько, как у скифов принято. Неделю гулять будем.
– Идет, – кивнул Федор, вскакивая на подведенного коня. А когда отъехал метров на пятьдесят вверх по мощеной улице, то осадил скакуна и обернулся, посмотрев вслед товарищу. Отыскал глазами коренастую фигуру, что вышагивала в сторону порта, придерживая ножны меча. Проводил глазами до тех пор, пока Ларин не исчез за краем трехэтажного каменного дома у самых портовых сооружений. Вроде бы все шло нормально, к скорой победе над римлянами. И Лехин «план» должен был осуществиться без особых проблем. Но что-то говорило Федору, что теперь они не скоро увидятся.

Глава вторая
Исилея

Катапульту Леха довез по адресу без особых приключений, если не считать того, что в Адриатике разыгрался небольшой шторм и триера, не имевшая специальных приспособлений для перевозки столь громоздкого груза, едва не перевернулась. Корабль, что привозил колоссальные катапульты из Сиракуз по частям, проектировал сам Архимед, предусмотревший все необходимые крепления заранее, а скифам пришлось выкручиваться на ходу. Но адмирал и тут не сплоховал. Все, что смогли, погрузили в трюм, разместив в проходах между гребцами. А что не пролезло в отверстия над лестницами, привязали прямо на палубе. У греков с виду крепление было похожим.
– Что я, глупее Архимеда, что ли? – решил Леха, осмотрев греческий корабль в гавани Тарента. – Мы и сами также сможем. Да, Токсар?
Бородатый воин посмотрел на хитроумную систему колышков и веревок, повсюду торчавших из палубы греческого корабля, и, потеребив бороду, с сомнением пробормотал:
– Хорошо бы сюда кого-нибудь из наших греков. Гилисподиса или хотя бы его помощников. Те бы сразу сообразили, что делать.
– Сам знаю, – согласился Леха, немного погрустнев, – да где их тут взять? Крепим, короче, как я приказал. И на рассвете отплываем.
Уже в Адриатике, когда корабль вышел из Тарента и, обогнув мыс, оставил за кормой осажденный Брундизий, держась ближе к иллирийскому побережью, начался шторм. Корабль нещадно раскачивало. Его борта скрипели и трещали, грозя развалиться на части. От качки балки, что лежали в проходах на второй палубе, сорвались со своих креплений и насмерть придавили шестерых гребцов. Одна из них даже ударила в борт триеры изнутри, но корабль оказался крепким. Как смогли скифы закрепили сорвавшиеся балки и продолжили свой путь.
К счастью, ни одного римского корабля, которые еще во множестве бороздили эти воды у берегов средней Италии, им не встретилось, поскольку боеспособность триеры была почти на нуле. Эту триеру им одолжили македонцы, поскольку собственный флот скифов оставался на Истре-Дунае и в черноморских портах. О чем бравый адмирал уже не раз пожалел, оказавшись на Адриатике.
Союзники смогли выделить царю скифов только один корабль, сославшись на то, что весь остальной флот занят в войне с римлянами и участвует в блокаде Брундизия. Так что особой пользы на море, оттого что Иллур захватил все побережье от Эпира до самой долины реки По, для скифов пока не было. Разве что сухопутные войска могли теперь передвигаться там беспрепятственно. Да и то с оговорками. Поскольку скифы смогли «накрыть» не все лагеря иллирийских пиратов, а только те, что находились близко к берегу. Часть иллирийцев успели уйти в свои горные базы и успешно отбивали там атаки конницы. А иногда продолжали действовать в тылу, нападая на обозы.
Конечно, враг был разгромлен, но не до конца. Разбираться с мелкими отрядами Иллуру было некогда. Пройдясь железным маршем вдоль побережья, скифы захватили его, отрезав римлянам возможность беспрепятственно действовать на обоих берегах Адриатики, и ушли дальше в сторону подвластных кельтам земель. А здесь Иллур оставил несколько мобильных отрядов, которые занимались тем, что мгновенно усмиряли иллирийцев, посмевших высунуть нос из своих высокогорных убежишь. Полный разгром этих пиратов он оставил на более спокойные времена. Особой опасности для главного удара конной армии они, по мнению Иллура, не представляли.
Наконец спустя три дня скифские мореплаватели увидели «родной» берег. Первое время корабль носило по волнам, а когда ветер успокоился, он еще долго и осторожно пробирался вдоль иллирийского побережья, то и дело меняя курс, чтобы не налететь на подводные скалы. К счастью, все обошлось, и Леха привез обещанную катапульту своему царю.
Когда триера в сумерках причалила к небольшому пирсу, еще несколько лет назад выстроенному в укромном месте между двумя скалами инженерными частями армии Ганнибала, проводившей здесь первую зиму, Леха заметил, что в лагере царила непривычная суета. Несмотря на поздний час, в хорошо укрепленном лагере скифов, что находился на обширном плато, простиравшемся над побережьем, передвигались массы всадников, многие из которых были с факелами. Ближайший лагерь кельтов находился в нескольких километрах левее.
– Это еще что такое? – удивился адмирал, первым спрыгивая на помост, едва триера притерлась бортом к шершавому пирсу. – Может, римляне напали?
Он даже обернулся назад и вопросительно посмотрел на Токсара, словно тот знал ответ. Но бородач промолчал, в недоумении наблюдая, как большой отряд всадников, несколько тысяч не меньше, на ночь глядя покидал лагерь. Миновав мощные ворота, скифы направились по узкой дороге вдоль побережья в сторону Иллирии.
– Что делать с грузом? – поинтересовался Токсар, отвлекая Ларина от созерцания лагерной суеты.
– Что? – удивился адмирал, обернувшись, словно только сейчас заметил корабль. – А, ты об этом. Привяжите покрепче к пирсу да охрану выставь человек тридцать. Лучше из сотни Инисмея. Волнения здесь почти нет, не утонет, место толково выбрано. А разгружать все равно только утром будем. Слишком ценное орудие.
Скиф кивнул, отправившись выполнять приказание. А Леха в сопровождении нескольких бойцов направился вверх по дороге, которая вскоре разошлась на два рукава. Первый шел в обе стороны по берегу, а второй превратился в тропинку, петлявшую вверх меж каменных уступов. Одновременно по ней могли двигаться рядом только двое, не больше.
На пирсе, у самого начала тропы и на самом плато, Леху остановили пешие скифы-охранники, но, признав адмирала и кровного брата царя, пропустили в лагерь. Поднявшись наверх, Ларин остановился у самого края плато и бросил взгляд назад. Пришвартованная в узкой гавани триера была отсюда еле видна. В группе уже едва различимых в сумерках фигур Ларин разглядел Токсара, который суетился там, отдавая приказания стоявшим перед ним бойцам. С моря эта гавань тоже была почти не видна, а уж о том, чтобы разглядеть корабль, отойдя в сторону хотя бы на двести метров, и речи не было. Инженеры Ганнибала устроили эту пристань в очень укромном месте.
Дальше по берегу, насколько хватало глаз, тянулись высокие, поросшие лесом скалы, обрывавшиеся в море. Нападения римлян с этой стороны можно было особенно не опасаться. Вряд ли они были столь безрассудны, чтобы выбрасывать десант на голые скалы. Да и лагерь занимал единственное в этих местах широкое плато, нависавшее надо всем побережьем. Видимость отсюда, особенно в ясную погоду, была отличная. Правда и сам лагерь было не так уж трудно заметить, но Иллур особенно не прятался. Вот-вот должно было начаться наступление, в котором укрепленному лагерю отводилась роль опорной тыловой базы, не более того. Пока что, однако, этот лагерь был главной и самой дальней от Крыма ставкой царя Великой Скифии. Так далеко никто из предшественников Иллура в эти края не забирался.
Еще раз пожалев о том, что внизу не пришвартован весь его боевой флот, адмирал отогнал грустные мысли и направился сквозь главные ворота в лагерь, обнесенный мощным частоколом с башнями. Вообще этот лагерь был странным симбиозом скифского кочевья и финикийской инженерной мысли. Пологое место, на котором стояли сотни юрт и шатров, было обнесено деревянной крепостной стеной с воротами и башнями, за которой можно было пересидеть при желании несколько штурмов. Финикийцы построили стены давно, но не успели возвести бараки и казармы внутри, как поступил приказ наступать и армия ушла из долины реки По в среднюю Италию. Но Иллур, достигнув этих мест, оценил по достоинству незавершенное строительство своих новых союзников. Стены пришлись кстати, а бараки ему были и не нужны. Все свои дома скифы возили с собой в кибитках.
По дороге наверх Лехе попался еще один отряд, сотен пять всадников, проскакавший в направлении Иллирии. «Римлян там вроде бы не наблюдалось, – рассуждал сам с собою адмирал, проводив всадников взглядом и направляясь прямиком в юрту царя для доклада. – Может быть, опять дарданы зашевелились? Да нет, вряд ли бы наш царь стал так распылять свои силы ради кучки пиратов. Скоро наступать, а он всех солдат в тыл отправляет. Что-то не нравится мне это».
Оказавшись возле юрты, вокруг которой горели костры, – Иллур не слишком заботился о маскировке, даже, напротив, хотел, чтобы римские солдаты знали, где его лагерь, и заранее боялись встречи с ним, – Ларин вступил в пятно света, представ перед охранниками. Человек тридцать широкоплечих скифских воинов, рядом с которыми даже адмирал не хлипкого телосложения казался малорослым, охраняли покой царя. Узнав прибывшего гостя, позади которого остановилась его свита, командир охранников проговорил с поклоном:
– Царь ждет.
Без лишних разговоров Леха шагнул внутрь юрты, откинув полог. Своих бойцов оставил дожидаться снаружи. Пройдя сквозь сумрак «тамбура», он оказался в главном шатре, посреди которого тлела жаровня. В неясном красноватом свете, который исходил от углей, Ларин не сразу заметил Иллура, облаченного в доспехи, несмотря на столь поздний час; Иллур сосредоточенно рассматривал какой-то свиток с текстом и начерченной на нем картой. Царь сидел на полу, весь погруженный в размышления, и, казалось, не слышал, как вошел гость. Но ощущение было обманчивым. Едва Леха шагнул к жаровне, как Иллур, услышав шаги, приглушенные ковром, дочитал свиток, свернул и вдруг бросил его на угли. Папирус вспыхнул, мгновенно превратившись в тлен.
«С чего бы такая секретность?» – насторожился Леха, которому показалось, что он разглядел на краю бумаги печать с полумесяцем. Но Иллур, «разобравшись» с письмом, вдруг повеселел. Встал и даже шагнул навстречу своему кровному брату, раскрыв объятия.
– Ну здравствуй, Ал-лек-сей, давно тебя жду.
Указав на подушки рядом с низеньким столиком, где Ларин уже привык видеть вино и фрукты, Иллур уточнил:
– Ты привез то, о чем говорил?
– Привез, – кивнул Леха. Не дожидаясь, пока появятся слуги, он налил себе вина. – Только всего одну катапульту, зато какую.
Казалось, Иллур нахмурился.
– Ганнибал сообщил, что готовится к походу и каждое такое орудие у него на вес золота. У Федора в обозе их всего несколько штук, оказывается. Архимед работает медленно. Хорошо еще, что удалось получить одну. Но мы и с этой катапультой таких дел наделаем, римлянам мало не покажется. Вот завтра выгрузим ее и соберем. А потом проверим на прочность ближайший римский лагерь.
Слушая бахвальство кровного брата, Иллур снова повеселел. Он даже сел рядом и выпил вина из золоченой чаши. Но молча. А Леха не мог отделаться от ощущения, что Иллур что-то хочет ему рассказать, но не решается. Наконец властелин скифов отставил чашу в сторону и проговорил, усмехнувшись:
– Плохие новости, брат.
Леха напрягся, ожидая продолжения.
– Греки ударили нам в тыл.
– Греки? – переспросил Леха, словно не веря своим ушам. За последнее время он и думать забыл о том, что греки могут представлять опасность, воюя вместе с македонцами и солдатами Сиракуз против римлян. Опасность для него теперь жила только в Риме. А тут – греки. Вот это новость.
– И как это случилось? – подтолкнул он нерешительного, непохожего сегодня на себя Иллура, к разговору. Казалось, царь скифов действительно был обескуражен происшедшим. То, что случилось, было для него полной неожиданностью, и он старался не показать это, хотя закипавшая ярость вот-вот должна была вырваться наружу. Леха слишком хорошо знал своего кровного брата.
– Я получил известия с берегов Истра, – нехотя поделился плохими новостями Иллур, – племена, что живут вдоль реки у Малой Скифии, взбунтовались. А греки из ближних колоний собрали армию и вошли в мои владения. В общем, побережье и часть реки снова в руках греков. Да и некоторые скифы из отрядов Палоксая опять переметнулись к ним.
– Не беда, – отмахнулся Ларин, начиная понимать, куда клонит Иллур, – пошли туда Аргима, он быстро порядок восстановит.
– Это еще не все, – «успокоил» его Иллур, – остатки гетов спустились с гор и напали на мою новую ставку, что в семи днях пути от реки. Я оставил там достаточно войск, но мне доносят, что армия гетов пополнилась местными племенами. Они решили, во что бы то ни стало отвоевать свою древнюю столицу. Но этому не бывать!
Царь скифов встал и в ярости бросил чашу на ковер, разлив остатки вина.
– Я сам отправлюсь туда завтра же, чтобы уничтожить последнее сопротивление гетов, – заявил Иллур, резко остановившись возле жаровни и скрестив руки на груди.
– Но, – пробормотал Леха в изумлении, – а как же наступление на Рим? Ведь Ганнибал ждет нашего удара с севера. Вместе с кельтами. Зачем же мы тогда пришли сюда.
– У Ганнибала теперь войск вполне достаточно, – отмахнулся Иллур, словно вспомнив о чем-то, – а у меня их сейчас не хватает, чтобы держать в узде все народы, что мы завоевали. Ведь кроме того, что я уже рассказал, ты должен знать, что…
– Как, – изумился Ларин, даже не донеся новую чашу с вином до рта, – это еще не все новости?
– Узнав, что мы воюем заодно с македонцами и Карфагеном, остальные греки заключили союз против нас, который поддерживает римлян, – терпеливо разъяснил «непонятливому» брату Иллур. – Афиняне объединились с Аргосом, Аркадией, Коринфом и Фивами. Даже Спарта колеблется. Передовые части греков движутся через Балканы к берегам Истра, в земли трибаллов, а македонцы до сих пор не сломили сопротивление Эпира.
Леха опешил, услышав такое.
– Если они пробьют оборону македонцев и ударят на мою новую ставку, в самое сердце, на помощь восставшим гетам, то оставленных сил может не хватить. Поэтому я должен сам повести войска.
– А что делать мне? – обреченно поинтересовался Леха, понимая, что совместное наступление скифов и кельтов с севера на Рим откладывается на неопределенный срок. Иллур собирался сначала решить свои, неожиданно возникшие проблемы.
– Флот Аполлонии пришел на помощь Истру и Томам, когда они атаковали Малую Скифию. Если их немедленно не выбить оттуда, а позволить закрепиться и дождаться наступления сухопутных армий греков, то мои новые владения могут быть расколоты сразу на несколько частей. А я этого не могу позволить. Не для того я так далеко зашел.
– Хорошая перспектива, – пробормотал бравый адмирал, все же опрокидывая чашу в себя.
– Поэтому ты завтра же… – начал Иллур, но Леха, недослушав своего кровного брата, оборвал на полуслове.
– Спартанцы? – неожиданно воскликнул Ларин, словно только что услышал это слово. – Но ведь я видел многих спартанцев в войске карфагенян!
– Наемники, – презрительно фыркнул Иллур, – Спарта сейчас не та, о которой слагали легенды. Ее воины, познав власть денег , продают свое умение всем, кто лучше заплатит.
– Значит, им кто-то хорошо заплатил, раз они пошли против нас, – пробормотал Леха, собираясь с мыслями, – интересно кто? Уж не те ли, с кем свел дружбу старейшина Иседон?
– Еще не пошли, но это уже не важно, – ответил Иллур, разворачиваясь к нему.
«Кому как, – подумал Леха, вспомнив предателя, продавшего его грекам, – если найду, своими руками задушу».
– Так вот, Ал-лек-сей, – снова нараспев произнес его имя царь скифов, – завтра на рассвете я вместе с Аргимом отправляюсь вдоль побережья в обратный путь со своей конницей. Здесь оставлю лишь малое число воинов, чтобы держать в повиновении иллирийцев до моего возвращения.
– А если римляне сами нападут? – не сдержался Леха, постепенно понимая, что с завтрашнего дня его жизнь покатится совсем по другому пути. Не так, как он себе представлял.
– Это дело кельтов, они на своей земле, – отмахнулся Иллур, и Леха понял, что спорить с царем бесполезно. Ганнибалу они пока не помощники. Еще чего доброго на виселицу можно было угодить, и так он вел себя почти панибратски. Иллур терпел его выходки до поры до времени, но и он мог осерчать. А на кого похож скифский царь в гневе, лучше было не вспоминать. Слишком много было примеров перед глазами.
– Ты отправишься одновременно со мной, но другим путем, – настоял Иллур, – отсюда через горы и вниз по Истру.
– Но ведь там живут эти… – пробормотал Леха, у которого от неожиданности повылетали из головы названия всех ближайших народностей, населявших верховья Истра, – кельты…скордиски, кажется. С которыми ты еще воевать не хотел, чтобы македонцев не задирать.
– Все так, – подтвердил Иллур, уперевшись руками в бока, – ты перегрузишь свою катапульту на телеги, она тебе еще пригодится в Малой Скифии. Возьмешь еще часть осадного обоза и повезешь через горы к истокам реки. Там наймешь суда и доплывешь до крепости, которую отстроил перед походом к дарданам. Так быстрее будет. Вода в верховьях, как мне доносят, еще свободна от греческих кораблей, да и гетов там не слышно пока.
– Так как же я доберусь, – удивился Леха, – если мне через земли этих скордисков придется тащить катапульту. Она тяжелая, а я дороги не знаю. С боем пробиваться, что ли? Подмять под себя эти племена?
– Нет, – взмахнул рукой Иллур, делая шаг вперед, и пластины на его доспехах глухо звякнули, – воевать с этими кельтами не надо. Они и так теперь на нашей стороне, с тех пор как мы с македонцами в союз вошли. Македонцы дают мне проводников, они тебя уже дожидаются, завтра увидишь. Вот с ними до реки доберешься. Они тебе и с кораблями помогут. А дальше сам.
Леха кивнул, уже невольно начав обдумывать предстоящую операцию по переброске катапульты Архимеда совсем не в том направлении, на котором она должна была себя показать. «А ведь Федор был прав, – невольно усмехнулся Ларин, откусывая от сладкого яблока, – словно почуял неладное. Это „секретное оружие“ может и не в те руки угодить. Его же еще довести надо до места, да и там весело будет. Все может случиться. А Ганнибала мы, похоже, с подмогой „прокатили“. Прости, Федя».
– Когда доберешься до крепости, где твои корабли стоят, по воде, я уже буду там, – сообщил Иллур, – а если нет, то пришлю гонца. К тому времени будет видно, сам управлюсь в степях или понадобишься. Если нет, то отправлю тебя с Аргимом сразу вниз по течению отбивать у греков побережье.
– А если афиняне с остальными туда раньше подоспеют? – поинтересовался Леха, вспомнив кое о чем. – Ты же говоришь, что они будто в земли трибаллов идут через горы.
– Не подоспеют, – пообещал Иллур, – путь вдоль побережья свободен. На перевалах македонцы. Я выступаю и буду у реки раньше греков. А там посмотрим, чего стоят эти хваленые гоплиты. Или ты испугался, брат? Что-то грустный стал.
– Я-то? – усмехнулся Леха, отряхивая крошки с бороды. – Да я любого спартанца порву, попадись он мне на дороге. Просто Федору обещал, что мы скоро у Рима встретимся, когда легионеров разобьем. А теперь вот неизвестно, что выйдет.
– Ничего, – уверенно заявил Иллур, – вот наведем порядок в наших новых владениях, греков отгоним, а там и сюда вернемся. Еще успеешь на развалинах Рима попировать. А этих хваленых спартанцев мы можем еще и не дождаться…
Иллур посмотрел в сторону углей, на которых тлел невесомый пепел от неизвестного письма, и добавил:
– Спартанцы переменчивы…
«Да уж, – невесело размышлял Ларин, пропустив мимо ушей последние слова кровного брата, – чтобы греков усмирить, похоже, придется сначала всю Грецию завоевать. Стоит только начать, увязнем по уши. Не скоро мы тогда сюда вернемся. Да делать нечего, я же скиф теперь, как ни крути. Не Ганнибалу служу. А Иллур прав, этот Пуниец – воин известный, как-нибудь и сам разберется. Жаль только, что с катапультой так неудобно вышло. Ну да он меня простит, надеюсь. На хорошее дело использую – греков бить. Потом верну».
Больше ничего серьезного Леха в тот вечер не узнал, если не считать сообщения, что царица Орития со своими амазонками тоже покинет лагерь завтра. Вместе с Иллуром сарматы отправятся добивать восставших из пепла гетов.
Просидев с царем в юрте еще часок, они распили пару кувшинов отличного вина. Леха немного захмелел и вскоре почувствовал усталость. Трехдневное плавание, полное опасностей и ничуть не походившее на развлекательную морскую прогулку, давало себя знать. Леха вдруг захотел побыстрее добраться до своей юрты, что стояла на дальней оконечности укрепленного лагеря, и лечь спать. Завтра предстояло начинать новый поход, а перед этим следовало набраться сил.
– Пойду я, – сообщил он Иллуру и, получив разрешение, покинул шатер царя.
Пройдя мимо охранников, остановился, вдохнув напоенный морскими ароматами и можжевельником густой воздух, от которого еще больше закружилась голова. Осмотревшись, нашел глазами группу бойцов, поджидавших его возвращения, и, приказав им жестом следовать за собой, побрел между юртами привычной дорогой. Вскоре он добрался до места, где отдельной группой стояли шатры его трехсот воинов. Между ними горели костры, на которых скифы готовили ужин в огромных медных котлах. От котлов доносились такие ароматы, что у адмирала потекли слюнки, но спать он хотел больше, чем есть. А потому зашагал прямиком к своей юрте.
Отмахнувшись от подскочившего с докладом Уркуна, Леха заявил ему, прежде чем сотник успел открыть рот:
– Завтра доложишь. С утра будь готов выступать, а сейчас отдыхайте. Да и я посплю.
Но не успел он пройти оставшиеся двадцать шагов до шатра, как послышался конский топот и в отблесках костров показались длинноволосые силуэты сарматских воительниц. Леха застонал, остановившись у входа в юрту. О чем-то подобном он подумал сразу, едва услышав от Иллура, что амазонки завтра тоже уходят в степи. Но в глубине души надеялся, что обойдется. Не обошлось.
Исилея осадила коня, спрыгнув на каменистую землю.
– Я уже думала, что не увижу тебя, скиф, – произнесла воительница, снимая шлем и встряхнув гривой своих волос.
Сидевшие у ближайшего костра скифские воины, даже оторвались от еды, невольно залюбовавшись статной красавицей, прелести которой были обтянуты кожей доспехов. Но стоило Исилее повернуть свое точеное лицо в их сторону, как бы невзначай положив свободную руку на меч, как все восхищенные улыбки мгновенно потухли. Воины обратились к мясу и вину, стараясь не смотреть в сторону амазонок.
– Иллур приказал завтра уйти из этого лагеря в земли гетов, – добавила воительница, делая шаг навстречу скифскому адмиралу.
– Я уже знаю, – обреченно кивнул Леха, рассматривая ее узкое решительное лицо, на котором, словно уголья костра, ярко горели глаза, – завтра я тоже ухожу из лагеря, но другой дорогой.
Эта женщина обладала какой-то магической властью над ним, а может быть, он ее просто боялся. Поймав себя на этой мысли, бравый морпех несколько загрустил – не любил он зависеть от женщин. Да и вообще раньше не любил долгих отношений, но тут ему выбирать не приходилось. Вся атакующая инициатива находилась в руках амазонки, которая по неизвестной причине никак не хотела от него отказаться. У Ларина уже давно возникло странное чувство, что он очарован против воли. Заколдован. Ведь куда бы он ни убежал от этой неистовой женщины, рано или поздно она все равно являлась следом с отрядом своих воительниц. Казалось, соберись он обогнуть Африку на квинкереме и спрятаться там посреди эфиопов, она и туда доберется.
«А может, это и есть любовь? – подумал он, как-то отстраненно рассматривая лицо Исилеи, хищной кошки, уже подобравшейся к нему совсем близко, – Хотя больше похоже на муку, а не любовь. Или на охоту, где я только дичь. Впрочем, есть в этом и приятная сторона».
– Значит, это последняя ночь перед походом? – произнесла Исилея, бросив взгляд на тонувший во мраке шатер адмирала. Он велел специально не разводить рядом костров.
– Да, – подтвердил Леха, решившись, – и мы не будем ее терять. Заходи!
Откинув полог, он пропустил вперед себя изумленную Исилею, ожидавшую долгих прелюдий и нерешительности с его стороны. И сам набросился на нее сзади, едва успев отстегнуть меч. В полумраке шатра – жаровня здесь давно горела, зажженная слугами, – Леха крепко прижал к себе привыкшую повелевать везде, даже в постели, Исилею и молча стал расстегивать крючки и застежки на ее богатом доспехе. А затем, когда из-под брони показалось нагое тело прекрасной амазонки, толкнул ее на ковер и сам быстро сбросил с себя панцирь. Усталость как рукой сняло. О сне он уже и не помышлял. В нем проснулся вепрь и жеребец одновременно. Исилея умела будить такие чувства. Она никогда не успокаивала и не ублажала, она всегда возбуждала его, а потом выпивала без остатка. Но на этот раз Леха твердо решил вести.
– Ты ждал меня? – спросила она, когда Леха опустился на колени и без разговоров провел рукой по ее груди, сжимая сосок, а затем принялся лизать его и быстро набухавшую грудь.
– Ждал, – быстро ответил Леха, спускаясь ниже и покрывая поцелуями упругий живот, дав Исилее обхватить свою голову руками.
И это была чистая правда. Он не соврал. Он ждал Исилею теперь всегда, в любое время дня и ночи, едва получал весть о том, что где-то рядом остановилось войско сарматов. Так уж она его приучила за последний год.
Он совсем недолго ласкал ее и без того разгоряченные от скачки на коне бедра. А затем резко раздвинул их и вошел, излившись почти мгновенно и застонав от наслаждения. Эта женщина действительно могла завести его так, как никто, и сама не любила долгих прелюдий. Уткнувшись в ее теплую шею, Леха невольно вспомнил Тарнару. «Жаль девчонку, – подумал он и сквозь пелену наслаждения ощутил укол совести, – из-за меня погибла, а тоже была красотка».
– О чем ты думаешь? – тут же напряглась Исилея, словно прочитала его мысли.
– Ни о чем, – соврал Леха, откатываясь в сторону в желании немного передохнуть. Он был уверен, амазонка отпустит его только с рассветом, не раньше.
– Хочешь уехать со мной в Ерект? – вдруг спросила Исилея.
С Лехи мгновенно слетела вся истома. Он напрягся.
– Куда? – проговорил он, даже прекратив усталыми пальцами ласкать ее пупок.
– В Ерект и жить там со мной, – повторила амазонка, – у меня большой дом и много слуг. Тебе будет хорошо.
«Этого еще не хватало, – подумал Леха, – что она там задумала». Но вслух ответил другое.
– У меня тоже большой дом и много слуг, – проговорил он осторожно, – и золота хватает. Зачем мне ехать в Ерект? Да и царь меня не отпустит, я ведь на службе.
– У сарматов тоже есть царь, – как-то слишком осторожно проговорила Исилея, и Леха заметил сквозь полумрак, что воительница смотрит на него, словно изучает, – он ценит хороших воинов. Ты мог бы служить ему, а жить со мной.
– У меня уже есть царь, – ответил Леха, переворачиваясь на спину и, коснувшись плечом разгоряченного плеча Исилеи, ощутил словно разряд тока – так от нее полыхнуло обидой. Исилея замкнулась, погрузившись в свои мысли, но Леха сразу понял, что просто так от своих желаний она не откажется. Эта чертова баба привыкла получать все, что захочет.
«Вот ты чего желаешь, красавица, – молча думал Леха, глядя в потолок юрты, тонувший в темноте, – чтобы я, скифский адмирал, у тебя в доме жил. Да только кем, мужем или слугой? Ведь если мужем, то по нашим законам тебе придется подчиняться. А ты этого ой как не любишь. Не вынесешь. Я могу тебя к себе увезти, если захочу, зачем мне в сарматы подаваться и царю вашему служить. Своего кровного брата я предать не могу, да еще ради бабы, от которой спасу нет. А семья у меня уже есть, как ни крути».
Теперь ему вспомнились Зарана и сын, которого он уже долго не видел. «Так и вырасти успеет, пока я с войны ворочусь, – подумал Леха, мысленно переносясь в далекий Крым, – а война у нас, похоже, надолго затянется. Выпросить, что ли, у Иллура отпуск на пару недель и смотаться в Крым, посмотреть на сына?»
Подумав так, он усмехнулся и даже развеселился. Этого Исилея вынести уже не могла. Она сама перешла в атаку, решив, что ее мужчина уже достаточно отдохнул, чтобы вновь попытаться удовлетворить желания амазонки. Без промедления девушка опустила свою ладонь вниз и сжала его мужское достоинство так, что Леха от боли даже вскрикнул. А затем отпустила и запрыгнула на него, обхватив бедрами.
«Опять начинается, – сдался Ларин, – ох уж мне эти наездницы». Но в этот раз амазонка «прокатилась» на нем сверху. Затем он снова взял власть в свои руки. Так они вырывали инициативу друг у друга до самого рассвета, оглашая юрту стонами, пока не забылись от усталости. Лишь когда первые лучи солнца окрасили скалы побережья в лазоревый цвет, Исилея выскользнула из шатра, облачившись в свои кожаные одежды. Перед тем как уйти, она наклонилась, шепнув ему на ухо:
– Подумай.
И растворилась среди шумов просыпавшегося лагеря.

Глава третья
Посланцы Гасдрубала

В особняк Ганнибала, схожий своим видом с настоящей крепостью, Федор прибыл довольно быстро. Служба командиром хилиархии давала ему привилегию по необходимости пользоваться лошадью, хотя он и считался пехотинцем. Что он и сделал, ведь Ганнибал не любил опозданий. По дороге, что вела вокруг холма на самый его верх, петляя между помпезными зданиями, в которых раньше обитала римская знать, а теперь генералитет финикийской армии, Федор Чайка успел подумать, зачем его вызывает командующий. И даже успел прийти к некоторым выводам, которые наводили его на странное предположение.
Командир двадцатой хилиархии участвовал в военных советах только в случае крайней необходимости, обычно когда его собирались отправить на разведку боем, как уже бывало под Капуей. Или в глубокий тыл к римлянам всего лишь с одной своей хилиархией, чтобы потоптать недавно созревший урожай и навести шороха позади обороны консулов, разгоняя отряды фуражиров. Все остальные вопросы он решал с Ганнибалом при личной встрече, как чуть раньше, например, выпрашивая катапульту для скифов. И сейчас особой необходимости в участии Федора, на первый взгляд, не было. Римские войска напрямую не угрожали Таренту, даже напротив, после хорошего пинка, что они получили на Сицилии, зализывали раны и готовились к отражению массированного наступления на свою столицу. Флот противника, хоть и сохранил свою боеспособность, тоже находился недалеко от берегов средней Италии. Значит, новости могли прибыть только на той триере из испанского флота, что он заметил сегодня через окно. Несмотря на то что последние месяцы Федор больше отвечал за подготовку осадного обоза, чем за разведку, он был уверен – сенат Рима занят укреплением всех подступов к городу и помышляет только об обороне. Как вскоре выяснилось, он недооценил римлян.
Подскакав со звоном по вымощенной каменными плитами дорожке к самым воротам, Чайка осадил коня перед шеренгой африканских пехотинцев, спрыгнул вниз и бросил поводья одному из охранников.
– Ганнибал ждет вас, – сообщил ему командир охраны, поджарый финикиец с коротким, но широким шрамом у виска. Мельком отметив, что этого офицера он никогда не встречал на поле боя, Федор прошел сквозь расступившихся воинов в кожаных панцирях и поднялся по лестнице в главное здание. На каждом пролете широкой и длинной лестницы он тоже заметил по охраннику. Все они были в нарядных панцирях и сверкавших на солнце шлемах с плюмажами из белых перьев. «Что-то слишком много стало охраны, – удивился Федор, – раньше наш главнокомандующий не так переживал за свою жизнь».
«Впрочем, – подумал Чайка, останавливаясь в приемной у одной из римских статуй, до сих пор украшавших замок, – в последнее время он, похоже, ощутил себя настоящим властелином Южной Италии и стал трепетно относиться к свите. Иначе зачем здесь столько помпезно разодетых гвардейцев».
Закончив рассматривать статую, Федор поправил ножны фалькаты и шагнул сквозь открытые двери в следующее помещение. Это был протяженный зал для совещаний, где не так давно встречался со своими подчиненными Марк Клавдий Марцелл, а теперь высшие офицеры финикийской армии ожидали своего главнокомандующего. Среди столпившихся вокруг массивного стола, также доставшегося в наследство от римлян, был командир африканской пехоты, начальник конницы Магарбал, парочка новых офицеров из флота, имен которых Чайка не знал, и четыре командира хилиархий, двое из которых его старые знакомые по рейдам в глубокий тыл римлян – Адгерон и Карталон. Не хватало только нумидийского всадника Угурты, и компания, некогда предпринявшая первое наступление на Рим, была бы в полном составе. Федор едва успел окинуть взглядом всех собравшихся и поприветствовать, – оказывается, он прибыл последним, – как из открывшихся в дальнем конце зала дверей появился Ганнибал в сопровождении трех незнакомых офицеров.
Главнокомандующий армии Карфагена был вне себя от ярости – это было видно сразу. «Что-то стряслось, – догадался Федор, рассматривая лица незнакомцев и пытаясь понять, что за вести они привезли Ганнибалу, – причем что-то очень серьезное. Иначе сюда не стали бы собирать командиров сразу четырех хилиархий, не говоря уже об остальных».
Сделав приветственный жест, который показался Федору слишком нервным, Ганнибал разрешил всем ожидавшим его офицерам сесть за длинный стол, расположившись на стульях с невысокими, но широкими спинками, походившими на скамьи римских сенаторов. Эти стулья, как догадался Федор, не раз видевший такие раньше в домах римских граждан, тоже остались от прежних хозяев. «А Ганнибал не спешит распрощаться с римской мебелью и остальными украшениями», – удивленно отметил Федор, скользнув по статуям, которыми были уставлены все углы зала.
Сам Великий Пуниец остался стоять, упершись руками о стол, как и прибывшие с ним офицеры, замерев за его спиной. Это были смуглолицые ливийцы, затянутые в металлические кирасы, поверх кожаного нагрудника со свисавшими до колен ламбрекенами. Шлемы, которые они держали в руках, как водится, были украшены «ирокезами» из красных перьев. Все трое казались опытными вояками, правда, немного уставшими от сражений. По их суровым и напряженным лицам чувствовалось, что они привезли Ганнибалу с испанского фронта не слишком добрые вести как раз перед наступлением на Рим.
«А этого я, кажется, знаю, – рассматривая самого низкорослого из них, напрягал память Федор, расставшийся с частями Гасдрубала несколько лет назад, но успевший повоевать с ними на Пиренеях, во время стычек с васконами и кантабрами, – если память мне не изменяет, его зовут Хират, он служил где-то при штабе брата Ганнибала».
– Готовы ли к походу твои солдаты, Атарбал? – нарушил наконец напряженную тишину главнокомандующий, поправив черную повязку, закрывавшую отсутствующий глаз.
– Да, Ганнибал, – ответил командир африканцев, – солдаты расквартированы в римских казармах, хорошо отдохнули и готовы выполнить любой приказ.
– Хорошо, – кивнул Ганнибал и, скользнув взглядом по лицу Магарбала, произнес, слегка усмехнувшись. – В коннице я тоже не сомневаюсь.
– Только прикажи, – тут же откликнулся финикиец, – и конница ударит по римлянам, где бы они ни прятались. Мы сокрушим любую преграду. Ты же знаешь, испанцам нет равных.
Ганнибал, довольный таким ответом, перевел взгляд на флотоводцев и вновь нахмурился.
– Где еще двенадцать триер, Гетрамнест, которые Аравад обещал прислать еще пять дней назад? – спросил Ганнибал, уперевшись недобрым взглядом в одного из морских офицеров.
– Аравад отправил их на Липарские  острова, – нехотя сообщил Гетрамнест, поднимая глаза на главнокомандующего, – там в последнее время часто появляются римляне. Мне он сообщил об этом только вчера.
Услышав об этом, Ганнибал еле сдержался. Вообще в отношениях этих двух военачальников уже долгое время сохранялась напряженность. Аравад, командующий так своевременно прибывшей на Сицилию новой армии пунов, вел себя как-то слишком независимо, скорее как полновластный хозяин огромного острова и больше подчинялся прямым приказам сената, чем указаниям Ганнибала. Нет, действовали они заодно, Аравад прислал часть своих солдат, слонов и кораблей в Тарент в качестве обещанной помощи, но на большее не шел, оставив основную армию на Сицилии. И Ганнибал никак не мог на него повлиять, что заставляло Великого Пунийца, привыкшего к почти неограниченной власти, нервничать. Федор, будучи свидетелем этих событий, понимал, что-то тут не так. Либо сенат уже не слишком доверяет Ганнибалу, несколько лет находившемуся вдали от метрополии, либо наоборот, Великий Пуниец не спешит выполнять все директивы сената. Впрочем, в точности об указаниях сената Федору известно не было, сенат перед Чайкой не отчитывался, а Ганнибал в детали не посвящал, и все это могло оказаться лишь догадками.
– Что же, – проговорил Ганнибал, и в голосе его звякнул металл, – сообщите ему немедленно, что я жду эти корабли, как только угроза ослабнет. Липарские острова не стоят того, чтобы держать на них большой флот. Сицилия важнее. А кроме того, есть еще много других направлений, где мне в ближайшее время понадобятся корабли. Все, какие есть.
– Я сообщу, – наклонил голову Гетрамнест.
– Чайка, – произнес Ганнибал, и все взгляды вдруг обратились на Федора, – как идет подготовка нашего осадного обоза?
Командир двадцатой хилиархии едва не встал, вытянувшись по стойке смирно, так грозен был тон, которым произнес эти слова Ганнибал. У всех возникло чувство, что Федора сейчас казнят или отправят в ссылку. Но, к счастью, виновником такого настроения главнокомандующего был не он.
– Я уже получил из Сиракуз пять гигантских катапульт и ядра к ним, вытесанные из камня, – отрапортовал Федор, встретившись взглядом с главнокомандующим, – одну из них, правда, мы …
– Я помню, – оборвал его Великий Пуниец, видимо, решив, что не стоит посвящать всех собравшихся в детали отношений со скифами.
– Кроме того, позавчера от Гиппократа пришло судно, на котором греки привезли сорок три баллисты увеличенных, по сравнению с обычными, размеров. Восемьдесят стрелометов, похожих на римские «Скорпионы», и еще две сотни гастрафетов.  Все это оружие я приказал перегрузить в пятый склад, что у военной гавани.
– Сколько еще орудий должен изготовить Архимед по договору с Сиракузами? – уточнил Ганнибал, бросив взгляд на стоявших за спиной ливийцев.
– Еще пятнадцать больших катапульт и несколько кранов с зацепами для обороны Тарента с моря, – закончил отчитываться Федор, – также я жду в ближайшие десять дней два корабля с каменными ядрами для них из каменоломен Сиракуз.
– Этот Архимед не слишком торопится, – выразил свое недовольство Ганнибал, но тут же добавил: – Впрочем, его орудия того стоят. Надеюсь, они помогут мне овладеть Римом. Придется подождать еще…
Он вновь обернулся, посмотрев на ливийцев, и перешел к главному:
– С недавних пор у нас появилась новая забота, весть о которой принес мне Хират, помощник Гасдрубала.
«Значит, я не ошибся насчет него, – с удовольствием отметил Федор, – это тот самый ливиец».
– Войска моего брата, которые двигались к нам на соединение, – начал вводить в курс дела своих офицеров Ганнибал, – были остановлены у самого Родана неожиданно появившимися там римлянами. Сенат Рима, чтобы помешать мне соединиться с армией брата, недавно, несмотря на положение в самой Италии, морем перебросил туда несколько легионов, которые с ходу вступили в бой.
Ганнибал немного помолчал, чтобы сообщить собравшимся самое неприятное.
– Этими легионами командуют консул Публий Корнелий Сципион и его брат Гней, которые еще до начала войны планировали вторжение в мои испанские владения, но быстрое продвижение армии Карфагена в Италию нарушило их планы. И вот теперь братьям наконец удалось нанести мне ощутимый удар.
Федор невольно отметил, каким тоном Ганнибал произнес «мои владения», прежде чем тот продолжил рассказ. Он говорил об Испании так, словно эта страна принадлежала ему лично.
– Легионы отбросили армию Гасдрубала от Родана почти до реки Ибера, вся территория к северу от которой сейчас вновь контролируется Римом. Наши владения в Испании уменьшились почти на треть. И есть сведения, что братья Сципионы продолжают наступление.
Сказав это, Ганнибал посмотрел на Хирата, который стоял справа, положив руки на пояс, словно разрешая тому вступить в разговор.
– Они уже захватили Нарбонн и Эмпорий с помощью своего флота. А теперь осадили Тарракон, также блокировав его с моря, – сообщил Хират. – Наш флот провел несколько сражений, но блокаду разорвать не удалось – у римлян втрое больше кораблей.
Слушая Хирата, Федор невольно вспомнил о том, как начинал войну в тех самых местах. В Новый Карфаген он прибыл из Африки еще «зеленым» морпехом, а после сражения с римлянами оказался на берегу уже пехотинцем и прошел с армией Ганнибала весь трудный путь от Испании до Италии, пробивая себе дорогу через горы и реки, а когда требовалось и сквозь шеренги римских легионеров. Он отлично помнил Тарракон, после окружения и осады признавший власть Карфагена, и Нарбонн, неподалеку от которого месил ядовитые болота рядовым солдатом. Еще вчера это казалось давно забытым воспоминанием, но теперь вдруг вспыхнуло с новой силой. Ведь это были первые впечатления Федора Чайки от жизни под символом Карфагена.
– Римские корабли уже замечены неподалеку от бухты Нового Карфагена, – нехотя признал Ганнибал. – Сегодня утром я получил приказ сената отправить в Испанию половину своего флота.
Все собравшиеся офицеры напряглись, едва сдержав вздох разочарования. Все они понимали, что хотел сказать Ганнибал, – немедленное наступление на Рим, которого все они ждали так долго, откладывалось. Хотя сам Ганнибал ничего об этом не сказал, но было ясно, что без поддержки флота полное окружение Рима невозможно. Однажды Ганнибал уже пытался это сделать и почти добился успеха даже без подкреплений. «Но второй раз он вряд ли на это решится, – подумал Федор, осторожно посмотрев на своего главнокомандующего, облаченного в черную кирасу с золотым орнаментом, – даже с катапультами Архимеда. Хотя кто знает… не зря же его прозвали Великим Пунийцем».
– Аравад приказал сообщить тебе, – неожиданно вставил слово Гетрамнест, будто только что вспомнил об этом, – что и ему приказано отправить туда большую часть кораблей. А также пять тысяч пехотинцев из Агригента, Солунта и Мессаны.
Но эта информация уже не удивила и не привела в бешенство Ганнибала. Он лишь слегка улыбнулся, будто знал или ожидал чего-то подобного.
– Я слышал об этом, – удивил он Гетрамнеста и остальных своей осведомленностью, – порты Сицилии, особенно Массана, вновь будут ослаблены перед возможным римским вторжением. Но там все же останется достаточно солдат, чтобы удержать все главные крепости. Это меня не так беспокоит, как возможность потерять другую половину Испании.
Ганнибал распрямился, скрестил руки на груди и стал расхаживать вдоль стола.
– Слишком долго мы покоряли просторы этого благодатного полуострова, чтобы просто так отдать его римлянам, жаждущим реванша за потерю Сицилии. Поэтому мы выполним приказ сената и поможем армии Гасдрубала сдержать натиск римлян. Я тоже отправлю часть своих солдат в Испанию, поэтому вы здесь.
Говоря это, Ганнибал обвел взглядом командиров хилиархий. «Так вот оно что, – смекнул Федор, – интересно, меня Ганнибал оставит завершать подготовку осадного обоза или отправит вместе с остальными?»
– Атарбал, – начал излагать свой новый план главнокомандующий, остановившись недалеко от окна и даже не смотря на того, к кому обращался, – ты немедленно подготовишь к отправке четыре хилиархии, командиры которых находятся здесь. Они должны быть в полной готовности к рассвету завтрашнего дня, когда пятнадцать квинкерем отправятся к берегам Испании.
– Я немедленно начну подготовку солдат, – ответил старый воин. Он слегка подался вперед, чтобы поклониться, и сморщился от боли. Левая рука Атарбала висела на перевязи – эту рану он получил во время сражения за Тарент. Римский пращник поразил его со стены, когда бесстрашный командир африканских пехотинцев лично осматривал позиции.
– Командовать этим отрядом будет Федор Чайка, – закончил Ганнибал и, обернувшись посмотрел на него, – а обозом вместо него пусть займется другой офицер. Это задача не требует большого усердия, только исполнительности. А Чайка уже зарекомендовал себя как дерзкий военачальник в Италии, и теперь ему предстоит проявить себя также в Испании.
Слегка удивленный Федор, который едва успел перебраться в Тарент, кивнул и невольно посмотрел на своих сослуживцев. Адгерон и Карталон, с которыми он уже не раз воевал плечом к плечу, тоже казались удивленным. Они, как и все в этой комнате, скорее ожидали услышать от Ганнибала приказ наступать на Рим. А вместо этого завтра отправлялись в Испанию. Но такова уж доля солдата.
Двух других подчиненных Чайки в этом рейде звали Атебан и Абда. Это были толковые военачальники, которые тоже служили под началом Атарбала командирами двенадцатой и тринадцатой хилиархий. В общем строю с этими хилиархиями Федор стоял только в битве при Каннах, а с тех пор на войне почти не выполнял совместных операций. Но слышал, что ребята боевые и уничтожили немало римских манипул. При штурме Тарента две эти хилиархии отличились. Видимо, потому Ганнибал и отобрал их для выполнения нового задания.
Флотоводец Аравада Гетрамнест, прикомандированный к эскадре Тарента, судя по всему, тоже должен был отправиться с ними. Правда, из других соображений. Ганнибал недолюбливал тех, кто открыто выражал подчинение Араваду.
– Но с кем же мы будем наступать? – не выдержал Магарбал. – Из солдат Атарбала останется едва ли половина, а одной конницы, пусть и такой сильной, не хватит, чтобы захватить Рим. Кроме того, едва узнав, что мы ослабили оборону Сицилии и даже Тарента, они наверняка попробуют атаковать нас здесь.
– Не забывай про кельтов и луканов, – напомнил Ганнибал, – а кроме того, война в Испании не продлится слишком долго. Получив подкрепления, Гасдрубал отбросит и разобьет римлян, их там всего четыре легиона, а затем сам поспешит сюда. Уверен, он прибудет со своей армией в нужный момент.
Магарбал был не слишком доволен таким ответом, но выбора у него не было. Начальник конницы умолк, изучая статую, стоявшую напротив стола.
– Что касается флота, – закончил Ганнибал, – то, приняв на борт африканские хилиархии, завтра отсюда уйдут пятнадцать квинкерем, в том числе и твоя, Гетрамнест. Ты будешь командовать этой эскадрой и отведешь ее в Лилибей, где тебя дожидаются корабли Аравада. Оттуда вы все вместе отплывете в Новый Карфаген и уже на месте получите от Гасдрубала приказ, как действовать.
Гетрамнест просиял, он и не ожидал, что Ганнибал оставит ему общее командование эскадрой. Но, радость его была несколько преждевременна.
– Правда, не все, – добавил вдруг Ганнибал, – из Лилибея ты отправишься дальше только с тремя кораблями. Остальные Федор Чайка поведет другим курсом.
– Но, – попытался возразить обескураженный Гетрамнест, бросив взгляд на не менее озадаченного Федора, – ведь Чайка не флотоводец. Вряд ли Аравад доверит ему вести корабли. 
– Аравад останется на Сицилии, – проговорил Ганнибал с нажимом и, пристально взглянув в глаза Гетрамнеста, добавил: – А кроме того, не Аравад отдает здесь приказы. Поэтому из Лилибея Чайка поведет эскадру дальше, туда, куда я ему укажу. С ним будет достаточно опытных моряков, и я уверен, он справится. Его флагманом станет «Агригент», капитан которого, Бибракт, хорошо знаком Чайке как бывалый моряк.
Федор, на которого сыпалась одна новость за другой, предпочел молчать. Если уж Ганнибал задумал услать его к черту на рога, то помешать сделать это ему никто не в силах. Ни римляне, ни Аравад, ни даже сенат Карфагена.
– С тобой на корабле поплывут послы Гасдрубала, – заявил главнокомандующий, посмотрев на Чайку, несколько изумленного таким поворотом событий, – которых ты должен доставить обратно к моему брату целыми и невредимыми.
– Я буду стараться, – проговорил Федор, не придумавший ничего более умного.
На этом аудиенция закончилась, но Ганнибал, отпустив даже послов, приказал Чайке остаться и проследовать за ним в кабинет. Там он открыл один из потайных ларцов и, вынув оттуда запечатанный с двух сторон свиток, протянул его новоявленному флотоводцу.
– Этот папирус ты должен доставить лично моему брату, – заявил он, став серьезным, как никогда, – и передать так, чтобы никто тебя не видел. Хират повезет другое письмо, но главное содержится здесь. Поэтому, что бы ни случилось, ты должен достигнуть берегов Испании и встретиться с моим братом. После того как он прочтет письмо, будешь действовать так, как он прикажет.
Федор кивнул, несколько озадаченный тоном, которым ему отдавали этот приказ. Получалось, что просто доплыть до Испании и найти Гасдрубала представлялось Ганнибалу более трудной задачей, нежели вся последующая война на Пиренеях. У Федора зашевелилось неприятное предчувствие, что его могут по дороге просто попытаться убить, как тогда перед самыми переговорами с царем скифов. Кто подослал к нему убийц, узнать ведь так и не удалось. Оставались лишь одни догадки, ничем не подтвержденные. Впрочем, судя по тому, что писем к брату было сразу два, послов могла ждать та же участь. «Опять без меня меня женили, – раздосадованно подумал Федор, которому не нравилось, что его снова, против воли и не сообщая деталей, втягивали в какие-то интриги, совсем небезопасного свойства, – ох уж мне эти игры». Ему даже захотелось отказаться, но, взглянув на Ганнибала, который мог подумать, что Федор просто струсил, Чайка еще раз кивнул и проговорил:
– Письмо будет доставлено, Ганнибал.
– От твоего плавания будет зависеть очень многое, – сообщил на прощание Великий Пуниец, – и, если все пройдет так, как я задумал, ты получишь очень хорошую награду.
– Лучшая награда для меня – это участвовать в штурме Рима и увидеть, как падет этот город, – не смог сдержать эмоций Федор, которому показалось, что все самое интересное теперь произойдет в Италии без него. А кроме того, ему не хотелось так скоро покидать Юлию и сына.
– Будь уверен, Чайка, – успокоил его Ганнибал, – Рим падет, и ты сможешь принять участие в этом. Но то, что ты должен сделать, сейчас для меня гораздо важнее, чем падение Рима, который все равно обречен. Отправляйся в путь.
О том, когда ему будет разрешено вернуться в Италию к своей любимой женщине и ребенку, он не стал даже спрашивать. По всей видимости, не раньше чем будут рассеяны легионы братьев Сципионов, так некстати вторгшиеся во владения Баркидов.

Глава четвертая
На марше

Перегрузить гигантскую катапульту на телеги оказалось ничуть не легче, чем с берега на неприспособленный корабль. Одна из балок даже упала с пирса в воду, едва не зашибив тащивших ее солдат. Но, к счастью, вся конструкция была обвязана веревками, и ее вскоре вытащили. А бойцы, нахлебавшись воды, сами выбрались на берег.
– Эх, – сокрушался Леха, глядя на свои неуклюжие приспособления и вспоминая целые системы и обвязки из разнокалиберных блоков, устроенных Архимедом на стенах Сиракуз и в порту, – мне бы хотя бы парочку из них, управился бы мгновенно.
Бородач Токсар молча взирал на эти усилия, стоя рядом. Когда последняя балка была поднята на крутой берег и уложена на телеги, большинство из которых приходилось сцеплять между собой, делая подобие платформы, караван из двенадцати возов был готов. Кроме гигантской катапульты Архимеда здесь было еще восемь баллист из осадного обоза, которые предстояло применить против греков или всех, кто осмелится встать на пути.
«Да, сюда бы тягач на гусеничном ходу с прицепом, – размечтался Леха, разглядывая хозяйство, которое ему предстояло тащить по горным дорогам до самой реки, и вспоминая прошлую жизнь, – и пару БТРов для комплекта. Но… придется обходиться своими молодцами. Ничего, как-нибудь доберемся до крепостицы кельтов, а там и корабли найдутся».
Леха бросил взгляд в сторону на пятерых рослых волосатых бойцов с размалеванными рожами. Все они были одеты в кольчуги, трое тащили на себе длинные мечи и щиты, а двое предпочитали из оружия громадные обоюдоострые топоры. Они стояли сейчас чуть поодаль, опустив их на землю и облокотившись на длинную рукоять. С интересом наблюдали за погрузкой странного оружия, о силе которого даже не догадывались. Ларин видел однажды, как эти ребята управляются с топорами, и остался под впечатлением. Он не отказался бы иметь среди своих людей небольшой отряд, хотя бы человек пятьдесят, таких вот удальцов с топорами. Но сейчас эти «дровосеки» были его проводниками из племени кельтов-скордисков, которых прислал Иллур, а тому «одолжили» македонцы.
При них был еще переводчик из македонцев по имени Эвбиад – одетый в застиранную тунику жилистый старик, с изуродованной ногой, на которую он сильно прихрамывал во время ходьбы. Однажды, когда тот умывался у ручья, Леха обратил внимание на его спину. Там имелись многочисленные багровые полосы, следы от палок и плетей. Из чего Ларин сделал заключение, что этот ученый старик происходит из рабов приславшего его Плексиппа, который не слишком милостиво обращался со своим переводчиком. Едва увидев, как тот ковыляет по тропе, Леха решил, что Плексипп посмеялся над ними и старик не дойдет до ближайшего перевала, но выбирать не приходилось.
– Выступаем, – махнул рукой Леха, когда последние приготовления в обозе были закончены, и, взобравшись на коня, тронул его шагом, выехав на петлявшую вдоль побережья дорогу.
Там его поджидали три сотни собственных воинов и еще две приданные Иллуром. Этих солдат должно было хватить для охранения небольшого осадного обоза, который им предстояло перетащит через горы к Истру. Боеприпасов с собой почти не взяли. Большой войны, по прогнозам скифского царя, в верховьях реки не ожидалось. Обитавшие там кельты-скордиски и другие племена к македонцам относились вполне по-дружески, считаясь их данниками. Да и к скифам, которые пока не вторгались на их земли, особой вражды не питали. Не все, конечно, но Лехе и не нужно было со всеми мир-дружбу наводить, главное добраться до реки беспрепятственно и сплавиться по ней до собственной крепости, воссоединившись с основными силами. А там видно будет.
Три дня они двигались по дороге вдоль побережья, без особых проблем, встречая лишь собственные разъезды да посыльных, которых Иллур слал с дороги в оставленный основными войсками лагерь. Несколько раз Леха, разглядывая морскую гладь, видел в море корабли, очень похожие на римские квинкеремы. Он даже был готов к неожиданному сражению с легионерами. Но корабли, едва приблизившись к берегу, тотчас отворачивали от него и вновь пропадали среди волн, не сделав ни единой попытки высадить десант на подконтрольное скифам побережье Иллирии. Впрочем, этим утром над морем висела легкая дымка, и адмирал не поручился бы за то, что это не македонские или карфагенские корабли, совершающие обход приграничной территории.
«Чем там Федор, интересно, занят, – подумывал Леха, покачиваясь в седле, – наверное, уже к Риму движется со своими баллистами. А я вот в обратную сторону. Что поделать, армия».
Переведя взгляд с моря на поросшие лесом скалы, Леха стал беспокоиться о том, что они уж слишком долго продвигаются вдоль побережья. Путь к большой реке должен был явно увести их куда-то в сторону. Но проводники упорно шли вперед день за днем.
Наконец продвигавшиеся в голове колонны кельты свернули с основной дороги на боковую, устремившись по ней вверх. Движение сразу замедлилось, поскольку эта дорога больше походила на тропу.
– Сколько еще до реки добираться? – уточнил адмирал, поравнявшись через некоторое время со стариком, который присел на одну из телег в голове колонны. В нее проводники-кельты сложили свои топоры и мечи, а сами продолжали гордо шествовать рядом, как показалось Лехе, даже «свысока» поглядывая на скифских всадников, словно были здесь лучшими воинами.
Грек что-то пробормотал, обратившись к ближайшему кельту, рослому длинноволосому парню, на котором Ларин увидел шлем с фигуркой птицы на самом верху. Тот остановился, провел рукой по усам и ответил на своем языке короткой фразой, махнув рукой в сторону ближайших гор, поросшие лесом вершины которых терялись под облаками. Утро было прохладным для этих мест.
– Если пройдем тот перевал спокойно, – перевел грек, погладив уставшую ногу, – то дней через пять.
– А что там? – уточнил Ларин по-гречески, подучивший язык за время пребывания в Сиракузах – на этом перевале.
– Недалеко находится деревня ардиев, – сообщил Эвбиад, с удивлением посмотрев в глаза адмиралу, – а за ними уже близко земли скордисков, где мы будем в безопасности. Но здесь они могут напасть на нас. Тогда придется драться.
– Иллур уже давно привел к покорности этих ардиев, – хвастливо заявил Леха, хотя и не имел о том точных сведений, – но даже если кто и осмелится на нас напасть, то это ему очень дорого обойдется.
Выслушав грека, кельты переглянулась между собой, и парень вновь выразил общее мнение.
– Твои воины почти так же хороши, как и кельты, – осторожно перевел Эвбиад, поглядывая на грозного адмирала, – мы отобьемся.
Леха еле сдержался, чтобы не сбить спесь с этого самоуверенного наглеца в кольчуге, и, лишь смерив его взглядом, молча поехал вперед. А про себя подумал: «Тебе повезло, парень, что Иллур пока не решил присоединить ваши земли к своим. Ведь, сколько бы там вас ни было, умельцев работать топорами, вам все равно была бы одна дорога – или в подданные, или в сырую землю. Так что радуйся, что мы пока добрые соседи».
Часа через четыре, объезжая холмы, вдоль которых петляла дорога, они втянулись в горы. Затем еще почти полдня, пока не поднялись на перевал. К этому моменту море окончательно пропало из глаз за лесными склонами. Подъезжая к пологому перевалу, Леха услышал шум воды. Множество ручьев стекало с окрестных гор, сливаясь в некое подобие двух речек, что текли вниз по обе стороны от размокшей дороги. То и дело здесь попадались больше лужи, и телеги стали вязнуть в ямах и промоинах, проседая под грузом. Вязли и копыта лошадей. Без того небыстрое, движение еще замедлилось.
– Здесь есть македонские посты? – поинтересовался Федор, остановив коня у телеги Эвбиада, которая застряла в размокшей глине, и посматривая по сторонам. Эти горы уже не были голыми скалами. На них было много земли, рос лес и текли ручьи. Вероятно, водилась и живность. А где живность, там и охотники. Очень уж место было удобное для засады.
– Нет, – ответил старик, стоявший рядом с телегой и наблюдавший, как возница и солдаты выталкивают ее из ямы, – этой дорогой наши войска пользуются редко. Все посты, что выставил мой хозяин Плексипп, находятся дальше по дороге у моря. На тех перевалах, что почти у самой границы с Эпиром.
– Зачем же тогда эти кельты повели нас сюда? – насторожился Леха.
– Вероятно, эта дорога короче, – ответил Эвбиад, пожав плечами с таким видом, словно говорил «мол, мое дело только переводить, а дорога меня не касается», – ведь другой путь ведет в Македонию и дальше в земли других греческих полисов.
– Ну что же, – кивнул Леха, придерживая дернувшегося неожиданно коня за поводья, – спроси тогда у них, тот ли это перервал, о котором они говорили?
Впереди обоза шел авангард из сотни Уркуна, который проводил разведку, и от него пока никаких тревожных вестей не поступало. Но адмирала все равно грыз червячок сомнения, пока он осматривал сдавившие дорогу горы, поросшие плотным лесом. Конных туда не пошлешь, а за этими соснами могло укрыться немало лучников. «Чего это я задергался, – пристыдил себя бравый адмирал, – только из лагеря уехали, можно сказать, а мне уже за каждым кустом враги мерещатся. Да Иллур тут уже давно всех повывел».
И он отъехал, не дождавшись перевода, хотя грек уже приблизился к проводникам, которые тоже нервно вглядывались в окрестные горы, не слишком удаляясь от телеги с оружием.
– Они говорят… – начал Эвбиад, но Ларин проехал мимо, махнув рукой.
Однако не успел он проскакать и десяти метров, как услышал свист стрелы и за его спиной раздался сдавленный вопль. Почуяв неладное, Ларин развернулся и увидел, как один из кельтов опустился на колени, пытаясь выдернуть застрявшую в его шее стрелу. Еще через мгновение, окровавленный, он упал лицом в мокрый песок. А рядом с ним и второй, которого тоже нашла стрела, прилетевшая из леса. Те, кто пускал их, явно знали, кого нужно уничтожить первыми.
– Твою мать! – выругался Ларин, услышав свист новых стрел и резко поднимая щит, в который тотчас вонзились сразу две.
Развернув коня, он крикнул гарцевавшему в двух шагах Токсару, которому ради этого похода тоже пришлось сменить корабль на коня.
– Охраняй проводников! Головой отвечаешь. Инисмей, за мной! – И, выхватив меч, поскакал к тому холму, откуда их обстреливали, увлекая за собой сотню Инисмея.
Обстрел велся плотный, за деревьями засело немало лучников. И, пока Леха доскакал до леса, уклоняясь или отбивая стрелы щитом, от них полегло человек десять скифов. Когда он первым влетел в лес, проносясь между валунами, то успел заметить, что проводники, которых он надеялся удержать рядом с обозом под защитой всадников, похватали свое оружие и несутся следом, издавая крики ярости.
Идя в атаку, Ларин надеялся сразу же заставить замолчать лучников, но этого не вышло. Атаковать широкими фронтом здесь не получалось, между деревьями скифы тотчас растеклись на отдельные потоки и ручейки, уязвимые для «снайперов». А когда еще пришлось заставлять коня карабкаться по скользкому, замшелому склону вверх, положение атакующих и вовсе стало уязвимым. Ларин уже видел бойцов в темных кожаных куртках и еще в каких-то белых, возможно, козьих шкурах, которые били наступавших скифов почти в упор, ссаживая их с лошадей и даже не думая отступать.
– Хорошо стреляют, сволочи, – сплюнул Леха, когда пригнулся под нависавшей сосновой веткой, чтобы не вылететь из седла, и услышал как стрела, едва не чиркнув по шлему, вонзилась в ствол.
Теряя людей, скифы все же взобрались по склону и достигли места, где засели ардии. А в том, что это могли быть только они, Леха уже не сомневался. Он заставил своего коня проскочить в узкую щель между валунами и оказался позади двух бойцов, посылавших стрелы навстречу его воинам. Леха уже собирался рубануть по незащищенной голове ближнего, в козьей шкуре, но на его пути вновь встала ветка сосны, на которую бравый адмирал со всего маху налетел грудью. В последний момент Ларин успел отбросить щит и схватиться за нее рукой, сжав изо всех сил меч, чтобы не выронить. Его конь поскакал дальше, а Леху выдернуло из седла. Понимая, что у него есть лишь секунда, чтобы уйти от прямого попадания лучника, находившегося буквально в трех шагах, Ларин спрыгнул на землю. Еще в полете увидел, с каким удовольствием заросший бородой пират натягивает тетиву, и буквально на мгновение раньше успел метнуть в него свой меч.
Нет, не зря его когда-то тренировали в морской пехоте метать тяжелые клинки и топоры. Попал. Скифский меч пробил шкуру, служившую этому ардию доспехом, и лучник упал в яму между камнями. А второго убил кто-то из проскакавших мимо скифов. Леха нырнул в яму, выдернул из тела мертвеца свой окровавленный меч, поднял щит и огляделся.
Справа и слева от него скифы, спешившись, теперь вели перестрелку на равных с ардиями и начинали теснить их, отжимая вверх по склону. Кое-где противники уже схватились на мечах. Но всю картину было не окинуть взглядом, мешали деревья. Однако, перед тем как на него напали сразу трое ардиев с мечами в руках, он увидел, как с дороги в лес вбежали трое оставшихся в живых кельтов, размахивая оружием. «Не сидится им на месте, – в раздражении подумал Леха, отбегая в сторону, чтобы сохранить возможность для маневра, – вот убьют их, кто меня тогда к Истру выведет?»
Впрочем, пока следовало подумать о себе. Трое рослых бойцов в кожаных рубахах, отбросив луки, накинулись на него с клинками. Рассмотрев то, что было у них в руках, Леха решил, что это не мечи, а скорее кинжалы, похожие на охотничьи. Впрочем, прирезать человека такими тоже было вполне реально. Крутанув головой, Ларин понял, что на этот раз подмоги ждать неоткуда. Скакавшие за ним скифы уже прорвались чуть левее по склону, а его закрывал от взглядов валун, к которому он был прижат. «Придется выкручиваться самому, – прикинул Леха, быстро оценив шансы, – их трое, но без луков. А у меня есть щит и меч. Значит, повоюем».
– А ну-ка, – прокричал адмирал, вскидывая меч, – опробуйте-ка это!
И не став дожидаться, пока на него нападут, сам пошел в атаку. Сделав резкий выпад, он рубанул мечом и отсек кисть ардию, слишком далеко выставившему свой нож. Тот взвыл от боли, схватившись за обрубок здоровой рукой, запрыгал на месте, а потом упал на траву и стал кататься по ней, оглашая окрестности дикими воплями. Двое его товарищей, на мгновение опешив, продолжили атаку, не дав Лехе воспользоваться их замешательством. Он сразу попытался резким выпадом поразить в шею второго, но тот оказался проворнее. Уклонившись от меча, сверкнувшего в сантиметре от его кадыка, боец ударил адмирала по ноге, умудрившись провести подсечку. После нее Леха рухнул на спину и едва успел отразить щитом удар ножа, но после мощного удара ногой остался и без щита.
Новый удар в бок заставил его едва не взвыть от боли и выронить меч. Перекатившись в сторону, Леха ударился о дерево, но все же успел подняться на ноги, пока его не прирезали лежачим. Метать ножи эти ардии, к счастью, не стремились, видимо, решив, что добыча уже никуда от них не денется. Увидев, что враг повержен и обезоружен, ардии словно играли с ним, давая шанс еще немного подергаться перед смертью. Однако Лехе совсем не улыбалась перспектива быть разделанным на части пусть и хорошими ножами. Не для того он здесь оказался.
Притворившись, что потерял силы, он дал приблизиться одному из них и, когда тот оказался рядом, предвкушая, как вонзит нож в ослабевшего врага, нанес короткий удар по лодыжке ногой. Боец взвыл, согнувшись. А Леха подскочил, словно разогнувшаяся пружина, и нанес еще один удар по колену. Когда раздался хруст и боец согнулся от боли, он ударил его кулаком в лицо, оглушив, а через мгновение уже летел головой вперед на второго противника. Руку с ножом он успел перехватить.
Но этот ардий тоже оказался крепким. Почти задохнувшись от удара головой в грудь, – шлем Леха потерял, еще когда падал с коня, – ардий не выпустил ножа. Сколько времени они катались по траве, одной рукой стараясь задушить друг друга, а другой вскрыть горло ножом, Ларин не запомнил. Наконец Лехе удалось крепко приложить затылком о камень своего противника, а когда тот на секунду ослабил хватку, вырваться и нанести удар кулаком в кадык. Отпустив его, ардий захрипел. А Леха сбросил с себя противника и, выхватив нож, в ярости воткнул лезвие ему прямо в грудь, пронзив кожаный доспех. Ардий затих.
Быстро отыскав свой меч, Леха добил остальных – сначала того, которому сломал ногу, пригвоздив его мечом к траве, едва боец попытался подняться. А затем и другого, которому отрубил руку. Этот ардий еще скулил и даже попытался убежать, увидев адмирала, но не успел. Короткий удар, и еще одним ардием на этой земле стало меньше.
Расправившись с врагами, Леха осмотрел сначала поляну у валуна, а затем, поднявшись на него, и остальное поле боя, насколько смог. Скифы уже оттеснили ардиев далеко на вершину. Стрельба по обозу, который был виден отсюда сквозь деревья, почти прекратилась, но бой еще не закончился. Со своего места, ухватившись за дерево, чтобы не упасть вниз, приходивший в себя адмирал разглядел жестокую схватку, похожую больше на избиение младенцев.
Метрах в пятидесяти от него, между камней несколько ардиев точно так же, как минутой раньше его самого, пытались окружить одного из его кельтских проводников. Присмотревшись и заметив в их руках те же кинжалы, Ларин даже рассмеялся. Кельт был один, а его противников шестеро, но у него в руках был топор.
– Идиоты, – усмехнулся Леха, даже немного повеселев, – идти на кельта с ножиком это все равно, что на медведя. А у этого «медведя» еще и топор.
Все происшедшее следом полностью подтвердило его предположения. Ардии попытались наброситься на него сразу со всех сторон, чтобы использовать численное преимущество, но из этого ничего не вышло.
Проводник, а это был тот самый молодой парень, с которым он беседовал сегодня утром, с размаху нанес удар своим чудовищным оружием первому подскочившему и буквально сшиб его с ног, едва не разрубив напополам. Попавший под удар так и не поднялся. Затем кельт перехватил топор в другую руку и рубанул острием в плечо второго ардия, видимо, проломив грудину. Боец упал замертво, а кельт продолжал вращать топором вокруг себя, не подпуская остальных ближе чем на несколько метров. Он даже что-то кричал им, наверное оскорбления. Но ардии не слишком торопились отпробовать его отпора на собственной шкуре, видя, что сделал этот парень с их товарищами.
Наконец проводник не выдержал и сам пошел в атаку, решив отомстить за своих убитых сородичей. Хлестким ударом он едва не отсек голову широкоплечему ардию, в последний момент нырнувшему в щель между камней. А когда отводил топор назад, то вторым лезвием достал другого бойца, вспоров тому живот. Потом изящным движением – Леха даже залюбовался, позабыв про окружавшую его со всех сторон опасность – подсек ногу третьего воина, заставив рухнуть на траву. Когда тот упал, пытаясь отползти в сторону, приволакивая окровавленную ногу, кельт подскочил к нему и в ярости нанес завершающий удар страшной силы, расколов череп ардия, как арбуз.
Увидев это, остальные бросились врассыпную, а кельт устремился следом за тем бойцом в козьей шкуре, что едва избежал его удара. Успел проводник догнать свою жертву или нет, Леха не увидел. Со стороны дороги вдруг послышались крики, и новая волна ардиев скатилась с горы, обрушившись на охранение обоза. Конные скифы встретили их тучами стрел, но расстояние от кромки деревьев до обоза было невелико, и к тому моменту, как ардии смогли его пересечь, погибли не многие. Леха с удивлением увидел, как пешие воины с мечами – на сей раз это были действительно мечи – и луками атакуют конницу, которой было не развернуться для ответной атаки в узком пространстве.
– Ах вы, суки. – взревел Леха, разыскивая глазами своего коня, – засаду мне устроили с отвлекающим маневром. Ну я вам сейчас покажу, как надо гостей встречать!
Он свистнул на особый манер и вскоре услышал знакомый стук копыт, приглушенный землей.
– Жив, бродяга, – с радостью воскликнул Леха, увидев своего коня, пробиравшегося между сосен, – не закололи тебя эти горцы. А ну, давай еще потрудимся.
И вскочив с камня в седло, он потянул за поводья, направив коня обратно вниз.
– Давай за мной! – крикнул Леха, пролетая мимо сотника, который только что выпустил стрелу куда-то в лес. – Надо обоз отбить! А здесь уже все в порядке.
И не обращая внимания на еще не затихший в лесу бой, устремился вниз, вскинув меч. Когда он оказался на дороге, где кипела жестокая схватка, за ним выскочило из леса человек пятьдесят. Не дожидаясь остальных, Леха ударил во фланг многочисленных ардиев, которые пытались отрезать его отряд от леса и окружить обоз. На первый взгляд их было здесь человек двести. «Большая же тут должна быть деревня, – усмехнулся Леха, влетая в гущу сражения за обоз, – и богатая, если такое воинство выставила».
Ардии, напав неожиданно вдоль всего обоза, смогли в двух местах даже потеснить конных скифов, и Леха с замиранием сердца увидел, как несколько бойцов в козьих шкурах вскочили на телеги, к которым были привязаны балки гигантской катапульты Архимеда. Скифы тут же убили их стрелами, но вскоре туда взобрались новые ардии, как и кельты, вооруженные топорами. Некоторые даже зачем-то держали в руках факелы, хотя в лесу еще было светло. И Ларин, нанося удары мечом по всем подвернувшимся головам, сразу понял зачем. В пылу схватки ардии не только отбивались от скифов, но и старались разрубить и поджечь то, что лежало на телегах. Кое-где телеги уже горели. Увидев, как эти пираты уничтожают его осадный обоз, который еще не сумел даже добраться до Истра, адмирал рассвирепел.
Прорубившись сквозь строй ардиев с мечами и копьями, он подскочил к телеге, на которой один из пиратов, убив возницу, пытался запалить разобранную на части баллисту, и рубанул его мечом по спине. Тот охнул, выронил факел на мокрую землю и сам упал под копыта скифских коней. Факел потух, издав злобное шипение.
– Дави этих свиней! – орал Леха, разворачивая своего коня и бросая его в толпу козьих шкур. – Бей! Не давай подойти к обозу!
Воодушевленные появлением своего командира, скифы оттеснили ардиев от обоза по всему фронту и стали выжимать их с дороги к лесу. Все же оборонявшихся на невыгодной позиции скифов было больше чем нападавших. А когда в самый тяжелый момент с перевала вернулась назад сотня Уркуна и ударила горцам в тыл, сражение было выиграно. Ряды ардиев дрогнули, войско пиратов было смято, и они побежали в лес, старясь спасти свои жизни.
– Добить всех! – приказал Ларин, сам бросаясь в погоню. – Чтобы ни один не ушел!
Когда между еще недавно сражавшимися воинами появилось расстояние, скифы тотчас усилили обстрел, накрыв последние шеренги бежавших тучами стрел. Десятки ардиев остались лежать на дороге. А остальных загнали в лес и преследовали до тех пор, пока кони могли подниматься в гору. Лишь окончательно рассеяв ардиев, Ларин вернулся к обозу.
– Ну что тут у нас? – буркнул адмирал, приблизившись к уцелевшему в этой суматохе Эвбиаду. – Жив?
– Я уцелел, – кивнул старик, признавшись, – как начали пускать стрелы, я забился под телегу, да так и пролежал весь бой. Куда я убегу, хромой.
– Молодец, – неожиданно похвалил его Ларин, – твое дело переводить. Воинов у меня пока хватает. А с этими что?
Он указал в сторону кельтов. Двое из них, в окровавленных кольчугах, стояли над трупами своих соплеменников, опершись на боевые топоры, и что-то бормотали. Лехе показалось даже, что пели или читали посмертные молитвы своим богам. Старик только подтвердил, то что Ларин и так уже увидел своими глазами.
– Троих проводников убили при нападении, – сказал Эвбиад.
– Если так дальше пойдет, – огорчился Ларин, глядя на скорбь кельтов и пуская коня шагом вдоль обоза, – то я и до Истра не дойду. Уркун, беречь этих двоих! Отряди специальных людей. Головой отвечаешь. Только осторожно, а то уж больно они резкие, сразу в бой бросаются. Так мне проводников надолго не хватит. И грека тоже охранять надо лучше.
Сотник, ехавший рядом в седле, кивнул.
Они медленно проехали метров двести, рассматривая нанесенный ущерб. Повсюду валялись убитые пираты и скифы, которых погибло, на первый взгляд, втрое меньше. У почти сгоревшей повозки Ларин остановился, пытаясь понять, что именно уничтожили ардии.
– Две телеги сожгли, – доложил адмиралу подъехавший к ним Токсар.
– Что? – крикнул Леха, приходя в бешенство. – Эти ардии уничтожили катапульту, которую мы привезли из Тарента?
Ни о чем другом он сейчас и думать не мог.
– Нет, – поспешил «успокоить» его бородач, – только две обычные баллисты и еще какой-то походный скарб.
– Посчитать потери и немедленно двигаемся дальше, – приказал Леха, слегка остыв, – ночевать мы должны уже за перевалом.

Глава пятая Лилибей

День был солнечный, но бодрый. Свежий соленый ветер раздувал плащ за спиной Федора, заставляя ощутить прохладу. Облаченный в доспехи, он стоял на корме квинкеремы, вцепившись в ограждение, чтобы его не смыло за борт, и наблюдал за морем. Волны то вздымали корпус «Агригента» вверх, на гребень, то опускали его вниз, так что пенные буруны на мгновение становились вровень с линией горизонта, поглощая его. Минут десять назад Федор разглядел справа по курсу какие-то корабли, и вот теперь вместе с Бибрактом, они пытались определить, кто же это – свои или римляне?
– Вряд ли это римляне, – поделился соображениями Бибракт, – наш флот навел на них страху.
– Но не смог уничтожить совсем, – заметил на это Федор, продолжая обшаривать глазами неровную линию горизонта, то и дело пропадавшего за белыми бурунами, – а это значит, что римляне могут попытаться вновь прорваться через пролив.
– Но там же Сиракузы, – резонно заметил Бибракт, – а с тех пор, как мы стали союзниками, лучшего места, чтобы преградить путь всем желающими обогнуть Сицилию, проскользнув сквозь пролив, и не найти. Мы же сами вчера в этом убедились.
– Да, пожалуй, – вынужден был согласиться Федор, – флотоводец Ферон свое дело знает. Даже если наш флот вдруг каким-то чудом проморгает корабли врага, он не позволит римлянам продвинуться дальше Сиракуз. А Гиппократ не даст им возможности высадить десант или, в крайнем случае, уничтожит его. Так что, оставив Сиракузы за спиной, можно быть спокойными, что нас не нагонит неожиданно римский флот.
– Быть может, те корабли, что вы разглядели, это наши торговцы, что идут в южную Италию, – предположил Бибракт, так никого и не увидев, – а может быть, охранение из самих Сиракуз, ведь мы еще не так далеко отошли.
Федор не стал спорить. Бибракт был прав. Во всяком случае, немедленного сигнала к бою давать не стоило, да и не его это был пока вопрос. До прихода в Лилибей эскадрой из пятнадцати квинкерем командовал Гетрамнест, который находился на флагмане. Корабль Федора, на котором по приказу Ганнибала плыли в Испанию послы его брата, шел пятым, в середине колонны, и никаких сигналов к отражению атаки с флагмана пока не получал.
– Пойду отдохну, – сообщил капитану Федор, – разбуди, если случится что-нибудь интересное.
Он прошел нетвердым шагом по раскачивавшейся палубе, отвечая на приветственные жесты солдат собственной хилиархии, размещенной частично здесь же, и, ухватившись за мокрые от воды поручни, стал спускаться по лестнице вниз в небольшую каморку на корме. Спал он прошлой ночью не много. Выйдя из Тарента, караван уже обогнул край италийского «сапога», миновал пролив и теперь обходил южную оконечность Сицилии, оставив справа Сиракузы, где карфагенская эскадра провела ночь на рейде. Огромный порт был и без того переполнен. Здесь были сосредоточены сейчас все корабли самого сиракузского флота, который за последнее время значительно вырос, – в связи с началом войны против Рима Ферон убедил Гиппократа и народ, что нужно построить еще двадцать триер для усиления и без того не самого слабого в этих местах флота. А кроме хозяев, в Сиракузах стояла эскадра из двадцати триер Аравада, временно прикомандированная им сюда для усиления флота союзников. Хотя Федору показалось, что корабли финикийцев здесь скорее для того, чтобы иметь возможность в любое время действовать в этом «обитаемом» районе моря и также наблюдать за происходящим в гавани Сиракуз. Союз с греками – это хорошо, но несколько сотен лет враждебных отношений со счетов просто так не сбросить.
Впрочем, на приеме кораблей из Тарента это никак не сказалось. Гиппократ, который находился в городе, едва узнав о прибытии еще одной карфагенской эскадры, с которой приплыл его старый знакомый Федор Чайка, немедленно захотел его увидеть. Да не просто увидеть, а отпраздновать эту встречу. Как ни крути, пришлось повоевать вместе. Отдав приказ принять гостей и выделить место для стоянки, он пригласил Федора к себе в особняк. Чайка явился не один, а с друзьями Летисом и Урбалом. Там они пили до утра отличное красное вино и вспоминали о войне с Марцеллом, закончившейся изгнанием римлян с острова и его позорным бегством. Гетрамнест, кстати, на этот пир приглашен не был, чем был несказанно обижен. И потому наутро решил поспешить в Лилибей, до которого оставался еще день пути при хорошей погоде.
– А что Архимед, – спрашивал Федор накануне вечером у греческого военачальника, глядя, как очаровательная служанка в прозрачном хитончике подливает ему вина, – уже выполнил наш заказ?
– Работает. Но, честно говоря, – поделился Гиппократ, – этот заказ его очень тяготит.
– А что случилось, – удивился Федор, делая глоток терпкой жидкости и заедая его засахаренными фруктами, – мне казалось, что он любит создавать.
– В том-то и дело, что этот взбалмошный старик опять увлекся какими-то расчетами и его сильно раздражает, что нужно тратить время на изготовление давно понятных вещей, – сообщил Гиппократ, – он мне не раз уже жаловался на это и просил передать часть работы подмастерьям. Мы подрядили ему в помощь лучших корабельных плотников и дали нескольких инженеров, но Архимед, едва познакомившись, обозвал их неучами и выгнал вон. А других не нашлось. Так что пришлось ему самому продолжать работу.
– Теперь понятно, – кивнул Федор, глядя, как Урбал и Летис, не участвуя в разговоре, молча потягивают вино, рассматривая пышное убранство особняка главнокомандующего Сиракуз, – а Ганнибал меня постоянно спрашивает, почему обоз заполняется так медленно.
– Я же отправил на днях грузовой корабль с баллистами и катапультами, – удивился в свою очередь грек, – а следом и корабль с каменными ядрами из наших каменоломен. Разве они не прибыли в Тарент?
– Да нет, все в порядке, – поспешил успокоить его Чайка, – прибыли. Но нас интересуют главные изделия Архимеда.. – Он чуть не сказал «главный калибр». – Те, которые остальные «неучи» без него сделать не смогут. Для похода на Рим они просто незаменимы. Так что даже Ганнибал согласился подождать.
Пирушка у хозяина Сиракуз затянулась почти до утра, и сильно захмелевший Федор, вместо того чтобы завалиться спать, был вынужден в сопровождении друзей брести в сторону порта. В предрассветной мгле они едва не заблудились, вызвав подозрение у проходившего патруля греков и даже едва не подравшись с гоплитами. Летису не понравилось, как с ним разговаривали греческие солдаты. И хотя он не понял ни слова, все равно решил, что его обидели, и оттолкнул от себя одного из них. Греки схватились за мечи, но Чайка дипломатично разрешил готовую возникнуть ссору между союзниками, сославшись на Гиппократа, имя которого оказало необходимое действие. В конце концов они добрались до порта и поднялись на борт своей квинкеремы. Хорошо еще улицы были знакомые, немало римской крови было на них пролито.
Прибыли они вовремя. Капитан Бибракт встречал их буквально у трапа.
– Я только что получил приказ покинуть гавань, – сообщил он Федору, – просто не знаю, что бы мне пришлось сделать, если бы вы не объявились.
– Все в порядке, – успокоил его Федор, слегка опиравшийся на плечо Летиса, – мы проводили переговоры с местным командованием. В случае чего пришлось бы немного задержаться, все равно Гетрамнесту командовать осталось всего один день. Потерпит. А потом мы станем флагманом.
Бибракт, как оказалось, не посвященный во все детали, был приятно удивлен.
Плавание до Лилибея не принесло никаких неожиданностей, если не считать того, что Федор увидел в проплывавшей мимо эскадре римлян. Но в конечном итоге никто их не атаковал. Плыть вдоль южной оконечности большого острова было не так опасно, как вдоль северной. Здешние воды, «зажатые» с одной стороны африканским берегом, на котором стояла столица метрополии, а с другой сицилийским, где находилась целая россыпь карфагенских городов-крепостей, считались, по сути, внутренним морем Карфагена. Конечно, римляне и сюда могли проникнуть, но, потеряв Сицилию, давно так не рисковали, – до ближайшего «дружественного» берега было довольно далеко.
Перед тем как вздремнуть, Федор долго отдыхал на жесткой лежанке, слушая скрип снастей отплывающего корабля и вспоминая, как прощался с Юлией и Бодастартом, сообщив им о внезапной разлуке.
– Что же, – сдержав слезы, сказала римлянка, одетая в яркую желтую тунику, Федор заметил, что в последнее время она стала одеваться как финикийская женщина, – здесь я хотя бы буду жить в городе среди людей, которые будут напоминать мне о тебе, а не на пустынном берегу. Да и дом здесь гораздо больше, я найду чем заняться, пока ты будешь в дороге.
– Если бы ты знала, – пробормотал Федор, теребя кожаный ремень, – как я не хочу уезжать. Но я солдат и должен воевать там, куда пошлют. Я даже не могу сказать тебе, куда плыву.
– Главное, возвращайся скорее, – ответил римлянка, одарив на прощание долгим поцелуем, – мы будем тебя ждать.
– Возьми меня с собой, – вдруг отчетливо проговорил сын, глядя снизу вверх на закованного в доспехи отца, – я тоже хочу на войну с римлянами. И у меня есть меч.
Он продемонстрировал Чайке свой деревянный клинок, которым рубил траву во дворе.
– Еще успеешь, Бодастарт, – ответил Федор, присев на корточки рядом и стараясь не смотреть на вздрогнувшую при этих словах Юлию, – для этого тебе придется немного подрасти. А пока охраняй маму.
Бодастарт кивнул, поднял свое оружие и с серьезным видом встал рядом с Юлией, взяв ее за руку. А Федор, развернувшись, зашагал сквозь рассветную суету на улице в сторону близкого порта. Такими, державшимися за руки, Федор их и запомнил, отпечатав в своей памяти. Впервые в жизни ему, едва обретшему не только новый дом, но и соединившемуся с семьей, действительно не хотелось уходить на войну. Но Ганнибал не оставил ему выбора. Рим еще не был повержен, и требовалось отсечь все сопротивлявшиеся конечности, чтобы, в конце концов обезглавить тело.
Пока Федор спал, караван военных судов обогнул мыс Пахин и прошел Камарину. Затем, когда Чайка инспектировал личный состав, они миновали Гелу и печально знаменитый мыс Экном, где почти сорок лет назад карфагенский флот потерпел сокрушительное поражение. А теперь приближались к Агригенту, городу, где был построен и назван в его честь тот самый корабль, палубу которого сейчас топтали подошвы башмаков Чайки. Живописный берег Сицилии, видневшийся неподалеку, постепенно таял в вечернем сумраке.
– Разве мы не сегодня прибудем в Лилибей? – удивился Чайка, которому доложили, что крепостные стены на горизонте – это Агригент. Федор был уверен, что путешествие подходит к концу.
– Только завтра, – почти не скрывая своей радости, подтвердил Бибракт, который был ко всему еще и родом из Агригента и надеялся посетить этим вечером родных. – Мы двигаемся медленнее, чем рассчитывали, из-за бокового ветра. Я получил приказ ошвартоваться на пирсе Агригента.
– Ну что же, – нехотя подтвердил Чайка, – выполняй.
Эта ночь прошла спокойно. Бибракт с разрешения Чайки сошел на берег, перепоручив судно своему помощнику. Федор, которому отвели помещение в одном из домов на берегу, решил не покидать корабль и отправил туда вместо себя всех ливийских послов. Те с радостью восприняли это предложение. По всему было видно, что Хират и остальные не относились к завзятым морякам. Они предпочитали твердую землю палубе, постоянно качавшейся под ногами. Федору же было все равно. Он одинаково хорошо ощущал себя и на земле и в море. Сказывалась закалка морского пехотинца. Поэтому, несмотря на корабельную суету и доносившиеся снаружи шумы, выспался он хорошо. Даже не заметил, как корабль вновь вышел в море.
– Где мы сейчас? – поинтересовался Чайка у Бибракта, когда наконец выбрался на палубу, отметив, что все ливийцы вернулись на корабль. Они стояли сейчас группой на носу корабля, упершись руками в ограждение, и наблюдали за морем, что-то оживленно обсуждая. Их кирасы поблескивали в лучах дневного солнца.
– Прошли уже треть пути до места, – отрапортовал Бибракт, который после встречи с родственниками еще не твердо держался на ногах. Впрочем, Федор сделал вид, что не заметил. Бибракт и в таком состоянии был способен привести корабль куда угодно. На то он и моряк.
Оторвав взгляд от гористого сицилийского берега, Федор бросил взгляд вперед, на далеко оторвавшуюся от остальных флагманскую квинкерму, на которой плыл Гетрамнест. Между ним и кораблем Федора рассекали волны квинкеремы, на которых были размещены бойцы Адгерона и Карталона, с которыми он толком не успел ничего обсудить перед отправлением. Затем Чайка взглянул назад, где на нескольких кораблях разместились солдаты из хилиархий Атебана и Абды. «Успеем еще поговорить, – решил он, – дело долгое».
Закончив осматривать море и корабли, Чайка подошел к послам Гасдрубала, решив прояснить для себя несколько вопросов, не дававших ему покоя.
– Доброе утро, – поприветствовал он низкорослого Хирата и остальных, пройдя через весь корабль и останавливаясь в нескольких шагах от ливийцев, – как провели ночь?
– Отлично, Чайка, – поблагодарил его словоохотливый ливиец, – дом был очень просторным, да и в погребах кое-что водилось, зря ты не стала там ночевать.
– Привыкаю к жизни моряка, – отшутился Федор, – нам ведь еще долго плыть.
– Не очень, – сообщил Хират, – всего несколько дней. Если, конечно, римский флот не помешает нашим планам.
– А куда вы собирались отправиться из Лилибея? – уточнил Федор, вспомнив о том, что Ганнибал велел ему перед отплытием решить этот вопрос с послами прямо на корабле и без лишних ушей. – В Тарракон?
– Мы собирались плыть оттуда в Сагунт, – сообщил ему Хират, и Федор заметил, как он осторожно посмотрел по сторонам. Но, кроме четырех человек, принимавших участие в разговоре, рядом никого не было. Ближайшие матросы находились сейчас у мачты и возились со снастями. Ветер был сегодня попутный, и корабль шел на всех парусах.
– Почему не прямо к Тарракону? – удивился Федор. – Ведь, насколько я знаю, город осажден и ожидает нашей помощи?
– Это так, – наклонил голову Хират, – город почти блокирован с суши легионерами Публия Корнелия Сципиона и с моря большими силами римского флота. А потому Гасдрубал, который находится там же, приказал нам высадиться в Сагунте, чтобы не подвергаться лишней опасности.
– Хотя мы можем встретить римлян повсюду, – вставил слово бородатый ливиец со щербатым лицом, – стоит только отчалить от берегов Сицилии и выйти в открытое море.
– Ты прав, Зета, – заметил на это Хират, – они обнаглели настолько, что стали наведываться даже на Балеарские острова, где мы набираем своих пращников. Несколько раз даже высаживали там десант и пытались захватить наши колонии. Хвала Баал-Хаммону, безуспешно. Но они не прекращают попыток.
– Ясно, – кивнул Федор Чайка, схватившись за ограждение, оттого что корабль резко накренился, провалившись между двух волн, – значит, в море до сих пор они почти что хозяева. А что же наши корабли, ведь я слышал, что из столицы в Испанию уже отправляли большой флот.
– Не такой уж большой, – подтвердил Хират, – всего сорок пять квинкерем, половина из которых охраняет Новый Карфаген и казну испанской армии. А большая часть остальных погибла в боях с римлянами. Кораблей у нас совсем не много, а вот братья Сципионы, по слухам, обладают минимум сотней квинкерм, часть которых участвует в осаде Тарракона, а остальные почти свободно курсируют вдоль нашего берега.
Этой информацией Федор был немного озадачен. Пребывание с Магоном, братом Ганнибала, в столице и общение с сенатором оставили у Чайки впечатление, что все военные ресурсы метрополия делит между Итальянским и Испанским фронтами, причем почему-то в пользу последнего. Видимо, в сенате были уверены, что Ганнибал настолько хорош, что справится своими силами. Был, конечно, еще и Африканский фронт, «тыловой», на котором то и дело приходилось наводить порядок. Многочисленные нумидийские и ливийские царьки то и дело поднимали восстания в тылу карфагенских владений, опустошая плодородные земли. Происходило это обычно в самый неподходящий момент, когда все военные силы требовалось отправить в совершенно другой район. Как сейчас, например.
Чайка также припомнил, что этот «внутренний» сухопутный фронт был особенно дорог давнему врагу семейства Баркидов сенатору Ганнону, который выступал против заморской колонизации, считая, что расширение сухопутных владений на Африканском континенте должно быть главным направлением политики Карфагена.
«В чем-то этот сенатор даже прав, – подумал Федор, надолго замолчав, чем озадачил собеседников, – в Африке богатств хватает, только она еще не такая развитая, как Средиземноморье. Да и финикийцы – народ мореплавателей, что ни говори. Без моря жить не смогут. Неужели Ганнон оттянул туда все свободные вооруженные силы? Ну пехота, конница и слоны, еще понимаю. Но корабли-то там не нужны. Разве что побережье Нумидии патрулировать, да только зачем. Впрочем, мог и не использовать, а просто задержать под каким-нибудь предлогом. Сенаторы – время тянуть мастера».
– А что, нет ли сейчас каких-нибудь волнений в Африке? – поинтересовался Федор, нарушив молчание.
Хират обменялся удивленным взглядом со своими спутниками, как будто не понимая, о чем это Федор, – сам-то он хоть и был ливийцем, но служил верой и правдой Карфагену, – но все же ответил.
– Какие-то волнения там всегда есть, – проговорил Хират, – не всем племенам нравится служить Карфагену. Да Рим в последние годы стал отправлять туда своих посланников, которые обещают местным царькам золотые горы, возмущая народы к неповиновению. Их, конечно, отлавливают и казнят, но спокойствия в провинции это не прибавляет.
Хират умолк, почесал бороду, словно пытаясь что-то припомнить.
– За последние годы, что я повел в Испании, никаких серьезных восстаний за морем не было. Если бы что-нибудь случилось, Гасдрубал бы узнал об этом первым. Советники из метрополии бывают у него в штабе регулярно.
– Самое серьезное происходит сейчас у нас в Испании, – вставил слово Мета, невесело усмехнувшись, – где консулы хотят отобрать наши земли.
– Понятно, – кивнул Федор, не особенно удовлетворившись ответом. Почему Карфаген не высылает флот в достаточном количестве, чтобы разрушить римское превосходство на море, ему было непонятно. Ведь верфи работали исправно, да и деньги, несмотря на затяжную войну на нескольких фронтах, имелись. Этим Карфаген славился всегда, и город мог вполне успеть построить необходимое количество кораблей, чтобы дать решающее сражение на море. Но этого почему-то не происходило. Значит, основной флот, скорее всего, если и был построен, то оставался в самой столице, повинуясь чьему-то приказу. А уж повод оставить флот поближе к берегам метрополии найти было нетрудно. Например, возможное нападение римлян, несмотря на то что Ганнибал сам стоял буквально у ворот их столицы. Параллельная высадка десантов на побережье противника уже не раз бывала как в истории этой войны, так и в войнах Карфагена с Сиракузами.
Узнав все, что пока было необходимо, Федор закончил разговор и отправился на вторую палубу, чтобы разыскать Летиса и Урбала, в сопровождении которых собирался сойти на берег. Тем более что на горизонте уже показался какой-то город. Возможно, это и был Лилибей.
Федор не слишком ошибся. В Лилибей они прибыли через четыре часа, под вечер, когда солнце начало уже понемногу опускаться. Это был большой портовый город-крепость, обнесенный высокой зубчатой стеной. Гавань Лилибея, в которой скопилось огромное количество военных и торговых кораблей, тоже была хорошо защищена. Два мола, что охватывали ее, были увенчаны стеной с башенками, полными солдат и метательных машин, которые были призваны воспрепятствовать высадке десанта на них. А вход в гавань, как и в самом Карфагене, осуществлялся через ворота, перегороженные двумя массивными цепями на некотором расстоянии друг от друга.
– Ого, да здесь, похоже, собрался тот самый флот, о котором я думал, – невольно воскликнул Чайка, разглядывая корпуса многочисленных квинкерем и триер, выстроившихся вдоль внутренних пирсов, когда его корабль преодолел главные ворота и вошел в акваторию порта, – интересно, сколько их уйдет отсюда в Испанию.
– Даже если половина, – заметил на это Урбал, стоявший рядом и тоже считавший взглядом корабли в гавани, – это уже будет неплохая помощь. Их здесь немногим меньше сотни, считая триеры.
– Да, похоже, – подтвердил Федор, закончив свои наблюдения, – только мне кажется, что часть из них останется охранять город. Ведь Лилибей – мощная крепость и лакомый кусочек для римлян. Ты помнишь, как долго армия Аравада не могла его взять?
Урбал кивнул. Бой, в котором им не пришлось принимать участия, по рассказам пунийского полководца, был очень жарким. Прежде чем Лилибей вновь перешел в руки финикийцев, когда-то основавших его, здесь полегло множество солдат. Да и укрепления пришлось потом отстраивать чуть ли не заново. «А кроме того, – вспомнил вдруг Федор, – где-то здесь погиб человек моего благодетеля сенатора Магона. Как он здесь оказался и не с ним ли должен был встречаться Кассий, декурион шестой турмы двадцать второго легиона, вот что мне хотелось бы знать. Кассий тоже убит и концы в воду. Убит тихо, но в Сиракузах, значит, предатель был все время где-то поблизости и получал сообщения от своих хозяев. Только вот где его хозяева, в Риме или, не дай бог, в Карфагене?»
Эти размышления навели Федора на мысль разыскать место, где погиб человек Магона – посланцем Федор пока не торопился его называть, все же речь шла о сношениях с римлянами, – и посмотреть на него. Глупость конечно, но вдруг что-то там сохранилось. Медальон, личное оружие или еще что-нибудь, за что мог бы зацепиться пытливый ум Чайки, которого уже против воли тянуло докопаться до истины. Не любил он, когда его используют втемную.
Корабли эскадры Тарента прошли к дальнему от входа в гавань пирсу и пришвартовались у внутренней стены. Неподалеку Федор заметил узкий проход в каменной кладке, ведущий, судя по всему, в следующую внутреннюю гавань, – карфагеняне были мастера обустраивать прибрежные земли сооружениями подобного типа. Чего стоили портовые сооружения Карфагена, от которых Федор до сих пор находился под впечатлением. Римский порт, который ему тоже довелось увидеть, не так впечатлял. «Не удивлюсь, если там спрятана гавань еще на сотню кораблей, – усмехнулся Федор, уже собравшийся спускаться по сходням на пирс, где их поджидали какие-то офицеры. – Хотя снаружи больше похоже на проход в котон ».
– Что мне делать? – уточнил Бибракт, едва заметив, что Федор собирается покинуть корабль. – Ведь вы теперь командир эскадры.
– Жди приказаний, – ответил Чайка, – для начала надо обсудить все детали с Гетрамнестом и остальными. После чего я проведу несколько часов в городе и вернусь. Все равно отплывать будем не раньше, чем завтра утром, а может быть, и задержимся на денек.
На берег он сошел в сопровождении послов испанской армии, Урбала и Летиса. Встречавшие эскадру офицеры, оказавшиеся посланцами Аравада, пригласили всех в большой особняк в верхнем городе. Там Чайка, к большому неудовольствию нынешнего командира эскадры, еще раз передал им волю Ганнибала, сообщив, что дальше двенадцать кораблей эскадры поведет он сам. К своему удивлению, он не услышал никаких возражений, к которым привык за последнее время натянутых отношений между двумя командующими.
– Вы получите все необходимые припасы и отплывете, как только будете готовы, – кивнул комендант порта, – а Гетрамнест отправится с остальными кораблями в Новый Карфаген. Таков приказ сената, который нам передал Аравад.
Сам Гетрамнест, уже успевший обмолвиться парой слов с комендантом по прибытии, казался удивительно спокойным для флотоводца, который лишался власти над флотом с завтрашнего утра. По его хитрой самодовольной ухмылке Федор заподозрил неладное, но виду не подал.
– У меня нет вопросов, – ответил он, рассматривая через узкое окно портовые сооружения и мачты квинкерем, – кроме одного. Сколько кораблей Гетрамнест завтра поведет в Новый Карфаген?
Комендант Лилибея обменялся многозначительным взглядом с Гетрамнестом и нехотя произнес.
– Тридцать восемь, включая триеры.
– Ого, – не сдержал эмоций Чайка, даже обернувшись, чтобы увидеть торжествующую ухмылку своего неожиданного конкурента. – Похоже, сенат на этот раз действительно решил позаботиться об испанских владениях. Отправляет туда пятьдесят кораблей.
Лица послов Гасдрубала тоже невольно растянулись в ухмылке.
– Сенат всегда заботится о своих владениях, – строгим тоном проговорил комендант, словно напомнил Федору и ливийцам о недопустимости таких разговоров.
– Ну что же, – подвел итог Федор, не давая втянуть себя в крамольные беседы, – с меня довольно и двенадцати квинкерем.
По его подсчетам, даже после того, как названный флот покинет гавань Лилибея, здесь останется еще немало сил для отражения любого нападения.
– Желаю удачно добраться до места. Встретимся в Испании, – сообщил он Гетрамнесту и, решив, что все сказано, направился в сторону дверей. Дойдя до них, Чайка, остановился и добавил, обращаясь на сей раз к коменданту: – Пусть припасы начинают грузить немедленно и работают, если понадобится, до утра. На рассвете я отплываю, а сейчас хочу пройтись по городу.
– Все будет погружено вовремя, – не стал спорить комендант.
– Куда ты направляешься, Чайка? – произнес ему вслед Гетрамнест, не вытерпев. – Разве не с нами, в Новый Карфаген?
– Ганнибал не разрешил мне рассказывать об этом, – позволил себе небольшую месть Федор и покинул особняк вместе с ливийцами.
Оказавшись на улице, он нашел там порядком заскучавших друзей.
– Я собираюсь пройтись по городу, – сообщил Федор остановившемуся рядом Хирату, – у меня здесь есть небольшое дело.
– А мы, чтобы убить время, осмотрим котон, который, по слухам, искусно сделан, – ответил Хират за всех, – и вернемся на корабль. У нас нет других дел в Лилибее.
– Хорошо, тогда до встречи на борту «Агригента», – отсалютовал Чайка ливийцам и, сделав жест друзьям следовать за собой, пошел по направлению к казармам, где на одной из башен, по рассказам, был убит человек Магона. Казармы находились на каменистых холмах, чуть в стороне от основного города, который предстояло пересечь.
– Если прогулка предстоит долгая, хорошо бы поесть, – предложил Летис, нехотя вышагивая позади Чайки по выложенной шлифованными камнями главной улице, что вела почти от самого порта до вершины холма, где располагался восстановленный храм Мелькарта.
– Некогда, – отмахнулся Федор, придерживая рукой ножны колошматившей по бедру фалькаты, – мне нельзя задерживаться в этом городе, а до захода солнца я должен кое-что отыскать. Если, конечно, хоть что-нибудь здесь сохранилось с того времени.
Здоровяк обиженно засопел, а сообразительный Урбал проследовал за ним, не задавая лишних вопросов. Если Федор считает нужным разговаривать недомолвками, значит, сам еще не уверен в успехе. Но по большей части интуиция его не подводила. За это Чайка и любил своих друзей – их можно было просить о помощи, не посвящая во все детали, хотя бы в первое время.
Никакого эскорта из отряда морпехов с «Агригента» новоиспеченный командующий эскадрой не взял. Город все же свой, а не римский. Не хотел привлекать лишнего внимания, да из памяти еще не стерся эпизод с охранниками в Тире. Чем меньше человек будет знать о его интересах в Лилибее, тем лучше. С некоторых пор подозрительность к окружавшим его людям у Федора стала расти. Особенно после нескольких нападений и даже убийств «свидетелей», которые просто не могли быть роковой случайностью. Слишком уж вовремя они случались. Вот и сейчас, ему показалось, что от форума, который они миновали несколько минут назад и где еще шла бойкая торговля, за ними увязался какой-то оборванец в лохмотьях.
Несколько раз Федор оглядывался, стараясь проверить свои подозрения, но после того как некоторое время шедшие по одной улице с ними ливийцы свернули в переулок, ведущий в сторону котона, исчез и оборванец. Впрочем, был он или нет, Федор уже не поручился бы, – слишком пестрая толпа запрудила все подходы к форуму. В Лилибей, сразу после освобождения от римлян, вернулась масса торговцев, а вместе с ними и множество слуг, резко увеличивших население прибрежного города. Сейчас, особенно в центре, было не протолкнуться. К счастью, Федор с друзьями вскоре миновали рынок и прилегавшие к нему кварталы с лавками.
Главная улица рассыпалась на множество узких улочек, петлявших вокруг двух– или трехэтажных особнячков, жавшихся к подножию холма. Город все же был построен прежде всего как военная база, главными сооружениями в которой были крепость и порт. Свободного места для жизни на этих скалах было не очень много. А потому городские кварталы росли больше вверх, чем вширь. Впрочем, для финикийских строителей было не в новинку осваивать скалы. Многоэтажные дома Федор видел в Карфагене неоднократно.
Поднявшись на очередной холм, Чайка обернулся и даже остановился, привлеченный зрелищем. Внизу, в гавани, под лучами опускавшегося солнца виднелось множество военных кораблей, изящные корпуса которых до сих пор радовали глаз Федора, так, словно он только недавно их увидел в первый раз. А рядом с побережьем, за крепостной стеной, прямо между вытянутыми зданиями складов, взору открылся небольшой, выложенный камнем, прямоугольник. Это и был котон, внутренняя гавань, в которой, даже будучи осажденными, жители Лилибея могли держать несколько кораблей и ремонтировать их. Котон был очень узким. Сейчас там стояло всего лишь две квинкеремы, да и воды со своего места Федор почему-то не разглядел. Скорее всего, ее уровень поддерживался искусственно, с помощью плотины. А при необходимости воду можно было и вовсе спустить. Чайка слышал о том, что в котоне мастера могли ремонтировать корабли «на сухую», даже не вытаскивая их на берег, благо в нем имелись все необходимые приспособления.
– Что-то я не вижу отсюда наших послов, – поделился соображениями Федор, – они собирались посмотреть на местный котон.
– Наверное, уже отправились на корабль, – вставил слово Летис, останавливаясь рядом и вытирая пот со лба, денек был жаркий, – или в кабак зашли. Я слышал, здесь знатные харчевни есть.
– На обратном пути заглянем, – не выдержал Федор.
– Вот это дело. – Летис даже просиял.
В казармы они прибыли спустя десять минут. Это было приземистое трехэтажное здание из серого обтесанного камня с узкими окнами-бойницами, примыкавшее задней стеной к скале. В нем имелось всего два входа по бокам, которые закрывались массивными дверями. При случае здесь вполне можно было держать оборону. В казармах размещались пехотинцы, имя командира которых Федору было известно от самого Аравада, и не подозревавшего о том, что Чайка так интересуется судьбой убитого приближенного сенатора Магона.
Звали его Метар – у командира двадцатой хилиархии была хорошая память на имена – и служил он здесь с того самого дня, как финикийцы отвоевали город обратно. Направляясь в Лилибей, Федор надеялся, что Метар еще никуда не переведен, ведь сил на острове было не так много. Особенно учитывая предстоящее плавание в Испанию, которое должно было лишить город некоторой части солдат. Впрочем, Лилибея, как припомнил Федор, не было в списке городов, откуда Аравад набирал экспедиционный корпус. Ни на что особенное, впрочем, Чайка и не рассчитывал, ведь прошло уже несколько месяцев. Так, интуиция.
Стоявшие на часах охранники, услышав, кто решил посетить их казармы, без особых задержек послали за своим командиром.
– Так он здесь? – обрадовался Федор, который побаивался просто не застать его на месте и уйти ни с чем, и, обернувшись к Урбалу, добавил: – Повезло.
Вскоре из казармы показался широкоплечий офицер, лет тридцати пяти, с загорелым и даже смуглым лицом. Шлема на нем не было, а панцирь едва не расходился под давлением накаченных мышц, таким крепким казался этот финикиец. Даже Летис с уважением посмотрел на его руки, похоже, способные согнуть саунион.
– Зачем меня ищет Федор Чайка? – громко поинтересовался Метар. – И что понадобилось в этом городе посланцу самого Ганнибала?
– Я здесь лишь по своему желанию, – поспешил отвести подозрения Федор. Слишком уж много слухов могло пойти после этой встречи, но делать было нечего. Он назвал себя, не ожидая, что слава командира двадцатой хилиархии африканцев, который на короткой ноге с самим главнокомандующим, докатилась и сюда.
Метар молчал, изучая троих стоявших перед ним воинов.
– Я слышал, что ты служил здесь, когда из города выбивали римлян, и захватывал эти казармы лично, – перешел к делу Федор, понизив голос и посмотрев на охранников у дверей, которые теперь не могли слышать разговора.
– Да, – не стал отнекиваться Метар, закончив наблюдения, – я служу в Лилибее с того самого дня, как со своими солдатами вышвырнул отсюда римских легионеров и убил последнего.
– Я слышал, что после штурма на одной из башен этих казарм нашли финикийца, – продолжил Федор и, прищурившись на солнце, осторожно добавил: – Который не был пленным, как оказалось.
– Ты говоришь об одном из подручных сенатора Магона? – спросил напрямик Метар, которому было не до словесных игр. Похоже, он не слишком любил мудреные речи.
– Да, – нехотя признал Федор и, бросив взгляд на своих друзей, заметил на их лицах удивление. – Не помнишь ли ты случайно, где его нашли?
– Его нашли вон в той башне, – махнул рукой Метар на угловую башенку, венчавшую собой левое крыло казармы, – но, когда мы ворвались, добивая на ходу последних легионеров, он был почти мертв.
– Что значит почти? – удивился Федор, не знавший таких подробностей. – Я думал, его нашли мертвым.
– Когда я взбежал по лестнице, заколов их центуриона, он уже еле дышал, – подтвердил командир пехотинцев, ничуть не желая скрывать подробности того дня, на радость Федора, – из спины торчал нож, но не римский кинжал, а нашей, карфагенской работы. Я в оружии знаю толк.
Федор молчал, боясь прервать собеседника. Но Метар вдруг умолк, словно позабыв, о чем говорил.
– Он что-нибудь сказал тебе? – немного надавил Федор, не выдержав.
– Что-то про корабль… – выдавил наконец из себя Метар, схватившись обеими руками за ремень, – и еще про письмо и какую-то птицу.
– Птицу? – удивился Федор, отметив про себя, что при нем было письмо.
– Да, – кивнул с растерянным видом Метар, – прохрипел «я потерял птицу» и умер.
Федор помолчал несколько секунд, обдумывая услышанное, и вдруг спросил:
– Я могу осмотреть место, где он умер?
– Если желаешь, – согласился Метар, – но вряд ли найдешь что-то интересное. В той башне у нас теперь устроен склад оружия, так что там каждый день шляется масса народа.
Командир пехотинцев направился в казармы, а Федор, Летис и Урбал следом за ним. Уже когда они прошли два этажа казармы, заполненной потным запахом сотен солдатских тел, и оказались в нужной башне, Метар вдруг спросил:
– А почему этот мертвец тебя так интересует?
– Это был мой друг. Он был слугой важного лица, с которым я тоже знаком, – сообщил полуправду Федор. – Я должен кое-что уточнить по его просьбе.
– Сам сенатор Магон прислал тебя? – с восхищением проговорил Метар, даже останавливаясь на одном из пролетов лестницы, под узким окном, сквозь которое едва пробивался свет. – Это великий человек. Если увидишь его скоро, Федор Чайка, замолви за меня словечко.
– Непременно, – кивнул Федор, поневоле останавливаясь в проходе, где мог пройти только один человек. Летис с Урбалом замерли позади. – Только я увижу его еще не скоро. Сенатор в столице, а я плыву в Испанию. Но обещаю не забыть. Карфагену нужны хорошие солдаты. Долго еще идти?
– Мы уже на месте, – ответил Метар, указав рукой под окно, – вот здесь он и лежал, на боку. Но смотреть тут нечего.
Тем не менее Федор шагнул вперед, протиснувшись мимо Метара, и, нагнувшись, стал пристально вглядываться в каменные ступени, так плохо подогнанные друг к другу, что между ними виднелись широкие щели. Некоторое время он молча изучал поверхность, отполированную солдатскими башмаками, как вдруг в одном из проемов что-то блеснуло.
В этот момент Метара снизу окликнули.
– Я здесь, наверху, – крикнул он, и, обернувшись к Федору, добавил, как бы извиняясь: – Спущусь на склад, а вы можете вволю смотреть на эти ступеньки. Все равно здесь ничего нет. Но, когда я вернусь, вам придется уйти, поскольку мне нужно выдавать пароли ночным патрулям.
– Хорошо, – кивнул Федор, не веря своему счастью, а когда тот ушел, посмотрел на Летиса и приказал глухим шепотом: – Дай кинжал!
Ничего не понимающий здоровяк вынул и протянул узкое лезвие, а Федор, схватив его, присел на корточки и быстро выковырял из щели между плитами какую-то цепочку. В этот момент снизу вновь послышались шаги. Федор, не глядя, засунул ее за панцирь и встал, вернув кинжал другу.
– Это я, – сообщил Метар, поднимаясь, – прибыл посыльный от коменданта, я должен заниматься службой.
– Мы уже уходим, – ответил Федор, окинув на прощание нарочито безразличным взглядом узкую лестницу, – ты был прав, здесь нет ничего интересного.
– Сколько времени прошло, – подтвердил Метар, разводя руками.
– Но при случае я напомню о тебе Магону, – добавил Федор.
Выйдя из казарм, они прошагали метров двести. Свернув за угол ближайшего дома, Федор остановился на пустынной улице и вытащил из-за панциря свою находку. В вечернем свете блеснула тонкая цепочка, но не та, что в глубине души боялся увидеть Федор. Птицы с обломанным крылом на ней не было. Зато на ней была подвешена небольшая монета, на которой с одной стороны он разглядел дельфина, плывущего по волнам, а на другой сову. Вместо глаз совы зачем-то были просверлены два отверстия. Монета была карфагенская.
– Тоже птица, – пробормотал Федор, пряча находку обратно и еще не зная, что с ней делать. – Ладно, возвращаемся на корабль. – Но, посмотрев на разочарованное лицо Летиса, добавил: – Через харчевню.
– Вот это дело, – подтвердил Летис правильность решения, – а то у меня в животе уже урчит от голода. Нельзя же ложиться спать голодным. Завтра ведь весь день в море болтаться.
И он первым пошел вперед.
– Что мы ищем? – не выдержав, все же спросил Урбал, приблизившись к Федору, когда они зашагали вниз по пустынной улице постепенно погружавшегося в сон города.
– Еще и сам не знаю, – признался Чайка, – так, хотел кое-что уточнить.
– Командир пехотинцев назвал убитого человеком Магона. Это его цепочка?
– И насчет цепочки не уверен, – ответил Чайка, пристально взглянув в глаза другу, – Метар ведь прав, народу там проходила тьма с тех пор. Мог и кто-то другой обронить.
– Но ты так не думаешь? – продолжал задавать вопросы Урбал, и Федор уже пожалел, что взял друзей с собой. Поначалу все шло хорошо. Но Урбал явно заинтересовался этой историей, связанной с Магоном. Да и кто бы на его месте не заинтересовался.
Они прошли по пустынной улице молча еще метров пятьдесят. И Чайка уже придумал, что ответить Урбалу, как вдруг из переулка навстречу им вышли пятеро человек с обнаженными мечами в руках. Все они были в лохмотьях, под которыми, однако, наметанный глаз Федора заметил короткие кожаные панцири. Да и в движениях чувствовалась выучка. Эти ребята только хотели казаться бродягами, а на самом деле были воинами. Или бандитами. В любом случае оружие держать умели.
«Значит, я не ошибся, – вынужден был признать Федор, вспоминая того бродягу, что исчез недалеко от котона, – это по нашу душу».
Летис, шедший первым, от удивления даже остановился. А Федор, услышав шорохи за спиной, обернулся и заметил, как сверху улицу перекрыли еще семеро с мечами и кинжалами в руках.
– Нет, поесть мне сегодня, похоже, не дадут, – выругался Летис, выхватывая фалькату, и рявкнул: – Ну, кто рискнет подойти первым?

Глава шестая
Деревня ардиев

Две баллисты тоже были ощутимой потерей, но с ней ему было легче примириться, чем с потерей орудия, изготовленного самим Архимедом. Да еще с таким трудом выпрошенного у Федора. Поэтому Леха быстро успокоился и, сделав все необходимые распоряжения, был готов выступать. Но, прежде чем снова тронуться в путь, чтобы заблаговременно разыскать место для ночлега, он успел узнать еще одну новость.
– Мы тут захватили одного из вождей этих ардиев, – доложил ему подъехавший Инисмей, – может пригодиться.
– Вот подарок, так подарок, – окончательно пришел в хорошее расположение Ларин и сделал повелительный жест рукой, – давай его сюда! Сейчас мы с ним потолкуем. И грека позови.
Когда упиравшегося широкоплечего воина в козьей шкуре с разбитым в кровь лицом и связанными за спиной руками приволокли к головной телеге, Эвбиад, оставив кельтов, был уже там.
– Хорошо тебя отделали, – проговорил Леха без всякого сожаления, рассматривая волосатого воина в изорванной одежде. У этого пирата была рассечена бровь и разбита скула, бока ему тоже намяли основательно. Впрочем, пленный ардий был жив, на ногах стоял и даже огрызался, бросая полные ненависти взгляды в сторону своих конвоиров, словно совсем не боялся смерти. Шестеро скифов на конях, к одному из которых был накрепко привязан пленный, окружили его с трех сторон, чтобы не вздумал бежать.
– Он убил своим топором пятерых наших воинов, – пояснил Инисмей такие меры предосторожности, – пока его не скрутили. Бился вместе со своим отрядом, человек пятьдесят их было, значит, местный вождь.
– Вождь, говоришь, – усмехнулся Ларин, слезая с коня и останавливаясь напротив пленника.
– Ты знаешь язык ардиев? – обратился Леха к Эвбею, а когда старик неуверенно кивнул, приказал: – Спроси, как его зовут.
Грек пробормотал какую-то тарабарщину. Ардий, судя по всему, понял, что от него хотят. Повел плечами и, злобно посмотрев на своих конвоиров, буркнул что-то в ответ.
– Он не хочет называть своего имени, – обернулся к Лехе переводчик, – пока его не развяжут. Он вольный человек.
– Может, тебе еще и топор дать? – не выдержал Леха и, шагнув к ардию, вперил в него полный злобы взгляд. – За то, что ты положил в бою столько моих людей, вольный человек, я тебе могу голову отрубить без затей. Так что ты меня еще благодарить должен за то, что я с тобой тут разговариваю. А время даром я терять не хочу. Так что выбирай – или будешь говорить со мной, или…
Немного успокоившись, Леха вновь повернулся к Эвбею.
– Пусть скажет, сам он додумался напасть на обоз или ему кто-то подсказал? А заодно далеко ли отсюда находится его деревня?
Была у Ларина мыслишка до наступления темноты навестить эту деревеньку с ответным визитом и «зачистить» всех, кто еще не успел сбежать. Вечерело. И шанс был слабый, но пока был, если это недалеко. Надо было торопиться. А то ночевать придется прямо на дороге.
– Он не скажет, где его деревня, – перевел Эвбиад, – даже под страхом смерти.
В этот момент позади раздались крики ярости, и Ларин, обернувшись, увидел, как к месту допроса пытается прорваться один из кельтов. В руках он держал меч и, судя по всему, очень хотел побеседовать с вождем ардиев. Наверно, одним из убитых этим вождем был кто-то из его соплеменников.
– Не подпускайте его! – приказал Ларин и приказал переводчику: – Объясни ему, что это мой пленник и, пока я с ним не разберусь, он станется в живых.
Грек смерил кельта опасливым взглядом, но подчинился. Едва выслушав то, что попытался разъяснить ему Эвбиад, он оттолкнул старика в сторону, намереваясь пройти, но дорогу ему преградили конные скифы, направив на него свои копья. Обругав всадников на своем языке, кельт все же смирился с судьбой, в ярости отбросил меч в сторону и сел на придорожный камень, ожидая, чем закончится допрос. Уходить и терять из вида этого ардия он явно не собирался.
– Значит, не скажет, где его деревня? – уточнил Леха, возвращаясь к разговору.
Грек отрицательно помотал головой.
– А мне и не надо, – неожиданно отмахнулся Леха и, обернувшись к переводчику, добавил: – Сами найдем. Кельты ведь знают, где эта деревня?
– Думаю, да, – понял ход его мыслей Эвбиад, посмотрев на кельта, который, словно почуяв, что разговор вновь зашел о нем, вскочил и стал мерить шагами дорогу. Даже подобрал свой огромный меч. – Ведь земли скордисков лежат немногим дальше. До них всего около дня пути. Завтра уже должны войти в их владения.
– Отлично, – решил Леха, недобро усмехнувшись, – тогда объясни этому вольному человеку, что я его последний раз спрашиваю, сам он сюда пришел или послал кто?
Грек перевел. И Ларин, ожидая, что пленник вновь будет отмалчиваться, был несказанно удивлен, когда того вдруг словно прорвало. Ардий долго что-то говорил, брызжа ядовитой слюной. И адмиралу показалось, что тот изрыгал все возможные проклятия на голову скифов. Когда переводчик донес до него смысл сказанного, Леха понял, что был недалек от истины.
– Он говорит, что ардии – вольные люди и никому не будут подчиняться. Ни македонцам, ни скифам, захватившим окрестные земли. А потому они всегда будут биться с ними, убивать и помогать их врагам. В этот раз они согласились помочь римлянам, которые сообщили им о скором прибытии обоза в их земли и пообещали большую наживу, если ардии уничтожат его. Но они не смогли и теперь не получат от консулов обещанного золота.
– Так значит, это не пиратская вылазка, – усмехнулся очень довольный услышанным адмирал, словно ничего другого и не ожидал услышать, – римляне навели. Да еще золота обещали. Ай да консулы, и тут достали. Ганнибала на них нет. Ну ничего. Недолго осталось ждать Риму, пока машины Архимеда сотрут его с лица земли.
Леха отвернулся от пленника.
– Теперь мне все ясно, – проговорил он, отходя в сторону и словно мгновенно позабыв о существовании вождя ардиев.
– А что с ним делать? – поинтересовался Инисмей. – Убить?
– Зачем, – обернулся Леха, – у меня есть идея получше. Я хочу посмотреть, как он дерется. Отдайте его нашему проводнику. Пусть сам с ним разделается. Развяжите этого ардия и топор верните.
Некоторое время ни пленник, с которого сняли путы, ни кельт не верили в такой исход. Но когда перед вождем ардиев бросили на землю его оружие, а скифские всадники разъехались в стороны перед кельтом, открывая ему дорогу, обоим стало все ясно. Не теряя ни мгновения, вождь ардиев подхватил с земли топор и, вскинув его, приготовился к бою. А кельтский воин, подняв над головой меч, бросился вперед с таким яростным воплем, словно ждал этого мгновения всю жизнь.
Перед тем как они сошлись на битву, ардий что-то громко прокричал, обращаясь явно к адмиралу, который, взобравшись на коня, вместе с остальными скифами, оцепившими небольшое пространство, ожидал начала смертельной схватки. Всем было ясно, что выяснять отношения эти ребята будут не до первой крови.
– Что он сказал? – спросил Леха у переводчика, который стоял неподалеку.
– Он поблагодарил вас, – ответил грек.
– За что? – не понял Леха.
– За то, что дали ему возможность умереть как воину, – пояснил Эвбиад.
– Мы тоже воины и чтим традиции, – быстро нашелся Леха, на самом деле удивленный тем, что нечаянно смог оказать этому пирату услугу. Зато перед своими бойцами он выказал благородство, увидев в их глазах одобрение. Любой из них предпочел бы смерть на поле битвы позорной казни.
Кельт и ардий сошлись в поединке. Кельт нанес удар первым, с разбегу взмахнув своим длинным, почти двухметровым мечом, которым метил в голову своего противника. Но того не зря охраняли шестеро воинов. Парень был крепкий. Он увернулся от удара и тут же оттолкнул от себя кельта рукоятью топора, ощутимо приложив по ребрам. От толчка кельт отлетел на пару метров и, зацепившись за торчавший из земли корень дерева, упал. Ардий сразу же бросился в атаку и нанес мощный удар своим исполинским топором, который должен был расколоть голову его проводнику. Однако кельт уже откатился в сторону и даже вскочил на ноги, держа в руках свое оружие.
Бой сместился с дороги на край леса. Скифы немного подались назад, освобождая пространство, но Ларин сделал знак следить в оба. «Кто их, этих пиратов, разберет, – размышлял командир осадного обоза, – может, он тут только прикидывается, что решил расстаться с жизнью. А сам топор бросит, и бежать в лес. Но я ему такого удовольствия не доставлю. За кровь скифов этот римский наемник должен ответить».
– А разве мы не хотели сберечь проводника? – осторожно поинтересовался Инисмей. – Я ведь должен был охранять его от опасностей.
– В крайнем случае, – успокоил скорее себя, чем сотника, Леха, – у нас останется последний. До Истра, говорят, не так чтобы далеко. Как-нибудь доберемся. Не впервой.
Кельт заревел, как разъяренный кабан, и вновь махнул мечом. Ардий отшатнулся, – меч прошел буквально в миллиметре от его плеча, вспоров козью шкуру. Новый удар топора должен был отрубить кельту правую ногу, но тот вовремя убрал выставленную вперед стопу, и острие лишь отбило щепку со ствола дерева. Топор ардия был не такой, как у кельтов, он имел только одно широкое лезвие, зато какое. Им можно было перерубить средней толщины дерево. Впрочем, виденное адмиралом кельтское оружие не уступало этому. Но проводник оказался у места допроса именно с мечом, хотя Леха был не прочь увидеть, как они разрешили бы спор на топорах.
Ардий продолжал теснить своего противника, который, отбивая удары более тяжелого оружия, отступал, осматривая дорогу. Уклонясь и взмахивая изредка мечом, длинноволосый кельт то кружил по дороге, то прятался за деревьями, но пока так и не нанес точного удара. Это продолжалось несколько минут. Поединок начинал затягиваться, а Ларин даже заскучал. Он рассчитывал, что все решится быстрее, за несколько хороших ударов. «Он, что, решил измотать противника, – подумал Ларин, увидев, как его проводник в очередной раз пригибается и отступает, уклоняясь от удара, – ждет, пока тот сам не рухнет от усталости?» Его так и подмывало крикнуть кельту, словно гладиатору, – добей его!
Но ардий и не думал уставать. Он был какой-то двужильный. Все махал и махал топором. Однако закончилась схватка неожиданно. После очередного взмаха, когда ардий взметнул топор над головой, чтобы обрушить его на своего противника, кельт вдруг резко поднял меч горизонтально земле, оттолкнулся, словно хотел прыгнуть вперед, и нанес быстрый колющий удар в грудь. Противник, уже привыкший к одним рубящим ударам, явно не ожидал выпада. Это было так просто и быстро исполнено, хотя удар требовал большой силы, что Ларин даже не успел удивиться. Вождь ардиев был пронзен насквозь – огромное лезвие пробило шкуру и вышло из спины, по которой заструилась алая кровь, стекая ручейками на землю.
Вождь, поняв, что убит, прохрипел что-то, выронил массивный топор и рухнул на камни. А кельт опустился рядом и, отбросив ненужный теперь меч, вытащил из-за пояса кинжал. Над дорогой тут же зазвучала его громкая победная песня. Кельт пел так самозабвенно, что казалось, ничто больше его уже не интересует.
– Я видел все, что хотел, – проговорил адмирал, разворачивая коня, едва кельт взялся за волосы убитого ардия.
Леха не хотел видеть, как кельт отрезает голову поверженного противника, чтобы прибить ее потом на стену своего жилища как военный трофей. Но и мешать этому не хотел. Его просто не поняли бы собственные воины. Такие уж в этом времени бытовали нравы.
– Разыщи второго, – приказал Леха переводчику, – и расспроси, где находится деревня.
Спустя пятнадцать минут Ларин уже знал все, что нужно. Деревня ардиев стояла километрах в десяти отсюда, если двигаться в обход по дороге. И почти половину можно было срезать, если двигаться через лес.
– Успеем еще до захода солнца, даже по дороге, – решил Леха, натягивая поводья, – покажем этим недоноскам, что такое скифская конница.
После нападения на обоз адмирал недосчитался без малого полсотни бойцов. Это его не радовало, – потерять столько солдат, еще даже толком не отдалившись от побережья Адриатики. Бой они, конечно, выиграли и ардиев положили вдвое больше, но, если считать две сгоревшие и две поврежденные баллисты, римляне все равно могли записать себе в актив этот день. Отряд Ларина стал меньше. А сами они, натравив ардиев на скифов да еще не расплатившись с ними, остались только в выигрыше. И теперь Леха хотел отомстить тем врагам скифов, кто ушел от его меча. Пусть не многих он там найдет, но зато в тыл ему сегодня и завтра уже никто не ударит.
«Надо будет отправить гонца к Иллуру, чтобы получше „зачистил“ потом эти места, – размышлял Леха во время бешеной скачки по узкой дороге, – а пока я сам поработаю».
Двое оставшихся кельтов с радостью вызвались показать им деревню. Леха дал им коней, которых у него теперь был даже излишек, а грека-переводчика оставил у обоза. В бою и так все понятно будет, без перевода.
Обогнув заросший лесом холм, дорога пошла вниз по лесной просеке, словно специально прорубленной в этой чащобе, и привела их к мосту. Переправа, шириной в несколько бревен, нависала над бурливой рекой. Скалистые берега обрывались вниз отвесно, бродом здесь и не пахло. Едва выскочив на открытое пространство, Ларин, скакавший впереди двухсот скифов, которых взял с собой на это дело, увидел в сумерках силуэты нескольких ардиев, что торопливо разбирали мосток. Двое воинов, забросив луки за спины, с натугой подняли огромное бревно, скинув его в реку на глазах подоспевших скифов.
– Вовремя мы сюда успели, – обрадовался адмирал, – еще чуток, и не видать бы нам другого берега. А ну, остановить их!
Повторять команду не стоило. Скакавшие первыми всадники мгновенно сдернули луки и быстро перебили тех, кто находился на мосту, расстреляв их почти в упор. Последний ардий попытался убежать, но получил стрелу в спину и, покачнувшись, упал в бурный поток.
– Вперед! – приказал Ларин. – Еще до того как стемнеет, мы должны быть в этой чертовой деревне!
Скифы по одному переправились на другой берег и, не дожидаясь остальных, устремились дальше. Однако Ларин приказал Инисмею оставить здесь человек двадцать для охраны. Неизвестно было, сколько ардиев еще бродит по окрестным лесам.
С остальными он преодолел еще несколько километров по тропе, что теперь пошла наверх и была такой узкой, что было ясно, конница здесь редко появлялась, а сами ардии предпочитали передвигаться по лесу пешком. У развилки они вынуждены были остановиться, но подоспевший кельт махнул рукой направо, и все скифы устремились следом за ним. Тропа шла вдоль берега реки, петляя между деревьями. Откуда тот знал дорогу, Ларина не интересовало, главное – чтобы вывел точно. Ведь ночь была уже не за горами. Там, где они скакали, силуэты людей уже начинала съедать вечерняя мгла. Леха опасался, как бы вновь не напороться на засаду из лучников, но они передвигались так быстро, что скорее рассеянным в недавнем бою ардиям следовало бояться гнева разъяренных скифов.
Деревня появилась неожиданно. Выскочив из леса на полном скаку, они оказались у подножия плоского безлесого холма, почти сплошь застроенного хибарами и землянками. На первый взгляд деревня казалась пустынной, но Ларин чуял, что ардии здесь. И немало. Он оказался прав. Стоило ему заметить передвижение людей на южной оконечности деревни и направить туда своих воинов, как в воздухе засвистели стрелы.
– Эти лесные жители не хотят сдаваться без боя, – усмехнулся Леха, отбивая щитом прилетевшую откуда-то из-за обветшалого забора стрелу, – хорошо, тогда мне придется наказать их сильнее. Инисмей!
Когда сотник оказался рядом, гарцуя под стрелами ардиев, Ларин крикнул ему:
– Что-то стало темно. Поджечь деревню!
Едва сотник ускакал, скрывшись среди домов, в небо над деревней устремились горящие стрелы. Они веером, напомнив Лехе трассеры из прошлой жизни, рассыпались в небе и обрушились на дома. Вскоре на холме занялся пожар. Сразу стали видны многочисленные скифы, растекшиеся по всем деревенским улочкам, и ардии, яростно отстреливавшиеся из-за домов. Их было действительно немногим меньше сотни. Однако ни женщин, ни детей Леха среди них не заметил – видимо, уже успели сбежать, – а потому с легким сердцем отдал приказ окружить деревню и перебить всех, кто оказывал сопротивление.
Сам он, дождавшись возвращения сотника, устремился на тот дальний край, где заметил группу солдат и даже телег, что пыталась уйти от преследования по лесной дороге. Видимо, хотел сбежать еще какой-то вождь, прихватив с собой казну. Судя по охране и повозкам, он был покруче того, что попал к ним в руки. Каково же было удивление Ларина, когда, пробившись сквозь лучников, он догнал колонну и в изменчивом свете, что отбрасывал горевший неподалеку дом, разглядел римские панцири.
– Вот это номер, – радостно вскрикнул Леха, перехватывая покрепче свой меч, – сами римляне у нас в руках. Инисмей, возьми человек тридцать и отсеки их от леса, а я нападу сзади.
Перед ним было около трех десятков римских легионеров, изумленных неожиданным нападением, но тем не менее перегородившим дорогу и доступ к закрытым повозкам. На одной из них, позади строя, Леха заметил офицера. Сомкнув скутумы, римляне приготовилась к отражению атаки, хотя понимали, что против конницы, да еще такой многочисленной, им не устоять. И все же центурион – Леха сразу узнал его по шлему с поперечным гребнем – крикнул что-то ободряющее своим солдатам, чуть приподняв короткий меч.
– Он хочет умереть героем, – пробормотал Леха и махнул рукой, – так пусть умирает, мне некогда с ними переговоры вести.
Пока Инисмей завершал окружение, сминая по дороге разрозненные очаги сопротивления ардиев, Леха, не вступая в переговоры, тоже атаковал арьергард римлян. Скифы провели короткую «артподготовку» из луков, скосив человек пять легионеров, несмотря на доспехи и щиты.
– Командира взять живьем! – едва успел крикнуть он, врубаясь в шеренги римлян.
Очень ему захотелось знать, кто именно подбивал ардиев на сопротивление. Конь адмирала ударом копыт свалил переднего легионера, а Леха приголубил по шлему другого. Правда, сам едва не получил удар гладием в бок. Отбился щитом, меч римлянина только скользнул по кольчуге, и ответил ударом на удар. Угодил в лицо. Звякнув по нащечнику, его меч поразил легионера в глаз, и тот, свалившись с дикими криками, скрылся где-то внизу, обливаясь кровью. А Ларин, протаранив последнюю шеренгу, оказался уже рядом с повозкой.
Осадив коня, он поискал глазами римского офицера, но не смог в сгущавшихся сумерках разыскать его. За это время сразу трое легионеров оказались рядом. Один нацелился рубануть мечом ногу адмирала, но чуть промахнулся и, пробив попону, ранил коня. Еще двое нанесли свои удары с другой стороны и тоже промахнулись, вспоров бок животного. Лишь один все же смог задеть Ларина по ноге, которую обожгла резкая боль, несмотря на защитные поножи. Леха в ответ рубанул его по шее и достал. Но тут раненый конь из последних сил прыгнул вперед, ноги его подкосились, и Ларин, перелетев через холку, оказался в канаве.
Еле встав на поврежденную ногу, Леха приготовился к отражению новой атаки сразу нескольких легионеров, но к нему успел подбежать только один. Другого зарубил своим топором проводник-кельт, проскакавший у него за спиной. В падении бравый адмирал потерял щит. Но и легионер бросился на него с мечом, после того как отшвырнул свой тяжелый скутум, мешавший наступать. Он не обратил на смерть своего товарища никакого внимания и стремился лишь к одному – убить командира скифов, чтобы подороже продать свою жизнь. Но в планы Лехи никак не входило умирать сегодня вечером, и он, превозмогая боль, скрестил свой меч с гладием римского легионера.
Наступая, тот нанес несколько мощных ударов. Скрещиваясь, их мечи вышибали искры. Леха из-за ранения в ногу, хоть и легкого, вынужден был все время отступать и пятиться. Сделав еще один неловкий шаг, он зацепился за какую-то корягу и упал навзничь. Но римлянин, в пылу атаки не заметивший коряги, тоже задел ее и полетел за ним. В последний момент Ларин успел выставить клинок, и легионер рухнул прямо на острие, с треском прорвавшее кожаный панцирь чуть ниже пластины, прикрывавшей сердце. А меч римского солдата воткнулся в землю в сантиметре от головы адмирала.
– Извини, парень, – оттолкнул от себя мертвеца командир скифов, поблагодарив богов за спасение, – я еще должен до Истра добраться.
Когда он встал, рядом уже гарцевали несколько скифских всадников, один из которых был сотником.
– Вы живы? – крикнул Инисмей.
– Жив, только немного оцарапал ногу, – кивнул Леха, который не ощущал еще боли, пребывая в пылу сражения.
Прихрамывая, он подошел к Инисмею и погладил его лошадь по холке.
– Всех римлян перехватили, никто не ушел?
– Похоже, всех, – подтвердил скиф, – когда мы отрезали эти повозки от леса, туда смогли убежать лишь несколько ардиев. Мы не стали преследовать их и повернули сюда.
– А где командир этих посланцев Рима? – спросил Ларин, окинув взглядом поле боя, по которому то и дело проносились скифские всадники. Однако большинство из них уже перестали сражаться и собрались поблизости, охватив полукругом повозки.
– Вон там, – указал рукой сотник на переднюю повозку, у которой валялись трупы римских легионеров.
– Живой? – с сомнением уточнил Ларин. – Я же приказал взять живым.
– Когда он увидел, что ему не вырваться, то выхватил меч и набросился на одного из моих воинов, – как бы извиняясь сообщил Инисмей, – и тот убил его.
– Отлично, – проговорил Ларин, – теперь не с кем будет потолковать о римской помощи. Хотя… туда ему и дорога. Мне все и без его признаний ясно.
Леха сделал несколько неуверенных шагов по направлению к повозкам и ощутил, как заболела нога. Ходить ему становилось все тяжелее.
– Смотрели, что в повозках? – поинтересовался адмирал, кое-как доковыляв до одной из них.
– Еще нет, – ответил Инисмей, поглядывая на пылавшую деревню ардиев, где уже было подавлено последнее сопротивление. Леха присел на боковину и потрогал массивный замок, запиравший деревянный короб, с виду напоминавший передвижной сейф. Его стенки были обиты металлическими полосами, а сам он сделан из крепкого дерева, которое даже гореть должно было очень долго. «Что же там скрывают римляне, – подумал адмирал, понемногу теряя силы, кровь из ноги продолжала сочиться при каждом движении, – раз так хотели увезти, что даже не бросили при моем появлении».
– Сбей! – приказал он сотнику.
Тот подал знак, и двое крепких скифов обрушили удары своих топориков, что был на поясе у каждого, на замок, выбив его в два счета. Поднапрягшись, они откинули крышку. Ларин заглянул туда, уже почти зная, что там увидит. В отсветах костра блеснули монеты. Командир обоза зачерпнул горсть и пересыпал к себе на ладонь.
– Римское золото, – констатировал он, присмотревшись и продемонстрировав его своим бойцам, – которым они хотели оплатить нашу смерть.
А посмотрев на плававшего в луже крови римского офицера, что привез его сюда, добавил:
– Но теперь мы в расчете. Приведите коня.
Когда Ларину подвели нового коня, он взобрался на него и выслушал доклад второго сотника о том, что ардии полностью уничтожены. Когда остальные телеги были осмотрены, – в них оказались вещи посланника, а также припасы, оружие и доспехи, – Леха отдал новое приказание.
– Повозку с римским золотом возьмем с собой, оно нам пригодится, а остальные бросить здесь. Возвращаемся. Больше нам здесь нечего делать.
Миновав мост уже в полной темноте, – повозка с золотом сильно затрудняла движение, – они без приключений вернулись к своему обозу, с которым за это время ничего нового не случилось. На всякий случай, преодолев бурную реку, Леха приказал уничтожить за собой единственный мост. «Кто их знает, этих ардиев, – подумал адмирал, – больно упертые ребята. А нам сегодня на дороге ночевать».

Глава седьмая
Две монеты

Люди с мечами осторожно приближались, перегородив узкую пустынную улочку сверху и снизу. Место, где остановились трое друзей, было выбрано явно заранее. Никаких калиток и поворотов, куда бы можно было ускользнуть. Только глухая высокая стена с обеих сторон. Так что выбраться можно было, лишь пробившись сквозь нападавших.
– Похоже, не одни мы разыскиваем то, что осталось от этого парня, – заметил Урбал, тоже обнажая клинок.
– Может, ты и прав, – пробормотал Федор, вспоминая, что письмо Ганнибала тоже находилось при нем. Не мог же он оставить столь ценную вещь на корабле. – А может быть, это просто грабители.
– Чего же они тогда не требуют денег? – усмехнулся Урбал, встав вполоборота к Чайке.
– Подожди, – «успокоил» его Федор, вытягивая фалькату из ножен, – сейчас потребуют.
Бандиты, однако, уже подошли достаточно близко, чтобы Федор мог прочесть в их глазах холодную злобу и понять, деньги им не нужны. Им уже хорошо заплатили. За убийство. «Ну что же, – как-то буднично подумал Чайка, еще раз пересчитав нападавших и поправляя шлем на голове, – само по себе это кое о чем говорит. Значит, я на верном пути».
Летис между тем устал ждать, пока кто-нибудь рискнет напасть на него, и сам бросился вперед, затеяв драку с двумя ближними бандитами, облаченными в какие-то рубища. Щитов не было ни у тех, ни у других.
Первый, бородач с платком, повязанным на голове как бандана, уклонился от удара, отскочив в сторону, а второй не успел. Атака Летиса была молниеносной. Несмотря на его массу, двигался здоровяк из Утики быстро. И его фальката после первого же выпада вспорола лохмотья и спрятанный под ними панцирь, войдя глубоко в плоть. На лице бандита отразилось недоумение, и он, замерев на мгновение, со звоном выронил свой короткий меч на камни. А затем повалился на него сам. Под мертвецом быстро расплывалось красное пятно.
– Один есть! – радостно воскликнул Летис, отступая на шаг.
Но тут остальные четверо, увидев смерть товарища, бросились на него все разом. К счастью, улица была не столь широка, чтобы атаковать всем фронтом, в этом была ошибка тех, кто планировал нападение, поэтому бандиты, несмотря на обуявшую их ярость, смогли подскочить к Летису только вдвоем.
– Давай! – орал здоровяк, уклоняясь и отбивая посыпавшиеся на него удары. – Попробуй возьми!
Увидев, что впереди завязалась драка, те, кто отрезал финикийцам путь к отступлению, тоже бросились в атаку, не дожидаясь встречного нападения. Летис один сражался с пятью, а здесь на двоих друзей приходилось семеро. Но и эти решили сначала не рисковать своими жизнями, зная, что перед ними достойный противник. Федор лишь в последнее мгновение заметил знакомое движение в заднем ряду бандитов и блеснувший в вечернем воздухе короткий клинок. Чуть уклонившись в сторону, он отвел широким лезвием фалькаты брошенный в него кинжал. Урбал просто пригнулся, и предназначенное ему лезвие со звоном ударилось о каменную стену.
– Плохо же вас готовят, – процедил он сквозь зубы и нанес встречный рубящий удар ближе всех подбежавшему бандиту, который бежал на него, подняв над головой меч.
Но клинок распорол лишь лохмотья, звякнув по металлу, а сам Урбал еле увернулся от удара, который должен был снести ему голову. «Неужели у них даже кирасы под лохмотьями? – удивился Федор, отбивая удар меча и чуть отступая. – Странные ребята».
Но второй удар финикийца был точен. Урбал проткнул бок своему поединщику, и, когда тот распластался на камнях, стал виден рыжий кожаный панцирь, обшитый пластинами из металла на груди. Тем временем Федор едва не проморгал мощный выпад, который вспорол его собственный панцирь на боку. А затем еще один удар, – клинок звякнул по шлему.
Отведя чуть в сторону руку противника с мечом, Федор с наслаждением въехал тому кулаком в челюсть, раскрошив ее. От удара в лицо парень на мгновение потерял связь с реальностью. И командир двадцатой хилиархии не дал ему второго шанса, всадив фалькату отточенным ударом в правое подреберье снизу вверх, поскольку левое прикрывала пластина. «Странный панцирь, – оттолкнув ногой издыхающего противника, подумал Федор, которому привиделось в нем что-то знакомое, но давно забытое, – похож на римский».
Однако представить, что по городу, буквально набитому войсками Карфагена, да еще в двух шагах от казарм, запросто бродит вооруженный до зубов отряд римских диверсантов, он не мог. Мысль позвать на помощь у него промелькнула, но криков все равно отсюда не услышат, да и времени дождаться подмоги им не дадут. Вечерело. Бандиты явно торопились закончить дело по-быстрому и разбежаться под покровом темноты. Но у карфагенян были другие планы.
А потому Федор продолжил сражение, уже напоминавшее мясорубку. Слишком многое зависело от того, сохранит ли он свою жизнь. В какой-то момент ему показалось, что нападавшие отлично знают, кто он такой, и стремятся убить только его, – сразу трое, оставив в покое Урбала и Летиса, набросились на Чайку, оттеснив от друзей. Еще одно обстоятельство поразило Федора: за время ожесточенной схватки в тесноте улицы бандиты не проронили ни слова, как будто были немы. Кричал на весь квартал только Летис, сопровождавший свои рубящие удары воплями ярости.
Пока Федор отбивался от троих, еле увернувшись от очередного удара кинжалом в бок, здоровяк из Утики сплеча рубанул по шее своего противника, отправив его к богам, и пришел на помощь Федору. Наскочив сзади на одного из одетых в лохмотья бойцов, он без зазрения совести всадил тому в спину свой клинок, а выдернув его из обмякшего тела, рубанул второго по голове, расколов ему череп. У нападавших, в отличие от карфагенян, шлемов не было. Они надеялись только на свое короткое оружие, что пронесли под лохмотьями, и численное превосходство, но этого оказалось мало. Федор легко разделался с последним, сначала проткнув ему бедро. А когда тот упал перед ним на колено, истекая кровью, хлестким ударом в ярости отрубил ему голову.
– Ты как? – поинтересовался Летис, бросив взгляд на подпорченный панцирь командира, когда тот перестал бешено озираться по сторонам, ожидая нового нападения.
– В порядке, – отмахнулся Федор, быстро оглядев ссадины на плече и руках, – ничего серьезного. Урбалу помоги.
Но этого не понадобилось. Финикиец, сражавшийся с двумя оставшимися бойцами в десяти шагах, сначала ранил в руку одного из них, а потом добил его колющим ударом в шею. Последний, увидев, что нападение не удалось и все его подельщики уже плавают в собственной крови, бросился бежать в переулок. Но меткий бросок Летиса настиг его буквально в метре от угла дома. Парень споткнулся и упал замертво. Из его спины, чуть пониже лопатки, торчала рукоять кинжала.
– Молодец, – похвалил его усталым голосом Федор, добавив: – Хотя я предпочел бы с ним перед этим немного потолковать.
Осмотрев тела нападавших, Чайка опять поймал себя на мысли, что панцири на них очень походили на защиту легионеров, только слегка укороченную и облегченную. Словно специально перешитую из стандартного образца. Окончательно сбитый с толку Федор уже направился вниз по улице, как далеко позади послышались крики и топот. А спустя пару минут их догнал отряд пехотинцев с факелами. Впереди солдат бежал сам Метар.
– Вы живы? – крикнул он, едва оказался рядом и с удивлением рассматривая трупы, повсюду валявшиеся на улице. – Мне доложили, что тут идет драка.
– Да еще какая, – усмехнулся Летис, положив окровавленный клинок себе на плечо, – неспокойно у вас на улицах. Похоже, вечером по Лилибею шагу нельзя ступить, чтобы не встретить грабителей.
– На нас напали, – проговорил Чайка, обводя рукой поле боя, – судя по всему, хотели ограбить.
Метар вновь с недоверием уставился на мертвые тела, на которых из-под лохмотьев виднелись хорошо знакомые ему панцири.
– Грабители? – произнес он с недоверием, пересчитывая трупы. – Давно у нас такого не случалось. Что им от вас было надо?
– Как всегда, деньги, – ответил Федор, – но мы сами разобрались. Поэтому не стоит поднимать шума.
– Я должен доложить о случившемся коменданту, – пробасил Метар.
– Хорошо, – не стал спорить Федор, – делайте что должны. А мы отправляемся на корабль.
– Может быть, дать вам охрану? – проговорил Метар, не слишком поверивший в историю с ограблением.
– Не стоит, – ответил Федор, – мы и сами дойдем. Вряд ли нас попытаются ограбить дважды за вечер.
И трое уставших друзей медленно направились в сторону порта сквозь сумерки. На этот раз Летис не посмел напомнить об упущенном ужине. Хотя ярость сражения, едва утихнув, заставила его ощутить муки голода вдвое сильнее. Заметив озадаченный вид Федора, здоровяк ничего не сказал, а лишь испустил вздох сожаления. Сам же Чайка думал совершенно о другом, не обращая внимания на переживания Летиса.
До корабля, однако, они добрались все же не так быстро, как хотели. Едва спустившись в нижний город и приблизившись к котону, они заметили толпу с факелами. Увидев непривычное для этого времени скопление народа, Федор сразу почувствовал неладное. А когда друзья подошли поближе и протиснулись сквозь переговаривавшихся людей, среди которых были в основном торговцы и ремесленники, возвращавшиеся с базара, то увиденное подтвердило его самые мрачные ожидания.
На краю сухого дока, – сверху он заметил все верно, воды здесь не было, – раскинув руки, лежал Зета. Из его груди торчал кинжал. Чуть в стороне, за бочками со смолой, которых здесь было выставлено великое множество, Федор увидел еще одного мертвого посла. Он был убит ударом в спину, но до этого успел дорого продать свою жизнь. Вокруг валялись трое бандитов, одетых в лохмотья так же, как и только что напавшие на Федора люди. Все они были буквально изрублены. На груди, руках и голове каждого красовалось несколько алых борозд, оставленных мечом посла. А одного он даже лишил правой руки, отрубив кисть вместе с кинжалом.
– Крепкая тут была драка, – проговорил Федор, глядя на побоище.
– Да, – подтвердил Летис, невольно оглядываясь по сторонам, – не хуже нашей.
– Значит, на нас напали одновременно, – предположил Урбал, сопоставив два события. – Федор, ты случайно не знаешь почему?
Чайка не ответил. Двигаясь вдоль каменного ограждения этой внутренней гавани, он продолжал искать глазами Хирата, у которого хранилось первое письмо Ганнибала. И вскоре, бросив взгляд на дно сухого дока, освещенного слабым светом мерцавших по верхней кромке факелов, он увидел его. Посол Гасдрубала лежал на камнях у самого днища приподнятой на стропилах триеры, словно мешок с костями. Руки его были раскинуты, а шея неестественно выгнута. Он плавал в луже собственной крови. «Письмо! – пронеслось в мозгу Федора. – Надо спасти письмо!»
Он шагнул к лестнице, что была спущена в док, но дорогу ему преградили шестеро пехотинцев, уже выставленных здесь кем-то из прибывших офицеров.
– Туда нельзя, – заявил один из них, встав перед Чайкой, – приказ коменданта. Здесь произошло убийство.
– Я Федор Чайка, командир прибывшей эскадры, – проговорил Федор, еле сдерживая закипавшую ярость и мгновенно входя в роль большого начальника, – эти люди – послы, которые плыли на моем корабле. На нас самих только что напали, едва не убив. И я хочу осмотреть тело, что бы там ни приказал вам комендант, который знает меня лично.
За его спиной молча встали Летис с Урбалом, полные решимости и еще не отошедшие от недавней схватки. Пехотинец осмотрел их потрепанный вид, заметил ссадины на руках и повреждения в амуниции. Затем оглянулся на своего старшего и, увидев кивок, отошел в сторону.
– Скоро прибудет сам комендант, – на всякий случай сообщил солдат.
– Вот и отлично, – проговорил в раздражении Федор, выдергивая из земли горевший факел, – когда прибудет, я спрошу у него, почему в подчиненном ему городе, где просто не продохнуть от солдат, запросто убивают на каждом углу и даже жизни послов не могут сохранить. Ох, не понравится это Ганнибалу.
Услышав имя главнокомандующего, солдат окончательно уверился в том, что Федор из тех, кто может проходить сквозь кордоны и без приказа коменданта. Но Чайке было уже все равно. Он добился своего.
Летис с Урбалом остались наверху. А он, держа в одной руке факел, быстро спустившись по лестнице на дно глубокого дока, подошел к мертвому послу. Над ним темной громадой возвышался корпус триеры. Осторожно присев на корточки рядом, чтобы не запачкаться в его крови, Федор обернулся спиной к наблюдавшим за ним пехотинцам и запустил свободную руку за панцирь. Пошарив там с омерзением, – Хират уже остыл, – выдернул руку обратно. Письма не было.
– Значит, все-таки письмо, – пробормотал Федор, поднимаясь и обратив внимание на то, что с мертвеца был срезан также кошелек, висевший на поясе, чтобы выдать все за ограбление. – Ганнибал предвидел это.
То, что Чайка не нашел письма, ни на секунду не уверило его в том, что оно может найтись на корабле, хотя вещи послов он, конечно, осмотрит. Но уже сейчас Федор был просто уверен – Хират не стал бы хранить письмо на корабле, как и он сам. Значит, его украли, и это отметало последние сомнения. На них напали не бандиты. А странная «птица» слуги Магона могла быть ни при чем.
«Впрочем, кто знает, – пробормотал Федор, с озадаченным видом направляясь обратно к лестнице, – кто знает».
Он поднялся наверх и, не став дожидаться прибытия коменданта, в сопровождении друзей покинул место побоища. Не теряя времени, Чайка направился в порт и спустя двадцать минут был уже на борту «Агригента», разрешив Летису и Урбалу заниматься своими делами. Сам же немедленно разыскал капитана.
– Как идет погрузка? – поинтересовался Федор, найдя Бибракта у носовой лестницы в трюм. Там носильщики, подняв мешки по сходням, втаскивали внутрь припасы.
– Все в порядке, – отрапортовал Бибракт, закончив отчитывать одного из нерасторопных носильщиков, едва не уронивших мешок на головы морпехам, – мы почти закончили. Да и остальные корабли тоже. Мы готовы к отплытию завтра утром.
– Все на месте? – уточнил Федор и сам удивился звуку своего голоса, словно еще не верил до конца в то, что случилось.
– Все, – подтвердил Бибракт, против воли заинтригованный тоном нового командира эскадры. – Почти. Не вернулись еще послы Гасдрубала. Но я думал, они на берегу вместе с вами.
– Они не вернутся, – глухим голосом сообщил Чайка, – только что их всех убили недалеко от котона.
– Как? – Изумлению капитана «Агригента» не было предела. – Здесь, в Лилибее? Но кто это посмел сделать?
– Не знаю, – просто ответил Федор, – возьми ключи и следуй за мной. Я хочу осмотреть их вещи.
Только проходя мимо солдата с факелом, освещавшим сходни, пораженный происшедшим Бибракт обратил внимание на порванный панцирь Чайки и ссадины на руках, воскликнув:
– На вас тоже напали?
– Да, – ответил Федор, не останавливаясь, – но не стоит поднимать шума.
Бибракт кивнул. Вдвоем они спустились на вторую палубу за ключами. Оттуда Федор в сопровождении капитана, который лично держал факел, проследовал мимо гребцов и морпехов, еще не знавших о происшествии, на корму, где располагался кубрик, приютивший на время плавания людей Гасдрубала. Их собственная триера по указанию главнокомандующего осталась в порту Тарента.
Оставив капитана за дверью, Федор вошел в помещение и перерыл все сундуки, которые послы захватили с собой. Вещей было немного. В основном личная одежда, доспехи и парадное оружие, предназначенное для приемов у главнокомандующего. Никаких папирусов или дощечек для письма Федор не нашел. Однако в глубине одного из сундуков он обнаружил почти пустой кожаный кошель. Машинально Федор поднял его и опрокинул на шершавые доски стола, прибитого к палубе. Из кошелька выкатилось несколько монет. Обычных карфагенских «слонов» на первый взгляд. Но, посмотрев внимательнее, Федор заметил, как с одной монеты, отличавшейся от других, просверленными дырками вместо глаз на него щурится знакомая сова.
– Вот это да, – пробормотал Чайка и, воткнув факел в специальную подставку на стене, осел на скамью, – вот тебе, бабушка, и Юрьев день.
Положив монету на стол, он вытащил из-за пазухи медальон на золотой цепочке, найденный в казарме, и положил рядом. Сомнений быть не могло. Эти монеты, принадлежавшие разным людям, имели одинаковый вид и явно предназначались не для обмена в лавке.
– Значит, один из послов Гасдрубала тоже был предателем. Только вот кто? – выдохнул Федор, у которого появилось ощущение, что он все время отстает на шаг от событий. – И на кого он работал? Где его хозяева?
В этот момент снаружи послышался топот подкованных армейских башмаков, а затем в дверь осторожно постучали.
– Что там случилось? – подал голос Чайка, не вставая с места.
– На борт «Агригента» прибыли Гетрамнест и комендант порта, – сообщил Бибракт ему из-за двери, – они хотят видеть вас.
– Хорошо, – ответил Чайка, спрятал монеты, взял факел и вышел на палубу, где его дожидались высокие гости.
Оба офицера стояли у передней мачты в сопровождении десяти охранников. Свежий ветер, поднявшийся к ночи, развевал полы их плащей.
– Хират мертв, – сообщил Федору Гетрамнест, едва тот приблизился, – и остальные послы тоже, на них напали.
– Как и на меня, – не скрывая раздражения, сказал Федор, продемонстрировав гостям рваный бок своего панциря.
– Так, значит, я не ослышался, – проговорил комендант, – это вы тот офицер, что прибыл на место убийства еще раньше меня. По описанию, что мне дали, я почти узнал вас.
– Да, это я, – подтвердил немного удивленный Федор. – Разве солдат не назвал вам моего имени? Впрочем, не важно. По дороге из верхнего города, откуда я возвращался всего с двумя своими людьми, на нас напали человек пятнадцать вооруженных бандитов. Хотел бы я знать, откуда они взялись в Лилибее, который «так хорошо» охраняется?
– Метар доложил мне и об этом, – признал комендант, – а еще он сказал, что вы втроем отбили нападение и умертвили всех бандитов.
– Не на вас же надеяться, – бросил ему в лицо Чайка, отметив про себя, что Метар, похоже, не рассказал коменданту, зачем к нему приходил Федор, – по возвращении из Испании я доложу Ганнибалу, как вы тут охраняете город.
– Как пожелаете, – нахмурился комендант.
– Что ты теперь будешь делать? – уточнил Гетрамнест. – Послы мертвы. Поплывешь с нами?
– Нет, – ответил Федор, в неровном свете пытаясь рассмотреть выражение лица флотоводца и поймав себя на мысли, что он теперь не знает, кому доверять, кроме своей интуиции, – еще до того, как они погибли, мы успели обсудить курс. Завтра я отправляюсь в Испанию по своему маршруту.

Глава восьмая
Скордиски

Ночь прошла спокойно, несмотря на то что весь обоз остался ночевать почти на дороге, лишь отдалившись от места нападения ардиев на несколько километров. Леха приказал двигаться в полной темноте до тех пор, пока не нашлась приличная поляна. К счастью, это произошло довольно быстро. Там, поставив повозки кругом, чтобы иметь хоть один рубеж обороны в случае нового нападения, Ларин разрешил ночевку.
– Вряд ли они нас побеспокоят еще раз, – сидя на бортике одной из телег, пояснил адмирал Токсару, который отвечал за ночные дозоры, – сам понимаешь, мы сегодня задали им жару. Но все равно смотри в оба, мы еще на земле этих проклятых ардиев!
– Никто не подойдет ближе чем на один полет стрелы, – уверил его скиф, скрываясь в темноте.
Леха проводил Токсара взглядом и обернулся к лекарю, который при свете факела осматривал раненую ногу командира. Что-то римлянин ему надрезал, несмотря на поножи, то ли мышцу, то ли сухожилие. Болело сильно, но жить дозволили. Для начала рану с запекшейся кровью промыли водой из ручья и стянули тугой повязкой, оставив дальнейший осмотр до утра.
– Ну вот и славно, – решил Леха, – некогда мне лечиться. На мне все как на собаке заживает.
И выпив вина из бурдюка, с удовольствием растянулся на одной из телег.
Спал он плохо, наутро нога опухла, разболелась сильнее, и прежде чем тронуться в путь, Леха опять вызвал лекаря. Тот осмотрел и сообщил, что придется сделать еще надрез, выпустить «плохую кровь».
– Ты смерти моей хочешь? – усмехнулся Ларин, превозмогая боль. И подумал, глядя, как тот готовит нехитрый инструмент: «Доделать работу за римлян решил, старый хрен?»
На престарелый скиф, слывший хорошим костоправом и даже хирургом среди воинов Иллура, был неумолим. За время походов он накопил большой опыт по вправлению всяких вывихов и лечению переломов. Иногда, и Леха сам это видел, даже сшивал костяной иглой разрубленные в бою мышцы. Вот и сейчас он, похоже, собирался не только выпустить из него «плохую кровь». Да Леха и сам понимал, – надо. Получить рану в самом начале похода было, конечно, не очень весело. Но она была не такой уж и тяжелой, если не допустить заражения.
– Инисмей, отправляйся с проводниками вперед и разведай дорогу до границы с кельтами, – приказал Ларин подъехавшим сотникам, – и еще возьми две сотни Иллура, а ты, Уркун останешься со мной обоз охранять. Поезжай, Инисмей, мы вас потом догоним.
Распорядившись, Леха вновь вернулся к своим делам. Скиф-лекарь заставил его выпить немного вина, засунул в рот какую-то деревяшку – «мол, сожми зубами» – и, не долго думая, полоснул отточенным кинжалом по икре. Леха взвыл, едва не заматерившись по-русски, хрустнул деревяшкой, но сдержался. А это было только начало. Подождав, пока «плохая кровь» стечет на траву, лекарь взял иглу. А затем ловко всадил ее в ногу. У Ларина возникло чувство, что скиф «работает» по живому, да так оно почти и было. Вино – это же не спирт, анестезия из него слабая. Впрочем, лекарь свое дело знал и делал быстро. Не обращая внимания на стоны «пациента», он сшил разрезанную мышцу и вновь наложил повязку, наказав не ходить хотя бы день.
– Коновал, – простонал Леха, откинувшись на телеге, – позовите Уркуна, скажите, чтобы двигались в путь.
До полудня все шло спокойно и Леха, измученный лекарем, даже немного поспал и оклемался. Поскольку сидеть на лошади ему тоже было пока нежелательно, то он ехал на телеге, искоса посматривая на Эвбея, шагавшего чуть впереди. Леху неожиданно озадачила мысль, что теперь они с Эвбеем были похожи – оба хромые. Но грек так сильно припадал на изувеченную ногу, что командир скифов даже загрустил.
«Неужели мне теперь на всю жизнь хромым оставаться? – терзал себя Ларин сомнениями, но тут же старался их прогнать, поскольку болеть не любил. – Черта с два. Вот подзатянется чуток, и опять на коня сяду. Скифы, хвала богам, не пехотинцы. А на лошади на худой конец можно и хромым ездить».
Эти мысли заставили его вспомнить о Федоре, который в прошлой жизни был сыном хирурга, а попав сюда, как он сам рассказывал Ларину при встрече, провел даже несколько операций в полевых условиях. «Наверное, – усмехнулся скифский адмирал, рассматривая показавшееся впереди ущелье с водопадом, – вот так же людей по живому резал. Ох уж мне эти хирурги».
Когда его телега доскрипела до конца ущелья, там обнаружился мост через небольшую пропасть, на дне которой шумела бурная река. Мост был пошире, чем вчерашний, но тоже не впечатлил Ларина. Десяток бревен, набросанных друг на друга и кое-как связанных, соединяли два высоких берега горной реки. «И кто здесь только мосты строит, – подумал Леха, поневоле вспоминая те крепкие римские и греческие строения, которые ему удалось увидеть за время короткой „поездки“ в южную Италию, – да по нему и телега-то не проедет».
– Мы уже на земле кельтов? – уточнил Леха, когда увидел подъехавшего к нему Инисмея с десятком всадников в «чешуе». Скифы заполнили все подступы к этому ущелью. Часть из них виднелась уже на другом берегу. Видимо, здесь все было спокойно, и сжимавшие ущелье скалы уже не таили в себе опасности.
– Еще нет, – ответил сотник, – земля скордисков за мостом, на той стороне.
– Тогда чего мы стоим, – нервно проговорил Ларин, посмотрев на обрывистые берега, – быстрее вперед. Нечего здесь задерживаться.
Честно говоря, когда телега, груженная также частями баллисты, двинулась к мосту, бравому адмиралу захотелось вылезти из нее и пройти пешком ту дюжину метров, что разделяла эти берега. Но лекарь предвидел это и снова предупредил, что хотя бы сегодняшний день он должен провести сидя. А не то придется опять сшивать. Этого Ларин совсем не хотел. Да и тихо было вокруг, если не считать грохотавшей реки. В общем, Леха сдержался. Сделал вид, что все отлично, и стал рассматривать спину ковылявшего впереди грека-переводчика. Эвбиад шел за двумя кельтами, а те за конем скифского лучника, посматривая себе под ноги, поскольку никаких ограждений, чтобы держаться, здесь не было.
Когда телега, вздрогнув, заехала на мост, Леха немного напрягся. Привалившись спиной к закрепленным на ней балкам, он невольно посмотрел вниз, на открывшуюся под ним перспективу. Место было красивое – желтые каменные сбросы, водопад, сосны, – окажись он здесь в другое время, можно было бы и оттянуться по полной программе. Но сейчас он никак не мог отделаться от ощущения, что от этой красоты исходит какая-то опасность. Пока телега, покачиваясь, медленно перекатывалась по бревнам, неприятно проседавшим под ней, Ларин, ощущая свою беспомощность, изучал скалы. Но они молчали. «Чего это я задергался, – попытался приструнить себя Леха, – тоже мне адмирал, на телеге по мосту проехать испугался».
И все же не успела телега, прогрохотав по бревнам, оказаться на другой стороне каньона, как его предчувствие сбылось. Свиста он не услышал, река заглушала все посторонние звуки, но шагавший впереди Эвбиад вдруг дернулся и застыл на мгновение в нелепой позе. Остановив взгляд на его спине, Леха увидел багровое пятно между лопаток, которое быстро расплывалось по тунике вокруг древка черной стрелы. Сделав шаг в сторону, греческий переводчик оступился на краю обрыва и рухнул вниз, разбившись о камни, а течение реки быстро утянуло его тело, словно его и не было.
Шагавший чуть впереди кельт с топором тоже дернулся, получив стрелу в плечо. Но это был крепкий парень, и он успел даже развернуться и вскинуть топор, прежде чем получил вторую и третью прямо в грудь. Уронив топор в стремительно несущуюся воду, он улетел за ним сам.
Остальные успели среагировать, вскинув щиты. А скифского адмирала спасла балка, в которую рядом с ним ударились сразу три стрелы, не причинив ему никакого вреда.
– Твою мать, – дернулся адмирал, когда третья стрела, хлестко щелкнув о крепкую балку, разломилась пополам и улетела в волны реки, – я же чувствовал, что мы не всех добили в этой деревне.
Не прошло и секунды после того, как ведомая перепуганным возницей телега съехала с моста, как рядом с командиром оказалось несколько всадников, прикрыв его своими конями, телами и щитами. Впрочем, обстрел не был сильным. Это явно отработали «снайперы». Развернувшись в сторону скал, откуда прилетели эти «гостинцы», скифский адмирал заметил вставшего в полный рост человека в козьей шкуре и еще нескольких рядом с ним. Все они потрясали луками и что-то кричали, явно издеваясь над скифами.
– Прощальный привет от ардиев, – горько усмехнулся Леха, и приказал прекратить обстрел, когда скифы стали пускать стрелы, безуспешно пытаясь поразить засевших высоко на скалах ардиев, – поехали. Мы сюда еще вернемся, и тогда… А сейчас не время.
Когда каньон с водопадом остался за поворотом дороги, а ущелье расширилось, Леха обернулся назад, проговорив себе под нос:
– Оставили меня без переводчика, суки. И без проводников.
Впрочем, один кельтский воин все же был еще жив. И дело свое делать не отказывался. Убедившись в том, что его соплеменника не вернуть, а объясняться со скифами на его языке больше некому, он махнул рукой и зашагал вниз.
Буквально через полчаса они повстречали отряд, человек сорок длинноволосых воинов, лица которых были размалеваны боевой раскраской. Голые по пояс, без всяких доспехов, если не считать кольчугу их предводителя, с мечами и топорами они представляли живописное и одновременно устрашающее зрелище.
– Нас, похоже, встречают, – проговорил Леха и, жестом подозвав Инисмея, отправил его понаблюдать за переговорами. Мало ли что могли учудить эти бойцы, приняв появление их небольшого войска за нападение. Воевать с ними Ларин хотел сейчас меньше всего.
Но местные кельты, увидев одного из своих, быстро уяснили, в чем дело. И, сразу потеряв к скифам интерес, бросились в противоположную сторону, видимо, решив отомстить беспокойным ардиям за смерть собрата. «Пусть что угодно делают, – решил Леха, глядя, как кельты пробегают мимо его телеги, исчезая среди скал, – лишь бы до реки довели».
С тех пор как они преодолели мост, дорога шла все время вниз, петляя между скал. Так они двигались еще примерно пару часов, когда за очередным поворотом, на поляне неожиданно возникла деревушка, обнесенная частоколом. С первого взгляда было ясно, что здесь живут ремесленники и воины, а не только пахари, хотя вокруг имелись и огороды. Над несколькими низкими домиками, так прижавшимися к земле, что больше походили на землянки, поднимались дымы. Здесь явно находилось несколько кузниц или другое кустарное производство. Леха превыше всего почитавший скифских мастеров кузнечного дела, был наслышан, что и кельты могли кое-что предъявить. Да и сама деревушка, хоть и была в три раза меньше деревни ардиев, разительно отличалась от своих соседей. Местные жители явно знали толк в ремеслах и жили не только грабежом и войной.
У массивных, слегка приоткрытых ворот дежурила стража – человек десять рослых парней в кольчугах. Завидев приближавшихся скифов, они насторожились, затворили ворота. А один из них сразу нырнул в глубь селения, где по улицам бродило не меньше полусотни кельтов разного возраста, занятых своими делами. Со своего места на небольшом возвышении Леха рассмотрел за частоколом женщин и детей.
– Обожди, – остановил Инисмея Ларин, – когда тот собрался с отрядом всадников приблизиться к воротам, – проводник тоже из местных, пусть сначала договорятся. А то напугаем еще, стрельба начнется. Иллур меня за это не похвалит.
Последний оставшийся проводник, бросив предупредительный взгляд на командира скифского воинства, чья телега теперь ехала в самом начале колоны, шагнул вперед. Подняв руку, он что-то громко прокричал. Но защитники деревни, собравшись за частоколом, не спешили открывать ворота незваным гостям, даже увидев среди них одного кельта. Слишком уж грозными выглядели сотни затянутых в броню скифских лучников, остановившиеся неподалеку от небольшой деревни.
Лишь после того как проводник в одиночестве приблизился к воротам и перебросился с ними несколькими фразами на своем языке, оставшимися для скифов тайной, ворота со скрипом отворились. «Да, всего несколько часов прошло, а переводчика мне уже не хватает, – подумал Леха, глядя, как навстречу к ним неторопливо выходят кельтские воины, – но делать нечего, придется налаживать контакт на международном языке жестов».
Проводник, вернувшись к телеге, руками показал ему, что деревня готова его принять и, как понял Ларин, пытаясь разгадать странные вращения пальцев, ее жители даже что-то хотят ему показать.
– Может, заедем ненадолго, поговорим, а потом дальше двинемся? – решил посоветоваться Леха, спокойно обращаясь к Инисмею и Токсару на скифском в присутствии проводника в полной уверенности, что его тут уже никто не поймет.
– А зачем? – удивился сотник. – Нам же к реке надо.
– Вдруг тут еще кого найдем, – больше рассуждал сам с собою Ларин, поглядывая на настойчивые жесты проводника, все зазывавшего его в деревню. – Лишние проводники нам не помешают. Да и припасы пополнить пора.
– Я выполню любой приказ, – ответил сотник.
– Тогда заглянем, – решился Леха, в котором интерес взял верх, – посмотрим, что за деревушка, и дальше двинемся. Вы оба и еще пятьдесят человек со мной. Остальным рассредоточиться вокруг деревни. И посматривайте, чтобы ворота были все время открыты. Мало ли что.
Сотник отдал необходимые приказания, и телега с адмиралом медленно въехала в ворота, вслед за местными жителями и проводником. День, назначенный лекарем, еще не прошел. А Леха привык доверять этим умникам хотя бы первый день, поэтому решил выслушать местных старейшин не сходя с колес. Не на лошадь же было забираться ради случая свести знакомство с местными кузнецами.
Еще на подъезде к этой деревушке Леха почуял носом резкие запахи – то ли кожи здесь выделывали, то ли в кузнях так воняло. А может, и то и другое. При взгляде на немудреные, но крепкие на вид постройки адмиралу вообще показалось, что жилых домов среди них почти нет. Проехав метров тридцать, они остановились возле одного из домишек, почти по самую крышу вросшего в землю. Местные охранники тотчас стали показывать на несколько кольчуг и панцирей, развешанных прямо на стене на специальных крючках, явно привлекая внимание скифского военачальника к своим изделиям.
– Ты мне доспехи, что ли, решил продать? – спросил Леха, с усмешкой глядя на одного из старейшин, что вышел вперед.
Это был низкорослый кельт в панцире из пластин, нашитых на грубую кожу. Под панцирем у него, похоже, была надета тонкая кольчуга, во всяком случае кольчужная «юбка» свешивалась вниз, закрывая пах и бедра. Сверху на кожаном ремне висел большой меч. Не столь длинный, как у проводника, но достаточно мощный. Несмотря на возраст, мужик был крепкий, как кабан. Это чувствовалось в его манере двигаться. Похоже, он был главным в этой деревне.
– У меня этого добра хватает, – отмахнулся Леха, ничуть не переживая, что его речь не поймут. – Да и разве потянет ваш доспех против скифского?
Почуяв усмешку вождя, кельт потеребил свои длинные усы, а затем выхватил меч из ножен. Всадники, что окружали телегу, мгновенно вскинули луки, натянув тетиву.
– Погоди, Инисмей! – остановил его Леха. – Не такой же он дурак, чтобы на меня броситься. Показать что-то хочет.
– А ты, уважаемый, – продолжал вещать на знакомом языке Леха, словно находился у себя в стойбище, – не делай резких движений. А то у меня ребята нервные, если что, и союзников не пощадят.
Старый кельт молча выждал, пока страсти улягутся, и жестом показал одному из своих бойцов бросить кольчугу на стоявший в двух шагах топчан. Тот сдернул кольчугу с крючков на стене и кинул ее, куда было приказано. А старейшина подошел к ней и с размаху рубанул мечом. Потом еще и еще раз. А затем воткнул свой меч в землю и поднял кольчугу вверх, растянув ее за рукава и продемонстрировав абсолютно целые звенья. Ни одного не разрубил.
Среди кельтов раздался гул одобрения, а скифы молчали, храня суровое спокойствие.
– Знатная кольчуга, – кивнул Ларин, ничуть не сомневавшийся в том, что меч у местного старейшины не притупился, – только пусть ее и мои воины испытают. А ну-ка, Инисмей, попробуйте местные изделия на прочность. По-всякому.
Теперь настала очередь кельтов беспокоиться. Поскольку все скифы словно по команде опять вскинули луки и, выждав мгновение, пока кельты не расступились в обе стороны, пустили по стреле в висевшие на стене кольчуги и панцири. Большинство стрел отскочили от них, как от заговоренных. И все же парочка застряла, найдя слабые места.
– Неплохо, – кивнул скифский адмирал, усаживаясь на телеге поудобнее, чтобы рассмотреть всю «презентацию», – а теперь мечами и копьями.
Несколько воинов спешились и, приблизившись к кольчугам и панцирям, нанесли по паре хороших ударов. Звенья выдержали, и лишь когда всадники, отъехав чуть в сторону, подскочили к стене кузницы прямо на лошади и всадили в свои мишени по копью, одна из кольчуг оказалась пробитой.
– Добротно, – снизошел до похвалы Ларин, – хотя скифские все равно лучше. Ладно, куплю у тебя несколько доспехов, в хозяйстве пригодится. Токсар, отсыпь ему золота, сколько попросит. Да о еде договорись.
Что именно и как Токсар втолковал кельтскому старейшине, Леха не знал, но когда обоз вновь двинулся дальше по узкой дороге, то в нем прибавились две новые телеги. На одной везли купленные кольчуги и несколько топоров – очень уж они Лехе понравились, – а другая была доверху загружена припасами.
Дали кельты и двух проводников, но те дошли со скифами лишь до соседнего селения, отстоявшего километров на пятнадцать, а потом вернулись назад. Так что в Истру их вел по-прежнему единственный из оставшихся проводников. Впрочем, Ларин уже не так беспокоился за исход предприятия, ведь сейчас они находились на территории дружественного племени, которая, если ему не изменяла память, простиралась до самого Истра. «Еще пару дней, – подбадривал себя адмирал, не слезавший с телеги, – и будем на месте».
Природа вокруг была буйной, но привычными для скифов равнинами здесь и не пахло. То и дело путь осадного обоза пересекали речки и не многим отличавшиеся от них ручьи. Горы, едва начавшись у побережья Адриатики, все не кончались. Правда, были они здесь не слишком высокие, до Тянь-Шаня далеко, и поросшие лесом, но разгуляться особенно было негде. Каждый раз с большим трудом приходилось разыскивать достаточно широкое место под лагерь. Обычно все подходящие поляны или плоскогорья были заняты кельтскими деревнями. Поэтому Ларин не раз отдавал приказ вставать на ночлег рядом с какой-нибудь деревушкой.
Так они шли еще целых три дня от селения к селению, которых здесь оказалось немало. А вот больших городов пока не встречали, хотя по мере приближения к воде деревни становились все крупнее и богаче. А в одной Леха с удивлением обнаружил даже небольшой монетный двор, – здешние умельцы по приказу своих вождей отливали собственную монету и копировали македонские. А кроме того, развлекались изготовлением украшений. Довольно искусных, надо сказать. Ларин не удержался и обменял у них одно особенно полюбившееся ожерелье на скифский кинжал, решив подарить его Заране, когда доберется до Крыма. Правда, как скоро это случится, он и думать не стал, чего себя зря расстраивать. Но ожерелье было красивым.
В общем, хозяйство скордисков, по сравнению с жившими по соседству ардиями, находилось на довольно высоком уровне. Кельты были не только воинами, но и неплохими хозяевами, а кое в чем – настоящими мастерами.
Слегка затянувшееся путешествие, которое Леха был вынужден провести в телеге, благотворно сказалось на его здоровье. Рана начала понемногу затягиваться. А когда к исходу очередных суток за поворотом показалась широкая лента реки, призывно блестевшая на солнце, Леха уже сидел на лошади. Хотя забирался он на нее и слезал еще не так быстро, как его воины. Да и наступал на раненую ногу с опаской.
По мере приближения к берегу им стали попадаться навстречу десятки телег с товарами и большие отряды, отчего обоз немного снизил скорость. А когда Ларин, привыкший к деревням за время пути по земле скордисков, увидел на берегу настоящий город с каменной стеной и пристанями, то был удивлен.
– Смотри-ка, – поделился он впечатлениями с Токсаром, который ехал рядом, – целый город. А я уже начал беспокоиться, где мы тут в этих деревнях найдем корабли.
Кораблей между тем было великое множество. Здешние кельты, похоже, вели обширную торговлю с прилегающими землями. Все пирсы были забиты судами, с которых непрерывно сгружали на берег тюки и бочки, какие-то мешки. Однако на первый взгляд здесь швартовались в основном небольшие суда размером с бирему.
Заметив приближение странного обоза с большой охраной, местные стражи вышли ему навстречу. Отряд человек в пятьдесят вооруженных до зубов кельтов перегородил им дорогу. Но, переговорив с проводником-кельтом, для которого по договору этот город был последней точкой маршрута, в ворота пропустили и даже снабдили новым переводчиком из македонцев, что находился здесь, как выяснилось, как раз на такой случай.
– Своего проводника мы потеряли, – пояснил Ларин новоявленному греку, худощавому мужику в серой тунике с большой неостриженной бородой, после того как распрощался с кельтским военным начальством, – пока сюда добирались.
– Он говорит, что его убили ардии, – ответил догадливый грек, указав на приведшего их сюда кельта-проводника, с которым он уже успел переговорить, пока тот ждал своих денег. Вообще-то македонцы прислали Иллуру этих людей бесплатно, в счет союзнических обязательств. Но Леха не поскупился и заплатил ему сверху. Все-таки довел до места, да и жизнью своей рисковал ради них. Так что заслужил.
– Но разве воины царя Иллура давно не усмирили их? – уточнил любознательный грек, которого ему предоставили тоже бесплатно, – Я хоть и нахожусь здесь уже давно, слышал, что ваши войска заняли все побережье.
– Мы разогнали почти всех пиратов, – неохотно признал Леха и добавил, немного приврав для убедительности: – Но кое-то из них успел убежать в горы и до сих пор прячется там, совершая нападения на обозы. Их осталось немного, и не долго они будут портить нам жизнь. По дороге сюда, я уверен, мы уничтожили последнее гнездо ардиев.
– Надеюсь, – с поклоном ответил грек и перешел к делу: – Так сколько кораблей вы хотите нанять и как далеко надо плыть?
Разговор происходил на небольшом возвышении, площадке, которая имела ограждение из бревен и нависала над берегом. Это была часть местной набережной, по которой проходила мощенная деревом дорога в сам порт, начинавшаяся с широкой лестницы. По соседству виднелся местный рынок. Здесь же находилось несколько лавок и даже складов, где купцы могли оставить свой не пристроенный пока товар до утра, прежде чем решить, что с ним дальше делать.
Чтобы не будоражить портовый люд, Ларин оставил обоз и своих скифов на окраине городка, приказав стать лагерем у стен. Все равно предстояла, как минимум, одна ночевка. А сам доехал сюда и, спустившись с коня, прошел оставшиеся двадцать метров на берег, ковыляя в сопровождении грека, Токсара и нескольких воинов.
Внизу был виден порт, где, несмотря на вечернее время, вовсю шла разгрузка и даже небольшой торг прямо на пирсе. Там Леха заметил несколько людей в греческих одеждах, видимо, македонских купцов.
– Мне нужно несколько триер, – сообщил Леха, прикинув количество солдат и груза, которое ему понадобится перевезти вниз по течению, – корабля четыре, лучше пять, и еще парочка грузовых судов. У меня большой обоз.
Грек казался озадаченным.
– Сейчас здесь мало таких крупных судов, – пробормотал он в растерянности, словно ожидал, что скифы попросят его найти дюжину лодок, – да и вообще триеры редко заходят к истокам Истра. Здесь бурное течение и пороги попадаются. Сюда ходят в основном биремы.
Леха молчал, давая ему высказаться.
– Вот если бы вы прошли берегом до слияния русел или даже чуть дальше, до земель дарданов, – предложил он, осторожно поглядывая на Токсара и остальных бородатых воинов, стоявших за спиной своего командира молчаливыми стражами, – в тех местах уже можно спокойно плавать на триере.
– Знаю, – оборвал его адмирал, – в тех местах я уже плавал. А сейчас мне нужно до них добраться для начала, и как можно быстрее. Да и хлопотно это, берегом добираться. Там ведь уже владения скордисков кончаются?
– Да, – подтвердил грек, – это племя владеет берегом всего на два дня пути. А дальше живут, жили… – поправился он, – гетские племена, а за ними дарданы и трибаллы. Я слышал, что там сейчас смутно. Геты опять восстали.
«Как быстро разносятся слухи», – с неудовольствием подумал Ларин.
– Ничего, мы быстро приведем их к покорности, – успокоил его Леха уверенным голосом, который не должен был оставить никаких сомнений в том, что именно так все и будет, – у нас сильная армия.
Грек быстро кивнул, стараясь угодить скифскому военачальнику. Но тот на всякий случай поинтересовался:
– А в этих местах восставшие геты пока не появлялись?
– Нет, – ответил грек, скользнув взглядом по торговым кораблям, силуэты которых постепенно скрывались в наступавших сумерках, – скордиски воинственны. Если кто-нибудь вторгся бы на их территорию, то непременно пожалел бы об этом, а я сразу узнал бы о нападении.
– Хорошо, – кивнул Ларин, – тогда займись кораблями. Я хочу знать еще до заката, на чем и когда мы сможем отсюда уплыть. Найдешь меня в лагере у крепостной стены.
И не дожидаясь ответа, захромал к своему коню.

Глава девятая
По дороге в Сагунт

Ветер был свежий, но к счастью, попутный и в шторм пока не переходил. Море вздымало свои изумрудные волны, блестевшие под лучами полуденного солнца, обдавая пенными брызгами стоявших на корме людей. «Агригент», рассекая тараном волны, в сопровождении дельфинов стремился к берегам Испании. За ним следовали еще одиннадцать квинкерем.
– Где мы сейчас? – уточнил Федор, с удовлетворением оторвав взгляд от пустынного горизонта, на котором не было видно ни одной мачты.
– Ночью оставили Сардинию по правому борту, – сообщил Бибракт, также осмотревший горизонт на севере, – и сейчас на полпути от Балеарских островов. С какой стороны прикажете их обогнуть?
Чайка задумался, бросив взгляд через плечо на Урбала с Летисом, которых вызвал утром, чтобы расспросить, знает ли кто-нибудь среди морпехов о случившемся в Лилибее и что именно говорят. Любые, даже самые странные, версии могли его натолкнуть на правильную мысль. Ведь для выводов у него было слишком много противоречивой информации. Поэтому он с ними и не спешил, полагая, что все пути ведут в Испанию и те, кто прислал своих людей убить послов, вполне могли продолжить начатое, если по каким-то причинам письмо Хирата их не убедит. Федор ни минуты не сомневался, что информация о смерти послов просочится на корабль, хотя он никому об этом не объявлял. Однако послы не вернулись на корабль, и это трудно было не заметить. До Лилибея они постоянно ошивались на палубе и громко разговаривали, став чем-то вроде местной достопримечательности. Конечно, в Лилибее они могли сойти, но Урбал подтвердил, что морпехам известно об их смерти.
«Ладно, – успокоил себя Федор, жестом отпуская своих друзей, – шила в мешке не утаишь. Недоглядел за послами, придется лично отчитываться перед Гасдрубалом. Правда, для начала нужно к нему добраться».
Судя по всему, римляне в этих водах были частыми гостями. По данным разведки, базировались они по большей части в Массалии, Нарбонне и последнее время в окрестностях Тарракона. Насколько Федор мог припомнить, после изгнания римлян с Сицилии Ганнибал планировал окончательно выбить их из Сардинии, которая еще не вся целиком подчинялась Карфагену, и Корсики. Эти острова, конечно, по размерам не могли сравняться с благодатной Сицилией, но защищенных и укрепленных бухт, в которых мог укрыться неприятельский флот, там еще хватало. А значит, римские корабли могли в любой момент появиться с севера, запада и даже востока, поскольку Чайка отлично помнил слова Ганнибала о том, что корабли римского флота были замечены даже напротив Нового Карфагена, от которого и до Африки рукой подать.
«Совсем обнаглели эти консулы, – подумал Чайка, нахмурившись, – впрочем, чего от них еще ожидать? Вопрос стоит о жизни и смерти Рима. Тут поневоле станешь отчаянным, а братья Сципионы и так среди трусов не числятся».
Новый командующий эскадрой вспомнил и о том, что покойный Хират рассказывал ему о десантах римских морпехов на Балеарские острова и безуспешных, к счастью, попытках захватить местные крепости. По всему выходило, что задача доплыть до Сагунта была действительно не такой уж и простой. Чайка, флотоводец поневоле, со своими двенадцатью кораблями мог запросто повстречать на своем пути римский флот, в несколько раз превосходивший его числом. Мысль о том, чтобы героически погибнуть в морском сражении, посещала его уже несколько раз с момента отплытия из Лилибея. Но он находился на службе Ганнибала и был облечен его личным доверием, а потому должен был думать не столько о своей славе, сколько о том, чтобы доставить послание Гасдрубалу. В этом письме, похоже, было нечто такое, о чем сам главнокомандующий беспокоился гораздо больше, чем о немедленном походе на Рим. Нападение на послов и самого Федора лишний раз служило подтверждением, что он вынужден был против воли играть в запутанную и опасную игру.
– В атаку ходить проще, – пробормотал Чайка, погрузившись в свои раздумья.
– Что? – не понял его Бибракт.
– Пойдем левее острова Майор , – решил Федор, вспомнив заданный капитаном вопрос, – не будем рисковать.
– Да, со стороны испанского берега римлян можно встретить чаще, – согласился капитан «Агригента», – а здесь спокойнее. Да и путь на Сагунт лежит вдоль главного острова архипелага.
– Только не уходи слишком далеко от этого острова, – посоветовал Федор, направляясь к себе, – а то повстречаем флот Гетрамнеста. Я бы этого не хотел.
– Они наверняка идут гораздо ближе к африканскому берегу, – поделился предположением Бибракт, – чтобы держать курс от Лилибея на Новый Карфаген. нужно идти далеко от Балеарских островов. Так что вряд ли это случится. Если, конечно, Гетрамнест не изменит свой курс.
Спускаясь по лестнице в кубрик, Чайка явственно представил себе, как параллельными с ними курсами чуть южнее в сторону Нового Карфагена движется «армада» почти из сорока кораблей. Плыть вместе в этих неспокойных водах было гораздо безопаснее. Но сначала Ганнибал настоял, а потом послы сообщили ему выбранный заранее курс. Так что Федору оставалось только подчиниться, тем более что Гетрамнесту он с некоторых пор тоже не доверял, подозревая шпионов в каждом, кто ему не нравился. «Нельзя так, – увещевал себя Чайка, добираясь до кубрика и с наслаждением растягиваясь на жесткой лежанке, – а то так и до паранойи недалеко».
Но смерть послов и подтвержденное монетой предательство одного из них было упрямым фактом, который только подогревал любые подозрения. Засыпая, – плыть все равно было еще долго, а во всем, что касалось корабля, он мог положиться на капитана, – Федор решил, что нападавшие по случайности убили этого предателя. А может быть, кто-то, отдававший приказ, специально их не предупредил. «Ловко, – усмехнулся Федор, переворачиваясь на бок под скрип снастей, – одним ударом и послов и свидетеля, который свое дело сделал».
Ближе к вечеру они без особых приключений достигли Балеарских островов, точнее, оконечности главного острова Майор, но заходить в гавань не стали. Римских кораблей они не повстречали, зато разминулись с несколькими квинкеремами Карфагена, что спешили в обратном направлении. Еще множество пунийских кораблей, бороздивших акваторию между островами, спешили укрыться в порту. В наступавших сумерках Чайка сумел рассмотреть большую крепость на горе, возвышавшейся надо всей акваторией.
– Дайте сигнал о том, что мы следуем мимо, – приказал Федор Бибракту, – заходить не будем.
– Ветер свежеет, – поделился сомнениями капитан, присматриваясь к близкому берегу, – может быть, переночуем здесь? Подождем, пока погода станет благоприятной.
– Я должен быть в Сагунте как можно быстрее, – отрезал Федор.
Конечно, топить корабли, вместо того чтобы довести их до цели, ему тоже не хотелось, но что-то говорило ему, что стоит рискнуть. Словно от времени его прибытия зависело нечто важное.
Обменявшись сигналами с берегом, эскадра Чайки проследовала мимо. А наутро Федор почти пожалел о том, что принял такое решение. Опытный капитан оказался прав. Ночью ветер еще усилился настолько, что их даже отнесло к югу от намеченного курса. Правда, не слишком далеко. Во мраке корабль нещадно било волнами и раскачивало, грозя расщепить о подводные скалы. Но все обошлось. Ближе к полудню морские боги смилостивились над ними, усмирив стихию, и вновь показали сушу.
Осмотрев свои корабли, ни один из которых не отстал и не утонул этой ночью, Федор устремил свой взгляд на живописный, гористый и покрытый лесом остров. Он уступал размерами своему собрату, мимо которого эскадра проплывала вчера, но был не менее красив.
– Что это за остров? – поинтересовался Федор у капитана. Название острова, как ему казалось, должно было быть очень знакомым. И что-то само собой уже вертелось у него на языке, но никак не могло оформиться в слова.
Бибракт, занятый осмотром снастей и мачты, которую вновь установили после ночного шторма, нехотя оторвался от своих важных занятий. Бросил взгляд на обрывистое побережье, видневшееся по левому борту, и пробормотал:
– Ибица.
А затем вновь отвернулся к мачте.
– Ибица, – кивнул Федор, у которого все сложилось, – точно, она самая.
Еще до армии, той, что осталась в прошлой жизни, он хотел сюда съездить с друзьями и с упоением разглядывал рекламные проспекты самого близкого острова к побережью Испании. Чего здесь только не было. Развлечения на любой вкус. Тогда он так и не смог попасть на остров, являвшийся воплощением мечты для многих его сверстников и даже новых русских. А вот теперь, рассматривая гористый желто-зеленый кусочек суши, начисто лишенный каких-либо поселений и дорог, призадумался, словно мечта оказалась мыльным пузырем.
– Здесь есть города? – спросил он, вновь отрывая капитана от дел.
– Да, есть пара крепостей и несколько колоний на другой стороне острова, – пояснил Бибракт, продолжая смотреть, как матросы закрепляют мачту у основания, – там хорошая бухта. Но отсюда мы ее не увидим. Здесь самое опасное место для кораблей.
Помолчав, Бибракт добавил.
– За ночь нас отнесло в сторону, – проговорил он, сообщая командиру эскадры последние не самые приятные новости, – Но до побережья Испании отсюда уже недалеко. Если мы хотим попасть в Сагунт, надо взять правее.
Федор молча смотрел на живописный берег, проплывавший в стороне, и пустынное море вокруг. Корабли, прятавшиеся от шторма в гаванях Ибицы, не решились пока покинуть остров.
– Долго еще идти? – спросил наконец Федор, отворачиваясь от Ибицы и возвращаясь в реальность.
– К вечеру будем, – ответил Бибракт.
– Хорошо, – кивнул Федор, – возвращайтесь на старый курс.
«Значит, если Баал-Хаммон нас не покинет, – рассудил Федор, отправляясь к себе, – вечером будем уже на испанском берегу, а оттуда до Тарракона отправимся пешком. Так надежнее. Горцы, конечно, тоже бунтуют, но зато никакого тебе римского флота».
Впрочем, надежда на легкое завершение в целом спокойного плавания не оправдалась. После обеда, когда они отдалились от Ибицы на несколько часов, окончательно потеряв ее из вида, Чайку разбудил настойчивый стук в дверь. «Что-то случилось, – осознал командующий эскадры, едва проснувшись, – иначе меня не побеспокоили бы».
– Ну что там? – спросил Федор у солдата, оказавшегося за дверью.
– Капитан зовет вас на палубу, – коротко сообщил он, – на горизонте появился римский флот.
Федор больше ни о чем не стал расспрашивать посыльного, а, надев доспехи, поднялся на палубу. Бибракт стоял на корме, рассматривая шедшие наперерез корабли, в которых угадывались римские квинкеремы. Пехотинцы из двадцатой хилиархии, столпились у борта, обсуждая происходящее на море. Окинув взглядом колонну своих кораблей, следовавших позади «Агригента» и оценив курс римлян, Федор пришел к выводу, что Бибракт пытается прорваться без боя в сторону уже видневшегося на горизонте берега. Римлян было, по самым скромным подсчетам, около тридцати кораблей. Два десятка квинкерем с абордажными мостиками и около дюжины триер, бороздивших своими носами волны на самом острие атаки. У плохо различимого берега Федор тоже заметил несколько размазанных силуэтов, но были это корабли финикийского охранения, что могли прийти на помощь, или те же римляне, оставалось неясным. Складывалось впечатление, что римляне вполне могли отрезать их от берега. «Этого нам только не хватало, – подумал Федор, но о том, что будет происходить дальше в этом случае, думать не стал, успокоив себя, – шанс пока есть».
– Успеем? – задал риторический вопрос Чайка, останавливаясь рядом с Бибрактом и прикладывая ладонь ко лбу, чтобы прикрыть глаза от солнца.
– Ветер попутный, – осторожно пожал плечами капитан.
– Но и для них тоже, – проговорил Федор, махнув рукой в сторону кораблей противника, двигавшихся на сближение.
– Выиграет тот, чью сторону примут боги, – ответил Бибракт, прищурившись.
– Тогда зови прорицателей, – приказал Федор, нуждавшийся в поддержке богов перед нелегким решением, – пусть быстрее принесут жертву. Ведь римляне заняты сейчас тем же самым. Тут главное, кто скорее сможет умилостивить богов.
Бибракт покинул корму и сходил за жрецом, который сопровождал их от самого Тарента. Тот, принеся с собой весь необходимый для ритуала скарб, немедленно разделал жертвенного петуха острым ножом на походным алтаре, устроенном у передней мачты. Внимательно осмотрев его внутренности, бородатый жрец в неподпоясанной тунике медленно сжег птицу на жаровне. Затем долго изучал дым, поднимавшийся от сгоревших перьев и мяса, и наконец воздел окровавленные руки к небу, издав какой-то рык.
«Да, так надежнее, – подумал Чайка, когда жрец зарезал петуха и расчленил его, – чем ждать, пока священные цыплята склюют все зерно, как это любят делать римляне ».
Федор, наблюдавший не сходя с места весь ритуал жертвоприношения, время от времени поглядывал на перестроения римлян и даже утомился ждать. Пора было принимать решение, еще немного и маневрировать будет поздно.
– Мы выиграем сражение, – возвестил жрец, – так сказал мне Баал-Хаммон.
Бибракт, стоявший неподалеку от него, обернулся в сторону командующего с радостным видом, словно сражение уже было выиграно. Он ни минуты не сомневался в предсказании.
– Будем надеяться, что боги услышат тебя, – проговорил Чайка, у которого к этому моменту уже созрел план стремительно приближавшегося сражения, – а к римлянам останутся глухи. Бибракт!
Капитан, оставив жреца, быстро поднялся к нему.
– Немедленно дай сигнал на другие корабли, – приказал Федор, когда капитан оказался рядом, – пусть три квинкеремы выдвинутся вперед. И еще три идут за ними. Если римляне успеют обогнать нас и преградят дорогу, они должны будут проломить их строй и прорваться. Мы не будем ввязываться в долгое сражение. Те, кто прорвется, не должны ждать остальных. Выживет тот, кому помогут боги.
Бибракт, задержавшись на мгновение, все же кивнул и подозвал адъютанта. Зазвучали команды, корабли перешли на весла. Вскоре финикийские суда перестроились, на ходу совершив сложный маневр, глядя на который Федор невольно вспомнил о былой славе пунийских моряков. Несколько квинкерем, обогнав чуть «притормозивший» «Агригент», вышли вперед. Теперь шесть кораблей шли в два ряда, мерно погружая в волны сотни своих весел. За ними на расстоянии всего в два корпуса шел «Агригент» и корабль Атебана. И еще четыре квинкеремы, среди которых та, на которой плыл Абда, командир тринадцатой хилиархии. Все корабли были «под завязку» набиты солдатами, которых требовалось доставить на помощь к Гасдрубалу, но римляне могли лишить испанского военачальника этого подкрепления, просто пустив корабли на дно. Федор тоже боялся такого развития событий, но делать было нечего. Следовало вступить в бой, если его не избежать, и довести до берега те суда, которые смогут до него добраться.
– Смотри, что делают, – воскликнул Чайка, заметив резкий маневр триер противника, шедших в авангарде.
Половина из них, еще не перерезав курс карфагенян, вдруг свернула и вознамерилась ударить во фланг растянувшимся кораблям Федора Чайки. Римляне заметили маневр финикийцев и отреагировали на него.
– Теперь легче будет пробить их первую линию, – пожал плечами Бибракт, рассмотрев действия противника, – там ведь осталось всего шесть триер. Пока подойдут квинкеремы, часть наших кораблей смогут проскочить.
– Зато другие триеры ударят прямо нам в бок, – озадачился Федор, – они могут развалить наш строй и задержать. Если им удастся перехватить «Агригент», то все наши усилия пропадут зря.
Федор помолчал в поисках нового решения, но лишь добавил к сказанному:
– Передайте приказ пехотинцам приготовиться.
Бибракт немедленно отдал такой приказ, но пехотинцы и без того были готовы. Со своего места на корме Чайка заметил, как Урбал делал последние наставления перед боем солдатам своей спейры, выстроившейся в полном составе у правого борта. Пехотинцы в кожаных панцирях и блестящих шлемах стояли у ограждения, держа овальные щиты и сжимая тяжелые рукояти фалькат. «В ближнем бою они не уступят римским легионерам, – подумал Федор, глядя на решительные лица пунийцев, – но не стоит доводить до ближнего боя. Римлян гораздо больше».
Триеры приближались. Федор, уже не первый раз принимавший участие в морском сражении, увидел, что противник прошел ту невидимую черту, за которой его еще не могли достать метательные орудия. Ведь главной опасностью пока были не легионеры на борту римских триер, а их тараны. Именно это оружие и требовалось нейтрализовать заблаговременно.
– Почему молчат баллисты? – вдруг рявкнул Федор так, словно всю жизнь был адмиралом.
Но артиллеристы на пунийских квинкеремах тоже не даром ели свой хлеб. Не успел капитан отреагировать, как в сторону приближавшихся кораблей неприятеля полетели каменные «гостинцы». После первого же залпа баллисты «Агригента» и шедшего перед ним пунийского корабля смели носовые ограждения с трех ближайших триер и нанесли большой урон живой силе. Федор видел, как ядра, влетев в самую гущу солдат, пробивали целые «просеки» в рядах легионеров. И все же триеры упорно рвались вперед, в надежде протаранить корабли на фланге и смешать самый центр колонны, продолжавшей движение к берегу.
Оторвавшись от того, что происходило уже почти под самым носом, Федор перевел взгляд вперед и увидел завязавшийся бой. Как ни спешили римляне наперехват, все же они опоздали. Несколько триер выскочили перед самым носом первой атакующей линии финикийцев и даже не успели толком развернуться, как сами попали под удар. Два массивных корабля пунов с ходу смяли борта двум триерам римлян, сцепившись с ними после жестокого удара. А еще один финикийский корабль ударил римскую триеру вскользь в корму, обломав часть весел. Триеру слегка развернуло, и спустя короткое время одна из квинкерем второй линии нанесла «контрольный удар», буквально опрокинув триеру на бок. С палубы поверженного судна в воду посыпались метательные орудия, а за ними и легионеры. Но корабли финикийцев, выполняя приказ Федора Чайки, выведя из строя «римлян», продолжали движение, не стремясь их добить.
Впрочем, не все было так гладко. Две римские триеры, капитаны которых умудрились избежать удара финикийцев, сами набросились на квинкерему в самой гуще схватки, атаковав ее почти одновременно. И они добились успеха. Несмотря на то что ниже «ватерлинии» квинкеремы пунов имели «бронирование» металлическими плитами от таранных ударов, римляне нанесли сначала один удар, повредивший защиту, а затем и второй, пробивший ее. Подбитая квинкерема завалилась на правый борт, а пехотинцы изготовились дорого продать свои жизни, глядя, как римляне готовят абордажные мостики для окончательного захвата корабля.
Баллисты кораблей второй линии осыпали их ядрами, но Федор видел, как римляне, несмотря на это, зацепили крюками борт «подраненного» судна и проникли на его палубу, где завязалась жестокая битва.
Между тем триеры, атаковавшие середину колонны, все же прорвались, несмотря на ураганный обстрел из всех метательных орудий финикийцев. Две из них артиллеристы повредили серьезно, разворотив носы и проделав массу дыр в бортах. Так что триеры потеряли ход, остановившись буквально в нескольких десятках метров от намеченных жертв. Зато остальные четыре корабля успели «возникнуть» в непосредственной близости от «Агригента». При этом они доказали, что у них тоже имеются баллисты и стрелять они умеют.
На палубу «Агригента» несколько раз с грохотом опускались каменные ядра, круша и ломая все на своем пути. Они унесли жизни десятков пехотинцев, еще не вступивших в рукопашную схватку. Одно из ядер просвистело буквально над головой Федора, но ушло в перелет, погрузившись в море за кормой. Распрямившись, Чайка заметил, как две триеры направляются прямиком к «Агригенту», вознамерившись таранить его в нос и корму. Столкновение было неминуемо.
Но тут показал свое мастерство Бибракт. Сначала он приказал резко опустить все весла в воду и задержать их там на несколько мгновений, что затормозило стремительно летевший по волнам корабль. «Агригент» качнулся всей своей массой вперед, так что Федор едва удержался на ногах, и полетел дальше. Это произошло так неожиданно для римлян, что передняя триера промахнулась буквально на несколько метров. Ее таран пролетел мимо носа «Агригента», а за ним последовал почти весь корабль, шедший на большой скорости. А вот корма не успела, и квинкерема пунов обрушилась на нее, просто «срезав» своим бронированным носом. От этого столкновения Чайка все же упал, ожидая теперь удара в корму, но его не было. Гребцы успели убрать весла, и «Агригент», лишь вздрогнув, продолжил движение.
Вскочив на ноги, Федор посмотрел за корму и увидел разъяренные лица римлян – они тоже промахнулись из-за маневра Бибракта. И вместо того чтобы протаранить «Агригент», вскоре сами попали под удар корабля из третьей линии. Как показалось Чайке, это был корабль Абды. Римлянам удалось задеть лишь судно Атебана, впрочем, защита на этот раз спасла, и корабль двигался вполне сносно, не отставая от основного строя.
Перемолов триеры противника, колонна финикийцев с небольшими потерями двигалась к берегу, но у нее на хвосте уже висели подоспевшие римские квинкеремы. Отпустив их чуть вперед, римляне охватили карфагенян полукольцом и стали сжимать его по мере продвижения к береговой линии, которая принимала все более ясные очертания. Они стремились изо всех сил догнать вырвавшегося противника и окружить. Несмотря на усилия финикийцев, расстояние все время сокращалось.
Вскоре римские метательные машины стали доставать замыкавшие квинкеремы, применив по ним зажигательные горшки, и Федор заметил, как одна из них заполыхала, окутавшись черным дымом. На борту начался мощный пожар. Не прошло и десяти минут, как потерявший ход корабль догнали римские квинкеремы и набросились на него сразу с двух сторон. В ход пошли абордажные мостики, по которым на задымленную палубу хлынули легионеры. Корабль пунов был обречен.
– Черт побери, – выругался Федор, скользнул взглядом по плотным рядам римских кораблей и, обернувшись к Бибракту, приказал: – Прибавить хода! Мы еще не на берегу.

Глава десятая
Стоянка у реки

Когда впереди показались многочисленные белые буруны, Ларин слегка заволновался. Его бирема, груженная так, что едва не по самый борт ушла в воду, рассекала волны первой.
– Левее возьми, – приказал он капитану биремы по имени Ингибил и в подтверждение своих слов махнул рукой влево, – может, и проскочим.
Капитан, не понимавший ни слова по-скифски, жесты понимал отлично и кивнул, повернув корабль в указанном направлении, хотя и не совсем туда, куда ему приказал Ларин. Замечание относилось к показавшимся впереди порогам, которые им приходилось преодолевать уже в третий раз за неполные два дня. И каждый раз это становилось серьезным испытанием для всего каравана, загруженного сверх меры.
«И почему это Иллур решил, что водным путем я надежнее доберусь, чем по суше, – рассуждал Леха, стоя рядом с капитаном и Токсаром на носу, ухватившись за носовую балку, вырезанную в форме какого-то чудища, – там, конечно, пробиваться пришлось бы дольше, да и других напастей немало. Но зато под ногами земля, и многое от тебя зависит. А тут – стихия, будь она неладна. Ошибся на пару метров, и все, – поплыли щепки по Дунаю».
Впрочем, как выяснилось, едва они отплыли из кельтского городка, это был еще не сам Истр, а только его протяженный приток. До центрального русла, на котором примерно в нескольких днях пути вниз по течению находилась столь желанная скифская крепость, нужно было еще добраться. И это теперь представлялось Ларину не такой простой задачей, как он думал в самом начале похода. Одно дело – ходить на триере пусть даже и по бурному морю, а другое – прыгать через пороги на корабле размером поменьше с риском утонуть самому и утопить весь осадный обоз, включая катапульту Архимеда.
– Иллур мне этого не простит, – подбадривал себя Леха, разглядывая едва торчавшие из воды камни в разных частях опасной реки.
Как объяснил им грек-переводчик, быстро найти триеры не удалось. Более того, здесь вообще не было ни одной. Он с большим трудом смог уговорить нескольких капитанов за очень хорошие деньги предоставить свои суда скифам. В результате новый флот Ларина состоял из четырех бирем и восьми торговых кораблей еще меньшего размера, напоминавших своим видом огромные лодки. Они были однопалубным, с одним рядом весел, и лишь нос корабля и корма были накрыты плотным настилом. Строили их не то сами кельты, как и скифы, новички в кораблестроении, не то одно из неизвестных Ларину племен, населявших верховья реки. Грек произнес какое-то название, но Леха даже не стал его запоминать. Незачем.
Наутро Ларин рассматривал свой новый флот, остановившись у одного из таких кораблей.
– Это еще что за… корабль? – поинтересовался скифский адмирал, едва не сказав «Ноев ковчег», очень уж было похоже. – Он не развалится от удара первой же волны?
– Что вы, – уговаривал его грек, у которого, как и самого Ларина, давно сложилась привычка считать нормальными кораблями только греческие образцы, – вполне прочный корабль. Он ходит по этой реке уже давно. Мы перевозим на нем вверх по реке все, от зерна до руды. Я даже знаю капитана, очень хороший моряк.
Леха, которому нужно было плыть вниз, с недоверием воззрился на массивную, топорно сработанную конструкцию, на которой ему предстояло обуздать реку, несмотря на приличную ширину, оказавшуюся довольно бурной. Выглядела конструкция действительно прочно, но насчет мореходных качеств он сильно сомневался. Впрочем, выбор был невелик. Триер не было ни за какие деньги. Да и мелковато тут должно было быть для них, во всяком случае местами. А время поджимало. Иллур скоро мог уже добраться до пункта назначения с другой стороны, и Леха не хотел ударить лицом в грязь.
«И за что я должен платить такие деньги? – мысленно возмущался скифский адмирал, продолжая осматривать свой новый флот, двигаясь вдоль берега. – Надо было объявить им войну и просто захватить эти корабли. Возможно, обошлось бы гораздо дешевле. Но… пока нельзя. Союзники, черт побери».
– Идти лучше только днем и при хорошей погоде, – наставлял его грек, который благоразумно оставался на берегу, хотя Леха подумывал, не взять ли его с собой, мог пригодиться. – Сначала вы должны пройти этот бурный приток, и потом, когда достигнете места слияния с главным руслом, до среднего течения останется совсем немного. Капитаны укажут путь.
«Кажется, он не слишком в это верит, – недобро ухмыльнулся Ларин, за свою карьеру адмирала привыкший к большим и сверхбольшим кораблям и все еще с подозрением смотревший на свои „средства доставки“, – ну да ладно, где наша не пропадала. Наверное, это не сложнее, чем сплавляться на байдарке».
Утром выяснилось еще одно неприятное обстоятельство. Весь его флот, даже при очень большом желании адмирала, мог вместить только около трех сотен человек вместе с конями. Ларин призадумался. Двести человек, прибывших с ним на берега Истра, девать было просто некуда. Некоторое время адмирал размышлял, не отправить ли их своим ходом по берегу, но земли вниз по течению представлялись ему неизведанными. Берега могли быть труднопроходимыми для конницы, а чья там сейчас власть, не знал даже местный грек-переводчик. Можно было запросто положить всех людей, не получив от этого никакой военной пользы.
Наконец, когда началась погрузка баллист и коней на вспомогательные суда, а биремы были забиты скифскими воинами под завязку, Ларин нашел выход.
– Места на кораблях не хватает. Отправляйтесь назад в лагерь тем же путем, – приказал он сотнику отряда, приданного ему для усиления, – чтобы добраться до места, мне хватит и трехсот бойцов.
Сотник, уже собиравшийся грузиться со своими всадниками на корабли, хоть и был удивлен таким решением адмирала, но сильно не расстроился. Даже наоборот, как показалось Ларину, обрадовался. Эти всадники были из той части конной армии, которой еще не разу не приходилось плавать на кораблях. И они не особенно стремились получить такой опыт, справедливо полагая, что место скифа на коне, а не палубе корабля. А потому еще не успели корабли отчалить от берега, как двести скифов пустились в обратный путь.
Между тем пороги приближались. И Леха, отогнав суетные мысли, постарался сосредоточиться на поиске пути для каравана, не слишком доверяя капитану биремы – заросшему кустистыми бровями здоровяку в кожаной рубахе, служившей ему и одеждой и доспехом одновременно.
Капитан, не понимавший ни слова из того, что пытался объяснить ему Ларин, был родом из скордисков и освоил ремесло по приказу общины. При оседлой жизни скордиски были вынуждены развивать торговлю, хотя большинство все же предпочитали служить наемниками у македонцев и продавать свое воинское умение за золото. Это ему успел рассказать перед отплытием грек, уверив, что капитан Ингибил приведет их до места назначения, о котором он ему подробно рассказал со слов адмирала. То же самое, чтобы решить проблему перевода, было сказано перед выходом и другим капитанам, главная задача которых была просто следовать за флагманом до тех пор, пока это будет нужно скифскому военачальнику. Чтобы дело шло веселее, Ларин выдал половину платы вперед, обещав остальное выплатить по завершению похода, хотя кельты просили вперед все.
– Ничего, подождут, – ответил на просьбы капитанов Ларин, и так слишком щедро расходовавший походную казну, после того как захватил римское золото, – переведи им, что получат только тогда, когда прибудем в нашу крепость.
Грек перевел, а Ларин, заметив нахмурившиеся лица капитанов, добавил:
– Если же кто по пути утонет или будет убит в бою, то деньги за работу я все равно выплачу. Их поделят остальные капитаны.
Получив такой ответ, кельты подтвердили свою готовность отправиться в путь и разошлись по кораблям. Эта экспедиция в случае благополучного исхода могла принести им гораздо больше барышей, чем регулярный македонский фрахт. А перспектива погибнуть в бою их не пугала. Деньги же после их смерти могли получить родственники.
– Да говорю же, левее! – сквозь шум воды заорал Леха, глядя, как приближаются белые буруны. – Утопишь сейчас всех!
Но Ингибил не обратил на его крики никакого внимания и вел корабль, как показалось адмиралу, на верную гибель. Леха, наблюдавший вчера, как при прохождении порогов разлетелась в щепки одна из торговых шаланд, перевозившая коней, не мог расслабиться до тех пор, пока они не миновали первую подводную гряду. Но Ингибил, надо было признать, свое дело знал и опасные места чуял, словно просвечивая темную воду своим взглядом.
Раздался зычный окрик, – дернулось рулевое весло. Уже почти налетевшая на камни бирема в последний момент поймала волну и, проскользнув в нескольких метрах от острых камней, вошла в узкую протоку меду ними. Здесь течение резко усилилось, и корабль несколько раз встряхнуло, перед тем как выбросить на более спокойное место.
– Ну ты нагнал страху, – признался Ларин, хлопнув по плечу капитана, который усмехнулся, обнажив кривые зубы, и проговорил что-то громко в ответ, видимо, приняв это за похвалу, – можешь, если надо.
Обернувшись назад, Ларин заметил смурные лица недавних скифских всадников, что столпились на палубе во время этого маневра. Никому не хотелось погибать по глупости среди волн. И когда корабль благополучно прошел очередные пороги, к счастью не такие опасные, как вчера, все вздохнули с облегчением.
Но адмиралу было еще рано расслабляться. Пока корабль вновь выгребал на середину реки, сдавленной высокими скалистыми берегами, он пробрался по узкой палубе на корму и пристально смотрел, как проходят пороги остальные суда. Место здесь было плохое. Разбейся хоть один корабль, мало кто выплыл бы – водоворотов и стремнин было хоть отбавляй. А поросшие лесом берега казались почти отвесными у самой воды. Вчера, когда разбилась «большая лодка» с конями, как их называл про себя адмирал, им повезло. Удалось спасти большинство коней, которые плыли за остальными кораблями до тех пор, пока те не пристали к берегу. А Ларин отдал такую команду сразу же после крушения. К счастью, в том месте пороги были опаснее, но берега оказались более пологими. Гребцы и большинство скифов смогли добраться до них вплавь. Были, конечно, и жертвы. Водяные боги собрали свою дань, среди которой была и душа капитана корабля.
На этот раз, к счастью, обошлось без жертв. Одна за другой биремы и грузовые суда с лошадьми проскочили пороги по намеченному Ингибилом фарватеру и вновь выстроились за головным судном.
– Вечереет, – подошел к Лехе Токсар, пристально всматривавшийся в высокий берег, – пора бы и место для ночлега искать.
– Пора, – согласился адмирал, – только пока негде пристать. Вон за ту излучину завернем, там, может быть, пологие места появятся.
К сожалению, расспросить капитана не представлялось возможным, поэтому Ларин принимал решения о стоянках самостоятельно и быстро, едва увидев подходящее место. Так произошло и сейчас.
– К берегу! – махнул рукой адмирал, едва завидев, что за поворотом реки показалась небольшая природная гавань, вполне пригодная, чтобы принять на ночевку все корабли каравана.
– Готовиться к ночевке, – приказал он, едва бирема, выбравшись из бурного течения на середине реки, подобралась к берегу, где вода была гораздо спокойнее, – закрепить суда, чтобы не унесло, и выставить стражу.
Пока скифы, перебравшись на берег, с луками в руках обходили окрестности и разбивали лагерь, Ларин, устроившись на большом камне, наблюдал за тем, как «швартуются» остальные корабли. Берег действительно оказался очень удобным и, судя по многочисленным костровищам, регулярно использовался местными мореходами для стоянки. Не так уж много имелось их в здешних местах. Впрочем, за три дня пути Леха не заметил оживленного движения. Караван скифов повстречал с десяток лодок, пугливо жавшихся к берегу, да несколько торговых судов, похожих на те, что составляли большую часть его флота. Все движение на этом участке реки по большей части происходило между селениями, разместившимися от одного порога до другого. Не каждый «судовладелец» решался их преодолеть, рискуя жизнью и товаром, предпочитая передвигаться по берегу. Сейчас, однако, берег казался пустынным, и скифы даже вывели на ночь попастись своих коней.
За прошедшие два дня суда под командой скифского адмирала прошли уже немалое расстояние и скоро должны были выйти из границ владений союзного кельтского племени. Пока никакой опасности, кроме той, что исходила от самой реки, не наблюдалось. За время плавания они почти не встречали городов, лишь деревни, укрепленные частоколом на манер военного лагеря, попадались им довольно часто. Вообще Лехе, проплывшему раньше едва ли не половину этой грандиозной реки, показалось, что верховья Истра были заселены дикими народами. Как и горы, лежавшие дальше к югу. Не сравнить с дельтой. Впрочем, видел он пока только селения ардиев и скордисков, так что мог и ошибиться.
– Интересно, в какой мы земле? – подумал вслух Ларин, разглядывая противоположный берег.
– Наверное, где-то на границе с соседними племенами, – прикинул пройденное расстояние Токсар, стоявший рядом.
– С гетами, что ли? – припомнил Леха, отрываясь от созерцания быстро темневших гор, в лесистых склонах которых мог скрываться кто угодно. И не дожидаясь ответа, сам же проговорил: – Ладно, пока все идет нормально. Бухта отличная, вокруг все спокойно. Нам главное сегодняшнюю ночь провести без приключений. А завтра по всем приметам должны пройти в основное русло. Ну а там…
Леха встал, потянулся, размял спину, скрипнув доспехами.
– А там и до крепости нашей недалеко. Денек, думаю, не больше.
Токсар кивнул, признавая верность расчетов.
– Но дозоры удвой! – на всякий случай приказал адмирал, отправляясь спать в свой шатер, у которого уже горел огонь и готовилась пища.
После сытного ужина он заснул без задних ног, и даже шум воды, бившейся о камни на середине реки, нисколько ему не помешал. Однако выспаться как следует адмирал не сумел. Привычный шум воды вскоре стал громче, и в него вплетались такие звуки, которые река никак не могла издавать: звон железа и крики. Леха долго не желал открывать глаза, надеясь, что все это ему мерещится сквозь сон. А когда все же открыл, то мгновенно понял, – нападение.
Звуки сражения, крики и ругань раздавались буквально в двух шагах от его шатра. «Почему меня никто не разбудил? – разозлился адмирал, натягивая штаны и рубаху, и, схватив свой акинак, как был, без панциря, выбрался наружу, осторожно ступая на раненую ногу.
Первое, что он увидел, – своих мертвых слуг, распластавшихся перед входом в шатер. У каждого из охранников из груди или спины торчало по стреле. Несколько штук застряли даже в верхней части самого шатра. Да и вообще стрелы свистели повсюду.
Подняв голову, Ларин заметил, что в предрассветной мгле по лагерю, посылая стрелы во все стороны, носятся всадники, схожие видом с самими скифами, но наметанный глаз адмирала быстро смог найти различия. «Геты, – пронеслось в мозгу Ларина, – значит, мы уже пересекли границу и обосновались на их земле. А им это, похоже, не очень понравилось».
От дальнейших размышлений его отвлек возникший в десятке метров гетский всадник, который мчался между деревьями прямо на него. Леха видел, как тот молниеносным движением натянул лук и спустил тетиву. В то же мгновение он нырнул вниз, грохнулся на камни рядом с поверженными охранниками. Раненая нога обожгла болью, но стрела просвистела мимо и с чавканьем впилась в тело одного из них, не поранив адмирала.
«Спасибо, брат, – поблагодарил Леха, выдергивая из-за пояса мертвеца небольшой топорик, – два раза жизнь за меня отдал».
И, приподнявшись, метнул топорик навстречу всаднику, словно заправский индеец. Пролетев положенное расстояние, топорик встретился с гетским доспехом где-то в районе груди, и всадник, выронив лук, вылетел из седла, упав прямо под ноги поднявшемуся во весь рост Ларину. Он еще был жив, и адмирал прикончил его резким ударом клинка в шею.
Не успел Леха разделаться с этим гетом, как появился другой, с копьем в руке. Насадив на него пешего скифского лучника, этот воин проскакал позади расстроенных оборонительных порядков к самому берегу, бросил взгляд на корабли, развернул коня и тут увидел Ларина. А затем и своего соплеменника, только что убитого скифским адмиралом. Его лицо исказила ярость. Издав дикий крик, гет бросил коня вперед.
– Твою мать, – сплюнул Леха, когда услышал конский топот и разглядел второго желающего отправить его к праотцам, – и чего же я доспехи не надел.
Понимая, что этот всадник умеет обращаться с копьем, Леха отступил в сторону берега, подхватив щит одного из убитых охранников. Он надеялся, что кто-нибудь с пришвартованного в двадцати метрах корабля пустит стрелу и остановит этого воина. Хотя в глубине души сразу понял, что лучше надеяться только на себя. Времени на подготовку ему никто не дал. Всадник настиг его буквально через мгновение и ударил копьем, направив его в грудь почти беззащитному скифу. Удар был такой силы, что Леха, успевший принять копье на щит, отлетел на пару метров назад и растянулся на камнях, выронив свой акинак. Но он был еще жив, хотя предательская боль в раненой ноге не давала ему возможности быстро передвигаться. Отбросив обломки щита, рассыпавшегося от удара, Леха едва увернулся от нового удара копья, вышибившего искры из камня в пяти сантиметрах от его тела, и вдруг схватился за него обеими руками, резко дернув на себя.
Не ожидавший такой прыти от обезоруженной и оглушенной ударом жертвы, гетский всадник вылетел из седла, оказавшись рядом с Лариным, и теперь уже тот не стал тратить время на размышления. Ударом кулака в лицо Леха оглушил противника, а потом, подхватив свой меч, со всей имевшейся силой всадил его в подбрюшье, услышав треск распарываемой кожи. Всадник охнул и застонал, а Леха выдернул окровавленный акинак, схватил рукоять двумя руками и вновь воткнул его в обмякшее тело сверху вниз. На этот раз гет испустил дух.
Избавившись от явной опасности, Леха огляделся. Бой шел по всему берегу, но основное сражение происходило справа, там, где лес подступал ближе всего к воде. Видимо, там конные геты пробили охранение из пеших в большинстве своем скифов и прорвались к берегу.
Судя по тому, что удалось рассмотреть Ларину от своего шатра, гетов было никак не меньше сотни. Но его воины быстро оправились от неожиданного нападения и контратаковали. Человек тридцать даже успели вскочить на коней, встав на защиту побережья. Другие отстреливались прямо с кораблей, не давая врагу приблизиться к ним. Геты несли большие потери. И все же удар был внезапным. Бой еще не закончился, и Леха поискал глазами кого-либо из своих военачальников, чьи шатры стояли неподалеку. Но все они были пусты.
«Одно радует, – подумал Ларин, осторожно обходя свой шатер вдоль берега, – их не убили во сне, и они, возможно, еще живы».
Вскоре, словно услышав его мысли, из гущи сражения появился Токсар с дюжиной пеших лучников. Он приблизился к Ларину, сделав знак своим солдатам окружить адмирала и защищать его.
– Хвала богам, они не убили вас! – воскликнул Токсар, согнувшись в полупоклоне. – Эти геты напали на нас, подобравшись неожиданно. Охранники заметили их слишком поздно, и они едва не прорвались к кораблям. Мне пришлось самому оборонять центр, и я даже не успел предупредить вас. Я достоин наказания за то, что подверг вашу жизнь опасности.
– Они убили моих слуг, – ответил Ларин, раздумывая, наказать Токсара за это или нет, – и кое-кто из гетов все же прорвался.
Он указал на двух мертвых всадников.
– Пришлось и мне вступить в дело, – закончил адмирал, решив повременить с наказанием, – дай мне двух бойцов, они помогут мне надеть доспехи. А ты охраняй подступы к шатру.
Токсар поклонился.
Когда Леха вышел из шатра, облаченный в доспехи, бой уже сместился в лес, куда оседлавшие коней скифы отогнали нападавших. Повсюду валялись убитые и раненые. Было видно, что нападение гетов не прошло даром для людей адмирала.
– Еще немного и мы уничтожим их, – прибыл с докладом Инисмей, осадив коня недалеко от шатра, – геты отступают. Мы уже опрокинули их и гоним в горы.
– Заканчивайте, – приказал Ларин, – но не увлекайтесь. Если они знают, где мы, то сюда может прибыть подкрепление, а новый бой нам ни к чему. – И добавил, обернувшись к помощнику: – Токсар, немедленно готовиться к отплытию.
Бой еще не успел закончиться, а все шатры и бочки, что сгрузили на берег для организации лагеря, уже вновь находились на кораблях. Посчитав потери, Ларин огорчился, – утреннее нападение гетов стоило ему почти полсотни человек, и теперь коней у него было даже больше, чем всадников. В этот момент он пожелал вернуть обратно те двести человек, что отправил в лагерь на Адриатике. Но выбора у него не было. Весь оставшийся путь придется рассчитывать только на собственные силы.
– Грузите коней, – приказал адмирал сотникам, вернувшимся из преследования, после того как выслушал их доклад о полном разгроме напавшего на стоянку отряда, – немедленно отплываем. И пусть Тамимасадас не покинет нас в этом плавании.

Глава одиннадцатая
Балезор

Когда слегка потрепанный корабль вошел в защищенную гавань Сагунта, Федор, не отрывавший взгляда от моря, где догорало сражение, наконец облегченно вздохнул. Римляне, ничего не боясь, словно действовали в своих собственных водах, преследовали его до самого побережья. Спасти эскадру из Тарента смогло только вмешательство берегового охранения, которое вышло навстречу римскому флоту. Пунийские моряки вступили в ожесточенное сражение, почти полностью уничтожив римские корабли и преподав урок консулам. Только это и позволило эскадре Федора избавиться от наседавшего противника.
Уже выходя из боя, в котором он потерял три корабля, но смог нанести ощутимый урон римлянам, Федор поймал себя на мысли, что они преследуют его с таким остервенением, словно имеют приказ остановить именно эту эскадру, во что бы то ни стало. «А может, капитан римлян знает о письме? – подумал Чайка, разглядывая столпившихся на пирсе Сагунта офицеров. – Хотя вряд ли. Просто он выполняет приказ уничтожать все пунийские корабли в этой акватории. Идет война на выживание».
Когда борт «Агригента», лишенный части своих ограждений, притерся к пирсу, с него сбросили сходни и Чайка поспешил на берег в сопровождении Бибракта. Проходя по палубе, на которой находились пехотинцы, так и не принявшие участия в рукопашном сражении, он снова заметил проломы – отметины от попаданий римских баллист – и пятна крови. Потери среди пехотинцев, пусть небольшие, все же имелись.
– Вы Федор Чайка? – едва командир эскадры оказался на берегу, осведомился один из офицеров, шагнув к нему. Это был рослый и широкоплечий вояка, облаченный в простую кирасу. Пожалуй, немного светловолосый для ливийца. Позади него виднелся почетный эскорт из десятка вооруженных пехотинцев, в которых Федор без труда узнал африканцев из тех хилиархий, что Атарбал оставил в Испании перед тем как отправиться в поход на Рим.
– Да, – подтвердил Федор, останавливаясь, – это я.
– Меня зовут Балезор, – представился офицер, – командир третьей хилиархии. Гасдрубал велел мне встретить вас и послов, что должны прибыть с вами из Италии. Я должен проводить вас к нему.
Федор слегка поморщился: оттого, что должен был сообщить, и оттого, что его прибытие в Сагунт новостью не было. Обернувшись чуть в сторону, он увидел, что все корабли эскадры ошвартовались в гавани, укрытой выдающимся в море мысом и крепостной стеной. Сам город располагался чуть выше, в стороне от побережья, у развилки сухопутных торговых путей. Местоположение было выгодным. Сагунт контролировал единственную дорогу, что шла вдоль побережья. Кроме того, отсюда было легче охранять расположенные неподалеку серебряные рудники, из которых в Новый Карфаген доставляли сырье для чеканки монет. Содержание наемной армии обходилось недешево.
– К сожалению, они убиты, – проговорил Федор, посмотрев в глаза собеседнику.
– Как? – чуть отступил на шаг Балезор. – Убиты? Но кем, когда?
Федор скользнул подозрительным взглядом по лицам офицеров и солдат, сопровождавших Балезора, и отвел его в сторону. Остановившись в десяти шагах у массивной ограды пирса, Чайка закончил рассказ.
– В Лилибее, – сказал он, даже слегка понизив голос. – В городе на нас напали разбойники, хотя я уверен, что это специально подосланные римлянами люди. Кто-то очень не хотел, чтобы послы добрались сюда.
– Гасдрубал будет в бешенстве, – пробормотал Балезор, услышав такие новости, – они должны были привезти ему ответ главнокомандующего.
– Так вы знаете, зачем они плавали в Тарент? – в свою очередь не смог скрыть удивления Федор.
Балезор молчал некоторое время, изучая лицо Федора, но наконец решился.
– Я должен был плыть вместо Хирата, – проговорил он быстро, – но ваккеи и карпетаны подняли восстание в тылу, и меня оставили подавлять его. В последний момент Гасдрубал отправил Хирата вместо меня. Мне рассказывали позже, что он очень просил главнокомандующего сделать именно так.
– Значит, сам попросил, – пробормотал Федор, словно думая о чем-то своем, и быстро уточнил, решив не терять времени: – Где сейчас Гасдрубал? Его брат прислал меня сюда не только с войсками. Я тоже должен кое-что ему… сообщить.
– Он у осажденного Тарракона, – поделился информацией Балезор, скользнув взглядом по пришвартованному кораблю, – в который раз пытается отогнать римлян от городских стен. Не дать им взять Тарракон в кольцо и начать полноценную осаду.
– Значит, город еще не взят? – спросил Федор. – Это хорошо.
– Если за последний день ничего нового не произошло, то да, – неуверенно ответил пуниец, – когда я отправлялся сюда, консулы уже начали строить свою заградительную линию, но Гасдрубал выбил их из окрестностей города. Однако консулы очень упорны и не оставляют попыток. Тем более что у них большой флот, что не дает нам подойти к Тарракону с моря.
– Досаждают вам братья Сципионы, – усмехнулся Федор, – ну ничего. Ганнибал прислал нас на помощь. Вместе мы выбьем римлян из Испании.
– С вами пришло всего девять кораблей, – без энтузиазма заметил Балезор, пересчитав суда.
– Да, три корабля я потерял в сражении со всеми солдатами, – признался Федор, которого тяготила потеря многих сотен людей, размещенных на этих судах, – но нас по-прежнему почти четыре хилиархии без малого…
Помолчав немного, размышляя, стоит ли сообщать об этом собеседнику, Федор все же решился добавить:
– А еще большой флот почти из сорока квинкерем идет, если уже не пришел, в Новый Карфаген.
– Отлично, – просиял пуниец, – с такими силами мы прогоним консулов отсюда.
– Я тороплюсь, – напомнил Федор, – Ганнибал требовал от меня как можно быстрее увидеться с вашим командующим.
– Мы можем выступить немедленно, – кивнул Балезор, – как только вы закончите выгружать войска. Моя хилиархия стоит в лагере, недалеко от развилки дорог. Корабли останутся здесь до особого распоряжения Гасдрубала.
– Знаю я этот лагерь, – кивнул Федор, подумав: «С него когда-то все и началось».
– Тогда буду ждать вас там, – ответил Балезор и, посмотрев на быстро сгущавшиеся сумерки, добавил: – Я прикажу разместить вас в казармах на берегу, а завтра утром, как только будете готовы, мы выступим в Тарракон.
Федор молча кивнул, его такой вариант вполне устраивал. До Тарракона нужно было идти минимум несколько дней даже форсированным маршем, поэтому требовалось отдохнуть хотя бы одну ночь. Так он и поступил, расселил людей по казармам. Где и сам остался на ночлег, не желая проводить эту ночь на корабле.
– Что я должен теперь делать? – осведомился Бибракт, когда Федор на следующее утро посетил «Агригент» перед убытием.
Они прошлись по палубе, на которой Федор увидел свежие деревянные заплаты на местах недавних проломов. Кое-где матросы, похоже, работавшие всю ночь, еще стучали молотками. Бибракт любил свой корабль и быстро приводил его в порядок.
– Ждать, – ответил Чайка, оставшись довольным осмотром, – с сегодняшнего дня я больше не командующий этой эскадры, если Гасдрубал того снова не захочет. Пока что вам приказано находиться в здешнем порту до тех пор, пока Гасдрубал не решит, как лучше использовать эти квинкеремы. Я с солдатами ухожу сегодня утром. Так что, капитан, увидимся не скоро.
– Да хранит вас Баал-Хаммон, – напутствовал его Бибракт.
Покинув казармы, африканцы прошли ворота в крепостной стене и поднялись по дороге, петлявшей между скальными уступами почти до самой развилки, недалеко от которой располагался лагерь и верхняя часть Cагунта. Эти кварталы были застроены узкими и высокими каменными особняками из желтого камня, облепившими скалы как грибы, жавшиеся друг к другу.
Первой в общей колонне шла хилиархия Чайки, затем Карталона, поредевшая на треть. Следом передвигались солдаты Адгерона, которым повезло больше. Они добрались до Испании без серьезных потерь. За ними виднелись бойцы двенадцатой хилиархии Атебана, погибших среди них было больше всего. Атебан прибыл сюда всего лишь с шестью сотнями пехотинцев. И замыкал колонну африканцев отряд под предводительством Абды в полном составе. Всего под началом Федора на этот раз оказалось чуть больше четырех тысяч человек. В общем, если бы ему на пути повстречался целый римский легион, силы были бы примерно равны.
Кроме того, на этот раз у Чайки даже имелся свой собственный осадный обоз из восьми баллист и двух катапульт, захваченных с разрешения Ганнибала из арсеналов Тарента. Все орудия, само собой, были стандартного размера. Исполинские катапульты Архимеда предназначались для решающего штурма римских укреплений.
Двигаясь впереди колонны, Федор увидел сначала отряд иберийской конницы, где всадники в красных накидках и с круглыми щитами сидели по двое на лошадях. Выехав из ворот, он направился не слишком быстро на юг, в сторону Нового Карфагена, вероятно, нести дозорную службу. Вслед за ними ворота покинул отряд кельтской конницы, тоже по двое на коне. Кельты, однако, ускакали на север, куда собирался направиться и Федор Чайка. Проводив взглядом отряд кельтов, человек двести числом, Федор вспомнил о восставших местных жителях, решив, что теперь передвигаться по дорогам Испании, ранее полностью подконтрольным Карфагену, стало небезопасно. Так что иберийцы и кельты, отправившиеся на патрулирование, делали необходимое дело.
В глубине души Федор надеялся дойти без боя хотя бы до берегов Ибера, на подступах к которому Гасдрубал сейчас сдерживал рвавшихся в глубь Испании братьев Сципонов. «Надо будет расспросить Белезора поподробнее, – решил командир экспедиционного корпуса, – что тут у них происходит».
Достигнув развилки, где им повстречался пост иберийских пехотинцев, Федор остановился, обернулся и посмотрел вниз, на блестевшее море, занимавшее все пространство до самого горизонта, насколько хватало глаз. Когда-то он здесь вот так же стоял, на этом самом месте. Только в тот момент все было еще впереди. Тогда он впервые ступил на испанские земли новобранцем и новоиспеченным гражданином Карфагена, а война с Римом еще не началась.
«Да, много воды утекло», – подумал Федор, скользнув пристальным взглядом по пустынной сегодня глади моря. Но отогнал воспоминания и вернулся к реальности.
– Остановиться, – приказал Федор, бросив взгляд на иберийских пехотинцев, бесстрастно взиравших на многочисленное приближавшееся воинство, и добавил, обращаясь к Урбалу: – Будем ждать здесь. В лагерь нам подниматься незачем.
Колонна, выгнувшись полукругом, замерла. Получив разрешение своих командиров, пехотинцы опустили щиты на землю, слегка расслабившись. Но расходиться им никто не разрешал, в ожидании скорого выступления. Сам Федор присел на придорожный камень, разглядывая шатры кельтов, пестрым ковром усеявшие весь прилегавший к высокому частоколу холм. Здесь бурлила жизнь. У шатров, расставленных по принципу своего племени, виднелись огромные котлы, в которых варилась на огне пища. Голые по пояс воины, сложив в кучи высокие щиты, столпились возле них и что-то оживленно обсуждали. Иногда они так громко хохотали, что их смех долетал даже до ушей Чайки. А когда к развилке прибыли его солдаты и расположились в зоне прямой видимости, кельты, похоже, переключились на них, то и дело поглядывая на африканцев.
Однако долго им созерцать прибывшие хилиархии не пришлось. Вскоре из лагеря вышел отряд, во главе которого выступал рослый и широкоплечий командир, облаченный в блестевшие на солнце кирасу и шлем греческого образца. С первого взгляда Федор узнал в нем Балезора.
– Я пойду впереди, а вы двигайтесь за мной, – сообщил Балезор, когда его отряд дошел до развилки и встал в голову колонны, – и советую держать боевой порядок во время движения.
– Что, разве даже на здешних дорогах опасно? – деланно удивился Федор, уже начавший подозревать, что так оно и есть.
– У самого Сагунта все спокойно, – ответил Балезор, поправляя застежку шлема, – но вот дальше…Уже в двух днях пути отсюда начинаются земли горных племен, поддержавших восстание вакеев и карпетанов, где можно ожидать всего. Они примыкают к Иберу, а с другой стороны живут иллергеты. Так что нападения можно ожидать уже на подходе к реке.
– Нападения? – переспросил Федор, отдав приказ строиться. – Разве они осмеливаются нападать на регулярные части?
– Еще как, – ответил Балезор, усмехнувшись в свою очередь, – вам ли не знать? Это ведь ваша хилиархия, как я наслышан, воевала тогда с васконами и кантабрами, захватив вождя Гарута и его золото?
– Моя, – не смог скрыть самодовольной улыбки Чайка, – но с тех пор ее состав сменился уже несколько раз. Встреча с римскими легионерами не очень продлевает жизнь.
– А что Гарут, – уточнил Федор, пользуясь случаем расспросить о делах давно минувших дней и с удовольствием вспоминая, как захватывал замок васконов с горсткой своих «горных стрелков», – тоже восстал?
– Как ни странно, – удивил его ответом Балезор, медленно направлявшийся с Федором вдоль строя пехотинцев в голову всей колонны, – если не считать иллергетов, Гарут один из немногих вождей, оставшихся верными Карфагену.
– Вот уж действительно странно, – согласился Федор, вспоминая, какое ожесточенное сопротивление оказывали васконы. Да и самого вождя, которого после захвата еще долго пытали, едва не казнив.
– А ни одно из подчиненных ему племен до сих пор не приняло у себя римских советников, которых братья Сципионы регулярно засылают к нам в тыл, чтобы призывать население к восстанию, – только усилил его удивление Балезор, – а он, напротив, по первому требованию высылает отряды в армию Гасдрубала, которые дерутся не хуже моих африканцев.
– Однако, – усмехнулся Федор, – я и не знал, что оказал Карфагену такую весомую услугу, пленив этого бешеного вождя.
Первый день на испанской земле прошел спокойно. Двигаясь по узкой горной дороге в полной готовности к нападению, хилиархии Чайки и Балезора не встретили никакого сопротивления. Время от времени их обгоняли посыльные и отряды иберийской конницы. К вечеру, однако, накопилась не только усталость, но и нервное напряжение. Все-таки одно дело маршировать даже в полной выкладке, зная, что тебе ничего не угрожает, а совсем другое – делать то же самое, постоянно осматривая придорожные камни и многочисленные перевалы, ожидая, что оттуда в любой момент может прилететь стрела. За время пути Балезор уже успел рассказать Федору о нескольких нападениях, в которых восставшие горцы смогли перебить столько солдат, что набралась бы целая хилиархия. Правда, случилось это за Ибером и не за одну битву.
– А где еще неспокойно? – вновь расспрашивал Федор своего спутника вечером, когда они вместе поедали только что закопченного кабана у шатра командующего экспедиционного корпуса.
– Главные боевые действия сейчас, конечно, у Тарракона, – рассказал Балезор, с удовольствием насыщаясь и отдыхая после целого дня ходьбы, – ожидаем в ближайшие дни нападения на Илерду. Она все же на пути римлян стоит, перекрывая дорогу в глубь Испании. А что касается тылов, то в долине Бетиса  неспокойно, но туда уже отправлен корпус из Гадеса, который подавит это восстание. А еще астуры и ваккеи с радостью приняли у себя римских советников и вновь объявили, что жители низовий Дурия больше не подчиняются Карфагену.
– А туда уже отправили солдат? – уточнил Федор, отламывая ломоть черствого хлеба из походных запасов.
– Еще нет, – признался Балезор, отпивая вина из чаши, – но эти места не так далеко от Иберийских гор, в которых живут васконы. Гарут обещал Гасдрубалу, что скоро отправит туда своих бойцов на усмирение соседей.
– И Гасдрубал согласился? – уточнил не перестававший удивляться превратностям судьбы Федор, поглядывая на ночное небо, в котором начали зажигаться такие близкие звезды.
– Конечно, – кивнул его собеседник, выдернув из земли дротик и поворошив угли костра его острием. – Если ему это и не удастся полностью, то он хотя бы отвлечет на себя внимание астуров и ваккеев до тех пор, пока не подойдут подкрепления от Гасдрубала. Но, честно говоря, они подойдут еще не скоро. Нам и самим солдат пока не хватает. Удержать бы Тарракон. Не зря же Гасдрубал попросил о помощи брата.
– Сколько римлян против нас? – спросил Федор, вставая и разминая слегка затекшие ноги.
– Около четырех легионов , – ответил Балезор, прикинув что-то в уме, – не так уж и много. Если бы не восстания племен, то мы бы с ними давно справились. Но римский флот пока мешает нам развернуться на море. А кроме того, им помогают кельтские племена из долины Родана. Количество африканских пехотинцев уже уменьшилось почти на треть. Так что Гасдрубал еле успевает отбивать атаки за Ибером, пытаясь удержать римлян обходными маневрами конницы на его рубеже.
– Но ведь и за нас воюют кельты, – проговорил Федор, останавливаясь у костра и скрещивая руки на груди, – и, если я не ослышался, иллергеты, которых я убивал собственной рукой. Они тоже теперь наши союзники?
– Да, – кивнул пуниец, – и если бы не они, то римляне давно отбросили бы нас до самого Бетиса. Но Гасдрубалу мешают победить не столько римляне, сколько частые визиты чиновников. То и дело приходится бросать армию, которая его боготворит не меньше брата, и возвращаться в Новый Карфаген, откуда он управляет страной.
«Ничего себе, – подумал озадаченный Федор, узнав о численности римлян, высадившихся в Испании, – римляне рискнули отправить сюда целых четыре легиона, даже ожидая нового нападения на свою столицу? На севере Италии ждет сигнала Иллур со своими скифами, а на юге мы и Филипп с македонцами. Видимо, эти римляне знают что-то, чего не знаю я, раз действуют так нагло. Или вконец потеряли разум».
– А зачем Гасдрубалу ездить так далеко, чтобы управлять делами? – переспросил Чайка, наливая себе вина из бурдюка в чашу и вновь присаживаясь на укрытый шкурой камень, – он ведь из-за войны должен находиться у Тарракона. Мог бы и оттуда рассылать приказы войскам.
– Чиновники не желают приближаться к осажденному Тарракону, – пояснил Балезор, выбрасывая обглоданную кость в темноту. – Слишком опасно у его берегов, которые переходят из рук в руки. Поэтому корабли из метрополии не рискуют заплывать дальше Нового Карфагена. А указания Гасдрубалу сенат любит присылать часто. Особенно в последнее время, словно ему больше и заняться нечем. Я же правая рука Офира, тоже бываю там по штабным делам и кое-что замечаю.
«Офир, – как припомнил Чайка, – заместитель Атарбала, которого тот оставил в Испании вместо себя с десятью хилиархиями африканцев. А мой новый друг, значит, его правая рука. Это полезное знакомство».
– И что говорят о войне в метрополии? – спросил Чайка наугад.
– Не знаю, – ответил его собеседник, откинувшись назад в блаженной истоме, – я с ними переговоров не веду. Я же не командующий армией. Но такое ощущение, что война с римлянами их особенно не волнует. Как будто и нет ее. Подкреплений шлют мало. Знай только требуют ускорить отправку налогов и серебра в Карфаген на оплату наемников. Все время требуют денег.
– А откуда ты это знаешь? – удивился Федор, решив, что он уже достаточно пьян, чтобы перейти на ты. Да и Балезор вроде бы не страдал манией величия, оттого что был правой рукой Офира, которого Федор даже не помнил.
– Все знают, что Карфагену постоянно нужны деньги на войну, – отмахнулся Балезор, вставая, – а Гасдрубал сейчас хозяин Испании, самой богатой из провинций… вот он и…
Балезор замолчал на полуслове, словно сболтнул лишнего, и оборвал свой рассказ.
– Я пошел спать, – заявил он, проверяя, не потерял ли свою фалькату. – До рассвета не так много времени осталось, а завтра к вечеру мы вступим в опасные земли. Будь готов ко всему.
Наутро колонна пехотинцев, собрав палатки, двинулась дальше. Дорога на сей раз пошла вниз, и к полудню, преодолев несколько близких, расположенных почти на одной высоте перевалов, они оказались посреди широкой долины, напомнившей Федору что-то знакомое. Высокие горы остались за спиной, а впереди, далеко внизу виднелась большая река. На волнах этой реки Чайка даже заметил два корабля, издалека напоминавшие своим видом биремы.
– Интересно, что это за вода? – спросил Федор шагавшего рядом Урбала.
– А ты разве сам не помнишь? – удивился его друг. – Видишь там, справа, где наша дорога поворачивает, вновь поднимается в горы и пропадает, внизу на реке стоит большой мост? По нему сейчас идет отряд пехотинцев.
– Вижу, – кивнул командир экспедиционного корпуса, прищурившись.
– Очень похоже на тот мост, по которому мы впервые пересекли Ибер, – ответил Урбал, – только шли мы, кажется, другой дорогой.
– Пожалуй, ты прав, – согласился Федор, присматриваясь к рассекавшим волны биремам, ему показалось, что там промелькнули знакомые черные куртки, – значит, до иллергетов уже недалеко. Хотелось бы знать, чьи это корабли?
– Думаю, наши, – проговорил Урбал не очень уверенно, – хотя если римляне у Тарракона, кто теперь поручится, что они не пробьются вверх по реке.
Корабли между тем шли вниз и вскоре скрылись за прибрежным холмом. А Федор, позабыв о них, – все равно, кто бы это ни был, находились они слишком далеко, чтобы представлять опасность, – последовал за хилиархией Балезора по дороге. Через пару часов они вновь оказались в горах. Дело было под вечер, и первые робкие тени уже падали на дорогу, что вела теперь сквозь узкое ущелье, иссеченное по обеим сторонам разломами. Скалы сдвинулись, оставив лишь небольшую тропу, что все время петляла, не позволяя командирам видеть даже последние шеренги своих спейр, не говоря уже о хилиархиях.
– Интересно, как долго нам еще добираться до этого моста, – подумал вслух Федор, настороженно поглядывая на поросшие чахлым кустарником скалы, откуда в любой момент мог сорваться камнепад.
– Думаю, до темноты будем, – успокоил его Урбал, шагавший рядом.
Еще спустя час их узкая тропа неожиданно слилась с другой дорогой, в три раза шире, и Федор наконец вздохнул с некоторым облегчением.
– Вот теперь я узнаю эти места, – заявил Чайка, вспоминая, как в первый раз походил здесь, глазея на пестро разодетых кельтов и огромных слонов, – не пойму только, зачем Балезор повел нас окружным путем. Я же ему говорил, что время дорого.
– Может быть, здесь путь безопаснее, – предположил Летис, также шагавший чуть поодаль, – до сих пор ведь мы не встретили ни одного местного жителя, пожелавшего пустить нам кровь.
– Может, и так, – согласился Федор, не очень удовлетворенный ответом.
Впрочем, дорога теперь действительно стала шире, и Чайка смог наконец увидеть всю свою колонну на марше. Даже осадный обоз. «Никто не отстал, и то ладно, – успокоился он, закончив беглый осмотр, – а восстание, наверное, уже подавили».
Вскоре, когда начало смеркаться, они вышли из-за очередного поворота и увидели внизу мост. Метрах в пятистах. Однако отряда африканских пехотинцев, лениво тащившего службу в тылу, они не обнаружили. Вместо этого Чайка, обладавший отличным зрением, заметил те самые корабли, приткнувшиеся у моста. И человек восемьдесят бойцов, одетых в темные кожаные куртки, с круглыми щитами и мечами, но без шлемов. Они ходили по мосту и добивали раненых короткими ударами. Вокруг моста и на нем самом валялось множество мертвецов в доспехах африканских пехотинцев, и все говорило о только что закончившейся схватке. Жестокой схватке.
– Они похожи на иллергетов, – не поверил своим глазам Федор.
– Но иллергеты теперь наши друзья, – напомнил Федору шагавший рядом Урбал, которому командир экспедиционного корпуса уже успел сообщить последние новости, – ты же сам говорил.
– Значит, это либо ваккеи, либо кто-то еще, – отмахнулся Федор, и рука сама собою выдернула фалькату из ножен, – они захватили нашу переправу.
Чайка захотел немедленно бросить в бой свою хилиархию, но перед ним двигалась другая хилиархия африканцев, которая достигла моста раньше. Издав грозный рык, бойцы Балезора ринулись на мост, атакуя не ожидавших нападения врагов, которые сами, похоже, только что проделали удачную вылазку в тыл противника.
Продвигаясь к мосту с обнаженной фалькатой впереди своих солдат, Чайка с легкой завистью смотрел, как передовая спейра Балезора, которую вел он сам, врубилась в едва успевших построиться бойцов противника и с ходу вышибла их с моста. В коротком и ожесточенном бою воины неизвестного противника бились отчаянно, но сила была не на их стороне. Превосходство финикийцев было на этот раз подавляющим. И горцы, продержавшись не больше десяти минут, бросились к своим кораблям, в надежде спастись от преследования в наступавших сумерках. Один корабль они успели даже столкнуть в воду, но лучники, выстроившись вдоль захваченного моста, быстро перебили всех, кто успел в него забраться и даже взяться за весла. Бирема, полная мертвецов, поплыла вниз по течению, вскоре застряв меж камней чуть ниже моста. Остальные не добрались даже до корабля. Их закололи на крутом берегу.
Почти добравшись до места схватки, которая к тому моменту уже закончилась, Федор посмотрел вперед, поверх голов сражавшихся. Какое-то движение на холмах привлекло его внимание. И вдруг он заметил, что к ним скачет отряд всадников. «Наши, – решил Чайка, рассматривая небольшое холмистое плоскогорье сразу за мостом, постепенно вновь переходившее в горы, – где-то там, чуть подальше должен быть финикийский лагерь».
Но, присмотревшись, командир экспедиционного корпуса даже оторопел. К мосту во весь опор неслись римские катафрактарии, выхватив свои длинные мечи. Человек двести, не меньше. Их красные плащи развевались по ветру. И это только те, которых Чайка видел, а позади них могли быть и другие. Быть может, и пешие легионеры.
– Так вот вы для кого старались, – сплюнул Федор, заметив под ногами несколько трупов в кожаных рубахах и недобро усмехнувшись, – но чуть-чуть опоздали. Не видать вам переправы как своих ушей.
Хилиархия Балезора, добивавшая горцев, которые действительно оказались ваккеями, уже прошла мост и теперь перестраивалась перед ним на левом фланге, также заметив атаку невесть откуда появившихся здесь римлян.
– Быстрее! – орал на своих солдат Балезор. – Сомкнуть щиты!
Федор отдал приказ солдатам выстроиться в четыре спейры по фронту – больше просто не позволял берег, – так что получилась глубоко эшелонированная оборона. Остальные хилиархии остановились на мосту и за ним. Подняв щит и вглядываясь в приближавшихся римлян, Федор не заметил позади наступавших новых турм конницы. Конечно, темнота могла скрыть остальных. Но, скорее всего, это был передовой отряд или разведка боем с целью захватить важный мост до подхода основных сил.
Хотя Федор признался себе, что ничего не знает о происшедшем там, за горами. Жив ли еще Гасдрубал или римляне уже пробились сюда всей своей силой и позади конницы идут легионы. Но Чайка решил обороняться до конца. Во всяком случае пока у него солдат было больше, чем у наступавших. Но и две сотни закованных в броню катафрактариев были грозной силой. Что они и доказали.
Поднявшись на холм, римляне неожиданно увидели перед собой не захваченный ваккеями мост, а плотные шеренги африканских пехотинцев. Однако – Чайка отдал им должное – и не подумали остановиться, хотя еще было время отвернуть. Прямо с холма они обрушились на хилиархии Чайки и Балезора, стремясь опрокинуть их в реку, и почти рассекли надвое общий строй.
Главный удар пришелся чуть левее того места, где стояли сам Федор, Урбал и Летис. Некоторое время пехотинцы и римляне сражались без их участия, но вскоре драка дошла и сюда. Врубившись с криками ярости в шеренги африканцев, римляне рвались на мост, оттесняя конями дрогнувших от такого мощного удара пехотинцев.
– Не отступать! – орал Чайка, поднимая повыше щит, чтобы успеть отразить удар римского всадника, который скакал прямо к нему, вознамерившись убить командира. – Атаковать с фланга!
В этот момент катафрактарий, свалив конем ближнего пехотинца, подскочил к Федору и нанес удар своим длинным мечом. Но Чайка был готов. Он отбил удар и нанес в ответ свой, слегка промахнувшись. Фальката лишь оцарапала бок всадника, защищенного кирасой, пройдя мимо.
– Смерть пунийцам! – в ярости заорал римский всадник.
Федор увидел занесенный над собой меч, готовый обрушиться ему на голову, и перекошенное от злобы лицо, стянутое нащечниками.
– Да здравствует Сципион!
– Ну уж нет, – крикнул он в ответ по-латыни, – твой консул переправится через эту реку только мертвым!
И, присев, нанес новый мощный удар снизу вверх. Клинок опять отскочил от кирасы. Доспехи римлянина были хорошо сделаны. Федор оценил это сразу, но отступать он не привык. Всадник покачнулся от удара, едва удержавшись, и довершил-таки начатое, – на голову Чайки обрушился меч. Федор едва увел чуть в сторону удар своим щитом, расколовшимся сверху. Но катафрактарий вложил всю силу в этот удар, и острие меча задело-таки по плечу, почти разрубив наплечник, но не достав до тела. Превозмогая боль, Федор, отбросив щит в сторону, нырнул под коня и, перекувыркнувшись, оказался с другой стороны. Всадив свое оружие в бок римлянину, он отскочил на шаг, чтобы не попасть под удар другого всадника, проскакавшего мимо. И на этот раз ярость утроила его силы. Федор пробил доспехи, угодив в сочленение, и клинок поразил врага. Катафрактарий согнулся, выронив меч, упал с коня под ноги Федору, а тот добил поверженного всадника коротким ударом в шею.
Не успел он разогнуться, как еще один римлянин налетел на него сзади из темноты. Но друг успел его предупредить.
– Федор! – крикнул Урбал, только что разделавшийся со своим противником. – Сзади!
Федор отпрыгнул в сторону, и меч просвистел над самой головой, срубив лишь несколько перьев со шлема. Катафрактарий проскакал еще метров пять и вдруг упал, схватившись за голову. Чайка, собравшийся метнуть в него вытащенный кинжал, остановился в изумлении. Летис оказался проворнее. Когда Федор подбежал к поверженному всаднику, чтобы добить, тот был уже мертв. Из глаза римлянина торчала рукоять длинного кинжала.
Осмотревшись, Чайка понял, что бой почти закончен. Они выиграли, правда дорогой ценой. Находившиеся на острие атаки римляне с ходу пробились на мост и даже на какое-то время оттеснили с него африканцев, но затем их разделили атакой с флангов и разбили по частям. Те, кто остался сзади, а их было не больше сорока человек, ускакали в ночь, поняв, что карфагенян не удастся выбить с моста. А еще человек двадцать, попав в окружение, яростно отбивались на мосту, пытаясь вырваться из окружения. Но вскоре все были уничтожены.

Глава двенадцатая
Почти дома

Едва отчалив от берега и проплыв вдоль него с полкилометра на небольшом удалении, корабли Ларина, считавшего себя уже в безопасности, неожиданно вновь подверглись нападению.
Когда злополучная стоянка осталась позади, они поравнялись с выдававшимся вперед мысом, где рос густой лес, и там вновь показались гетские всадники в блестящих доспехах.
Ларин, наблюдавший с кормы за тем, как выстраивается в кильватер его караван, груженный разобранными баллистами, вдруг услышал знакомый свист и едва успел пригнуться, как над головой пролетела стрела. Потом еще одна и еще, а рядом послышались стоны.
Стоявшие у борта рядом с адмиралом двое скифов, убитые шальными стрелами, обрушились в воду, выронив луки. А Леха, сначала слегка присевший от неожиданности, чтобы укрыться за ограждением, увидев смерть своих людей, в ярости встал в полный рост.
– Ответить немедленно! – заорал Леха, увидев, как свалился на палубу сотник Инисмей, получив стрелу в плечо.
Тотчас вдоль борта выстроились человек двадцать скифов, которые, натянув тетиву, стали выцеливать гарцевавших между деревьями гетских всадников. Волна за волной стрелы стали накрывать их. Вскоре на глазах адмирала несколько человек свалились с коней, пораженные точными выстрелами. Ответный «огонь» с берега поутих.
– Молодцы! – заорал Леха, даже подпрыгивая на своем месте от радости, позабыв про еще не зажившую ногу. – Вали всех, кто осмелится показаться на берегу.
Его лучники смогли поразить еще пятерых, до тех пор пока корабль не удалился от мыса слишком далеко и стрелы перестали доставать до берега. Зато его место заняла следовавшая за флагманом бирема, и оставшиеся геты вновь вступили в перестрелку с лучниками скифов, продолжавшими перемещаться по берегу.
– Эх, жаль, не могу поставить парочку баллист на палубу, места маловато, – сокрушался адмирал, призывая в свидетели Токсара, – вот они бы у меня тогда получили по первое число. Я бы им показал, что такое скифская артиллерия, ни одного дерева на берегу бы не осталось. А ты, Токсар, и сам бы стариной тряхнул. Помнишь, как мы греков под Херсонесом топили?
– Да, славная была битва, – кивнул Токсар, предаваясь воспоминаниям, благо стрелы перестали свистеть, – я тогда своими руками поджег первую квинкерему.
– Это верно, достал ты ее тогда, – похвалил его Ларин, словно это произошло пару минут назад, – отличился перед Иллуром.
Между тем корабли прошли «опасную зону», перестрелка закончилась. Больше всех пострадала от нее флагманская бирема, где имелось несколько убитых и раненых.
– Держись ближе к центру реки, – приказал Ларин рулевому, направляясь к мачте, где лежал пораженный стрелой Инисмей. И добавил, как бы размышляя вслух: – Мало ли что взбредет гетам в голову. Вдруг еще задумают проводить нас до следующего мыса.
Рулевой, почитавший Ларина за главного на корабле после своего капитана, немедленно заложил вираж, направляя бирему в самый центр стремительного течения, которое вновь подхватило корабль и понесло его дальше так быстро, что можно было даже не пользоваться веслами.
– Как ты? – спросил Леха, приближаясь к раненому сотнику, вокруг которого колдовал походный лекарь. Тот самый престарелый скиф, что пользовал его рассеченную ногу. Стрела вонзилась Инисмею прямо в правую лопатку, и тот истекал кровью. Но, сжав зубы, подавлял стоны, когда лекарь бередил его рану, промывая и осматривая.
Инисмей слабо улыбнулся в ответ, даже повел здоровой рукой, «мол, все в порядке».
– Жить будет? – спросил Леха у лекаря.
– Если вынуть стрелу и зашить, будет, – успокоил его старик, крепкими пальцами ощупывая плечо, – а если нет, то скоро умрет.
– Делай, что должен, – приказал Леха, – он парень крепкий, выдержит.
И лекарь, достав свои нехитрые инструменты, приступил к извлечению стрелы. Все время, пока сотника оперировали, Леха простоял на корме, слушая раздававшиеся стоны, но разглядывая бурную воду, что закручивалась многочисленными водоворотами на середине реки. А затем увидел, как несколько воинов, положив своего командира на плащ, отнесли его вниз под палубу, где размещалось большинство воинов, временно ставших пехотинцами.
Больше в тот день ничего особенного не приключилось. Заночевали они на пустынном острове, который обнаружили близ побережья, но на достаточном удалении, чтобы его нельзя было достичь в брод. Геты больше не беспокоили, а может быть, территория этого племени была не столь велика. В любом случае Ларин наутро ожидал увидеть слияние двух русел, после которого до конечного пункта оставалось, судя по рассказам, уже не так далеко.
– Завтра должно появиться, – сообщил он Токсару, перед тем как лечь спать, – а там считай, что пришли. Еще денек, может два.
Никакой карты он не видел, но отчего-то доверял македонскому переводчику, предрекавшему путешествие в несколько дней длиной. Пока что все его прогнозы, включая гетов, в целом сбывались. Хотя плыли они вниз уже достаточно долго, а места слияния все не было. Ларин начал немного переживать, не сбился ли он с пути. Но сам же себя успокаивал. Блудить здесь было особо негде. Плыви себе да плыви.
Наутро, когда караван вновь выбрался на середину реки, они достигли искомого места. Когда солнце уже прошло зенит, миновали огромную скалу, за которой неожиданно показалось обширное пространство, залитое водой. Здесь желто-зеленые горы раздвигались, а лес словно расступался, давая проход еще одному руслу, которое несло почти вдвое больше воды.
– Ну наконец-то, – выдохнул адмирал, посмотрев на стоявшего рядом с ним Токсара, – а то я уж думал, не промахнулись ли мы.
На другой стороне реки становившейся вдвое шире после слияния двух потоков, на вершине холма они заметили город. Небольшой, но хорошо укрепленный. Его опоясывала каменная стена с башнями и частокол, за которым виднелись деревянные хибары.
– Кто здесь живет? – поинтересовался Ларин у своего помощника.
– Не знаю, – признался Токсар, – но думаю, что здешние жители еще не подчиняются нашему царю.
– Враги? – деловито поинтересовался адмирал, осматривая гавань, в которой не увидел больших кораблей. Ни бирем, ни триер, хотя глубина и ширина реки уже позволяли заплывать сюда таким судам. Только рыбацкие лодки, которые во множестве бороздили местные воды.
– Не думаю, – проговорил Токсар, тоже разглядывая берег и пирс, – скорее всего, они не воевали против нас просто потому, что мы еще не дошли до этих мест.
– Хорошо, – кивнул Ларин, – тогда можно не опасаться морского нападения.
– Будем приставать? – уточнил Токсар.
– Нет, – решил Леха, поглядывая на городские стены, окруженные со всех сторон лесом, – я не чувствую себя слишком сильным, чтобы завязывать соседские отношения. Вот доберемся до своих, а потом и заглянем сюда с конным войском. Так надежнее.
И, прищурившись на солнце, добавил:
– Кроме того, геты, которых Иллур недобил, чувствуют себя здесь слишком вольготно и могут дружить с этим городом. Так что лучше нам сюда пока не соваться.
Караван, пройдя вдоль дальнего берега, благополучно миновал его.
Почти до самого вечера они спокойно плыли по широкой реке. Никто их не преследовал и не атаковал, да и судоходство в этих местах, несмотря на большие возможности, было крайне вялым. За весь день им встретились лишь несколько рыбацких шаланд и два «торговца», которых они не стали «досматривать», чтобы не терять время. Опасности те не представляли. Да и сама «досмотровая команда» на биремах выглядела не очень грозно.
– Видно, те, кто живет в верховьях, не хотят пока плавать к нам, – объяснял сам себе и Токсару эту ситуацию Ларин, глядя, как далеко позади остаются настоящие горы, а мимо проплывают холмы, становясь все более пологими и предвещая скорую степь по левому борту.
– А тем, кто хочет плыть вверх, мы тоже перекрыли путь, захватив морской берег и земли Палоксая, – поддержал разговор бывалый мореход, – так что вся река в этом течении наша.
Ларин решил его пока не разубеждать в том, что касалось «нашей» реки.
«Ну зачем ему знать, что в дельте снова хозяйничают греки, – подумал адмирал, – пусть пока пребывает в счастливом неведении. Хоть бы спросил, зачем это нам понадобилось катапульты и баллисты тащить обратно, едва дойдя до берегов Адриатики. Что нам, заняться больше нечем?»
И вдруг, вглядываясь в очередную излучину реки, за которой вот-вот должна была показаться скифская крепость, он заметил самую настоящую триеру, рассекавшую волны своим тараном.
– Нас, похоже, встречают, – усмехнулся Ларин, – не могут дождаться. Наверное, Иллур уже прибыл в крепость и отправил эту триеру на поиски.
Он даже спустился с кормы, прошел по палубе между столпившимися на ней скифами, смотревшими на пологие берега, словно ожидая увидеть за холмами передвижения конной армии царя, и оказался на носу. Там он ухватился на резную балку, изображавшую какое-то кельтское божество, даже чуть перегнулся через борт и стал пристально вглядываться в приближавшийся корабль.
Триера ходко шла навстречу под парусом, благо ветер ей был попутный. Но чем дольше вглядывался скифский адмирал в совершенные обводы корабля, тем больше его разбирало любопытство. Он знал почти все свои корабли «в лицо», кроме тех, конечно, которые Гилисподис мог построить после его отплытия из Тиры. Но стиль мастера был ему слишком хорошо знаком, чтобы понять – эту триеру сделали не для скифского флота.
– Черт меня раздери, – пробормотал Ларин, разглядев на палубе греческие шлемы с красными плюмажами и панцири пехотинцев, явно выстраивавшихся вдоль бортов не для парада, – да это же греки.
Он развернулся назад и, вскинув руку, крикнул так, чтобы его услышали даже на корме:
– Приготовиться к бою! Впереди греческая триера.
Скифские воины, уже полагавшие себя на своей земле и в двух шагах от крепости, где их ожидал собственный флот, казалось, не сразу поняли смысл команды. Но ее подхватил Токсар, разглядевший греческие панцири, а после команды Ларина отогнавший последние сомнения.
– Разобраться по бортам! Приготовить луки и мечи к бою! – прогремело над палубой.
– Сообщи остальным, – приказал Ларин Токсару, оказавшись на корме, – а то они тоже ожидают лишь почетную встречу.
Пока скифы готовились к бою, разбирая свои легкие кавалерийские щиты и мечи, Ларин рассматривал приближавшуюся триеру, прикидывая шансы на успех. Они получались не очень велики, несмотря на то что численное превосходство было на стороне скифов. Ни одна из речных бирем тарана не имела. Не говоря о том, что на заваленной тюками и запруженной бойцами палубе не было и намека на место под метательные машины. А на триере их было сразу несколько штук.
«И откуда же ты тут нарисовалась? – подумал Леха, глядя, как прислуга греческих баллист наводит на них метательные орудия. – А может, и нашей крепости уже нет? Или она в руках афинян, прорвавшихся сюда раньше Иллура».
Адмирал поспешил отогнать эти предательские мысли. Сейчас было не до гаданий. Как моряк, побывавший уже не в одном сражении, он отчетливо понимал – еще немного и каменные ядра начнут превращать в решето корабль Ингибила, который никак не мог ответить грекам той же монетой. Нужно было что-то противопоставить этой акуле, случайно нарвавшейся на стаю неповоротливых тюленей.
Он также понимал, что единственной надеждой был абордаж, несмотря ни на какие жертвы. Все равно их будет больше, если греческая триера начнет дырявить их ядрами и пускать на дно одного за другим своим тараном. Уж в этом-то Ларин не сомневался ни секунды, глядя, как исчезает парус на триере и открываются порты, выпуская из себя длинные весла. И если биремы еще могли хоть как-то противостоять этому кораблю, пытаясь вступить в абордажный бой, то небольшим «транспортам» с лошадьми и солдатами оставалось только пытаться уходить от столкновения, иначе их ждала верная гибель.
Леха точно знал – окажись он на месте капитана триеры, не стал бы сближаться для абордажа. А зачем? Ширина реки позволяла триере маневрировать почти беспрепятственно как вдоль строя, так и между кораблями, чтобы расстрелять из орудий хоть весь караван. И греки наверняка не станут терять своего преимущества.
– А ведь он так и сделает, – проговорил вслух Ларин, – дай сигнал, чтобы сломали строй и рассредоточились по реке. Так вернее кто-нибудь проскочит.
– Что сделает? – из-за поднявшегося шума переспросил Токсар, но ответа от адмирала не дождался.
Ответ прозвучал со стороны греков. Два первых ядра, просвистев в вечернем небе, обрушились точнехонько на бирему. Одно прошило насквозь палубу и прибило кого-то из гребцов, ранив, похоже, еще нескольких человек. Вслед за падением первого ядра из трюма послышались дикие крики. А второе превратило в кашу троих лучников на носу, обрушив небольшой навес.
– Сразу в десятку! – сплюнул адмирал. – Эх, мне бы сюда триеру… Лучники, отвечать!
Скифы открыли стрельбу по высокому борту триеры, показавшемуся уже совсем близко. Им даже удалось зацепить нескольких греков, хоть большинство стрел забарабанило по щитам гоплитов, выстроившихся вдоль борта за метательными машинами.
Флагману повезло. Греки, выпустив еще пару ядер, стоивших адмиралу жизни нескольких солдат и верхней части борта, прошли мимо. По всей видимости, они решили ударить в самый центр колонны, чтобы затормозить движение кораблей, плывших последними. А разделавшись с ними, догнать тех, кто шел первыми. Наличие тренированных гребцов вполне позволяло это сделать.
Но Ларину эта идея не понравилась. Если позволить грекам безнаказанно резвиться на просторах Истра, то они пустят на дно весь его осадный обоз, включая катапульту Архимеда, разбросанную сейчас по трюмам сразу нескольких судов каравана.
– Нет уж, хрен вам, господа греки, – прорычал адмирал и, едва триера разошлась с ним бортами, приказал капитану, махнув рукой: – А ну, Ингибил, давай разворачивай свою шаланду! Догоняй греков!
Кельтский капитан, как ни странно, понял его без слов и выполнил приказ мгновенно. Если, проходя пороги, он мог рискнуть и не послушать Ларина – там он все же был на своем месте, – то теперь Ингибил печенкой чуял, что лучше все делать так, как говорит скифский военачальник.
Раздался его окрик, и рулевой заложил резкий поворот. Весла одного борта замерли, а другого, напротив, заработали с утроенной силой. И вскоре бирема уже преследовала триеру, правда на почтительном расстоянии. Греки, увлеченные атакой, этого пока даже не заметили.
– Давай быстрее! – орал на гребцов адмирал. Не выдержав, он даже спустился в трюм. – Шевелись, лентяи! Если не догоним триеру, я вас всех продам в рабство!
Неизвестно, поняли его свободные кельты, что служили гребцами своей общине, или нет, но корабль полетел быстрее. Когда Ларин вновь выбрался на палубу, едва не провалившись в пролом, оставшийся после попадания ядра, он увидел, как баллисты обстреляли второй корабль каравана, абсолютно безнаказанно уничтожив не меньше дюжины его солдат.
– Ах вы, суки! – взбеленился Ларин от собственного бессилия. – Ну доберусь я до вас. Мало не покажется.
Между тем триера, просто летевшая по волнам, еще дальше оторвалась от преследования, перенеся огонь своих орудий на третью бирему. Четвертая и шедшие за ней «грузовики», к счастью уже начали исполнять команду адмирала, сломав строй и рассредоточившись. Так что теперь перед греками был виден целый ряд кораблей, бесстрашно двигавшихся прямо на них. По замыслу адмирала, так грекам было труднее попасть в многочисленные движущиеся мишени. Стрелять по целям, что шли друг за другом, было гораздо удобнее. А так у части кораблей, беззащитных перед убойной артиллерией греков, появлялся хотя бы призрачный шанс проскочить.
– Разворачивай! – замахал руками Ларин, когда они поравнялись с изувеченным, но не потерявшим ход вторым кораблем каравана. – За мной пойдешь, на абордаж!
Обалдевший от увиденного, капитан второй биремы не сразу понял, что от него требуется. Но когда Ларин спустя пять минут обернулся, то увидел, как вторая бирема пристраивается за ним. «Нам бы только догнать эту сволочь, – кипятился Леха, пристально вглядываясь в маневры греческой триеры, сжимая рукоять меча, – а уж там я покажу этим хваленым гоплитам, как надо ходить врукопашную».
Обстреляв третий корабль, греки наконец наметили себе жертву для таранного удара. Резко развернув хищный нос, триера устремилась к последней биреме каравана. А третья, на которой везли большую часть катапульты Архимеда, пострадала пока больше других. Пристрелявшись, греческие «артиллеристы» смогли положить все ядра очень кучно, почти у самой воды, и теперь корабль сильно кренился на левый борт, едва ли не черпая воду носом. Попади он на хорошую волну, мог запросто перевернуться. Но скифские лучники, перейдя на другой борт, несмотря на крен, продолжали обстреливать греков, посылая стрелы вдогон. На глазах у Ларина несколько гоплитов с кормы рухнули за борт, пораженные метко пущенными стрелами.
– Вот так вот, – обрадовался Леха, увидев смерть гоплитов, – попадитесь вы мне, и баллисты не спасут.
Но, миновав изувеченную бирему, он не стал тянуть ее за собой. Это был уже не корабль, а плавучая мишень. Разглядев на борту Уркуна, который тоже заметил его, Ларин понятным жестом приказал ему вести корабль к берегу. «Им теперь главное катапульту не утопить, – пронеслось в мозгу адмирала, когда он вновь посмотрел вперед, – а бой мы как-нибудь и сами закончим».
Капитан последней биремы, осознав, какая опасность ему грозит, попытался уйти от столкновения. Его судно развило небывалую скорость и пыталось еще маневрировать, уходя зигзагами в сторону недалекого берега. Но все было тщетно. Заложив лихой поворот, греческая триера с ходу протаранила и без того низкий борт корабля, с треском проломив обшивку в районе кормы. Бирема вздрогнула всем корпусом, но не опрокинулась, хотя добрый десяток находившихся на палубе скифов полетел в воду, перекувыркнувшись через голову. Те же, кто удержался на ногах, ни на секунду не прекращали обстрел греческой палубы, нависавшей теперь над самым бортом биремы. Леха видел, как оттуда перебросили сходни и по ним посыпались вниз греческие пехотинцы.
Конечно, корабль был обречен. Греков было больше. Они несли на себе тяжелое вооружение и умели отлично сражаться пешими в тесном пространстве палубы. Но и скифы не собирались сдаваться без боя. Кроме луков, почти бесполезных в ближнем бою, Леха с удивлением рассмотрел нескольких скифов, вооруженных копьями из арсенала всадников. Насадив на них передних гоплитов, они выхватили мечи и пропали в образовавшейся свалке.
Расстояние между флагманской биремой и остановившейся после столкновения триерой греков стремительно сокращалось.
– Быстрее! – орал на капитана и гребцов Ларин, видя, как греки медленно, но верно, одолевают его бойцов, – мы должны успеть, пока они не расцепились. Заходи с другого борта, готовь крючья!
В пылу схватки их заметили слишком поздно. Бирема адмирала подобралась с кормы к грекам. И скифы даже успели забросить несколько крюков, имевшихся на корабле Ингибила, привязав свое судно к борту триеры, пока греки осознали, что сами атакованы неприятелем. В последний момент десяток гоплитов выстроился вдоль борта с мечами, но было поздно, скифы быстро свалили половину из луков, и полезли вверх, карабкаясь по деревянному борту.
– За мной, бойцы! – орал адмирал, первым взбираясь по веревке на палубу, где ему сразу пришлось схлестнуться с греческим гоплитом, вставшим на пути.
Схватившись за ограждение свободной рукой, он заметил за ним лишь одну шеренгу греческих солдат, за которыми виднелись спины тех, кто рвался на протараненную бирему. Подтянувшись, чтобы перевалиться на палубу, Ларин едва не лишился головы. Меч гоплита просвистел в двух сантиметрах от его шеи, когда грек попытался рубящим ударом отделить голову от тела адмирала, так удобно подставлявшегося под меч.
Но Ларин все же увернулся от клинка, вырубившего щепку из ограждения, перевалился через него, рухнув под ноги гоплиту, и всадил тому свой меч в подбрюшье. Несмотря на кожаные ламбрекены, клинок добрался до плоти. Грек охнул и, согнувшись, упал на колени. Его щит с грохотом отлетел в сторону, меч уткнулся в палубу, на которую стекала алым ручейком кровь, а голова в шлеме склонилась перед Лариным. Леха уже вскинул руку, чтобы ответить гоплиту той же монетой, которой едва не расплатился сам, – отрубить голову, – но на него уже летел другой солдат. «Хватит с него, – решил Ларин, отпрыгивая в сторону и перемещаясь под ударами гоплита ближе к мачте, где шла настоящая свалка, – и так уже почти на небесах».
– Пробиться на атакованную бирему! – крикнул он появившимся рядом скифам, которые размахивали мечами, наседая на гоплитов. – Быстрее!
Они видел, что там дело совсем худо. Греки уже вырубили почти подчистую половину оборонявшихся, и лишь вмешательство Ларина и его команды могло спасти ситуацию хоть отчасти. Многие из его бойцов, атаковавших во втором эшелоне, захватили с собой луки. И теперь задние ряды скифов пускали стрелы во все стороны, почти в упор убивая гоплитов, число которых стремительно сокращалось. И все же им противостояли опытные бойцы, обученные биться в тесном пространстве палубы. Если здесь, у носа триеры скифы положили уже почти половину греческих морпехов, то на корме ситуация была иной. Там гоплиты, перестроившись, сомкнули щиты и упорно отбивали атаки скифов, не все из которых бились, имея даже щиты. Потери росли.
И тут Ларин, отразивший очередной удар своего противника и лишивший его щита ответным, заметил, что между триерой и протараненной скифской биремой, охваченными жестоким боем, вклинилась еще одна бирема. Та, что шла за ним следом. В пылу погони она поотстала, и адмирал даже забыл про нее. А вот теперь она появилась вовремя. Но, набрав хороший ход, не смогла быстро зацепиться крюками за борт греческого судна и в результате ударилась в самый ее нос. Туда, где таран вошел в борт атакованного корабля. От столкновения все корабли содрогнулись и расцепились. Течение медленно оттащило триеру в сторону от жертвы, и Ларин, поразив наконец своего поединщика, вдруг услышал грохот. Это сходни, соединявшие корабли, обрушились на палубу подоспевшей биремы вместе со сражавшимися на ней солдатами. Капитан скифов крикнул что-то зычное, и крюки намертво привязали триеру к ее борту. Теперь греки были зажаты сразу с двух сторон и превратились из хищника в затравленную дичь.
– Ну теперь пойдет дело! – обрадовался адмирал и бросился в новую атаку на корму, где еще оставалось человек двадцать гоплитов вместе с капитаном. – Выбросить этих вояк за борт! Это наша река!
Спустя пятнадцать минут все было кончено. Скифы вырезали всех греков, находившихся на триере, полностью захватив корабль. Не тронули только гребцов и нескольких офицеров, взятых в плен. С ними Ларин захотел потолковать чуть позже. А теперь, вернув меч в ножны, он с гордостью расхаживал по длинной палубе, усеянной вражескими трупами, и осматривал доставшийся ему корабль. Хозяйство было что надо.
– С таким подарком можно и в крепость идти, – заметил довольный адмирал сопровождавшему его Токсару, – есть чем похвалиться даже перед Иллуром. Это тебе не кельтские лодчонки, на которых даже баллисту толком не поставить.
Сказав это, Ларин посмотрел на «отстыковавшийся» после столкновения корабль с пробоиной возле кормы, который, завалившись на один борт, пытался добраться до недалекого берега. Чуть впереди еще одна потрепанная бирема с сильным креном шла в том же направлении. Победа над греческими моряками досталась скифам непросто.
– Как думаешь, доберутся? – спросил он у Токсара и, не дожидаясь ответа, добавил: – Скажи капитану второго корабля, чтобы проводил до берега, мало ли что. Залижем раны, осмотримся и потом двинемся дальше. Других греков вроде не видно, а до крепости уже должно быть недалеко.

Глава тринадцатая
Марк Акций Памплоний

Наступившей ночью Чайка приказал не разводить костров даже для того, чтобы приготовить пищу. Он допускал, что римляне могут вернуться, – ведь неизвестно было, сколько их всего поблизости. Приказав выставить многочисленные посты на этом берегу Ибера, он все же разрешил остальным отдохнуть, но предварительно отойдя на другой, безопасный берег. А к себе вызвал Урбала, который явился в сопровождении вездесущего Летиса.
– Отправишься в разведку, – приказал Федор, окинув взглядом слегка уставших после схватки друзей. К счастью, никто из них не был ранен. – До рассвета я хочу знать, сколько в окрестностях моста римлян.
Сам он этой ночью почти не спал, проверяя посты и ожидая нового нападения. Лишь вздремнул перед рассветом полчасика на берегу, расстелив плащ прямо на земле, как не гнушался спать и сам Ганнибал в походах. Сон был без сновидений, и Федор отлично выспался, давно привыкнув быстро восстанавливать силы при любой возможности. На войне место и время для отдыха выбирать особо не приходилось. А когда его разбудили, выполняя приказ, перед ним предстали друзья, вернувшиеся из разведки.
– Ну что? – пробурчал Федор, умывшись водой из реки.
– Впереди, до самых перевалов никого нет, – отрапортовал сын торговца конями из Керкуана, – дорога свободна. На первом перевале нашли трупы наших солдат. Дальше не ходили.
– На обратном пути мы даже проверили предгорья вдоль реки, – добавил Летис, махнув рукой туда, где обитали иллергеты, а за ними, в среднем течении Ибера, и васконы, – все тихо.
– В общем, если враг тут есть, то прямо сейчас он нам не угрожает, – закончил доклад Урбал.
– Хорошо, – решил командир экспедиционного корпуса, – тогда передай, что я разрешил приготовить еду и затем немедленно выступаем. Солдаты Адгерона, Карталона и Абды идут со мной. Здесь охранять мост останется неполная хихиархия Атебана, до тех пор пока он не получит от нас известий. Не для того мы положили здесь столько людей, чтобы снова просто так отдать его римлянам или этим длинноволосым дикарям в черных куртках.
Балезор, не претендовавший на верховное командование прибывшим из Италии корпусом, не стал возражать. Вместо ожидаемых послов он должен был теперь «доставить» Гасдрубалу хотя бы Федора с сообщением.
Когда розовое солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы можно было разглядеть, что находится в нескольких километрах, корпус африканцев был уже под перевалом, с которого вчера спустились римляне. Здесь Федор приказал ненадолго сделать остановку, чтобы осмотреться. Широкий перевал, с которого расходилось сразу несколько дорог, был усеян трупами пехотинцев Карфагена вперемешку с римскими. Пост здесь был не слишком велик, около двух спейр. А само направление считалось хоть и важным, но пока еще тыловым, служившим больше для связи с новой столицей. И Гасдрубал, вероятно, недооценил решимость и хитрость римлян.
– Видно, захватили врасплох, – решил Федор и спросил, обернувшись к стоявшему рядом Балезору: – Откуда прорвались, как думаешь?
Тот помолчал, собираясь с мыслями.
– Если они оказались здесь, – начал он излагать свои невеселые соображения, – то либо Тарракон пал, либо братья Сципионы разделились и вторая армия уже взяла Илерду.
– А они не могли ее просто обойти? – спросил Чайка со слабой надеждой в голосе. Ему не очень хотелось узнать, что войска Карфагена по эту сторону Ибера уже истреблены легионами консулов.
– Могли, – подумав, кивнул Балезор, – но в этом случае им надо было сначала осадить Илерду, чтобы пройти мимо нее. И уничтожить все войска, что находятся в лагерях между ней и Тарраконом.
– Значит, просочиться могли, – кивнул Чайка, не желавший терять надежды, – что посоветуешь? Двигаться на выручку Илерды или к Тарракону?
Эти пути, как отчетливо помнил Чайка, вели в противоположные стороны.
– Гасдрубал был в Тарраконе, – проговорил Балезор, добавив: – Во всяком случае там я его оставил. И не думаю, чтобы он дал римлянам так легко себя уничтожить. Скорее всего, это действительно был отчаянный маневр захватить мост в тылу и отрезать армию Гасдрубала от подкреплений по суше, как они уже это сделали на морском побережье.
– Что бы там ни задумали консулы, мы сорвали их план, – кивнул Федор, давая знак к выступлению. – Решено, идем к морю. Твоя хилиархия, Балезор, пойдет первой. А в Илерду отправь разведчиков, и пусть они догонят нас в пути.
Весь день карфагеняне двигались форсированным маршем по горной дороге в сторону моря, не встречая никого. Ни римлян, ни, что еще больше настораживало Чайку, своих. Постепенно горы, и без того невысокие у самого Ибера, превратились в холмистое плоскогорье. И только здесь под вечер, когда уже должно было показаться побережье, навстречу им выехал конный разъезд. Всадники появились неожиданно, взлетев на вершину холма откуда-то снизу. Завидев их перед своим авангардом, Чайка уже схватился за рукоять фалькаты, но быстро успокоился – это были нумидийцы.
Обменявшись несколькими словами с Балезором, чернокожие всадники двинулись вдоль строя остановившихся пехотинцев, пока не достигли того места, где ждал их Чайка, скрестив руки на груди. Их было не много, человек пятьдесят. А предводителем этого легковооруженного дротиками воинства, защищенного лишь белыми туниками, был широкоплечий и рослый боец. Поравнявшись с Чайкой, в котором он безошибочно определил командующего, африканец окриком остановил свою лошадь, сжав ее голыми пятками.
– Меня зовут Казуун, – представился чернокожий воин, слегка коверкая финикийские слова, – я должен проверить дорога до моста через Ибер. Мне сказать, что вы идете оттуда.
– Да, можешь повернуть обратно и сообщить Гасдрубалу, что мы отбили мост от римлян, которые хотели захватить его, – проговорил Федор, но вдруг передумал: – Хотя наши разведчики так и не вернулись из Илерды. Так что выполняй приказ. И если встретишь их, сообщи, где видел нас.
Нумидиец поклонился и уже собирался пустить лошадь вскачь, как Федор снова окликнул его:
– Что происходит у Тарракона?
– Римляне осаждают, – ответил, снова остановивший окриком лошадь, нумидиец, – сегодня опять пытались окружить город. Сражение, мы победили. Но римляне не ушли. Дорога пока свободна.
– А что Илерда? – уточнил Чайка, отметив, что этот нумидиец говорит по-финикийски гораздо лучше, чем его старый знакомый Угурта.
– Не знаю, – ответил всадник, – туда меня не посылали. Слышать только, что там много римлян прорвались.
– Езжай, – махнул рукой Чайка, – это я уже знаю.
Когда его хилиархия дошагала до вершины холма, перед Чайкой раскинулась обширная долина, примыкавшая к морю. С этой точки, возвышавшейся над побережьем, он увидел Тарракон, обнесенный крепостной стеной из светлого камня, и многочисленный римский флот, запиравший гавань, в которой стояли несколько финикийских кораблей, не имевших возможности прорвать блокаду. Часть римских кораблей, похоже, совсем недавно пристали к «карфагенскому» берегу, на который сейчас высаживались морские пехотинцы под прикрытием своих передовых отрядов.
Кроме того, взгляду Чайки предстали массы солдат находившихся позади полевых укреплений по обе стороны от города. В северной части, от моря и почти до холмов, римлянами был выстроен вал, охвативший полукольцом уже большую часть укреплений города. Но дальше его строительство не шло, там укрепления римлян почти смыкались с частоколом и стеной, возведенной войсками Гасдрубала, который продолжал контролировать несколько ворот и вход в гавань. Поэтому город все еще был в руках карфагенян и держался, постоянно получая подкрепления с юга. Однако было ясно, доверши Сципион строительство своего вала, и горожанам придется туго. Лагерь римского войска был выстроен на холмах почти у самого моря, откуда к нему имелся свободный доступ. Лагерь Гасдрубала стоял на холме в южной части предместий. И в тех и в других укреплениях имелись проломы, наспех заделанные всем, что попадалось под руку.
– Похоже, тут идет настоящая бойня, – заметил Федор, осмотрев поле сражения, длившегося уже не один месяц, – упорные попались противники. Ну да ничего, теперь с нашей помощью дело сдвинется к победе.
Усмехнувшись своим словам, Ларин повернулся на громкий звук. Внизу, прямо под холмами, с которых он спускался, находился огромный лагерь финикийцев, обнесенный частоколом. Сейчас сразу двое ворот, укрепленных башнями, открылись, и к недостроенным римским укреплениям устремились пехотинцы.
– Да мы вовремя, – едва не присвистнул Чайка.
Это были кельты числом около двух тысяч. Со страшными криками они пересекли ничейную землю, быстро приблизились к частоколу, которым был укреплен вал, и, преодолев его под градом стрел и камней, пущенных из пращи, устремились вверх. Там их встретили шеренги римских легионеров, успевших приготовиться к отражению очередного приступа. Завязалась драка. Кельты размахивали мечами и топорами, стремясь развалить стройные ряды легионеров, занявших позицию на вершине. Места для битвы было немного, и сражение происходило пока между теми, кто сумел преодолеть римские «надолбы». Но легионеры, подбадриваемые криками своих центурионов, все же дрогнули. Сразу в двух местах, под натиском кельтов, их строй был продавлен, и пехотинцы Гасдрубала хлынули за первую оборонительную линию, где их ждали новые «заградотряды».
Вскоре Федору показалось, что яростная атака кельтов – это либо отвлекающий маневр, либо начало более масштабного наступления. За их спинами вдоль вала к морю, где под охраной передовых манипул высаживались морпехи Сципиона, проскакал отряд иберийских всадников под началом офицера в кирасе из светлого металла, ярко блестевшей на солнце. Но до самого берега он не добрался. Из ближних ворот вала показались римские катафрактарии, поскакав наперерез карфагенянам. Их было не меньше сотни, и вскоре на подступах к побережью разгорелось конное сражение.
– Придется вмешаться, – решил Федор, наблюдая, как римские морпехи беспрепятственно заканчивают десантирование, вознамерившись, судя по всему, пройти по дну оврага на самом краю ничейной земли, и атаковать лагерь, – надо их опередить, двадцатая хилиархия, к бою! Остальным выстроиться на подступах к лагерю и ждать команды.
И вслед за своим командиром пехотинцы, выдернув клинки из ножен и подняв щиты, перешли на легкий бег. Бряцая оружием, двадцатая хилиархия достигла подножия холма.
– Куда ты направляешься? – окликнул Федора Балезор, солдаты которого тоже остановились внизу. – Гасдрубал приказал нам войти в лагерь и ждать его там.
– А где ты видел Гасдрубала? – удивился Федор, слегка замедляя свой бег.
– Он сам повел конницу в бой, – ответил финикиец.
– Так, значит, тот офицер впереди – это сам Гасдрубал, – кивнул Федор, – отлично, значит, мы поможем ему сбросить римлян в море.
И, не сбавляя ход, пехотинцы устремились дальше по глубокому оврагу, который вел прямо к берегу вдоль подножия холма. На некоторое время он скрыл их передвижения из вида от римлян, увлеченных сражением с кельтами, а когда карфагеняне вновь показались на «поверхности», даже конное сражение осталось позади.
– Восьмой спейре держаться с левого фланга, – приказал Федор на бегу, – приготовиться отразить атаку конницы.
Карфагеняне на ходу перестроились, а когда в паре сотен метров впереди заалели римские щиты, Чайка остановился и вскинул фалькату.
– Развернуть строй! – крикнул он так громко, чтобы его услышали бежавшие позади командиры.
Когда все карфагеняне поднялись из оврага и выстроились согласно приказу, напротив римлян появилось каре длиною в три спейры по фронту и три в глубину с небольшими промежутками. Восьмая спейра стояла чуть позади всех, на границе оврага, прикрывая тылы от возможной атаки римской конницы. Двадцатая хилиархия перегородила римским морпехам единственно возможный путь к лагерю карфагенян по этой узкой полоске каменистой земли, между двумя холмами, за одним из которых виднелся край римского вала. До сих пор эта земля, видимо в силу того, что просматривалась с обеих сторон, служила «буферной зоной» и оставалась незанятой. Хотя с нее можно было зайти в тыл позициям карфагенян, повернутым в сторону укреплений римлян, и даже, при удачном стечении обстоятельств, пробиться к самому лагерю. Сегодня римляне решили исправить эту оплошность, совершив здесь высадку солдат и быстрый марш-бросок к лагерю своих врагов, занятых осадой вала, но благодаря появлению Федора финикийцев не удалось застать врасплох.
Посмотрев на сражение тяжеловооруженных всадников, в котором Гасдрубал уже теснил римлян, понуждая отступить за вал, Федор решил, что одной спейры пока будет достаточно, и вновь крикнул:
– Вперед, воины, во славу Карфагена!
Подняв клинки и щиты, пехотинцы направились вниз по небольшому склону. Навстречу им уже маршировали разъяренные римляне, которых они своим появлением поставили в очень невыгодное положение. По ширине порядки римлян были равны карфагенским, больше людей здесь было просто не выстроить. Окинув же глубину римского войска, Федор понял, что оно превышает его силы человек на пятьсот, да и высадка с кораблей еще не закончилась. С приставших к берегу триер вниз продолжали сыпаться легионеры. Но командир двадцатой хилиархии решил пока не посылать за Карталоном и Адгероном, а справиться своими силами. При такой позиции численный перевес не играл большой роли, и римляне не могли охватить его с флангов. Да он и не позволит, – бойцы хилиархии были в отличной форме после «разминки» у моста. А послать гонца в тыл можно было всегда.
Между тем расстояние между противниками стремительно сокращалось. Легионеры шагали, сомкнув щиты, высунув между ними жала коротких мечей и пригнув головы в блестящих шлемах, на боках и нащечниках которых играло солнце. Впереди всех Федор заметил командира в богато изукрашенной кирасе, сверкавшей как целая тысяча солнц. Его шлем с красным плюмажем, явно работы мастера, выглядел очень помпезно, как и его щит. Такой доспех стоил в Риме целое состояние. Чайка, шагавший прямо на него впереди своих солдат, невольно стал вглядываться в лицо римского командира, с которым ему предстояло вскоре схлестнуться. А когда разглядел его, то едва не выронил фалькату, вздрогнув от удивления и радости одновременно. На него с гладием в руке надвигался не кто иной, как блестящий Марк Акций Памплоний.
– Какой подарок судьбы! – воскликнул Федор, с восхищением во взгляде оборачиваясь на шагавшего рядом Урбала, на лице которого застыло выражение суровой напряженности. – Если бы еще и Марцелл попал ко мне в руки, то я решил бы все семейные проблемы разом.
Урбал проследил за его взглядом и заметил офицера, указав на которого Федор пояснил:
– Это же сам Марк Акций Памплоний.
– Тот самый, с которым у тебя давние счеты из-за… – начал Урбал, кое-что припомнив из рассказов Чайки о далеком прошлом, но вовремя осекся.
– Он самый, – кивнул Федор, дав команду своим пращникам и копейщикам и поднимая повыше щит, поскольку тут же «заработали» римские пращники, осыпавшие россыпью камней передовые шеренги карфагенян. Задев десяток бойцов, они скрылись в разрывах между манипулами, которые тотчас вновь сомкнули ряды. Следом пунийцев накрыла волна пилумов, скосившая еще человек двадцать по фронту. От одного из дротиков Федор увернулся, отбив перед этим метко пущенный камень щитом. Зато теперь в дело вступили пращники карфагенян. А потом и метатели саунионов. Их удар по своим противникам вывел из строя гораздо больше легионеров.
– Только бы его не зацепили раньше времени, – даже запереживал Федор, ускоряя свои шаги, и, крикнув громко «За Карфаген!», одним ударом поразил римского центуриона, оказавшегося на его пути раньше Памплония. Расчистив путь к своей цели, он вырос перед римским командиром, когда передние шеренги легионеров и африканцев с грохотом столкнулись и начали теснить друг друга щитами.
Памплоний, несмотря на свою изнеженность, оказался неплохим бойцом. Он запросто отразил несколько ударов Федора, прежде чем в его взгляде мелькнуло недоумение, быстро переходящее в дикую ярость.
– Ты-ы-ы? – захрипел римлянин, теряя самообладание, отчего едва не пропустил удар в голову, который мог стоить ему жизни. – Здесь?!!!
– Да и ты, я смотрю, не в Риме, – злорадно усмехнулся Федор, отбивая щитом удар Памплония и чуть отступая. – Не можешь больше прятаться за спину своих солдат? Конечно, их ведь и так осталось немного. А скоро вообще Риму придет конец, и тогда…
Договорить он не успел. Памплоний бросился на него, выкинув далеко вперед руку с гладием, и меч разрубил воздух над плечом Чайки. Федор, воспользовавшись оплошностью противника, отбил удар и, уйдя чуть в сторону, пнул его ногой в раскрывшееся на мгновение бедро. Памплоний упал, прикрывшись щитом в ожидании разящего удара. Но Федор не торопился. Рядом сражались Урбал и Летис, понимавшие ситуацию. То нападая на соседних римлян, то отбиваясь от них, друзья дали Федору пару минут на то, чтобы решить свои семейные проблемы.
– Вставай, мразь! – приказал Федор, бросив быстрый взгляд по сторонам и сжимая покрепче рукоять тяжелой фалькаты. – Я, конечно, убью тебя. Но не лежа. Слишком мало удовольствия. Я хочу видеть твои глаза, прежде чем отправлю к богам человека, так унизившего Юлию.
– Вот как ты заговорил, презренный раб, – захрипел Памплоний, осторожно поднимаясь, – предатель Рима, продавшийся карфагенянам.
Он вскочил и снова встал в боевую стойку, крепко упершись ногами. Его шлем блеснул на солнце.
– Нет, тебе никогда не победить меня. Я, Марк Акций Памплоний, сейчас заколю тебя как свинью. А потом найду эту девку и продам в рабство вместе с твоим выродком.
– Значит, ты все действительно знал, – хмуро проговорил Федор, чувствуя, как где-то в глубине души рождается такая ярость, которую уже не остановит и целый легион римлян, окажись он сейчас между ним и Памплонием, – тем лучше. Больше незачем тратить слова.
И он бросился на римлянина, яростно вращая фалькатой. Несколько минут противники просто рубили друг друга с таким остервенением, что вскоре оба отбросили щиты, разлетевшиеся в щепки.
В следующее мгновение их мечи скрестились в воздухе над головами, вышибая искры. Несколько секунд противники толкали друг друга, пытаясь опрокинуть. Затем оба отпрыгнули назад, освободившись от захвата, и вновь бросились вперед, вращая своим оружием. И тут стало ясно, что в более свободном бою, где можно повести плечом, тяжелая фальката значительно превосходит гладий. Отбив несколько ударов Памплония, ударов отчаяния, поскольку ни один из них не причинил серьезного вреда, Чайка вновь увел гладий в сторону и, размахнувшись, рубанул по левому плечу римлянина. Изогнутое лезвие ударило по наплечнику, погнув его, а когда Федор потянул лезвие назад, то просто разрезало металл кирасы.
Памплоний покачнулся, даже присел на ослабевших ногах, но потом все же нашел силы распрямиться. Он больше не рвался нападать на Федора, а лишь в бессильной злобе смотрел на него, поскольку силы поднять меч у него уже не было. Левая рука обвисла, – такой удар должен был если не отрубить руку, то сломать ему ключицу. А правая из последних сил сжимала меч, чтобы не выронить его на камни. Превозмогая боль, Памплоний старался не показать, что ранен, чтобы не потерять своего достоинства перед солдатами. Но Федор видел, что конец близок – из разрубленного доспеха показались первые струйки крови.
– Я отомстил за нее, – проговорил он и нанес еще один удар по тому же плечу, чувствуя себя мясником, который разделывает тушу. Раздался лязг и хруст – фальката рассекла остатки защиты на плече римского командира и погрузилась в него, ломая кости и вспарывая мышцы. Выронив меч, Памплоний рухнул на колени. Плечо было залито кровью, которая вытекала из него мощными точками. Глаза его остекленели, и законный муж Юлии упал лицом на камни, испустив дух.
– Ну вот и все, – выдохнул Федор, испытав удовлетворение, словно свершил кровную месть.
Остальное он видел как в тумане. Смерть командира заставила римлян в ярости атаковать, потеснив карфагенян. Но Федор Чайка, издав боевой клич, вновь повел их за собой. Яростно вращая фалькатой, он разрубил не один шлем, превратив в кровавое месиво множество римских легионеров. Контратаковав в центре, двадцатая хилиархия прогнула, а затем прорвала фронт римлян и отбросила их почти к самому берегу.
– Вперед, воины! – орал Чайка в исступлении, вскинув свой окровавленный клинок. – Еще удар, и мы захватим корабли. Сбросить этих свиней в море!
Но когда, скосив в этой мясорубке несколько манипул, карфагеняне приблизились к кораблям на расстояние полета стрелы, позади раздались громкие крики, и вскоре движение замедлилось. Наступление забуксовало, не достигнув конечной цели совсем чуть-чуть.
Заколов очередного легионера, Федор обернулся назад, увидев, как его тылы сминает римская конница. Между ней и пехотинцами виднелось человек тридцать всадников, среди которых он увидел Гасдрубала, яростно отбивавшегося от наседавших катафрактариев. В пылу схватки Чайка не мог заметить, как подоспевшее подкрепление римлян разделило малочисленный отряд Гасдрубала надвое и оттеснило часть его к берегу. Атаковав при этом и пехотинцев, римляне спешили прийти на помощь своим морпехам, так неудачно начавшим операцию.
– Урбал, командуй вместо меня! – крикнул он другу. – Пробивайся к кораблям!
Урбал, сражавшийся с рослым легионером, кивнул, не отвлекаясь на разговоры. А Чайка, сделав знак нескольким пехотинцам следовать за собой, стал пробираться назад, чувствуя, что там скоро может понадобиться его помощь.
Оказавшись в арьергарде, который стойко отражал удары римской конницы, Федор осмотрелся и понял, что количество его солдат значительно сократилось. Закованные в доспехи катафрактарии, оказались отнюдь не новобранцами и несколькими короткими атаками быстро вывели из строя множество карфагенских пехотинцев из восьмой спейры. Ничего другого Федор и не ожидал, видя, как они разделались с лучшей конницей Гасдрубала, правда, заманив его в ловушку и набросившись почти втрое превосходящими силами. Теперь же и его хилиархия оказалась почти в окружении, зажатая между римскими морпехами и всадниками. К счастью, путь к спасительному оврагу еще не был перекрыт.
– Послать за подкреплением! – приказал он, появляясь рядом с командиром восьмой спейры, решив не ждать больше милостей от римлян. Положение быстро ухудшалось.
Но когда пехотинец, оставив строй, побежал вдоль склона к оврагу, его тут же заметили. Римский всадник догнал его на самом краю оврага и зарубил на скаку мечом. Посыльный упал, залившись кровью. А римляне, понимая, что никого нельзя допустить туда, стали зорче наблюдать за оврагом, отправив туда сразу десяток свободных всадников. Прежде чем послать еще одного солдата на верную смерть, Федор решил подождать.
Гасдрубал в шлеме с белым плюмажем гарцевал всего в двадцати метрах от передних шеренг спейры, изредка поглядывая на них. В его взгляде Федор прочел недоумение – командующий не мог понять, откуда здесь появилась целая хилиархия. Впрочем, именно она стала сейчас его последней надеждой на то, чтобы отбиться от римлян и дождаться подкреплений, которые наверняка уже спешили из лагеря. Пока же он с горсткой своих всадников бесстрашно сражался против превосходящих сил римской конницы, теснившей его со всех сторон. А те, видя, что к ним в руки может попасть сам командующий всеми силами Карфагена в Испании, утроили натиск, стремясь взять его в кольцо. При этом римляне изредка налетали на шеренги восьмой спейры, но больше для того чтобы она не помешала им разделаться с конницей Гасдрубала.
«Стоять и ждать, пока они изрубят на куски главнокомандующего, а потом и меня? – подумал Федор, сжимая рукоять фалькаты. – Ну уж нет. Тогда весь мой путь сюда окажется бессмысленным, и Ганнибал меня не поймет. Ведь я же еще не передал письмо».
Только тут Федор вспомнил о письме, которое до сих пор хранил под кирасой, невольно проведя рукой по окровавленному доспеху. Нет, это была, к счастью, не его кровь, а кровь многочисленных легионеров, которых он отправил за время боя на встречу с богами. Сам же он оставался невредим, словно заговоренный, хотя после схватки с Памплонием долгое время сражался даже без шита. И лишь когда пробирался в сторону восьмой спейры, подхватил новый щит, оброненный кем-то из убитых карфагенян.
Отбив очередной налет римской конницы, Федор принял решение.
– За мной! – крикнул он, видя, как возле Гасдрубала осталось не больше дюжины всадников, помощь не идет, а над жизнью главнокомандующего нависает угроза. – В атаку!
И впервые за свою службу Федор повел пехоту атаковать конницу. Выдвинув вперед небольшой отряд пращников и метателей дротиков, который на время привел в замешательство римлян, Чайка вклинился в порядки катафрактариев. Впрочем, порядками это было назвать уже трудно. Часть римских всадников сражалась с карфагенскими, представляя собой все время перемещавшееся ядро сражения, а остальные ожидали чуть в стороне своей очереди вступить в бой, гарцуя на конях и посматривая за пехотинцами. Но обстрел дротиками и камнями, а затем дикие крики карфагенян, устремившихся на них по всему фронту, озадачили даже бывалых катафрактариев. Федор и рассчитывал на неожиданность своей тактики, а также на то, что римляне почти стояли на месте. Конница страшна, когда она на бешеной скорости врубается в порядки пехоты. А в этом случае Чайка надеялся потягаться с ней в умении вести бой на узком пространстве.
Его атака подоспела вовремя. Римляне были вынуждены перейти на время к обороне, отбиваясь от пехотинцев. Федор увидел, как один из катафрактариев длинным мечом убил всадника рядом с Гасдрубалом, а потом ранил его коня. Карфагенянин нанес ответный удар, но промахнулся, – конь под ним покачнулся, стал заваливаться на бок, и командующий испанской армией рухнул на камни.
Устремившись с десятком солдат, выстроившихся почти клином позади него, к тому месту, где происходила эта схватка, Федор пробился к нему через нескольких всадников. И вовремя. Пеший Гасдрубал уже отбивался от двух римских катафрактариев, стремившихся, судя по плотоядным лицам, захватить его живым. У одного из них Федор заметил на седле веревку, которую тот уже перехватил в руку, чтобы связать пленника, за которого наверняка была назначена огромная награда. Но появление в самой гуще сражения Чайки с верными пехотинцами, нарушило планы римлян.
Одного из них Федор отвлек на себя, метнув в него массивный саунион, вырванный по дороге из тела мертвого катафрактария, который валялся на камнях. Увидев момент броска, – Федор на мгновение был вынужден остановиться, воткнуть в каменистую землю свой клинок и выдернуть дротик, – конный римлянин отбил его щитом, но удар был силен, и он, покачнувшись, вывалился из седла. А когда вновь поднялся на ноги, то Чайка обрушил на него удар своей фалькаты. Римлянин, однако, был ловок. Удар отбил и даже попытался перейти в атаку, сделав несколько выпадов в сторону Федора, но пропустил его рубящий удар в бок, покачнулся и упал. А Чайка довершил дело, следующим ударом раскроив его шлем.
– Кто такой? – услышал Федор рядом с собой незнакомый голос смуглолицего финикийца в шлеме с белым плюмажем. – Что это за люди и как ты оказался здесь?
За это время Гасдрубал успел ссадить своего последнего противника с коня, а пехотинцы Чайки, сомкнув щиты, оттеснили конных римлян на несколько метров.
– Меня зовут Федор Чайка, – ответил он, бросив короткий взгляд сначала в сторону моря, где бились его пехотинцы, а затем в сторону римского вала, не идут ли к противнику подкрепления. Оказалось, не идут, зато со стороны лагеря карфагенян приближался большой отряд конницы.
– Я командир двадцатой хилиархии, это мои солдаты, – ответил Федор на вопросы главнокомандующего, махнув рукой в сторону берега, и добавил о самом главном: – Меня прислал сюда Ганнибал из Италии вместе с послами и подкреплением.
Прищурившись на солнце и в свою очередь осматривая поле боя, Гасдрубал проговорил:
– Тогда я должен поблагодарить тебя, Федор Чайка. Ты только что спас мне жизнь. Если бы не твои пехотинцы, появившиеся так вовремя, то Испания осталась бы без главнокомандующего.
– Я не мог этого допустить, – ответил Федор, опуская щит чуть ниже, когда увидел между собой и оставшимися римлянами почти пять шеренг пехотинцев, – а кроме того, я привез письмо от вашего брата.
Услышав об этом, Гасдрубал, казалось, вздрогнул. Но предпочел не обсуждать это прямо сейчас. Место и время было не очень подходящим для долгих разговоров. Да и почти в то же мгновение, рассеяв оставшихся римлян, которые устремились обратно к валу, к ним пробился отряд всадников Карфагена. Его предводителем был статный воин в раззолоченной кирасе, с широким лицом, черной бородой и такими же черными глазами, сверкавшими из-под шлема.
– Почему так долго, Баалйатон? – вопросил Гасдрубал, когда всадник, проехав сквозь расступившихся пехотинцев, осадил коня рядом с главнокомандующим и Чайкой, вокруг которых валялось множество мертвых людей и лошадей. – Неужели ты не видел, что твой командир попал в засаду?
– Я торопился как мог, – попытался оправдаться вновь прибывший офицер, сделав знак своему бойцу подвести свежую лошадь Гасдрубалу.
– Еще немного и спасать было бы уже некого, – укорил его главнокомандующий, забираясь на коня. – Если бы не Федор Чайка со своими пехотинцами, ты нашел бы здесь мое мертвое тело.
Баалйатон смерил неизвестного ему до сих пор офицера вопросительным взглядом, так же как и Гасдрубал не понимая, откуда он мог здесь взяться, но промолчал.
– Я отправляюсь в лагерь, а ты помоги его пехотинцам сбросить легионеров в море! – приказал Гасдрубал и, взяв для охраны всего двадцать человек, словно опасность миновала совсем, поскакал вдоль римского вала к собственным укреплениям, не обращая внимания на сражение кельтов с легионерами, все еще кипевшее в нескольких местах вала.
– Я прижму их к воде, – сказал Чайка, разглядывая всадника, – а ваши всадники пусть ударят по левому флангу.
– Я знаю, что мне делать, – ответил заносчиво Баалйатон, явно уязвленный происшедшим унижением на глазах незнакомца.
Тогда Федор, которому за один день выпали сразу две возможности порадовать себя – свести счеты с давним врагом и спасти жизнь главнокомандующего, – предоставил Баалйатону действовать самостоятельно, а сам направился в голову своей колонны, где по-прежнему кипел бой. Увидев разгром конницы, римляне дрогнули, несмотря на численный перевес. А когда Чайка, воодушевив зычными криками своих солдат на новую атаку, повел их вперед и Баалйатон ударил-таки по левому флангу, их порядки были смяты окончательно. Римские морпехи бежали к кораблям, уже отчаливавшим от берега, многие побросав оружие. Но не все они добрались туда.
Перед тем как вернуться в лагерь, Чайка вновь разыскал тело Памплония, уже почти заваленное другими трупами. А взглянув в остекленевшие глаза римского вельможи, направился в лагерь, оставив его птицам-падальщикам, уже кружившим над местом недавнего боя.

Глава четырнадцатая
Крепость на Истре

Очистив захваченный корабль от мертвых гоплитов, Ларин приказал править к берегу. А бирема Ингибила получила приказ идти следом.
– Темнеет уже, – не то приказал, не то объяснил Леха Токсару, присматриваясь к пологим холмам, за которыми уже трудно было что-либо разглядеть, – переночуем здесь, а завтра с помощью богов доберемся. Должно быть рядом, а то с такими повреждениями далеко не уйти. Подлатать надо.
– Это верно, – кивнул Токсар, – победа нам дорого обошлась. Хорошо еще, что триера всего одна была. И откуда она здесь только взялась?
Леха сам задавал себе подобный вопрос, но пока не мог найти на него ответ. Если крепость, по всем приметам, уже в двух шагах, то почему в окрестных водах свободно плавают греческие корабли? Ведь там оставалось не меньше десятка скифских триер, не считая боевых бирем. Неужели греки все же взяли крепость и Ларина там ждет совсем другой прием, нежели тот, на который он рассчитывал. Не любил Леха неопределенность. Ему нравилось, когда все ясно – тут наши, там враги. А сейчас все было как раз наоборот.
«Ладно, – решил адмирал, пристально всматриваясь в воды Истра, казавшиеся теперь пустынными, – обождем немного, а там видно будет».
Когда корабль пристал к невысокому берегу рядом с биремами, после сражения походившими больше на остовы кораблей, чем на целые суда, Ларин первым спустился на камни. Бегло осмотрев пробоины первого корабля, вокруг которого копошились воины, вытаскивая на берег раненых и то, что можно было спасти, адмирал медленно направился вдоль воды. Чуть дальше приткнулась на мели еще одна бирема. А в сотне метров третья. Остальные, получив приказ адмирала, разворачивались и спешили к месту общей стоянки.
– Дозоры расставь и лагерь укрепи, – приказал своему помощнику адмирал, – пока здесь тихо, но неизвестно, что на берегу происходит. Мой шатер вон у того холма поставить.
Пройдя несколько шагов вдоль берега, по которому уже сновали скифы, Леха добавил:
– Все части катапульты Архимеда перегрузи теперь на триеру, так надежнее будет.
– Сделаю, – подтвердил помощник, – только до ночи, боюсь, не успеем.
– Тогда на рассвете, – распорядился Ларин, – ночью нельзя долго костры жечь.
– А как быть с пленными греками? – уточнил Токсар, обернувшись на триеру, нос которой несколько десятков скифов уже вытаскивали на берег.
– Как поставят шатер, веди их ко мне, – приказал Ларин, – побеседуем. А я пока осмотрю остальные суда да Инисмея проведаю.
Токсар кивнул, отправившись выполнять приказания. А Леха, передумав, начал с посещения раненого сотника, увидев, что его в недавнем прошлом флагманская бирема уже уткнулась носом в берег.
– Ну как он? – поинтересовался адмирал у старого лекаря, поднявшись на борт, с которого уже началась разгрузка.
Инисмей лежал в забытьи на корме. Его плечо перехватывала окровавленная повязка. Он был бледен и еле дышал.
– Я дал ему сонный отвар, – сообщил лекарь, – пока отдыхает. А завтра будет видно.
– Жить будет? – поинтересовался Леха, всматриваясь сквозь вечерний воздух в изможденное лицо сотника, – он мне живым нужен.
– На все воля богов, – ответил старик, воздев руки к небу, – надо принести жертвы, тогда они будут милостивы.
«Ох уж мне эти лекари, никогда точного ответа не дождешься», – разозлился Леха, даже топнув по палубе ногой, отчего сам испытал боль. Рана еще беспокоила. Но вслух спорить не стал.
– Жертвы принесем, не беспокойся. Сегодня же вечером, – проговорил адмирал, переводя взгляд на старика, – надо поблагодарить богов за победу. Но и ты помни, что за его жизнь передо мной отвечаешь.
Старик хмуро кивнул, спросив лишь:
– Как нога?
– В порядке, – отмахнулся Леха, сжав зубы от ноющей боли, – скоро плясать смогу.
Закончив на этом разговор, за следующий час он обошел все корабли, выяснив, что продолжать движение без длительного ремонта могут только две биремы из успевших принять участие в сражении. Остальные могли передвигаться в лучшем случае на буксире. «Так и пойдем, – сразу решил Ларин, – нельзя нам здесь особо задерживаться. Вот доберемся до крепости, там и дадим ремонт».
– Пробоина и пять весел поломаны по левому борту, – отчитывался Уркун, стоя рядом с молчаливым капитаном биремы, что шла в караване третьей, – погибли двенадцать человек.
Лишь взглянув на кельта, расстроенного видом своего корабля, Леха сразу понял, о чем тот будет просить, – дать ему денег на починку. Возместить «форс-мажор», так сказать. «И ведь придется дать, раз обещал», – подумал Леха, рассматривая обломки досок и весел, торчавших из борта во все стороны.
– Груз не утопил? – наконец спросил Ларин о том, что его больше всего интересовало.
– Нет, все на месте, – сообщил Уркун, – Токсар уже подходил. Сейчас начнем перетаскивать на триеру что сможем до ночи.
Адмирал устало кивнул, направляясь к своему шатру, что уже стоял в указанном месте бурлившего лагеря. У шатра призывно горел небольшой костер, где специально для него готовили похлебку. Лехе вдруг дико захотелось отдохнуть – все же сил истратил много на это сражение да под смертью ходил не раз. Но, приблизившись, он увидел пятерых греков, доставленных сюда по его же собственному приказу, и поморщился. «Придется допрашивать, – решил адмирал скрепя сердце, – до утра тянуть не стоит. Может, что интересное расскажут».
Он миновал охрану из десятка скифов-лучников, что расступилась при его приближении, и прошелся вдоль пленников, поставленных на колени около большого камня в ожидании своей участи. Все они были без доспехов, в одном исподнем, со связанными за спиной руками. Но Ларин хорошо запомнил их лица и не нуждался в представлении. Двое были офицерами, двое солдатами, а последний пленник – начальником гребцов. Самого капитана захватить не удалось. Его закололи прежде, чем Ларин успел отдать приказ взять живьем.
– Ну, – перешел адмирал на греческий, останавливаясь напротив ближнего пленника, – рассказывай, кто такой, кому служишь, как здесь оказался.
Грек вскинул голову и вперил в него полный ненависти взгляд.
– Кто ты такой, чтобы спрашивать меня об этом? – изрыгнул он.
В отсветах близкого костра лицо пленного казалось бесстрашным, а голос угрожающим. И если бы не путы на руках, можно было бы подумать, что это он допрашивает стоявшего перед ним бородатого человека в панцире, а не наоборот.
Ларин помолчал. Это был не простой гоплит, а греческий офицер, командовавший пехотинцами в момент атаки. Можно сказать, такой же морпех, как и Ларин в прошлом. Дрался он отлично, и Леха даже испытывал к нему некоторое уважение, но простить такую наглость не мог. Все же грек проиграл свою битву и должен был за это ответить.
– Я командую этим караваном, – проговорил Ларин.
– Этим сборищем убогих лодок? – поерничал грек, рассмеявшись и призывая остальных пленников посмеяться вместе с ним. Зря он это сделал, Леха и так не был особо терпеливым, а тут его терпение лопнуло сразу.
Ударом ноги в грудь он заставил грека рухнуть на каменистую землю и откатиться в сторону. А когда тот, перекувыркнувшись пару раз, замер на спине, Ларин подскочил к нему с выхваченным клинком и еще раз пнул сапогом в бок. Грек застонал.
– Это сборище лодок не так впечатляет, как ваш корабль, но именно оно сегодня победило, – прохрипел адмирал и вновь пнул затихшего было грека. – Кстати, ваша триера теперь моя. Тебе будет приятно узнать перед смертью, что изделие греческих мастеров послужит хорошему делу – на ней я буду топить ваши корабли.
Сказав это, он вонзил свой меч греку в живот и, вытащив обратно, пробормотал:
– Не выйдет у нас разговора по душам.
Сделав знак охранникам унести мертвеца, Леха прошелся перед помрачневшими пленниками. Выждал минуту, пока они получше осознают свое положение, и наконец нарушил молчание.
– Вы храбрые воины. Я очень утомлен сражением с вами, в котором погибло много моих людей. Но если кто-нибудь еще попытается оскорбить меня, я просто казню всех. Не такая уж вы ценная добыча. Спасти себя сможет лишь тот, кто ответит на мой вопрос.
Ларин вновь выдержал паузу и, скользнув по лицам, обратился на этот раз к командиру гребцов:
– Кто ты и как здесь оказался?
– Меня зовут Кратон, я гортатор на этой триере.
– Это я знаю, – кивнул адмирал, все еще не вложивший окровавленный акинак в ножны. Его острие выписывало замысловатые фигуры перед самым носом побледневшего Кротона, который, похоже, хотел жить больше других.
– Наш полис – Томы. Мы прорвались сквозь скифские заслоны на реке, когда подошли к крепости и попытались высадить солдат на берег. Но защитники крепости отбили нападение, уничтожив три из пяти кораблей. Обратно нам дороги не было, и капитан приказал плыть дальше, чтобы достичь земель, неподвластных скифам. Но когда увидел караван без охраны…
– Ваш корабль единственный из тех, кто прорвался сюда? – оборвав пленника, уточнил Ларин, с удовольствием отметив про себя, что крепость все еще в руках скифов.
Грек быстро кивнул.
– А как вам удалось так далеко продвинуться по реке от устья? – сказал адмирал, сделав движение, чтобы убрать клинок в богато украшенные ножны. Ответа Ларин ждал, боясь услышать плохие новости. Но все же услышал.
– Томы и Одесс послали свои корабли сюда, разгромив скифский флот в устье, – проговорил гортатор, – корабли из Одесса и большая часть наших судов остались в нижнем течении реки, а нас отправили на разведку сюда, чтобы побеспокоить скифов так глубоко в тылу и показать им…
– Ну продолжай, – подбодрил запнувшегося пленника адмирал, наконец убирая кинжал, – что вы хотели показать скифам?
– Что отныне здесь командуют греки, – закончил Кратон, опустив голову.
– А вот тут ты ошибаешься, – снисходительно пояснил ему и остальным Ларин. – Скоро мы выбросим греческие армии обратно, а потом займемся и вашими родными полисами. Такое нападение ни наш царь, Иллур, ни я не оставим безнаказанным.
Ларин вдруг резко развернулся и посмотрел на вздрогнувшего гортатора.
– Так ты говоришь, что весь флот, охранявший устье, уничтожен? Все корабли?
– Нескольким квинкеремам удалось уйти в сторону Тиры, – нехотя признал Кратон.
– Значит, не весь, – усмехнулся Ларин, – что же, ты принес хорошую весть, и я оставлю тебя в живых. Ведь это был мой флот.
Все греки, стоявшие на коленях у камня, как по команде подняли лица, посмотрев на того, кто решал сейчас их судьбу. На лицах пленников явно читалось удивление и, против воли, даже некоторое уважение. Теперь они поняли, с кем сражались, пусть у него и не было своих лучших кораблей.
– Что же мне делать с остальными? – наигранно удивился Ларин, приближаясь к пленникам. – Может быть, просто казнить, ведь пользы от вас уже нет.
Он помолчал, давая им возможность вымолить пощаду. Но остальные греки молчали.
– Ты, кажется, тоже пехотинец, – уточнил Ларин, посмотрев на помощника убитого им офицера, – командовал гоплитами?
– Да, – пробормотал грек, едва открыв рот.
– Знаешь что-нибудь о том, армии каких полисов идут сюда?
– Знаю, – ответил тот. – Сюда идут фиванцы, аркадцы и воины Аргоса. Они уже победили одно македонское войско.
– А что же афиняне и спартанцы? Разве они не желают сразиться со скифами, – удивился Ларин и добавил, усмехнувшись: – Чтобы доказать им, что отныне здесь командуют греки.
– Афиняне недавно выслали мощную эскадру, как я слышал, – ответил пленник, покосившись на гортатора и остальных, – а спартанцы, как всегда, не торопятся. Но они тоже будут здесь. Союз заключен.
– Хорошо, подождем, – кивнул Ларин, – ведь мы тоже не торопимся.
Он сделал знак охранникам увести пленных. Когда гортатора и командира пехотинцев, подхватив под связанные руки, поволокли в сторону триеры, те в один голос закричали:
– Вы обещали сохранить нам жизнь!
– Я ничего не обещал своим врагам, – ответил Ларин, услышав их крики, больше похожие на поскуливания, – тем более, я не уверен, правду ли вы мне сообщили. Могли ведь все выдумать, чтобы спасти свои шкуры. Каждый знает, грекам верить нельзя. Но до утра вы доживете, это я вам обещаю. А там посмотрим.
Ночь на берегу прошла спокойно. Узнав, что прорвался лишь один боевой корабль, Ларин немного успокоился, но дозоры не снял. За несколько часов скифы соорудили небольшой частокол, а там, где не успели его построить до наступления темноты, завалили подходы обломками корабельного скарба – бочками, веслами, скамьями, – во множестве имевшемся теперь после сражения. Но, никто не атаковал их.
Наутро Леха провел смотр своим солдатам, пересчитал потери, – теперь их было меньше двухсот человек. «А лошадей все больше, – угрюмо подумал адмирал, узнав о количестве погибших в бою, – придется набирать новую сотню. И нового сотника искать. Нелегкое это дело – найти нужного человека».
Подумав так, Леха невольно вспомнил Гнура, сгинувшего вместе со своими людьми в здешних местах. А потом Инисмея, что все еще лежал в забытьи, но лекарь уверял, что сотник пошел на поправку. Третий сотник, командовавший вместо Гнура, вообще был убит в этом сражении. Так что в строю из проверенных командиров оставался только Уркун и Токсар, больше нужный Ларину на воде.
– Не с кем воевать, – проворчал Леха, дав приказ грузиться на корабли.
Прежде всего он перевел экипаж и скифов одной из разрушенных бирем к себе на триеру, а поврежденный корабль решил оставить здесь. Капитан-кельт пытался протестовать, но Леха был непреклонен.
– Нечего его за собой тащить, он не доплывет, – проговорил адмирал, глядя в лицо капитану, словно не сомневался, что тот стал понимать по-скифски. А чтобы капитан соображал быстрее, добавил, вынув из кошелька пару золотых монет, сверкнувших на солнце, – как доберемся до места, я тебе заплачу за него.
И капитан быстро понял, хмуро кивнув.
Вторую бирему, у которой были перебиты почти все весла, Ларин решил тащить на буксире. Остальные корабли, при ближайшем осмотре, оказались способны передвигаться тихим ходом. Те «большие лодки», что везли коней, вообще не успели попасть под удар греков и находились в отличном состоянии. А потому вскоре караван отчалил от берега и взял курс на юг, где должна была находиться долгожданная крепость.
Полдня они медленно плыли, рассекая тараном волны. Расхаживая взад-вперед по палубе, Ларин откровенно наслаждался шириной корабля, казавшегося ему просто эскадренным авианосцем после узкой кельтской биремы.
– Не эннера, конечно, – рассуждал Леха, останавливаясь возле Токсара, который распекал новых матросов, временно переведенных сюда с биремы, – но на первое время подойдет. На таком корабле не стыдно и царю показаться.
Токсар, также временно назначенный капитаном захваченного судна, только кивнул.
– Вот если бы мы еще могли управляться с ней так же быстро, как греки, – пробормотал он, вздохнув, – тогда вообще все было бы хорошо.
Имея новую разношерстную команду и пленных греческих гребцов, он кое-как к обеду смог наладить службу. Пока триера передвигалась на веслах, дело шло нормально, но стоило попытаться поставить парус, как корабль тут же начал рыскать носом и едва не налетел на мель. Кельтские матросы могли управлять этими снастями пока с большим трудом.
– Ничего, дотянем, – отмахнулся благодушно настроенный Ларин, рассматривая живописные пейзажи и дико голубое небо над плоскими холмами, которое чертили над горизонтом стаи птиц, – недолго уже осталось, вот увидишь. Я чую. Что-то мель мне знакома. Кажется, нам бы только вон тот мысок обогнуть и все, мы дома.
Токсар проследил за указующим перстом адмирала и промолчал. Сколько раз уже Леха обманывался в своих ожиданиях. Но на этот раз все вышло именно так, как он и предсказывал.
Едва идущая с натугой триера – все же приходилось буксировать за собой еще один «подраненный» корабль – обогнула поросший лесом мыс, оставив обширную мель по левому борту, как Ларин увидел то, что хотел. На холме, с одной стороны обрывом, спускавшимся в воду, а другим, полого уходившим в сторону пристани, стояла небольшая каменная крепость, обнесенная к тому же частоколом. Возле ворот виднелся еще один ряд частокола, когда-то возведенный по предложению Токсара, главного строителя этой цитадели. На башнях Ларин разглядел несколько метательных орудий, прислуга которых, одетая в скифские доспехи, при виде каравана на волнах Истра забеспокоилась. Ларин разглядел несколько сигналов, поданных бойцами друг другу, и, когда его триера приблизилась к крепости на расстояние двух выстрелов из баллисты, Леха был уверен – гарнизон готов к отражению атаки неизвестного противника. И хотя сейчас в роли этого противника выступал он сам, Ларин был отчего-то горд за скифов. Еще больше он возгордился, когда увидел действия флота.
Отделившись от пирса, у которого виднелся просто лес мачт, им навстречу вышли сразу четыре триеры, в которых адмирал признал корабли собственной эскадры, некогда оставленной здесь ради того, чтобы через горы идти в Македонию.
– Смотри, Токсар, они готовы к бою. А ну-ка дай им наш ответный знак, – самодовольно усмехнулся Леха в усы, – а то еще не признают с перепугу и пустят на дно своего адмирала. Они ведь недавно осаду греков отбили, а тут мы откуда ни возьмись. Да еще на похожем корабле.
Токсар подозвал лучника, и тот пустил в воздух несколько стрел, обмотанных белой тряпкой. Увидев этот некогда «утвержденный» самим адмиралом сигнал, триеры сбавили ход, но все же продолжали сближаться с неизвестным кораблем, таившим за собой еще один. Подойдя на расстояние таранного удара, скифы из морского охранения крепости окончательно убедились, что перед ними не греческий караван. Да и выглядел он, в общем, не очень грозно.
Пока происходило сближение, Ларин насчитал двенадцать триер, готовых к теплому приему. А еще вдали виднелся пирс, где стояли корабли, похожие на торговые. Рядом с ними, на отмели, Леха заметил две греческие триеры с проломленными бортами и еще одну, почти дотла сгоревшую.
– А вот и следы недавнего сражения, – кивнул Ларин, – не соврал гортатор.

Глава пятнадцатая
Гасдрубал Барка

Когда Федор во главе изрядно потрепанной хилиархии приблизился к воротам, его, кроме Адгерона, Карталона и Абды, встречал Балезор.
– Ты не теряешь время зря, – приветствовал он уставшего, измазанного кровью, но невредимого посла, – не успел явиться, как спас жизнь главнокомандующего. Хорошо еще, что сам остался жив.
– Я не умру, пока не встречусь с ним, – успокоил его Чайка, усмехнувшись, – я же должен выполнить поручение.
Приблизившись, Балезор добавил, понизив голос:
– Я сообщил ему обо всем. Он ждет тебя с подробностями.
– Немедленно? – уточнил Чайка, почти не сомневаясь в ответе.
Балезор кивнул.
– Я провожу.
– А что мне делать с остальными войсками? – спросил Федор, наблюдая, как в лагерь после сшибки с римлянами входят кельтские части, а из ворот выезжает отряд легкой нумидийской конницы, отправляясь на разведку.
– Две хилиархии ты должен оставить здесь. Солдатам уже отвели место для постоя в бараках на дальнем конце лагеря, – ответил Балезор. – Карталон знает где.
– Я укажу, – подтвердил начальник пятнадцатой хилиархии, бородатый воин с обрубленным в бою ухом.
– А три остальные пойдут с нами. Мы должны поторопиться, ведь нам еще надо добраться до города, – напомнил Балезор, которому не терпелось немедленно уйти отсюда.
– Разве штаб Гасдрубала не в лагере? – слегка удивился он.
– Здесь он тоже иногда проводил совещания в своем шатре, – сказал Балезор, поглядывая на нумидийцев, которые, покинув ворота, не спешили отправляться на задание, кружа поблизости, – но сейчас он решил встретиться с тобой в своем дворце, что в Тарраконе. Там же будут расквартированы три оставшиеся хилиархии, которые укрепят гарнизон.
Услышав, что он должен разделить силы, Федор задумался, но быстро принял решение. «Раз так, то возьму с собой проверенных, – рассудил Чайка, – мало ли что может случиться с городом».
– Тогда со мной, кроме двадцатой, пойдут еще хилиархии Карталона и Адгерона, – заявил он, – а ты, Абда, останешься в лагере. Когда прибудут солдаты Атебана, то и они встанут на постой здесь.
Командиры хилиархий кивнули, подтвердив приказание. И вскоре Федор, во главе колонны солдат, пройдя сквозь лагерь, направился в сторону ближайших городских ворот по дороге, что петляла в тылу укреплений карфагенян.
Когда они приблизились, то обнаружили, что мост через ров, в котором плещется вода, поднят.
– Предосторожности, – извинился за задержку Балезор, выступая вперед так, чтобы дозорные на башне могли его рассмотреть.
– Все в порядке, – кивнул Федор, оглядываясь на свое остановившееся войско, пыль за которым еще не улеглась, – судя по сегодняшней стычке, римляне в любое время могут прорвать оборону, и лучше, если в это время ворота будут закрыты.
Пока опускался мост, он рассматривал укрепления Тарракона и нашел их вполне приличными: мощная каменная стена, ничуть не ниже, чем в Таренте, широкий ров и множество метательных машин на стенах. Этот город было с ходу взять не так просто. Скорее захватчикам приходилось рассчитывать на длительную осаду. «Впрочем, – подумал Федор, заходя в город по опустившемуся со скрипом мосту, – браться Сципионы этого и добиваются. А я здесь для того, чтобы они этого никогда не добились. Интересно только, как там Гетрамнест, доплыл ли до Нового Карфагена? И где его войска, которые пришлись бы сейчас очень в пору. Тоже, наверное, идут по суше».
Последнее соображение пришло в голову Чайке, когда он бросил взгляд в сторону моря, где покачивались на волнах штук двадцать квинкерем. Остальной римский флот базировался чуть дальше по берегу. А у карфагенян здесь находилось всего шесть квинкерем и не то две, не то четыре триеры, плотно пришвартованные друг к другу, – точнее мешали рассмотреть укрепления, закрывавшие гавань со всех сторон. Да и вечерело уже, еще часа три и на город должна была опуститься южная ночь.
«А городишко-то все же поменьше Тарента будет, – резюмировал Федор, обобщив увиденное снаружи, и, прошагав по нескольким улицам, запруженным повозками, до казарм, что располагались в высокой части Тарракона, спускавшегося террасами к морю, – раза в два, а то и в три».
На месте их ждали командиры, предупрежденные Гасдрубалом. Прибывшие войска были немедленно размещены на постой. Приказав Адгерону, Карталону и заменявшему его Урбалу обживаться, есть и отдыхать, пока позволяет время, Федор направился вслед за Балезором, прихватив с собой Летиса и еще человек пять в качестве охраны.
Дворец Гасдрубала – а это был именно дворец, хоть и хорошо укрепленный, с колоннами, портиками и целым внутренним парком – они нашли быстро, минут через двадцать. Пройдя через многочисленную охрану, Федор был введен в небольшой зал, из которого открывался хороший вид на море, особенно если выйти на балкон. Что Федор и сделал, едва Балезор оставил его, сообщив напоследок:
– Гасдрубал велел обождать здесь.
Оказавшись на балконе, Чайка смог воочию убедиться, что блокада Тарракона с моря была полной. Если не считать римских квинкерем, запиравших порт, то за ними, чуть дальше в сторону римского лагеря он увидел еще около сорока таких же кораблей, а в глубине моря бороздили волны стаи триер. Сколько еще военных судов стоит у берега, скрытого от взгляда холмами, было не разглядеть. Чайка даже похвалил мертвых послов за то, что надоумили плыть его в Сагунт, а не пытаться прорываться сюда морем. С его силами это была безнадежная затея.
– Неужели Рим перебросил сюда весь свой флот, – сказал Федор вслух.
В очередной раз он поразился упорству, с каким обреченный сенат вел борьбу за далекую Испанию, вместо того чтобы укреплять морские границы вдоль римских земель.
– Нет, не весь, – раздался за его спиной уже знакомый, высокий голос с легкой хрипотцой, заставив вздрогнуть.
Гасдрубал, в доспехах, но без шлема, неслышно вошел в одну из боковых дверей и уже некоторое время наблюдал за Федором.
– Рим прислал сюда много кораблей, – повторил Гасдрубал, тоже выходя на балкон и осматривая подступы к городу, – но не все, к счастью. Половину отвлекает на себя мой брат в Италии, иначе мы не выстояли бы так долго.
Остановившись рядом с Федором, он вновь смерил его взглядом и перешел к делу.
– У тебя письмо от моего брата, Чайка, – напомнил он Федору, зачем тот здесь, – а потом я хочу еще раз услышать рассказ о судьбе моих послов.
Федору от звуков этого голоса захотелось вытянуться по стойке смирно. Гасдрубал был на полголовы ниже его ростом и немного уже в плечах, даже несмотря на доспехи, но в нем чувствовалось умение повелевать.
Чайка немедленно полез рукой за кирасу и вытащил из-за нее специальный кожаный мешочек, в котором он хранил драгоценное послание. Сняв его с шеи, он протянул Гасдрубалу с поклоном. А тот, взяв письмо, удалился обратно в зал, где находились большой стол и несколько массивных кресел. Сорвав печать, которую он предварительно осмотрел, Гасдрубал жадно впился в содержимое папируса глазами.
«Не доверяет, – поймал себя на мысли Федор, вспомнив историю доставки этого письма, – и правильно. Кругом одни шпионы, не поймешь, кому верить».
Он продолжал со своего места искоса поглядывать на главнокомандующего, и от его наметанного взгляда не ускользнуло выражение почти что счастья, с которым Гасдрубал закончил читать.
«Что же Ганнибал там написал своему братцу, – озадачился больше прежнего Федор, раздираемый любопытством, – не зря, видно, послов пытались перехватить. Жаль только, первое письмо все же попало в руки врагов».
И тут ему в голову пришла странная мысль. «А может, и не было там ничего интересного, в том письме, – подумал Чайка, глядя, как Гасдрубал немедленно сжег послание, бросив его в очаг, – может быть, Ганнибал доверил его только мне, а Хират уже был под подозрением и вез пустышку для отвода глаз. Если так, то Ганнибал просто гений шпионажа, все продумал, все предусмотрел».
Чайка вдруг вспомнил того человека на рынке Тарента, когда город еще находился во власти римлян, очень похожего на Ганнибала, только переодетого. Но командир двадцатой хилиархии мог бы поспорить с кем угодно, что это был он, Великий Карфагенянин, сам решивший рискнуть жизнью ради шутки, пробравшись в логово своих смертельных врагов. «Ну и семейка, – подумал Федор, едва успев подавить улыбку при приближении Гасдрубала, – один брат другого стоит».
– Ты принес хорошие вести, Чайка, – произнес пуниец, скользнув взглядом по лицу Федора, которому показалось, что собеседник видит его насквозь, – а теперь расскажи мне, как погибли мои послы.
При всем невольно возникшем напряжении и официальном тоне, которым изъяснялся главнокомандующий, Гасдрубал ему понравился. В нем чувствовался прямой стиль Баркидов, привыкших опираться на военных людей в своей политике больше, чем на помощь сенаторов. Ему хотелось верить. И Балезор явно был прав, утверждая, что армия любит Гасдрубала не меньше, чем его брата.
– Хират, который вез другое письмо, – начал Чайка, – был убит в Лилибее. Те люди, что напали одновременно на него и на меня, похоже, знали о письме и были подосланы римлянами. Хотя я не знаю, как они проникли в так хорошо охраняемый город. Наверняка им помогал кто-то из местных.
– Продолжай, – кивнул Гасдрубал. Нахмурившись, он скрестил руки на груди.
Федор вкратце пересказал стычку с бандитами на улицах Лилибея и в конце, посомневавшись, все же сообщил свои подозрения.
– Я нашел эту монету среди вещей послов. – Федор вытащил из-за кирасы еще один мешочек и высыпал на ладонь сразу две золотые «совы» с просверленными отверстиями вместо глаз. – А другую чуть раньше на месте, где ожидал найти следы предателя, по следу которого я иду от самых Сиракуз. Мне кажется, что это пароль.
О том, кого именно он подозревает, Федор пока умолчал, а Гасдрубал не стал уточнять. Зато он внимательно посмотрел на монеты, но и они не вызвали у него большого интереса. Про Хирата Гасдрубал пока тоже ничего не разъяснил, оставив Федора при своих подозрениях.
– Ты думаешь, против меня плетут заговор? – проговорил он все же, сделав несколько шагов вдоль ограждения и посматривая на улицы города, где уже появились люди с факелами. – Ты знаешь кто?
– Не знаю, – мотнул головой Федор, которому не хватало фактов для полной ясности, и решил немного обострить разговор: – Но мне кажется, кто-то из послов, быть может, даже сам Хират, был замешан. Ведь только они знали наш возможный маршрут через Сицилию.
– Но ведь он погиб? – резонно заметил пуниец. – Хотя, может быть, ты и прав. Я получал похожие сведения. Но не стоит придавать этому слишком большое значение. У правителей Испании и почти всей Италии может быть много врагов, и нужно быть готовым ко всему, если перед тобой великая цель – уничтожить Рим.
– И все же мне пришлось сохранять свои передвижения в тайне, – добавил Федор, немного сбитый с толку словами Гасдрубала. – Когда Гетрамнест сообщил мне, что плывет в Новый Карфаген, я не рискнул в ответ сообщить ему, куда плыву сам. Но выбрал курс, который сообщил мне Хират.
– Эскадра Гетрамнеста встретила на подходе к Новому Карфагену мощный флот римлян. Почти половина кораблей, что шли ко мне на помощь, были уничтожены, – неожиданно просветил его Гасдрубал, но по его тону Федор не сказал бы, что главнокомандующий был сильно опечален этим разгромом. Скорее у него создалось впечатление, что пуниец был готов к такому повороту и даже ждал этой катастрофы.
«Я все же многого не знаю, – вновь подумал Федор, удивившись тому, как быстро получил сведения Гасдрубал, и, устало вздохнув, посмотрел на море, где в последних лучах заката римские корабли спешили к берегу на ночевку, – но, печенкой чую, назревает что-то серьезное. Иначе ради этой цели Ганнибал не стал бы так просто откладывать поход на Рим. Впрочем, у него не было выбора, – сенат приказал».
– Ты устал, – не ускользнуло его состояние от Гасдрубала, – можешь идти отдыхать. А завтра утром мы снова встретимся и обсудим твою судьбу.
А когда Федор, задевая ножнами фалькаты резные спинки кресел, прошел к выходу из зала, Гасдрубал проговорил ему вслед.
– Я собираюсь вскоре отплыть отсюда в Африку, и мне понадобится верный военачальник для одного очень важного дела. А ты, я наслышан, предан моему брату. Ганнибал даже доверил тебе доставить это письмо, значит, могу доверять и я.
Федор обернулся, услышав наконец кое-что по-настоящему важное, но продолжения не последовало.
– Об этом завтра, – закончил аудиенцию главнокомандующий.
Но на следующее утро все резко изменилось. Едва Федор проснулся, прекрасно отдохнув после вчерашнего сражения, как к нему в казарму явился Балезор и протянул запечатанный личной печатью Гасдрубала папирус.
– Что это? – Чайка воззрился с подозрением на свиток, еще не вполне хорошо соображая после долгого и глубокого сна.
– Приказ Гасдрубала, – пояснил Балезор.
– Странно, – пробормотал Федор, вставая, – он собирался сегодня еще раз встретиться со мной, мог бы и на словах сообщить.
– Ничего не выйдет, – вынужден был вновь пояснить Балезор, – сегодня на рассвете прискакал гонец с плохими вестями – Публий и Гней Сципионы разделили свои войска. Гней вчера напал на Илерду и едва не взял ее приступом. Гарнизон иллергетов еле отбился. Гасдрубал с войсками поспешил к ним на помощь.
– Гасдрубал ушел в Илерду? – переспросил Федор, все еще сжимая нераспечатанный папирус. – А что мне тогда делать?
– Может быть, стоит прочесть приказ, – посоветовал Балезор.
Федор вскрыл послание и быстро пробежал его глазами. В нем значилось, что с сегодняшнего утра и до особого распоряжения его хилиархии поступают в распоряжение Офира, командира всех африканских частей в Испании и коменданта Тарракона.
– Понятно, – кивнул он, – значит, разговор откладывается. Где штаб Офира?
– Я провожу, – сообщил Балезор, – сам туда направляюсь.
Умывшись и наскоро перекусив, Федор прибыл в штаб командира местных африканцев, располагавшийся в нижней части города. По дороге Федор миновал двое ворот, у которых строились пехотинцы, словно собираясь на вылазку. «С этой стороны до римлян гораздо ближе, – припомнил вчерашние наблюдения Чайка, – просто рукой подать. Впрочем, им от своего вала до города тоже».
Офир оказался невысоким, плотно сбитым воякой, со скуластым лицом, спокойное, но хищное выражение которого напомнило Чайке недавно пообедавшего льва. Сейчас он был умиротворен, но едва проголодается – пощады не жди.
«Интересно только, – думал Чайка, слушая свои задачи по охране города и исподволь наблюдая за новым командиром, – он только римлян готов порвать или и своими не брезгует?»
– Слишком уж прямолинеен наш командир, – решил Чайка поделиться впечатлениями с Балезором спустя полчаса аудиенции. – Атарбал против него похитрее будет.
– Не торопись с выводами, – успокоил его Балезор, шагавший рядом по каменной мостовой, – Офир только кажется простаком. Но они друг друга стоят, уверяю тебя. Иначе Атарбал не доверил бы ему половину африканской пехоты.
– Тогда нужно держать ухо востро, – решил Федор, направляясь в казармы, откуда он должен был немедленно вывести одну из трех своих хилиархий, для которой Офир уже назначил задание.
Кроме самого Офира в штабе африканцев находился еще личный представитель сенатора Ганнона, советник по имени Асто. Федор, наслышанный по пути сюда от Балезора, что сенаторы постоянно вмешиваются в дела Гасдрубала и шлют к нему советников, все же был слегка удивлен. Балезор рассказывал о том, что дальше Нового Карфагена они не рискуют заплывать. Этот же советник, поджарый мужчина лет пятидесяти с крючковатым носом, одетый в длинное зеленое одеяние, не побоялся добраться до самого Тарракона. Он внимательно слушал все, о чем говорилось на совещании, но не проронил ни слова.
«Да, видно, метрополия очень хочет держать руку на пульсе, – подумал Федор, осторожно скользнув взглядом по лицу советника, – раз уж он рискнул сунуться прямо в пекло, чтобы лично убедиться в том, что здесь происходит. Ведь не ровен час, тут можно угодить под римскую атаку или шальную стрелу».
Впрочем, ему было сейчас не до политиков. Первый приказ, полученный от нового начальства, предписывал Чайке выйти со своей хилиархией на усиление тех укреплений, что находились в самой гористой части обороны и почти вплотную смыкались с римскими. Само собой, это было уже вне стен Тарракона, в нескольких километрах от него.
Едва оказавшись в казармах, Федор вызвал своих офицеров.
– Адгерон и Карталон, – сообщил он последние новости, – остаются в Тарраконе и будут вести патрулирование восточной и западной стены. А я с одной хилиархией отправляюсь нести службу за стены. Я буду находиться там три дня, затем, даже если сражения с римлянами не произойдет, Адгерон сменит меня.
– Я с удовольствием пошел бы вместо тебя, Федор, – проговорил умелый военачальник с упреком, – а то с тех пор, как мы прибыли в Испанию, я только понес потери в морском бою, но так и не схватился с этими римлянами в открытом сражении. Чего не скажешь о тебе.
– Ничего, – успокоил его Федор. – Римлян здесь много, и они жаждут захватить этот город. Хватит и на твою долю. Мы не успели прибыть, а уже вступили в сражение. Приступы, как говорит Балезор, бывают едва ли не каждый день. Так что ты не засидишься без дела, как и все остальные.
Отдав все необходимые приказания, Федор построил своих солдат во дворе казармы и вывел их из города через ворота между двух огромных башен, которые располагались буквально в нескольких сотнях метров от казармы. Покинув мощные стены Тарракона, Федор Чайка свернул налево и направил свою хилиархию по указанному пути вдоль коммуникаций карфагенян.
Дорога, петляя меж скалистых холмов, шла все время вверх, огибая укрепления. Это был даже не вал, какой насыпали легионеры Сципиона напротив. Это была настоящая каменная стена, лишь в основании имевшая земляную подушку, чтобы быстрее достигнуть нужной высоты. Она, конечно, была гораздо ниже крепостной стены, но выглядела достаточно прочно. На определенном расстоянии друг от друга в ней были устроены низкие и плоские башенки и даже целые бастионы, в которых виднелись метательные орудия. Инженеры из строительных частей постарались на славу. Федор не видел с дороги, но был уверен, что перед стеной имеется еще ров и наверняка частокол. Не зря же римляне не могли взять эти укрепления уже не один месяц.
– Похоже, нам нужно будет держать часть этой стены, – смекнул Федор, заметив, что такие укрепления идут до самых вершин скалистых холмов, где смыкаются с ними и, загибаясь, уходят влево. Там внизу стоял лагерь, в котором теперь обитали две оставшиеся хилиархии. Вернее, пока одна. Вчера до самой ночи он так и не дождался гонца с новостями о возвращении защитников переправы на Ибере. А сегодня утром, узнав об осаде Илерды, Чайка озадачился еще больше. Но прибывший Балезор и совещание у Офира так не дали ему возможности уточнить это.
– Эй, Урбал! – Федор махнул рукой и подозвал друга, шагавшего невдалеке. – Был сегодня гонец от Атебана?
– Нет, – ответил командир седьмой спейры.
– Странно, – пробормотал Федор, – давно должен был прибыть.
Прошагав еще несколько шагов по пыльной каменистой дороге, чем дальше, тем больше напоминавшей тропинку, он приказал:
– Как только придем на место, отправь сам гонца в лагерь.
– Будет исполнено, – кивнул Урбал.
Примерно через пару часов хилиархия достигла новых рубежей обороны. Забравшись на угловой бастион, где стояло три баллисты, Чайка осмотрелся. Этот угловой бастион находился на самой вершине холма, овраг под которым служил естественным рвом. По самому низу стены в землю были врыты заостренные колья, меж которыми Федор заметил несколько неубранных трупов римских легионеров, оставшихся, видимо, после неудачного штурма. Их тела уже клевали птицы. А римский вал, также укрепленный кольями, находился буквально на другой стороне оврага. На нем можно было рассмотреть патрули и дозоры из легионеров. Всего пара сотен метров разделяла смертельных врагов.
– Вы бы осторожнее здесь, – глядя, как Федор расхаживает по самому краю бастиона, где каменная кладка едва доходила до груди, не удержался от совета командир артиллеристов. В отличие от сменяемых пехотинцев, артиллеристы оставались на месте. – Бывает, римские пращники развлекаются, подобравшись поближе. А то и лучники из кельтов, что служат Сципионам.
Услышав, что здесь часто работают «снайперы», Чайка почел за благо отойти подальше от края, чтобы не оставить без верховного командования только что прибывшую хилиархию.
– И часто они так развлекаются? – уточнил он, останавливаясь у баллисты.
– Бывает, – неопределенно ответил командир, ливиец с обветренным лицом, в потертом кожаном панцире, – вчера только приступ был, так они еще с вечера залегли вон за теми камнями и двух моих людей убили, стоило им только головы высунуть. Но мы их хорошенько пугнули, так что теперь несколько дней можно быть поспокойнее. И все же…
– Ясно, – кивнул Чайка, разглядывая укрепления римлян, которые находились чуть ниже, и отсюда даже можно было увидеть кое-какие коммуникации, что вели от вала к недалекому берегу. Морское побережье просматривалось с этой точки лишь частями, зато были хорошо видны дороги и тропы, по которым туда и обратно маршировали римские легионеры. Судя по непрерывным передвижениям, Сципион тоже проводил замену своих частей на более свежие. Хотя большинство из них шли мимо, направляясь ближе к городским стенам Тарракона. Здесь же, судя по всему, оставался минимум легионеров, необходимых для отражения приступа.
– А как часто бывают приступы? – поинтересовался Чайка, разглядывая небольшую заставу, метрах в пятидесяти сразу за рвом, у которой виднелось скопление легионеров. Там выстроили сразу несколько манипул.
– Если не считать вчерашнего случая, то на нашем участке в последнее время тихо, – ответил командир артиллеристов, почесывая бороду, – дней пять до этого никто не подступал. Римляне все больше со стороны порта да у самого города пробиться пытаются. А здесь Сципион поначалу атаковать пытался, чтобы отогнать нас и вал свой дальше вести. Но как мы его остановили, перебив строителей, с тех пор у них работы и замерли. Друг против друга стоим и ждем.
Федор перевел взгляд подальше и заметил, что римский вал, загибавшийся параллельно карфагенской стене, действительно обрывался через пару сотен метров. В этом месте было вбито неимоверное количество кольев и кое-где даже сделаны насыпи из камней, чтобы не позволить карфагенянам легко обойти укрепления. На всякий случай строители Сципиона даже сделали позади него второй вал, соединив недостроенный с холмом, чтобы обезопасить себя хотя бы на время.
– Значит, говоришь, тихо здесь? – пробормотал себе под нос Чайка, спускаясь с бастиона. – Посмотрим, посмотрим.

Глава шестнадцатая
След Иседона

Леха подошел к ограждению башни и окинул взглядом открывавшийся отсюда вид. Река делала здесь поворот, рождая мели. Холмы на той стороне, за которыми открывалась бескрайняя степь, золотило вечернее солнце. На реке виднелась лишь пара триер, направлявшихся с «боевого патрулирования» обратно в гавань. Все остальные корабли, включая его караван, уже давно были там.
– Вижу, вижу, – кивнул кровный брат скифского царя, осмотрев за полдня с момента прибытия весь арсенал, а сейчас с большим удовольствием проверявший метательные машины на башнях, – поработали на славу.
– Мы установили здесь восемь баллист, по две на каждой башне, – отчитался Гирун, комендант крепости, за спиной которого выстроились местные «артиллеристы», довольные таким интересом к их службе со стороны прибывшего адмирала.
– Тебя-то мне и не хватало в прошлом бою, – тихо проговорил Леха, любовно поглаживая шершавую балку орудия, смотревшего в сторону реки, а обернувшись, уточнил: – Сколько солдат у тебя?
– Здесь, в крепости, почти тысяча пехотинцев, – ответил комендант, – полторы тысячи пехотинцев на кораблях да еще восемьсот всадников стоит в лагере у подножия холма.
Ларин посмотрел в указанную сторону и увидел отряд конных скифов, что скакал в сторону крепости по дороге, вившейся меж холмов. От лагеря сюда было скакать минут десять, не больше. Так что узел обороны, включавший пехоту, конницу и даже ВМС, выглядел вполне прилично, хотя и не мог похвастаться большими силами. Во всяком случае, греческий десант был отбит, а те, кто смог высадиться на берег, уничтожены подоспевшей конницей. В общем, захваченная в свое время у дарданов и превращенная в перевалочный пункт на пути в Македонию крепость со своей задачей справлялась.
Убедившись в боеспособности гарнизона, Ларин решил пока оставить все как есть и не назначать комендантом Токсара. После встречи с кровным братом эта командировка вскоре могла продолжиться вниз по течению для них обоих.
За время отсутствия адмирала и его помощника, в свое время укреплявших эти берега, в крепости было выстроено множество новых бараков для солдат, склады с продовольствием, конюшни, кузницы и много других сооружений, не говоря уже о лагере для небольшой конной армии.
Катапульту Архимеда пока перегрузили в крепость. Кельтских капитанов Ларин щедро одарил после своего возвращения, как и обещал, отпустив назад. Многие уплыли сразу, едва получили вознаграждение. Остальные задержались на пару дней для того, чтобы подлатать свои биремы на местной верфи, отстроенной специально для починки пострадавших в сражениях кораблей. Как оказалось, греки, высадив десант, первым делом попытались сжечь именно ее, но не смогли. Лишь слегка повредили. Комендант, впрочем, и эти повреждения уже починил. Так что верфь работала в полную силу и могла принимать сразу по две триеры или три корабля поменьше.
– Был ли гонец от Иллура? – наконец спросил Ларин о главном.
– Только один, – ответил комендант, – с приказом отправить большую часть моей конницы в ставку и сообщавший о том, что следует ожидать вашего прибытия.
– А о себе царь ничего не сообщил? – уточнил с надеждой Ларин, прохаживаясь по башне. – Где он находился, когда прибудет армия? Что происходит в македонских землях?
Комендант только развел руками.
– Ясно, – кивнул Ларин, озадаченный таким ответом, – значит, будем ждать царя здесь.
Армия Иллура, вопреки его заверениям, пока сюда не дошла. А на той стороне реки, по данным разведчиков Гируна, не введенного в курс дела, иногда появлялись небольшие гетские отряды, то и дело нападавшие на скифов, перемещавшихся по дороге к новой столице. Дорога, по которой и сам адмирал однажды ездил в ставку к царю, начиналась как раз напротив крепости и терялась в глубине степей. Там начинались обширные владения скифов, в которых с недавних пор было очень неспокойно. На этой стороне реки, впрочем, тоже. Особенно после того, как греки добрались и сюда, предприняв дальний рейд на своих кораблях.
– Мы никак не могли ожидать этого нападения, – проговорил Гирун, – до морского побережья очень далеко. Скорее можно было опасаться восстания дарданов, чем появления в этих местах греков.
– А что дарданы, – поинтересовался Ларин, отходя от баллисты и рассматривая теперь высокие холмы по эту сторону Истра, – не беспокоят набегами?
– Да нет, – пожал плечами Гирун, – за то время, пока вы были в походе, никто не нападал на нас посуху. Вот только на днях появились греки на своих триерах, а так все было спокойно.
– Спокойные времена, брат, закончились, – проговорил Ларин, взглянув в глаза коменданту, бородатому скифу с загорелым лицом и кустистыми бровями. Шлем наползал ему на лоб, отчего казалось, что брови росли сразу из-под шлема, – опять началась большая война. Так что отдай приказания быть готовыми к отражению новых нападений. И посуху и с реки.
Произнося эти слова, Ларин даже не подозревал, как быстро сбудутся его предсказания. Не прошло и трех дней, проведенных в проверках гарнизона крепости и флота, – а Ларин, едва появившись здесь, сразу стал муштровать свои экипажи, – как со стороны горных перевалов появилось неизвестное войско. Конные разъезды столкнулись с ним на ближнем перевале и были отбиты.
Двигавшиеся к берегу войска тоже имели конницу, превосходившую скифов числом почти втрое. Не говоря уже о пехоте, которой разведчики насчитали почти четыре тысячи. «И все бы ничего, – озадачился Ларин, получив такие сведения, едва пристал к берегу после занятий, – если бы у меня было хотя бы пять тысяч конных скифов. Ну или царь был здесь вместе с ордами Аргима. Не такое уж огромное войско прет на мою крепость. Можно, конечно, отступить на кораблях… но не для того я сюда так долго добирался, чтобы оставить грекам все без боя. Придется повоевать, денек-другой продержимся, а там и братец подтянется».
– Передай Гируну, чтобы немедленно начал готовиться к сражению, – приказал Ларин гонцу, спускаясь вместе с ним по сходням на берег, – будем держать крепость. А еще передай, чтобы прислали ко мне командира конницы.
Запрыгнув на подведенного коня, он вместе с Токсаром ускакал в крепость, оставив указания морпехам приготовить к обороне побережье, также обнесенное частоколом с башнями со стороны гор.
– Что за люди? – деловито уточнил Леха, когда перед ним появился скиф в сверкающей чешуе, слегка запыленный от скачки. Позади него гарцевали на конях человек десять всадников. У одного даже поперек седла был перекинут какой-то мешок.
Звали командира Салгир. Для своей должности он был слишком молод, лет двадцать с небольшим, как показалось Ларину, рассматривавшему юное лицо скифа. Но Иллур никогда не ставил людей на должности, если они этого не заслуживали.
«Ганнибал тоже еще не старец, – успокоил себя Леха, все же немного озадаченный возрастом своего полководца, – значит, парень толковый».
– Греки, – ответил тот, спрыгивая с коня, – мы захватили одного во время первой схватки под перевалом и привезли сюда. Сейчас он сам расскажет, кто он такой и откуда.
Салгир спрыгнул вниз и сделал знак своим людям подвезти пленника. Всадник, на седле которого болтался тяжелый мешок, подъехал к Ларину, сбросив пленника прямо у ног адмирала. Разговор происходил во дворе двухэтажного каменного дома с многочисленными пристройками, служившего штабом, казармой и жильем коменданту, а теперь и Ларину, потеснившему его. Дом был крепкий, обнесенный высокой стеной, и вполне подходил на роль цитадели в том случае, если придется оборонять улицы.
Сбросив мешок, всадник спрыгнул сам и ловким движением размотал веревку, стягивавшую узел. А затем чуть отдернул грязную ткань с лица пленника. Взору адмирала предстал греческий профиль человека, затянутого в кирасу, на груди которой красовалось изображение какого-то чудовища с волосами из змей. На лице пленника виднелся обширный синяк, а руки его были связаны и притянуты к груди. Но в этом уже не было особой необходимости. Пленник был мертв.
Заподозрив это, Ларин даже наклонился к нему, но грек уже не дышал.
– Не много он мне расскажет, – заметил Ларин, поднимаясь во весь рост и смерив хмурым взглядом юного командира.
– Разреши мне немедленно атаковать! – вскинулся Салгир, увидев свою ошибку. – И я привезу тебе десять пленников.
– Успеешь еще, – осадил пылкого скифа Ларин, который, пройдя через множество сражений, уже мог позволить себе быть мудрым.
А обернувшись к Токсару и стоявшим чуть поодаль пехотинцам, крикнул:
– Приведите-ка ко мне моего пленника, того, что гребцами командовал. Думаю, он мне расскажет кое-что и об этом мертвеце.
Глядя на странное чудовище, напоминавшее ему морскую гидру, Ларину в голову пришла резонная мысль, что это был какой-то знак, по которому можно было хотя бы определить, что за армия выступила против них. Леха был наслышан, что граждане всех греческих полисов имели такие символы, по которым их отличали в бою друг от друга. «Может, это спартанец? – озадачился Ларин, против воли напрягаясь от такой мысли. Не то чтобы он испугался – Леха не бахвалился тогда, обещая Иллуру разобраться и со спартанцами, – но как-то это было неожиданно.
Когда пленник появился во дворе дома, Ларин спросил, обращаясь к гортатору и указав на мертвеца, которого уже полностью освободили от мешка:
– Что это за воин?
Гортатор, несколько дней находившийся между жизнью и смертью, бросил взгляд на мертвеца и, прежде чем ответить, осмелился задать вопрос:
– Ты даруешь мне жизнь, если я скажу?
Но Ларин был не в настроении торговаться.
– Благодари богов, что ты и твои соплеменники до сих пор живы. Еще одно лишнее слово, и ты станешь похожим на него.
Гортатор замолчал, отвернувшись. Он вновь осмотрел убитого, пошевелил своими связанными за спиной руками и вымолвил наконец:
– Это гоплит из Аргоса.
– Так, – кивнул удовлетворенный ответом Ларин, – уже что-то. Жаль, Салгир, что ты не захватил других. Возможно, там не только солдаты Аргоса.
– Когда мы сражались с греками, на щитах у них были похожие знаки, – ответил Салгир, – у всех, даже у всадников. Но кто бы это ни был, они уже близко. Только что ко мне прибыл посыльный от разведчиков. Греки прошли перевал и сейчас двигаются по соседней долине в обход хребта.
– Значит, еще до рассвета они будут здесь, – подвел итог адмирал, уперевшись руками в бока. – Больше медлить нельзя.
Сделав жест, чтобы пленника увели, он посмотрел на стоявшего рядом Салгира, который жадно ловил его слова, словно те исходили не от кровного брата Иллура, а от самого царя.
– Пришел твой час, Салгир. Бери своих воинов, но не всех, а человек пятьсот. Три сотни оставь мне под командой верного человека. Сам скачи навстречу грекам и терзай их налетами на горной дороге. Там место узкое, пока они не дошли сюда, ты сможешь нанести им большой урон. А мы тут подготовим достойную встречу.
– Я не вернусь, пока не перебью половину, – пообещал Салгир, вскакивая на коня.
– Даже не думай, их гораздо больше, а ты мне еще понадобишься здесь. Как положишь хотя бы сотню, возвращайся, – крикнул ему вдогонку Ларин, но его голос потонул в дорожной пыли и стуке копыт.
Юный военачальник ускакал вместе со своими бойцами. «Горячий воин, – подумал Леха, – такой может дров наломать. Надо бы его остудить». Но Салгир уже скрылся за холмом, а Лехе нужно было заниматься обороной крепости. Чем он и занялся, рассудив, что Салгир хоть и юн, но не совсем безрассуден. Сам разберется, когда нужно будет отступить.
– Токсар, – подозвал он своего помощника, который был вновь переведен во флот, едва они оказались здесь, – снимешь пять сотен морпехов с кораблей и приведешь их сюда. Мы построим войско у входа в нашу долину, это самое узкое место на подходе к побережью, и дадим бой гоплитам.
Токсар кивнул, отправившись выполнять приказание.
– Гирун, крепость готова к бою? – на всякий случай спросил Ларин, хотя знал ответ заранее. Сам наблюдал, как воины из «артиллеристов» занимали свои места у расчетов и поднимались на стены пехотинцы.
– Готова, – ответил комендант, – кроме метательных машин, на случай, если враг подойдет под самые стены…
«Подойдет, – отчего-то был уверен Леха, – это профессиональные воины. Их немало. Значит, просто увидев нас, они не разбегутся, раз уже пришли. Придется попотеть».
– Мы заготовили еще чаны со смолой, камни, бревна и зажигательные снаряды, – продолжал рассказывать комендант, – если полезут вверх, мало им не покажется. Людей для защиты крепости достаточно, так что в крайнем случае отобьемся.
– Это точно, – согласился повеселевший Ларин и вдруг вспомнил об оружии Архимеда, которое покоилось сейчас в разобранном виде на складах, – а не использовать ли нам еще эту штуку… которую один грек придумал.
– Какую? – не понял Гирун.
– Да ту, что я привез с собой, – проговорил адмирал. – Ладно. Не бери в голову, этим займется Токсар. Он с ней уже знаком. Зато если успеем ее собрать до начала штурма, то это будет для греков такой подарок – смажут пятки до самого Аргоса.
Гирун был окончательно заинтригован, но Ларин не стал ему всего рассказывать.
– Вот соберем, сам увидишь. Только место ей подыскать надо, больно уж громоздкая вещь, – задумался Ларин, – да и боеприпасов у меня нет.
Со своего места Ларин заметил груду валунов средней величины, высившуюся у одной из незаконченных построек.
– А это что за камни?
– Это камни для основания новой башни, что я собирался построить. Она должна быть самой высокой.
– Обождем с башней, – решил Ларин, – их у нас хватает. Зато из этих камней получатся отличные снаряды для новой катапульты.
Комендант посмотрел на валуны и с сомнением покачал головой.
– Боюсь, ни одна катапульта не сможет выстрелить таким камнем.
– Эта сможет, – отмахнулся Ларин, – ты просто не видел настоящих катапульт. Короче, вели перетащить все эти камни до заката вон туда, на площадь перед главными воротами. Там же и установим катапульту.
– На площади? – еще больше округлил глаза Гирун. – Даже не на башне? Но как же она будет стрелять?
– Нормально, – объяснил Ларин, – через стену. Ей перебросить камень через нашу стену проще простого. В общем, выполняй. Когда Токсар вернется, выделишь ему столько людей, сколько потребуется. И еще, что ты там говорил про зажигательные снаряды?
Узнав, что ему предстоит биться с профессиональной армией, да еще столь малыми силами, у Ларина словно открылось второе дыхание. Одна идея сменяла другую, и все казались дерзкими, но выполнимыми. Сражение в долине нужно было, чтобы остановить марш-бросок греков, сбить с них спесь, даже если придется положить там половину людей. Но в том, что основная битва будет происходить под стенами крепости на побережье, Леха не сомневался. А здесь одним нахрапом было не взять. Греки тоже не дураки. Наверняка и осадный обоз имеется. Нужно было применить какую-нибудь военную хитрость, чтобы уничтожить врагов и остаться в живых самому.
Поэтому Леха напряг извилины, хоть и не очень любил это делать. Вдруг, посмотрев в конец прохода между пристройками, он заметил длинные узкие бочки, оставленные здесь кем-то из кельтских капитанов, которые навели его на очередную идею. Вернее, заставили вспомнить опыт из прошлой жизни.
– Я говорил про горшки, что горят еще лучше, чем греческий огонь, – сообщил с загадочным видом комендант, отвечая на вопрос, – мы тут нашли одного умельца; вернее, он прибыл с нашими кораблями из Ольвии. Грек, но сильно обиженный на соплеменников. Вот он и показал нам, как смесь изменить, чтобы горела лучше. Мои солдаты теперь своими баллистами могут поджечь кого угодно. Вон на берегу обгорелая триера лежит – их работа.
– Не Колпакидис, случайно? – насторожился Ларин.
– Нет, – ответил комендант, почесав бороду, словно пытался припомнить трудную фамилию, – Каранадис.
– Пойдем-ка побеседуем с твоим Каранадисом, – решил Ларин, – пока морпехи не прибыли. Есть у меня к нему разговор.
В подвале одного из домов на окраине, примыкавшем к арсеналу, где хранились «взрывчатые вещества», было темно и сухо. Пройдя в никем не охраняемую дверь, Ларин в сопровождении Гируна спустился по высеченным в скале ступенькам вниз, оставив пятерых охранников снаружи.
– Это здесь обосновался ваш умелец? – удивлялся Ларин, осматривая на ходу грязные стены и заваленный глиняными черепками пол.
– Да, – подтвердил комендант, – он специально попросил подыскать ему такое место, чтобы не поджечь случайно что-нибудь. У него бывает… А это у нас единственный подвал, еще от дарданов остался. Они здесь хранили еду и что-то еще. Может быть, свои сокровища. Хотя здесь, говорят, ничего не нашли, когда взяли крепость.
– Факел нам не помешал бы, – проговорил Леха, спускаясь все ниже в полумрак и никак не отреагировав на замечание о сокровищах, – еще немного и свет вообще исчезнет. Глубоко еще спускаться?
– Мы уже пришли, – заметил Гирун, – вон тлеют его свечи. Он всегда только при них работает.
Ларин посмотрел в указанную сторону и сам увидел огарки свечей на длинном столе. Они почти не давали огня, но сейчас, в этой темноте, показались ему настоящими фонарями. Глаза адмирала быстро привыкли, и он стал различать детали большого вытянутого помещения, своды которого уходили вверх и смыкались метрах в трех над головой. Место здесь действительно было какое-то странное. «Может, дарданы тут жертвы своим богам приносили? – подумал Ларин, осматриваясь. – Или подземным духам огня?»
За столом, склонившись над каким-то горшком, спиной к ним сидел невысокий бородатый человек в хитоне. За ним в стене виднелись ниши, уставленные глиняными горшками разных форм и размеров. Среди них были обычные, предназначенные для хранения жидкостей, почти круглые и даже вытянутые, напоминавшие своей формой гильзу от снаряда.
«А этот алхимик, похоже, экспериментирует с формой, – догадался Ларин, разглядывая горшки, – отлично. Похоже, у него есть такая, что мне нужна. Это сэкономит время».
– Как его зовут? – опять почему-то вполголоса поинтересовался Леха, невольно проникаясь уважением к ученому и позабыв на мгновение, что он здесь главный и может вмешиваться в любое дело.
– Он назвался Каранадисом, – напомнил комендант, – так мы его и зовем.
– Эй, – воскликнул Ларин, голос которого эхом отозвался под сводами помещения, – это ты готовишь горшки с греческим огнем? У меня к тебе дело.
Но не успел Леха сделать и пары шагов, как человек, не обращая на него никакого внимания, чиркнул камнем о камень, высекая искру, и поджег содержимое горшка. Тот вдруг заискрился и резко вспыхнул, разлетевшись на несколько частей.
«Опоздал, – пронеслось в голове у падающего на пол Ларина, когда огненные языки пламени метнулись сразу во все стороны, а черепки забарабанили по стенам, – пропал алхимик».
Но, к своему удивлению, он обнаружил грека живым и здоровым, правда под столом. Да и отыскать его удалось только по раздававшимся оттуда стонам. Такой вокруг стоял плотный дым, да и огонь еще не везде потух.
– Как же так, – сокрушался грек о потере горшка, – я же его два дня набивал, слоями. Все предусмотрел.
– Значит, не все, – оборвал его причитания Ларин, – а ну вылезай, а не то я тебя сейчас посажу на твой горшок и с удовольствием подожгу. Хочу посмотреть, умеешь ли ты летать.
Грек с недоверием уставился сначала на незнакомого Ларина, возвышавшегося над ним громадой, а затем на вынырнувшего из дыма коменданта.
– Вылезай! – повторил с поспешностью Гирун, испугавшись, что Ларин в гневе сейчас просто заколет неуклюжего умельца. Но Леха на сей раз не торопился с расправой, хотя разлетевшийся во все стороны горшок едва не лишил его головы. Он хотел сначала убедиться в том, что грек в состоянии осуществить его идею. Увиденное только утвердило его в желании. «А казнить мы его всегда успеем, – решил адмирал, – пусть поработает на благо Великой Скифии. Может, из него второй Архимед выйдет».
– Я твой новый хозяин, – коротко ввел алхимика в курс дела скифский адмирал, – если будешь думать слишком долго, я тебя казню. Понял?
Грек кивнул и вылез из-под стола.
– Откуда родом? – поинтересовался Леха, огладывая тщедушного гения от артиллерии.
– Из Одесса, – ответил тот.
– Откуда? – не поверил своим ушам Ларин и лишь мгновением позже понял, что к одесситам этот грек не имеет никакого отношения. Речь шла совсем о другом городе.  И Ларин уже знал о его существовании, но как-то позабыл. А тут выпал случай вспомнить.
– Ты же грек и даже не македонец, а почему нам служишь? – продолжал неожиданный допрос адмирал, которому вдруг показалась подозрительной личность этого оружейника, – ведь все греки против нас воюют.
– Я был свободным гражданином, но не смог вовремя отдать долг одному богатому торговцу, – начал свою историю Каранадис, – и меня посадили в тюрьму. А потом, когда в Одессе появился один знатный беглец из скифского устья, он выкупил меня, узнав, что я оружейник, и заставил меня отрабатывать долг.
Ларин молчал, давая греку выговориться.
– Он обращался со мной как с рабом, – продолжал Каранадис, нервно дергая руками, – а когда я попытался пожаловаться чиновникам, те высмеяли меня, сказав, что я и так уже почти раб, а Иседон столько денег заплатил за меня в казну, что может делать со мной что угодно. Даже… развлекаться, как он любит. А кроме того, он большой друг одного из хозяев нашего города.
– Как ты сказал? – не поверил своим ушам Ларин. – Иседон?
– Да, так звали того старика, – кивнул Каранадис, – и вот однажды, когда я опять отказался работать, он приказал избить меня, а потом хотел взять силой…
«Так он еще и педик, – охнул Ларин, с сожалением посмотрев на несчастного грека и ожидая грязной развязки, – нет, я его просто обязан убить».
– Но я ударил его по голове горшком и бежал, – выдохнул грек, – так что теперь в своем городе я вне закона, и за мою голову назначена награда как за беглого раба.
– Ну, слава богам, все обошлось, – выдохнул Ларин, как-то сразу подобрев к несчастному гению. – Поверь, очень скоро мы войдем в твой город победителями, и ты вернешь все свое имущество назад. А этого Иседона я, кстати, хорошо знаю. И если ты укажешь мне, где его найти, то я тебя просто озолочу.
– Всю мою семью наверняка продали в рабство, – продолжал причитать грек, но когда до его сознания дошли последние слова адмирала, он мгновенно пришел в себя.
– Конечно, укажу, – проговорил он, и в его голосе появилась радость отмщения, никак не связанная с золотом, – с большим удовольствием укажу.
– Об этом позже, – кивнул Ларин, нехотя меняя тему, – теперь я знаю, где этот Иседон обосновался, и он от меня никуда не денется. Он ведь не собирался уезжать?
– Зачем? – пожал плечами беглый грек. – У него в Одессе большие связи, да и денег хватает. Он не торгует, но живет богачом. Хотя в последнее время все же завел торговлю оружием. Так мы с ним и познакомились.
«Не иначе казну Палоксая увел, – решил Леха, – вот Иллур-то обрадуется, когда я ему об этом сообщу. А еще лучше захвачу эту сволочь вместе с деньгами и привезу пред светлые царские очи. Хотя нет, за то, что он со мной сотворил, я его лучше сам убью».
Узнав о наклонностях своего обидчика, Леха, впрочем, возблагодарил богов, что старейшина Иседон за время короткого знакомства не покушался на его честь. Но у Ларина и без того закипало в душе, едва он вспоминал о предательстве и пережитых за время бегства мытарствах.
«Позже, – остудил свой гнев адмирал, собрав всю волю в кулак, – я его обязательно найду и убью. Заодно и за Гнура с бойцами рассчитаюсь. А сейчас нужно думать о том, как остановить гоплитов Аргоса. А то некому будет мстить Иседону».
И, отогнав сладкие мысли о мести, он вернулся в реальность.
– Ты, говорят, хороший мастер, – сменил тему Ларин, поглядывая на догоравшую по углам смесь, – хорошие горшки для наших баллист делаешь.
– Я учился у лучшего мастера в Одессе, – улыбнулся тщедушный грек, не лишенный, как оказалось, самодовольства. Он отошел от стола и зажег огнивом несколько тусклых свечей.
– А можешь ты изготовить мне вот что, – проговорил Ларин и, шагнув к давно примеченной доске с угольками, на которой алхимик чертил какие-то каракули, взял уголек и, набросав очень простой рисунок, начал излагать ему свою идею. Вернее, не совсем свою. Как бывший морпех их двадцать первого века он просто не раз видел эту разрушительную идею в действии и надеялся, что если ему удастся сейчас изобразить хоть жалкое подобие, то это уже может сильно повлиять на исход битвы с греками.
«Если не получится, бог с ним, – решил Леха, – но попытаться надо».
И на доске за минуту возникла конструкция, состоявшая из направляющей трубы и скользящего по ней реактивного снаряда, очень напоминавшая своим видом легендарную «Катюшу», местному умельцу, конечно, неизвестную.
– Вот это длинный горшок с закупоренным носом, набитый или наполненный твоей «гремучей» смесью, – попытался растолковать заинтригованному греку адмирал, – а это труба, по которой он скользит. Сила огня толкает его вперед. Разогнавшись до нужной скорости, он должен улететь и упасть на головы наших врагов.
– Улететь без баллисты? – озадачился грек, глянув в поисках поддержки на обомлевшего от такого известия Гируна.
– Но ведь в горшках жидкая смесь, – попробовал вставить слово комендант.
– Если я не ослеп, – проговорил Леха, указав на следы пожарища, – в том горшке была какая-то сухая смесь. Так?
По глазам Ларин понял, что мозг алхимика уже начал работать над поставленной задачей.
– Да, у меня есть сухой состав, – кивнул удивленный грек, – но как вы догадались? Ведь ее нет еще ни у кого во всей Греции. Я ее сам изобрел, совсем недавно. Только начал ставить опыты. Один из них… вы только что видели.
– Да технология сыровата, – кивнул адмирал, озадачив грека непонятным словом, – но времени доводить до ума сейчас нет. К нашей крепости приближаются воины Аргоса. Так что потом этим займешься, если выживем.
Оружейник вздрогнул, услышав такой оптимистичный прогноз.
– А сейчас просто сделай так, – решил Ларин, – есть у тебя узкие и длинные горшки?
Каранадис еще не успел ответить, как Леха уже сам все увидел, скользнув взглядом по полкам.
– Есть, вижу, – сказал он, протянув руку в сторону длинных, почти полметра длиной изделий, – набей их своей сухой смесью и засунь в какую-нибудь трубу. Лучше глиняную, но можно и деревянную; главное, чтобы этот снаряд направление полета получил.
Грек слушал, разинув рот, идея ему нравилась, но, похоже, результат уже вызывал опасения.
– У меня пока очень мало этой смеси, – признался он, решив наконец вставить слово, – не хватит на все эти горшки. Только на один, да и то…
– Тогда найди поменьше, – отмахнулся от проблем Ларин, – мне главное, чтобы они упали на голову врагов, пролетев меньше стадии, и взорвались, наделав шуму. Пусть даже не убьет никого.
– А как же я подожгу их? – снова озадачился алхимик и осторожно добавил: – Я только что пытался придумать один способ…
– Этот способ не подойдет, – отрезал Ларин. – Что такое фитиль, знаешь?
Грек округлил глаза.
– Ну веревка такая просмоленная. Длинная, которая может долго гореть? – уточнил Ларин. Но не встретив понимания, попытался объяснить, хотя и сам плохо представлял техническую часть вопроса.
То, что Леха слабо разбирался в подрывном деле, – другая у него была специальность на службе, – его не очень смущало. В таких случаях Ларина всегда выручала природная наглость. Если не умел чего-либо сам, то обладал талантом находить и припахивать других людей, которые это умели. Вот и сейчас был похожий случай. Правда, с небольшой разницей. В родном времени все, даже неспециалисты, знали, что такое порох, динамит и бикфордов шнур. Не говоря уже о снарядах. Здесь же этого не было и в помине. Поджигать местные греки уже научились хорошо, даже на расстоянии, но вот подрывное дело еще не освоили во всех тонкостях.
«Ничего, надо их чуток подтолкнуть, – размышлял Ларин, разглядывая чумазую физиономию греческого умельца, – потом само пойдет. А в будущем не раз пригодится. Война ведь не завтра закончится».
– Короче, найдешь веревку и намажешь ее каким-нибудь маслом…
– Можно пропитать горючей смесью, – подал дельную мысль алхимик.
– Да, можно, – согласился Ларин, осматривая хозяйство на полках, – потом засунешь в открытую часть длинного горшка и подожжешь, когда будет надо. И главное – беги оттуда подальше, как только эти веревки загорятся. Если что пойдет не так, не важно. Тебе самому сгореть никак нельзя раньше времени – мне от тебя еще надо адресок Иседона получить. А в остальном дело не сложное. Ну все понял?
Грек посмотрел на него ошалевшим взглядом, но перечить не посмел. Даже кивнул, но как-то неуверенно.
– И проследи, чтобы в последний момент рядом никого не было, мало ли что, – повторил Леха, а обернувшись к коменданту, который слушал весь этот разговор примерно с таким же выражением лица, как и грек, добавил: – А ты отвечаешь за то, чтобы к вечеру, самое позднее к рассвету, на стене у главных ворот или на ближней к ним башне стояла вот эта штука.
И он постучал грязным пальцем по доске, на которой красовался странный чертеж.

Глава семнадцатая
Интересный человек

И тот день до самого вечера действительно прошел вполне спокойно, если не считать, что курьер, посланный Урбалом в лагерь, вернулся ни с чем. Новостей о хилиархии Атебана не было, и это начинало сильно беспокоить Федора, особенно в связи с прорывом римлян у Илерды. Обходной маневр, закончись он успешно для братьев Сципионов, мог отрезать Тарракон не только от моря, но и от сухопутных дорог в глубь страны. Впрочем, на следующий день у Чайки, немного заскучавшего к вечеру от вынужденного бездействия, появилась новая тема для беспокойства, озадачившая его даже сильнее прежней.
Когда солнце начало клониться к закату, наблюдая за римлянами из укрытия на стене, Чайка вдруг заметил недалеко от римской заставы человека, чья походка и лицо показались ему отчего-то знакомыми. Федор имел орлиное зрение, но с такого расстояния не смог его детально рассмотреть – лицо человек раскрыл лишь однажды, откинув капюшон и ненадолго распахнув свою длинную накидку, когда в сопровождении двух человек миновал римский патруль. Федор успел заметить лишь крючковатый нос. Человек явно не был римлянином и, похоже, не носил доспехов, но центурион встретил его очень любезно и лично проводил в помещение. Из этого Чайка заключил, что неизвестный был важной птицей. Может быть, кем-то из местных вождей или старейшин, желавших переметнуться на сторону римлян, и тайно прибывшим сюда, чтобы войти в предательский сговор.
Но чем больше Федор напрягал свою память, едва человек скрылся со своими спутниками за воротами заставы, тем больше ему казалось, что он видел этого человека совсем недавно. Буквально несколько дней назад. Мужчина был явно немолод, лет пятидесяти, с крючковатым носом…
– Да это же советник Асто, – не поверил своим глазам Чайка, когда все малейшие детали сложились в единый портрет, – человек сенатора Ганнона. Неужели он водит дружбу с римлянами?
Федор был в шоке от такого предположения – сенатор Карфагена помогает римлянам, – но такой вариант не исключался. Ведь имел же римский сенатор Марцелл, судя по его архиву, какие-то контакты с карфагенянами. Однако, чтобы уличить советника Асто, а заодно и его покровителя в сенате Карфагена во лжи, одних предположений было мало, требовались факты. И Чайка решил действовать, не дожидаясь возвращения Гасдрубала. Нет, начинать штурм римских укреплений не следовало. Будет слишком много шума, а за время суматохи советник легко улизнет.
Нет, тут надо было действовать аккуратно. Если это был действительно Асто, каким-то образом преодолевший все патрули и пробравшийся к римлянам, то его можно было попытаться захватить, как говорили в прошлой жизни, «с поличным». А для этого требовалось «всего лишь» прямо сейчас, с небольшой группой бойцов, очень тихо перебраться через римский вал и захватить его в плен. А может быть, и его римских друзей.
– Вот подарочек будет Гасдрубалу, – усмехнулся Федор в предвкушении от ночного рейда в тыл к противнику, в котором он решил принять участие лично, тряхнув стариной, – только надо поторопиться. А то уйдет советник.
Когда он объяснил свой план Урбалу и Летису, явившимся вскоре на его наблюдательный пункт, те сразу же поддержали его.
– Я готов, – сообщил Летис, проверив свои кинжалы, – можно хоть сейчас отправляться.
– Обождем еще немного, – решил Федор, вглядываясь сквозь темнеющий воздух в римские позиции, – он никуда не выходил пока. И если Баал-Хаммон не допустит предательства, то проведет там еще какое-то время. А ты, Урбал, выбери пока человек пять из своих солдат, самых лучших. Идти большим отрядом не стоит, быстрее заметят, но и втроем слишком опасно.
Урбал кивнул.
– Как стемнеет, встречаемся вон там, – указал рукой Чайка на частокол чуть пониже бастиона, – осталось недолго. Охранников я предупрежу в самый последний момент.
За те двадцать минут, что прошли до назначенной встречи, Чайка не спускал глаз с римской заставы. К счастью, никто оттуда не выходил, кроме нескольких легионеров. Помещение показалось Федору очень похожим на караульное, из которого расходились на свои посты патрули. Вот и сейчас несколько отрядов по три-четыре человека, покинув его, направились с факелами вдоль вала, исчезнув из поля зрения.
«Хорошо бы оказаться там в такое время, когда внутри никого не будет, кроме нужных людей, – лихорадочно соображал Федор, который после краткого разговора с охранниками бастиона и осмотра личного состава первым нырнул в сгустившуюся темноту, – а еще хорошо бы, чтобы римляне не задумали сегодня ночью никакой каверзы. А то попадем под раздачу, тогда мало не покажется».
Миновав частокол, восемь человек во главе с командиром хилиархии осторожно зашагали по дну оврага, прячась за возвышениями. Ступать старались тихо, но Федор то и дело слышал за собой шорохи камней, вылетавших из-под тяжелых армейских башмаков. Времени на долгие сборы не было, а то Чайка приказал бы надеть сандалии помягче. Но его единственным козырем была внезапность и, конечно, помощь богов.
Достигнув подножия римского вала и первым пробираясь между близко вбитых кольев, Федор поймал себя на предательской мысли: «А вдруг я ошибся и это действительно какой-нибудь местный вождь, а не помощник Ганнона? Вот будет позор, если, конечно, вернусь живым». Но отступать было поздно.
Солдаты, которых привел за собой Урбал, были несказанно удивлены, увидев, что в разведку их поведет сам командир хилиархии, любимец Ганнибала. Не часто его подопечным выпадала такая честь. Но Чайка старался не слишком придавать этому значение. Сейчас он считал себя просто командиром взвода разведчиков, в котором было пятеро бойцов, вооруженных фалькатами, и трое лучников. Конечно, у каждого «диверсанта» имелись кинжалы, но вот щиты пришлось оставить. С ними по-тихому было никак не пробраться. Да и шлемы оставили в бастионе. В общем, Федор готовился самое большее к молниеносной рукопашной схватке, а о большой драке с десятками римлян и речи не могло быть.
Когда колья с шипами по краям, о которые они изорвали свои одежды, закончились и начался резкий подъем, Федор несколько сбавил темп. Вал был для того и создан, чтобы по нему было трудно взбираться наверх. Твердая земля здесь была посыпана глиной и время от времени поливалась водой. Поэтому Чайка, еле удерживая равновесие, выхватил из ножен кинжалы и, делая шаг, стал вгонять их в поверхность, чтобы не скатиться вниз. То же самое сделали и остальные, так что вся группа смогла взобраться наверх без особого шума. Подобравшись к самой кромке, Федор притих. Группа «диверсантов» замерла под ним, едва он остановился. Слушая голоса римских часовых, что бродили еще за одним частоколом, вбитым по самой кромке, Федор боялся, что вот-вот на сторожевых башнях должны были зажечь факелы, освещавшие по ночам самые опасные участки обороны. Стемнело недавно, и факелы, по счастливому стечению обстоятельств, еще не зажгли, но это счастье скоро должно было закончиться. А ждать было никак нельзя, этот Асто, или как его там, мог уже покинуть «караулку», растворившись во тьме. И тогда все станет бессмысленным.
– Как только я перемахну через частокол и разберусь с часовыми, сразу лезь за мной, – глухим шепотом приказал Федор зависшему на ножах чуть в стороне Летису. А когда здоровяк из Утики кивнул, Федор, прислушавшись в последний раз, резким движением подтянулся, оттолкнулся и перебросил тело через обструганные колья.
Приземлившись на утоптанной десятками ног тропинке сразу за частоколом, Федор присел и осмотрелся, готовый к немедленной атаке. Справа на валу, метров десять, не было никого. Дальше он заворачивал, и что там творилось, отсюда было не разглядеть. Вперед и вниз вело несколько деревянных лестниц, специально устроенных для того чтобы легионеры занимали свои места по первому сигналу. Буквально в двадцати метрах угадывался длинный барак, похожий на склад или арсенал, но с этой стороны никакой охраны у него не было, впрочем, как и дверей. Этот сарай тонул в темноте. Зато в сотне метров слева, у одной из башен скопилось человек сорок легионеров. Они столпились вокруг костров, где на больших треногах были подвешены котлы, и громко смеялись, предвкушая скорый ужин. «Отлично, – усмехнулся Федор в темноте, – кушайте, ребята, на здоровье. Мы вас не побеспокоим».
Такие же костры горели и дальше вниз по склону, на расстоянии сотни-другой метров друг от друга, выдавая места скопления солдат. Немногочисленные пока языки пламени слегка подсвечивали палатки и бараки расположившейся на постой армии. Единого лагеря, обнесенного общей стеной, здесь не было. Видимо, римляне считали эту передовую территорию частью одного большого лагеря, растянувшегося вдоль побережья. Там Федор тоже заметил костры, явно зажженные моряками.
Интересующее его здание находилось метрах в ста от частокола. И там горел костер у входа, рядом с которым грелись четверо легионеров. От вала, минуя барак, к нему вела тропинка, угадывавшаяся в темноте. Путь был ясен. Дело оставалось за малым – пройти его туда и обратно.
– Летис, давай! – прошипел Федор, отползая к ближайшей лестнице.
Здоровяк перемахнул частокол и оказался рядом. За ним быстрой тенью появился Урбал, следом один из лучников. И тут из-за поворота вышли сразу четверо римлян. Чайка различил их только по громким голосам, поскольку шли они уверенно по знакомой дороге, но без факелов. Это был патруль, который мгновенно заметил чужаков.
Выхватив мечи, римляне устремились к Летису, но ни он сам, ни Федор не дремали. Чайка метнул свой кинжал почти одновременно с другом, однако убить наповал не смог. Помешала темнота. Римлянин охнул и схватился за бедро, согнувшись. А Летис был точнее. Его жертва уже хрипела, упав на колени и пытаясь выдернуть длинный кинжал из распоротого горла, когда Федор вновь взлетел по лестнице на вал и, рубанув фалькатой, добил раненого легионера.
Едва Чайка распрямился, как над его головой просвистели сразу две стрелы, – оставшиеся легионеры рухнули замертво. «Хороших Урбал выбрал лучников, ничего не скажешь, – мысленно похвалил своего друга Федор, – однако надо спешить. И так мы тут слишком задержались».
– Сбросьте их с вала! – приказал Федор глухим шепотом, махнув рукой в сторону мертвых римлян и озираясь по сторонам. Но больше никого из-за поворота не появилось.
Пока Летис, Урбал и двое лучников, схватив за ноги убитых римлян, аккуратно перекидывали их через частокол, на валу появились остальные карфагеняне.
– За мной, – проговорил Федор, когда трупы римлян с еле слышным шорохом укатились вниз, остановившись где-то посередине. Но, сделав шаг, запнулся обо что-то. Подняв длинный предмет, Федор понял, что это меч-гладий, оброненный одним из легионеров. «Здесь все должно быть чисто, – сказал он сам себе, выбрасывая его за частокол, – мало ли кто тут может пройти в ближайшее время. А так нет их и никогда здесь не было. Пока хватятся, мы уже все успеем сделать».
Едва весь отряд спустился вниз и прижался к бревенчатой стене барака, как на ближайшей сторожевой башне загорелся факел, освещая часть вала. «Хорошо бы погасить этот фонарь, – пронеслось в мозгу у Федора, пока он успокаивал дыхание, – эх, жаль, нет снайперской винтовки с прибором ночного видения. Все было бы проще некуда. А тут крутись как хочешь».
Обогнув барак, карфагеняне столкнулись еще с двумя праздношатавшимися легионерами, которые были к тому же пьяными, видимо недавно сменились. Они шли по тропе, горланя песни и ничуть не беспокоясь о том, что их услышат в «караулке». Один из них нес в руке бурдюк, полный вина. Но выпить его до дна римлянин так и не смог. Вынырнув из-за угла, Летис оглушил его ударом в лицо. А второго Урбал отправил в нокаут, саданув в челюсть массивной рукоятью фалькаты. Оба легионера с глухими стонами повалились на камни и были добиты короткими ударами клинков. Оттащив трупы под стоявшую рядом с сараем телегу, карфагеняне уже хотели двинуться дальше, как Летис нащупал у одного из римлян на поясе связку ключей. Сняв, он протянул ее Чайке, намекая на то, что неплохо бы взглянуть, что хранится в этом сарае.
– Отставь их, – приказал Федор, – видимо, вы только что убили сторожей. Но мы сюда не за ними пришли. Нам нужен старик с орлиным носом в длинной накидке. Он должен быть там.
Федор указал на видневшуюся уже совсем рядом «караулку». До нее оставалось метров пятьдесят, и пройти их надо было по затемненной, но открытой местности. Слева вдалеке «гуляли» легионеры, наслаждаясь ужином. Справа в темноту уходила дорога, в конце которой тоже горели костры. Приземистое здание «караулки», напоминавшее прямоугольный сарай с бревенчатой крышей, освещалось только со стороны входа. Все ее пристройки тонули в сумраке. «А может, это и не „караулка“ вовсе? – озадачился Федор. – Больно уж народа мало. Впрочем, какая разница, это только к лучшему».
– Убираем часовых и врываемся внутрь, – приказал он, старясь ступать осторожно, держа в одной руке кинжал, а в другой фалькату, – находим старика, вяжем и тащим к валу.
Карфагеняне беззвучными тенями устремились к цели. Двое римлян умерли на месте, на этот раз Федор и Летис метнули кинжалы отменно. Зато двое других тоже выказали хорошую реакцию. Почуяв опасность, они успели отпрыгнуть от костра и откатиться в сторону, словно заправские гимнасты. Кинжал Летиса, а также стрела одного из лучников просвистели мимо.
– Догнать их! – приказал Федор своим солдатам. – Никто не должен уйти живым отсюда!
Римляне, к счастью, и не думали убегать. Один из них, подхватив стоявший у стены щит, приготовился к обороне, что-то крикнув своему сослуживцу. А тот, без щита, лишь с обнаженным клинком, бросился навстречу карфагенянам. Пока лучник исправлял свою оплошность, а Летис бился с единственным оставшимся из охранников, Чайка подскочил к дверям. Рядом с ним замер Урбал, а за его спиной лучники.
– Заходим! – рванул дверь на себя Федор и, вскинув фалькату, первым ворвался внутрь.
За дверью оказалось всего одно тесное помещение, сверх ожидания запруженное столами и большими сундуками, каждый из которых был обит полосами металла. «Похоже на контору квестора, – промелькнуло в мозгу Федора что-то знакомое, когда он, шагнув вперед, едва не налетел на раскрытый пустой сундук, – здесь, видно, легионеры получают свое жалованье. Только не сегодня».
За дальним столом при свете тусклой свечи сидели три человека – двое римлян в богатых доспехах и один человек в балахоне, с откинутым капюшоном. Он сидел почти спиной к вошедшим, но Федор сразу узнал эту фигуру и крючковатый нос. Особенно когда тот невольно обернулся на шум в дверях.
– Советник Асто! – воскликнул Федор, обходя сундук. – Какая встреча. Я так рад, что не ошибся! Куда же вы!
Едва услышав голос Федора, гость римлян накинул балахон, вскочил и молча бросился к дальней стене, в которой Чайка неожиданно увидел вторую дверь, ведущую в темноту. Он хотел немедленно кинуться за советником, но тут от стены отделились несколько теней и перед карфагенянами возникли четверо охранников. Двое из них были легионерами, а другие двое – теми самыми людьми, что сопровождали сюда советника. Они держались в стороне от своих хозяев, в боковой нише, и Федор не заметил их сразу.
Клинок просвистел в двух сантиметрах от его лица, и Чайка едва успел увернуться, отпрыгнув в сторону. Но задел сундук и рухнул на пол, не сумев удержаться на ногах.
– Задержать! – взревел Чайка, видя, как советник исчезает в узком проеме двери. – Он не должен уйти! Урбал, можешь даже его убить!
Командир седьмой спейры, отбив удар меча римского легионера, перемахнул сундук и швырнул кинжал вслед убегавшему советнику, но клинок впился лишь в косяк двери. Федор вскочил на ноги и в ярости набросился на одного из охранников-пунов, саданув тому рукоятью фалькаты в челюсть. Он не мог поверить, что такой блестящий и дерзкий маневр вдруг провалился в одно мгновение.
Его противник отлетел назад и, перекувыркнувшись, рухнул за стол без чувств. Похоже, Федор сломал ему челюсть.
– Какое единение, – недобро ухмыльнулся Чайка, набрасываясь на второго охранника, – карфагеняне бьются с римлянами на одной стороне. Вот Гасдрубал обрадуется, узнав об этом. Но вначале мы сами рассчитаемся с предателями, а ему я покажу ваши головы!
Когда лучник убил наповал второго легионера и ворвавшиеся карфагеняне стали пробираться к дальнему углу помещения, перепрыгивая и обходя столы с сундуками, один из двух богато одетых римлян замер в дверях. Его отступление прикрывала лишь пара оставшихся в живых бойцов, один из которых был к тому же ранен. Когда возникший рядом Летис зарубил и его, римлянин, не выдержав, выхватил свой меч из ножен, присоединившись к последнему легионеру. Это был опытный боец. Даже военачальник, судя по доспехам. И не трус.
– А ты чего не бежишь? – крикнул ему Федор по-латыни. – Как твой дружок-предатель.
– Не знаю, откуда вы здесь взялись и откуда ты знаешь латынь, – проскрежетал римлянин, обращаясь к Федору и одновременно ловким выпадом убивая финикийского солдата, – но тем лучше. Значит, ты поймешь меня без перевода. Сейчас ты умрешь! Вы все умрете, сколько бы вас тут ни было.
Он прыгнул между столами, взмахнул рукой, его меч сверкнул в зыбком пламене свечи так быстро, что Чайка едва успел отразить удар, направленный ему в живот.
– Нет, я пропущу тебя вперед! – рявкнул он в ответ и рубанул наотмашь, желая отсечь этому военачальнику голову даже в шлеме. Но римлянин отступил на полшага, и смертоносное лезвие пронеслось мимо, лишь вспоров кожаный рукав куртки. Кровь потекла по его руке.
Отпрыгнув еще на шаг, он увидел, как Урбал выбил меч из рук последнего легионера и умертвил его своим чудовищным оружием. С рассеченным плечом тот упал на стол, залив его кровью, казавшейся черной в этом полумраке.
– Я встречу тебя и отомщу, – прошипел римлянин, – никто еще не мог оскорбить меня безнаказанно!
Сказав это, он выскочил за дверь и, захлопнув ее, исчез во мраке.
– Назад! – крикнул Федор, когда Летис попытался выбежать за ним, чтобы догнать. – Мы опоздали! Советник ушел, а нам надо уносить ноги, пока не поздно! Он сейчас поднимет крик на весь лагерь!
Словно в подтверждение его слов, где-то далеко за входной дверью послышался сильный шум, напоминавший рокот прибоя. Но Чайка, привычный к звукам войны, сразу распознал в нем шум сотен солдат, бросившихся на штурм укреплений противника. И этот шум начался явно на римской стороне.
– Этого нам еще не хватало, – пробормотал он, окидывая нервным взглядом место недавнего сражения, где погибли сразу трое его людей. – Урбал, посмотри, что там снаружи.
А пока его друг выполнял поручение, Чайка бегло осмотрел тела убитых слуг советника. На груди одного из них он увидел небольшой кошелек из кожи, но тот казался на вид почти пустым.
– Какая бедность для слуг такого богатого человека, – усмехнулся Федор и, сорвав кошелек с тонкой цепочки, на которой он висел, высыпал его содержимое на ладонь, почти не сомневаясь, что он там увидит. В тусклом свете огарка свечи он разглядел несколько монет и одну, с которой на него щурилась знакомая сова с отверстиями вместо глаз.
– Значит, все-таки Ганнон, – пробормотал Федор, сжимая ладонь и испытывая при этом странное облегчение, – уже что-то.
– Ты о чем? – не понял здоровяк, только что осмотревший всех валявшихся на полу карфагенян и убедившийся, что они мертвы. – Что это за монеты?
– На эту монету, Летис, можно купить дружбу римлян, – проговорил Чайка, засовывая ее обратно в кошелек, а его за свои доспехи.
– Мне она не нужна, – сплюнул Летис на труп одного из легионеров и поигрывая фалькатой, – даже даром.
– На соседнем участке римляне начали штурм укреплений, – сообщил Урбал, возвращаясь в помещение, – к укреплениям отовсюду движутся отряды легионеров.
– Быстрее, – приказал Федор, перехватывая покрепче клинок и направляясь к двери, – надо прорваться к валу, пока наступление не началось и здесь. По той же тропе назад. Шансов мало, но придется идти напролом. Возможно, впопыхах нас не сразу распознают.
Он толкнул дверь, осмотревшись по сторонам, но, кроме мертвых римлян, у порога никого не было. Его взгляд сразу же выделил участок вала, куда стекались римские манипулы. Перед каждой из них бежали легионеры с факелами. А там, где началось сражение, небо, словно трассеры, чертили огненные линии от горящих горшков. Баллистарии уже начали артподготовку. «Уж не для того ли все затеяли, чтобы вернуть советника назад? – подумал Чайка, первым бросаясь в сторону вала. – Надо выбраться отсюда и обязательно поговорить с ним еще раз. Лицом к лицу. Посмотрим, что он мне сможет возразить».
Остальные бойцы, сжав покрепче оружие, устремились за ним. Пятеро оставшихся в живых карфагенян не успели пробежать первые пятьдесят метров, как справа показался отряд римских легионеров. Впереди, освещая первую шеренгу и двух офицеров, бежали факелоносцы. Это была целая манипула, перемещавшаяся не то в сторону позиций, откуда начался штурм, не то на поиски «диверсантов». Но Чайка решил не выяснять. Путь до сарая был пока свободен.
– За мной! – крикнул Федор, бросаясь вперед, слегка пригнувшись. – Не останавливаться!
Карфагеняне пробежали оставшиеся пятьдесят метров в зыбком мраке и приникли к стене. Римляне продолжали движение с прежней скоростью. Но стук их подкованных башмаков приближался.
– Наверно, приняли за своих, – выдохнул Федор, оглядываясь.
Телега с мертвыми охранниками под ней была на месте. Никто их еще не успел обнаружить, и здесь пока было тихо. Зато чуть впереди, на валу, Чайка еще на бегу заметил перемещения солдат. Несколько римских патрулей двигались по нему вдоль частокола.
– Тоже, наверное, готовятся к наступлению, – кивнул Федор в сторону вала, – ну да ничего. Нам бы только добежать. А там – помогай Баал-Хаммон – руби всех подряд. Главное – до частокола добраться и успеть вниз спрыгнуть, пока тут не станет тесно от римлян.
– А еще надо нижний частокол пересечь под обстрелом лучников, – добавил оптимизма Летис, сжимая во второй руке кинжал, – в спину ведь будут бить. Пока сюда шли, я весь доспех об эти острые сучья чуть не изорвал.
– И потом чтобы свои за римлян не приняли, когда наверх полезем, – вставил слово Урбал, – а то ведь могут и не узнать. Решат, что легионеры и здесь на приступ пошли.
– Ничего, прорвемся, – сплюнул Чайка под ноги. – Пошли. Летис – замыкающий.
Манипула приближалась. И едва Федор отделился от стены, как один из факелоносцев вдруг крикнул, замахав факелом в их сторону:
– Вон они!
«Значит, за нами, – пронеслось в мозгу Федора, – теперь только вперед!»
Едва он в три прыжка обогнул угол сарая, как столкнулся с легионерами, тащившими какой-то ящик по лестнице. Римляне ничего не успели сообразить, как уже были убиты. Троих сразили его лучники, пустив на ходу стрелы. А последнего он зарубил сам, молниеносно оказавшись рядом и саданув наотмашь фалькатой. Острое лезвие рассекло толстую кожу доспехов, и легионер упал на ступеньки лестницы, заливая их кровью. В его глазах застыло недоумение с той самой секунды, когда он увидел вынырнувших из глубины лагеря карфагенян.
Перепрыгнув мертвые тела, Федор стал взбираться вверх по лестнице, стремясь как можно быстрее достигнуть вала, но там его уже ждали. Трое солдат без щитов, но с копьями наперевес. Видимо, они выполняли здесь какие-то работы и не успели схватить щиты, когда Чайка взлетел на верхнюю ступеньку, размахивая своим смертоносным клинком. Первого бойца он рубанул по ноге. Тот взвыл и упал на одно колено, выронив копье. Но добить его Федор не успел, двое других набросились на него.
Рискуя свалиться обратно вниз, Федор пригнулся, отбил пару выпадов и отступил по кромке вала в сторону, освобождая дорогу другим поднимавшимся карфагенянам. Следом за ним на валу показались Урбал и еще один боец, напавшие на римских копейщиков. А Чайка, развернувшись, принял на себя удар двоих меченосцев, которые возникли на валу из полумрака позади него.
Отбиваясь от наседавших римлян, он заметил огни внизу – это были легионеры из преследовавшей их манипулы. Едва появившись из-за сарая, они растеклись по трем лестницам и теперь стремительно поднимались на вал, бряцая оружием.
– Взять живыми! – орал офицер. – Тому, кто схватит их первым, Публий обещал большую награду.
– Хрен ты увидишь эту награду, – объявил Федор ближнему легионеру с гладием, делая выпад.
Острие фалькаты вспороло кожаный панцирь и вошло в плоть. Легионер охнул, выронил меч и, схватившись за бок, упал на колени. Раздался свист, и рядом тут же упал второй. Это карфагенский лучник, все еще державший центральную лестницу, решил ему помочь.
– Уходим! – крикнул Федор, увидев, как на валу появился Летис. – Все вниз!
И первым перемахнул ограждение, схватившись за один из кольев. Улетая в темноту, он успел заметить, как Урбал, отбив удар взобравшегося по лестнице легионера и пнув того ногой в грудь, последовал его примеру. Приземлившись на скользкую поверхность, Чайка пробежал несколько шагов, после чего поскользнулся, рухнул и кубарем покатился вниз, кувыркаясь через голову. Сжимая в руке фалькату, он пролетел несколько метров с мыслью о том, что если немедленно не остановится, то он просто налетит на один из заостренных колов, который наверняка остановит его полет вместе с жизнью. Изогнувшись, Чайка попытался «зарубиться», как это делали альпинисты из его прошлой жизни, соскальзывая по заснеженному склону. Ледоруба у него не было, кинжала тоже, и он попытался воткнуть на лету в поверхность вала то, что имелось, – свою фалькату. Получилось не очень, клинок звякнул о какой-то камень, пытаясь проникнуть вглубь, но лишь на секунду затормозил полет, развернув тело. А затем Федор, увлекаемый силой тяжести дальше, вновь устремился вниз, но теперь уже животом по склону.
Это его и спасло. Когда он, пропахав еще несколько метров лицом по склону, все же остановился и попытался подняться, то едва не выколол себе глаз торчавшим в сторону заостренным сучком. Чуть левее он услышал сдавленный стон, – кому-то повезло меньше.
Подняв голову, Чайка в отблесках недалекого зарева разглядел линию обструганных кольев. Не слишком далеко слышался шум сражения, а ночное небо над позициями обеих армий пересекали огненные шары. Усилием воли Федор поднял свое избитое тело и заставил себя двигаться вперед. Но, протискиваясь между кольями, вдруг понял, что застрял.
– Вон они, – крикнул кто-то с вала, – там, внизу. А ну, бросьте туда факел!
Тотчас рядом с ним, буквально в нескольких метрах пролетел и упал на склон горящий факел. Еще один улетел левее, туда, где мощнотелый Летис едва не выломал кол, чтобы преодолеть эту преграду. Становилось все светлее. «И как мы умудрились пройти все это так легко в первый раз, – удивился Федор, почуяв, что сейчас он и его бойцы, пробиравшиеся через частокол, станут отличной мишенью, – помоги мне, Баал-Хаммон!»
– Лучники, ко мне! – прозвучала за спиной команда, словно в ответ на его мысли.
Впрочем, чтобы помочь остальным, для начала надо было выбраться самому. И он выбрался, окончательно исцарапав в кровь свои бедра, ноги и руки. «Зато глаза пока целы», – подбодрил себя Федор, когда первая стрела просвистела над ухом, стукнувшись о камень.
Оставив частокол позади, Чайка в несколько прыжков достиг оврага, где по-прежнему царила тьма, и рухнул туда, накрыв голову одной рукой, потому что в другой все еще нервно сжимал фалькату, словно это могло его спасти. Через мгновение под бешеный свист стрел кто-то упал рядом.
– Эй, – позвал Федор, – Летис?
– Это я, – подал голос Урбал, – Летис в порядке. Поцарапался немного, отлеживается за соседним бугром.
– Значит, это не его убило стрелой? – с облегчением уточнил Федор, видевший за мгновение перед падением, как кто-то из карфагенян получил стрелу в спину, так и не успев перебраться через частокол.
– Нет, – проговорил Урбал, отплевываясь от земли, – это погиб мой боец. Последний из тех лучников, что я взял с собой.
– Надо идти дальше, – решил Федор, когда обстрел немного ослабел, хотя римляне все еще бесновались на валу, изрыгая проклятия им на голову, – пока они лишь пускают стрелы. А то вдруг еще решат пойти на приступ.
Урбал не ответил, но Федор и сквозь темноту смог «увидеть», как тот кивнул. Однако, едва они поднялись, предсказание Федора сбылось. Со стороны вала вдруг послышался страшный рев, и небо между позициями противников осветилось огненными линиями. Обернувшись, в свете «трассеров» от внезапно заработавшей вблизи артиллерии римлян Чайка увидел, как легионеры, спустив с вала длинные лестницы, десятками прыгают по ним вниз, размахивая клинками.
– Быстрее! – рявкнул Федор, испугавшись, как-бы не сбылось теперь и предсказание его друга.
Они бросились бежать по оврагам в сторону собственных укреплений. Вскоре к ним присоединился и Летис; пыхтя и отдуваясь, здоровяк приволакивал за собой раненую ногу. Федор тоже был весь в ссадинах и порезах, но не замечал их. К счастью, римляне перестали пускать им вдогон стрелы, решив, что беглецы уже вне зоны досягаемости. Но, стоило им вновь появиться в поле зрения, как Федор, прыгая в очередной овраг, услышал отчетливый вопль центуриона:
– Вот они! Догнать!
Вскоре они были уже под самыми укреплениями, где им пришлось вновь преодолевать частокол, но уже собственный. Напрягая последние силы, трое карфагенян карабкались по склону вверх, когда над их головами просвистел горшок с зажигательной смесью и, ударившись о стену бастиона, разлил по камням жидкий огонь. От удара в стороны разлетелись огненные протуберанцы, один из которых едва не изжарил друзей.
– Твою мать! – выругался себе под нос Федор, когда рядом с ним задымилась трава, а капля горящей жидкости упала на кожаный рукав доспеха, заставив его тлеть и вонять. – Быстрее в бастион, пока эти римские балистарии совсем не разошлись.
– Кто здесь? – раздался окрик с бастиона, едва разрыв горшка осветил фигуры трех карфагенян.
– Это я, Федор Чайка, – крикнул он, хватаясь за край ограждения и втягивая свое тело наверх, где ему помогли в этом еще двое солдат, подхватив под руки.
– Хорошо, что не убили, – поблагодарил Федор, переводя дыхание и поглядывая на лучников, дежуривших у кромки бастиона. Летис и Урбал вскоре тоже оказались по эту сторону стены. – Хотя вполне могли принять и за римлян.
– Я даже в полной темноте узнаю своих, – похвалился главный «артиллерист», всматриваясь через плечо командира хилиархии в то, что происходило внизу. Там римляне уже приближались к частоколу, прихватив с собой свои штурмовые лестницы.
– Мы ждали вас до последней возможности. Вы же сами отдали такой приказ.
– А теперь отдам другой, – кивнул Федор и, тоже обернувшись назад, проговорил: – Немедленно открыть стрельбу по легионерам Сципиона, не то они так же легко вскарабкаются сюда, как и мы. – Взмахнув окровавленной фалькатой, что до сих пор держал в своей руке, добавил: – И вызвать ко мне всех командиров спейр, нам предстоит веселая ночка.
Не успел Федор отойти на десять шагов от передовой в сторону своего командного пункта, находившегося поблизости от бастиона, как небо осветилось новыми вспышками. Это заработали баллисты карфагенян по всему фронту, вслед за орудиями на участке двадцатой хилиархии. Чайка остановился в изумлении и окинул пристальным взглядом всю линию огней, где были слышны звон оружия и крики сражавшихся бойцов. Римляне перешли в наступление почти по всему фронту с этой стороны города. Во всяком случае, насколько мог видеть Чайка со своего места.
– Похоже, Сципион не на шутку рассердился после нашего визита, – пробормотал он, – и веселая ночка предстоит не только нам.

Глава восемнадцатая
Секретное оружие

– Красиво идут, – заметил Ларин, разглядывая с небольшого возвышения гоплитов Аргоса, маршировавших с перевала вниз по дороге, – и скоро уже здесь будут.
Только что состоявшееся конное сражение, вернее очередная сшибка всадников Салгира и конных греков остановила на некоторое время их продвижение. Но теперь, подсчитав потери, греки вновь двинулись вниз. Их конница, уже несколько раз вразумленная отрядом молодого и отчаянного скифа, понесла большой урон, потеряв едва ли не треть своего состава, и пока не атаковала сама, держась рядом с пехотинцами.
– Молодец, Салгир! – похвалил Ларин молодого командира, который вернулся со своими людьми обратно вниз. – Оставайся здесь, на правом фланге. Спрячь своих людей вон в том глубоком овраге за холмом. Будешь находиться там и опять начнешь биться, только когда я велю. Пришло время и нам поразмяться, а, Токсар?!
Ларин едва не хлопнул стоявшего рядом бородача по плечу. Но в последний момент сдержался. У скифов это было не принято. Не русские пока все же. Отвернувшись от греков, которые медленно приближались, блестя в утреннем солнце доспехами, Ларин взобрался на коня и осмотрел собственное войско.
Почти полторы тысячи пехотинцев, считая снятых с кораблей морпехов, собрались здесь по команде адмирала. Выстроившись в колонну, они перегородили от края до края небольшое ущелье, через которое шла дорога в сторону побережья Истра, так хорошо известная дарданам и македонцам. Да и солдаты Аргоса, оставившие за спиной земли всей Греции, тоже с пути не сбились. Выглядели они воинственно, и в движении каждого пехотинца, составлявшего фалангу, чувствовалась уверенность.
«Побеждать пришли, – усмехнулся Леха, вновь окидывая взглядом свои войска, – доказывать, кто тут главный. Думают задавить меня числом. Видно, кто-то шепнул им из добрых людей, сколько сейчас в крепости сил. Ну ничего. Не торопитесь, кто из нас выйдет победителем, это еще бабушка надвое сказала».
Оставшихся морпехов Леха определил к обороне побережья, верфи и пирсов на случай прорыва греков. Морпехам предстояло удерживать против гоплитов частокол, которым был обнесен весь берег почти до самой крепости. А если греки прорвут и этот рубеж, отойти на своих кораблях от берега и «поддержать огнем» баллист гарнизон.
– Дальше будет видно, – задолго до битвы объяснял Леха диспозицию Токсару, которому предстояло биться пешим и вернуться на корабли при первом же признаке отступления, – главное, чтобы гоплиты не успели добраться до моего флота. В общем, держись рядом и помощника себе найди. На всякий случай…
Одну сотню своих людей под командой Уркуна, вновь ставшую всадниками, Ларин также выстроил в ущелье, позади пехотинцев, вместе тремя сотнями Салгира они составляли небольшой резерв. Отсюда можно было увидеть и крепость и даже сам Истр с кораблями. Расстояние было невелико. Раненый Инисмей, который уже рвался в бой, – ему стало легче, – был оставлен командовать второй сотней в крепости. По мере сил он должен был надзирать за ходом работ по изготовлению «ракет» и установке катапульты Архимеда. Но сотник был еще очень слаб, поэтому Леха отдал такой приказ больше из сочувствия к воину, который едва мог встать с постели, поручив всю основную работу коменданту. Сам Ларин тоже прихрамывал на ногу, но считал себя уже здоровым для того, чтобы держать меч и вести людей в бой. Сидеть в седле нога уже не мешала.
Впрочем, биться долго против превосходящих сил отборных пехотинцев Аргоса он и не собирался. Главной целью адмирала было задержать их здесь на некоторое время, а потом заманить под баллисты крепости и кораблей. В этой схватке на суше Ларин больше рассчитывал не на удаль своих бойцов, которых у него было не много, а скорее на точность «артиллеристов».
«Только бы Каранадис не облажался, – размышлял Леха, поглядывая из-под шлема на приближавшихся гоплитов, которые тоже не стали пускать вперед конницу, – если хоть одна ракета у него получится, то это будет большой сюрприз для греков».
Покидая еще с вечера крепость, Леха уже видел «пусковую установку», связанную из четырех «стволов» – коротких деревянных труб, сделанных из выдолбленного и «отполированного» внутри дерева. Ее поставили, как и было приказано, рядом с главными воротами. Стволы смотрели вниз, так что если даже «ракеты» и не улетят далеко, но, упав на головы штурмующим крепость грекам, хотя бы взорвутся в нужное время, то адмирал будет доволен.
А уж залп из катапульты Архимеда, которую заканчивали собирать скифы из его сотни, должен был вообще не оставить от них мокрого места. Гирун, глядя, как у него на виду вырастает огромная махина, до самого конца не верил, что она сможет перебросить хоть один валун через стену. Но Ларин и не стремился произвести на него впечатление заранее. Изделие Архимеда должно было выступать само за себя.
– Приготовиться, – приказал Леха, видя, как близко уже подошли передовые отряды легких пехотинцев с дротиками и сами гоплиты, готовые к смертельной схватке. – Твое слово, Токсар!
Сам же отъехал сквозь образовавшуюся в строю брешь назад, присоединившись к своим всадникам. Салгиру было приказано в бой не ввязываться до тех пор, пока гоплиты не начнут теснить скифов или вдруг не ударит по ним греческая конница.
Не успел он добраться до конца своих глубокоэшелонированных порядков, как позади раздались дикие крики – гоплиты Аргоса после обстрела дротиками бросились в атаку. Скифы, встретив приближавшегося противника стрелами, схватились за мечи. Зазвенело оружие, послышались первые стоны раненых.
Развернув коня. Ларин успел увидеть, как лавина греческих щитов столкнулась со скифскими, почти сразу же продавив строй более привычных к конному бою кочевников, ставших пехотинцами только по воле царя.
Леха заметил, как Токсар что-то кричал стоявшим рядом морпехам, яростно работая мечом. Вот упал один из его воинов, за ним другой, молниеносно сраженный греческим гоплитом. Греки плечом к плечу наступали, выдавливая противника из ущелья. Увидев, что может оказаться отрезанным от своих, Токсар отступил на несколько шагов, нанеся мощный удар в голову бросившемуся на него греку. Лезвие меча угодило по шлему, и гоплит упал. Когда его накрыла лавина наступавших тел, Токсар вновь уже стоял рядом со своими бойцами, отбивая удары щитом. Скифы дрались отчаянно, и все же их порядки таяли на глазах. Тяжеловооруженные греческие воины с «гидрой» на щите продвигались вперед все быстрее.
– Если так пойдет дальше, – не выдержал Ларин, – то отступление начнется гораздо раньше, чем я задумал.
За полчаса сражения аргивцы смяли шесть первых шеренг, глубоко вклинившись в порядки защитников. Фронт скифов сильно прогнулся, но оборона еще имела запас прочности, поэтому Ларин, на манер монгольских ханов устроивший себе наблюдательный пункт позади и чуть в стороне от главного сражения, пока не вводил в бой резервы.
– Морпехи стоят хорошо, – сообщил он Уркуну, гарцевавшему рядом на отдохнувшем за время долгого плавания скакуне и сейчас просто рвавшемуся в бой, – подождем еще немного. И Салгиру скажите, чтобы стоял на месте. Еще не время.
Последние слова относились к посыльному, которого прислал юный военачальник, тоже рвавшийся ударить во фланг гоплитам. «Греки еще не начали ощущать победу, – думал Ларин, наблюдая за сражением, – они бьются еще не в полную силу. Осторожно. Вот когда их предводители решат, что сломали нас, что осталось чуть-чуть, тогда и надо отступить под самые стены, чтобы они преследовали нас без оглядки. Желая раздавить нас одним ударом и покончить с битвой. В предвкушении победы они хоть на время, но потеряют бдительность. И тогда мои баллисты „объяснят“ им, где раки зимуют».
Пока все шло, как и планировал скифский стратег, то и дело поглядывавший в сторону крепостных стен. Греческая фаланга продолжала наступление, стараясь задавить пеших скифов превосходящими силами. Ее командиры, несколько офицеров с красными плюмажами на шлемах, видели, что скифов не много. Несколько часов такого боя и все, не останется никого, кто смог бы их остановить на пути к побережью. После жестоких конных схваток, стоивших им немалых потерь, сейчас наступление развивалось для греков даже слишком хорошо.
Но, видимо, так казалось только Ларину, видевшему, как погибают его солдаты, смело сражаясь с превосходящими силами противника, но не самим грекам. Аргивцы вновь почуяли уверенность в своей силе, едва завидев такие близкие берега Истра, решили ускорить ход событий. И ввели в бой конницу.
Удар катафрактариев был жесток и страшен. Левый фланг, принявший на себя этот удар, был наполовину выкошен буквально за двадцать минут. Солнце сверкало на клинках греческих всадников, с остервенением рубивших пехоту. Скифы-лучники, выстроившиеся за спинами меченосцев, встретили их тучами стрел, поразив, однако, не многих. Доспехи у греков были первоклассные. И нужно было скифское копье, чтобы пробить их.
– А вот теперь пора, – крикнул Ларин своему адъютанту, глядя, как греческие всадники топчут копытами его пехоту. – Передай Токсару приказ немедленно отступать. А Салгиру атаковать конницу греков и задержать их наступление до тех пор, пока мы не приблизимся к нашей крепости!
Посыльные унеслись быстрее ветра, но и Токсар и Салгир не зря были опытными воинами. Приказ адмирала еще не успел достичь их, а скифская пехота с боем стала пятиться назад значительно быстрее, чем раньше. Со стороны могло показаться, что сейчас она обратится в беспорядочное бегство, побросав на поле боя свое оружие. Но этого не происходило. Даже с того фланга, где они были атакованы конницей, скифы выровняли фронт и теперь пятились назад, отбиваясь от наседавших гоплитов и катафрактариев.
К грохоту всеобщей свалки вскоре добавился боевой клич скифской конницы. Салгир, с оставшимися тремя сотнями всадников, выскочил из оврага. Проскользнув вдоль скал, он ударил во фланг не помышлявшим ни о чем подобном греческим всадникам, уже предвкушавшим скорую победу. Удар был силен, греки даже почти прекратили теснить пехоту противника, переключившись на всадников. В узком пространстве ущелья стало тесно от бешеного ржания коней, криков и стонов сражавшихся людей. Копья скифов, чешуйчатые доспехи которых ни в чем не уступали греческим, опрокинули несколько десятков катафрактариев, оттеснив их в сторону своей же пехоты.
Ларин видел, как Салгир буквально насадил на свое копье предводителя греков. Но, пробив кирасу, копье сломалось. Тогда он, отбросив обломки, выхватил меч и сшибся с другим катафрактарием. Это была невообразимая свалка, где победа вновь оказалась у скифов. Но Ларин видел и другое: ручеек скифских всадников вскоре мог раствориться в море греческих плащей. Конницы у греков все же было больше, хотя здесь ей было особенно негде развернуться. «Этого „заряда“ хватит минут на пятнадцать, – поймал себя на мысли Леха, – а потом начнется неминуемое отступление. Если не бегство».
– За мной, Уркун! – крикнул адмирал, вздыбливая коня, и, обогнув тылы своей отступавшей пехоты, нанес удар в том месте, где греческая пехота смыкалась с конницей. Пробив тонкую линию катафрактариев, он врезался в строй гоплитов и стал топтать их копытами, как раньше поступали греческие всадники с его пехотинцами.
– Что, не нравится?! – кричал в упоении боя адмирал, повалив конем очередного гоплита, а другому отвешивая хороший удар мечом по шлему. Свое копье он сломал первым же ударом о доспехи катафрактария, отправив того на встречу с богами.
– А ну-ка отведайте этот удар. – Леха рубанул мечом еще одного подвернувшегося воина, но грек отразил его удар, вовремя прикрывшись щитом. Тогда Ларин вздыбил коня, и тот ударом копыт заставил грека отлететь на пару метров. Остановила этот полет только стена из тел его товарищей по оружию, наступавшая следом.
Оглядевшийся в поисках новой жертвы, Ларин вдруг заметил в нескольких метрах от себя Токсара, который только что разделался с очередным греком.
– А ты что здесь делаешь?! – завопил адмирал. – А ну быстро отступать! Оставь греков нам.
Устремившись дальше, он увлек за собой всадников и совершенно отрезал греческую пехоту от скифской, приняв на себя удар разъяренных гоплитов, у которых украли победу.
Сколько времени Ларин сражался так бок о бок с Уркуном, он не заметил. Вокруг него бушевала смерть – сшибались мечи, копья, свистели стрелы, люди сыпались с коней один за другим. Греки наседали, и адмирал вскоре стал понимать, что в этом затянувшемся сражении греки изрубили уже почти половину его и без того малочисленной конницы. Обернувшись наконец, он заметил, что битва переместилась значительно ближе к берегу. Остатки его пехоты уже отошли к самому частоколу, прикрывавшему главные ворота крепости, и солдаты, один за другим, пропадали в них. Другая часть во главе с Токсаром приближалась к укреплениям на берегу, за которыми виднелось несколько баллист, заранее перетащенных туда с кораблей.
Конные греки же, пробившись через узкое ущелье, теперь растекались лавой, которая должна была вот-вот охватить с флангов и растерзать остатки скифского войска.
– Ну все, – выдохнул Ларин, отбивая измочаленным щитом удар меча пролетевшего мимо всадника, – пора и нам отступать.
Но не успев еще отдать приказ сражавшимся вокруг него бойцам, которых оставалось не больше половины из четырех сотен, с которыми он начинал битву, Леха увидел, как погиб Салгир. Ловким ударом, ссадив с седла катафрактария, он с ходу рубанул по голове второго, налетев на бешеной скорости, но сам пропустил удар копья возникшего из-за спины всадника. Острие греческого оружия пронзило бок молодого скифа, выбив его из седла. Обливаясь кровью, Салгир упал на траву.
Вскинув меч, Ларин в ярости хотел наказать обидчика, но в это время началась новая атака греческой конницы, почти довершившей окружение. Услышав их победные вопли почти за своей спиной, Ларин приказал немедленно отступать. И уцелевшие всадники, его и Салгира, устремились за ним к воротам крепости, которые все еще были открыты.
Леха смог перевести дух только тогда, когда ворота за ним со скрипом захлопнулись.
– Все вернулись? – прохрипел он, осаживая коня перед гигантской катапультой Архимеда и осматриваясь по сторонам в поисках Уркуна. Но, еще не дождавшись ответа, понял, что все, кто остался после этой мясорубки, – человек двести, не больше, – собрались на этой площади.
– Жив? – уточнил он у сотника, когда тот подъехал к нему в окровавленных доспехах и без щита. Но кровь, похоже, была кровью убитых греков.
Уркун хмуро кивнул.
– Пересчитай, сколько осталось всадников, – приказал Ларин, – пусть отдыхают, а я на стены.
И, позабыв про раненую ногу, лихо спрыгнул вниз. Стопу и лодыжку пронзила такая сильная боль, что он едва не упал. Но, выругавшись по-русски, Леха схватился за стремя, устояв. Когда боль прошла, он осторожно двинулся к лестнице, что вела на стены. Не успел он преодолеть десяти метров в этом направлении, как перед ним возник комендант.
– Все готово, – отрапортовал тот, указав на устремленную в небо конструкцию Архимеда, вокруг которой суетилась дюжина пеших скифов.
– Отлично, – остановился Ларин, чтобы бегло осмотреть орудие.
Отсвечивая на солнце своими лощеными балками, массивная катапульта внушала уважение одним своим видом. Ларин с удовольствием вспомнил, как из такой же они громили флот Марцелла в Сиракузах.
– Сколько у нас камней для нее? – уточнил адмирал, переступая с ноги на ногу.
– Штук пятнадцать, – сказал, обернувшись в сторону груды валунов Гирун.
– Заряжай, – махнул рукой Леха и ступил на лестницу.
Когда он оказался наверху и, устало выдохнув, преодолел последнюю ступеньку, – все же схватка отняла у него немало сил, – перед ним открылась поверхность холма, сплошь усеянного греческими гоплитами. Их останавливал от немедленного штурма только второй частокол, ограждавший главные ворота метрах в пятидесяти. Впрочем, никаких осадных приспособлений у них с собой не было. Греки либо не знали про крепость перед началом атаки, что было маловероятно, либо рассчитывали ворваться в нее на плечах отступающего противника. Но не вышло. И сейчас они остановились у подножия холма, разбившись на отряды и решая, что предпринять.
Ларин поднялся на стену как раз в тот момент, когда конница противника достигла другого частокола, окаймлявшего береговые сооружения. Но и там ворота между небольшими башенками захлопнулись. А едва всадники приблизились на расстояние выстрела, в них полетели камни, выпущенные из баллист.
«Артиллеристы» били почти в упор. Катафрактарии явно не рассчитывали на такой прием. И Ларин с удовольствием увидел, как камни, врезаясь в плотную массу всадников, опрокидывали их по двое и трое, часто вместе с конями. Потеряв множество людей на ровном месте, греки были вынуждены отступить к своей пехоте, что было только на руку Ларину.
– Давай! – махнул он рукой своим «баллистариям».
И принимая эстафету, заработали орудия на башнях. Их дальнобойность уже позволяла накрыть ближние отряды пехотинцев, так неосторожно приблизившиеся к крепости в пылу атаки. Что и произошло. На этой стене и башнях в сторону греков смотрели восемь баллист. Они немедленно дали залп, потом другой. Камни посыпались на голову «победителей» словно град, превращая их в кровавое месиво. И здесь греки, получив отпор, были вынуждены отойти на приличное расстояние, чтобы избежать обстрела. Отодвинув свои порядки за соседний холм, воины Аргоса сочли себя в безопасности. Но Ларин-то знал, на что способны орудия Архимеда.
Перегнувшись через ограждения, он махнул рукой коменданту, находившемуся у орудия, и крикнул:
– Пора!
Тот передал команду скифу, командовавшему расчетом. И через мгновение со страшным скрипом гигантское орудие распрямилось, с видимой легкостью вышвырнув глыбу высоко в небо на глазах изумленного Гируна. Преодолев стену, валун унесся в сторону греческих отрядов и приземлился прямо посередине одного из них, а затем, отскочив в сторону, пропахал еще и широкую борозду через шеренги гоплитов, сшибая их словно кегли. Стан противника огласился жуткими воплями. А в том месте, куда приземлилась глыба, со стены вообще было не различить ни одного тела. Сплошная масса из костей и крови.
– Еще раз заряжать? – уточнил Гирун, не видевший результатов стрельбы.
– Обожди, – приказал Ларин.
Он был уверен, что греки получили хороший урок, который им надо еще усвоить. И прямо сейчас штурма не будет. Так оно и случилось. После выстрела катапульты Архимеда гоплиты в спешном порядке отступили к самому краю долины, заняв пустой лагерь, в котором раньше размещались люди Салгира.
– Надолго запомнит Аргос этот день, – удовлетворенно проговорил Ларин.
И похвалив всех «артиллеристов», отправился отдыхать, пока позволяло время. За побережье, от которого он был отделен греками, адмирал не сильно беспокоился. Там его отлично заменял Токсар.
Кроме немедленного отступления греков, он был уверен и в другом – такого унижения Аргос не перенесет. Из четырех тысяч пехотинцев на первый взгляд в живых осталось не больше двух с половиной, а конница уменьшилась почти втрое. Но и этой силы может хватить, чтобы захватить крепость, перекрывавшую дорогу в глубинные владения Иллура. Ведь скифы тоже понесли потери. Так что Аргос обязательно попытается взять реванш. И не позднее чем сегодня ночью. Когда баллисты не смогут бить так точно.
Ларин не ошибся. Его разбудили, едва стемнело.
– Греки пошли на штурм, – сообщил посыльный от Гируна, который командовал обороной, находясь на стенах.
Адмирал встал с лежанки, на которой спал прямо в доспехах, не пожелав их снять после битвы. Умылся, накинул через плечо ножны меча и вышел на воздух. Отдыхал он в своем штабе посреди города, который отстоял не так далеко от городских стен, чтобы не услышать воплей сражения.
– Началось, – проговорил Ларин, втянув носом запах гари и заметив огненный след от горшка, прочертивший по небу и разливший свое адское зелье по крыше соседнего амбара, – они к нам тоже не с пустыми руками пришли.
И, не обращая внимания на занимавшийся пожар, в сопровождении Уркуна и десятка бойцов из своей личной сотни, направился прямиком к надвратной башне. Рядом с ней уже был установлен первый «ракетный комплекс» в истории.
– Ну как, готова твоя система? – озадачил Леха странными словами алхимика и, увидев его замешательство, добавил: – Горшки готовы, что я приказал сделать?
Тот кивнул и как-то странно покосился в сторону четырех деревянных труб, смотревших в сторону противника. Из задней части каждой свисал едва различимый в темноте шнур.
– Готовы, – выдавил он из себя наконец, – только ведь я ничего не испытывал еще… времени мало было.
– Ничего, – отмахнулся Ларин, – не боги горшки обжигают. Вот сейчас и проведем испытания.
Он приблизился к конструкции, чтобы рассмотреть ее получше, но в этот момент очередной греческий снаряд, просвистев над головой, разбился рядом с катапультой Архимеда, обдав ее балки жидким огнем.
– А ну потушить немедленно! – рявкнул Ларин на возникшего из темноты Гируна, – хоть одна веревка сгорит, я тебя самого на углях изжарю!
Коменданта как ветром сдуло. А Ларин, проследив за ним, увидел, как вокруг гигантской катапульты запрыгали люди, поливая ее водой из чанов, быстро потушив огонь.
Успокоившись насчет орудия главного калибра, Ларин осмотрел прилегавшие к стенам холмы. Для того чтобы хоть как-то видеть врагов, которые уже лезли на стены в нескольких местах, приставив штурмовые лестницы, его собственные «артиллеристы» тоже забросали подступы к крепости зажигательными горшками. И в отсветах кое-где горевших огней по эту сторону частокола были видны греки, появлявшиеся из темноты и сразу бежавшие к лестницам. Со стен, кроме работавших без перебоя баллист, в них стреляли лучники, летели камни, и лилась из котлов смола. На глазах Ларина греческому гоплиту, который сумел уже доползти по лестнице под таким обстрелом почти до самой кромки стены, боец вылил прямо на голову чан со смолой. С диким криком, отбросив меч и щит, аргивец рухнул вниз, сломав себе шею.
Другому гоплиту лучник всадил стрелу с десяти метров в шею, а когда тот исчез с лестницы, следующему вогнал ее прямо в глаз. После чего послышался дружный возглас, и на лестницу четырьмя воинами было сброшено увесистое бревно, переломившее ее пополам.
– Эх, сюда бы все механизмы Архимеда, – невольно вырвалось у Ларина, вспомнившего огромные краны, бросавшие на штурмовые лестницы римлян длинные бревна, – не пришлось бы так корячиться.
В целом оборона шла нормально, скифов в крепости было достаточно, чтобы держать стены как минимум несколько дней, если только удача не обернется к ним спиной. Посмотрев в сторону берега, Леха заметил и там горящие огни, а также гоплитов, которые появлялись над частоколом и слетали с него обратно. Драка там шла нешуточная, да стены были пониже, но Ларин надеялся, что Токсар выстоит. На крайний случай инструкции у него тоже были.
– Ну давай, – обернулся Леха к своему гению, позабыв про далекого Архимеда, – работай. Вон уже сколько греков под стенами. Как раз самое время помочь баллистам. Только подожди, пока я подальше отойду. Как поднимусь на башню, можешь начинать.
Каранадис кивнул, но Ларин заметил, как дрожали руки алхимика, когда он взялся высекать искру.
Приказав отойти всем солдатам и командирам от места пуска метров на тридцать, Ларин невольно оголил стену. И, оказавшись уже на соседней башне, с которой две баллисты посылали во врагов проверенные зажигательные снаряды, он заметил, как греки немедленно устремились туда с новой лестницей, почуяв, что на этом участке обстрел почти прекратился.
– А ну долбани вон туда! – приказал Ларин расчету ближней баллисты. – И вы тоже, придержите мне этих отчаянных гоплитов.
Последнее относилось к группе из восьми лучников, также находившихся в башне. Пока «артиллеристы» разворачивали свое орудие, лучники уже обстреляли нападавших, сразив несколько человек из тех, кто нес на себе лестницу. Рухнув на землю под тяжестью придавившей их лестницы, остальные все же вскоре смогли подняться и приставить ее к стене в двух метрах от «ракетной установки» и ничего не замечавшего Каранадиса, который еле успел поджечь один фитиль. Он был так увлечен своим занятием, что не обращал внимания на свистевшие над головой стрелы и ядра.
Зато Ларин не мог успокоиться, видя, как греки ползут к установке, словно неуязвимые. Баллисты тут уже были бесполезны, а лучники как назло не могли поразить гоплитов стрелами. Когда Леха видел, как алхимик поджигает третий фитиль, самый ближний гоплит был уже у кромки стены. Грека отделяло от «секретного оружия» и его изобретателя не больше трех метров. Не в силах смотреть на это, адмирал сам спрыгнул на стену и, выхватив меч, понесся на помощь Каранадису так быстро, что охранники не смогли его сразу догнать.
Преодолев положенное расстояние, Ларин проскочил за спиной у алхимика и с размаху рубанул показавшийся над стеной шлем греческого пехотинца, а когда тот, удержавшись отразил второй удар, выбил у него из руки меч и пнул ногой в грудь так сильно, что грек с воплем улетел вниз, рухнув на головы своим собратьям. Второго убил подоспевший лучник, не дав добраться даже до верха стены.
– Что случилось? – удивился Каранадис, поворачиваясь на шум, словно до этого рядом ничего не происходило.
– Все нормально, – успокоил его адмирал и крикнул лучнику: – А ну помоги!
Они вдвоем схватили лестницу и, вместе с болтавшимися на ней греками, оттолкнули от стены. Только сейчас Ларин смог обернуться и заметить, что горели все четыре фитиля, но первый огонек уже приближался к самому горшку. Оставалась буквально пара сантиметров.
– А ну бегом отсюда! – рявкнул адмирал выросшим перед ним охранникам. – И ты тоже!
Видя, что Каранадис хотел что-то переспросить, Ларин схватил его за тунику и потащил за собой в башню. Едва они успели в нее забраться, как позади раздался какой-то скрежет. Первый «реактивный снаряд», с трудом преодолев пару метров, выпал из трубы и рухнул на головы грекам. Где-то далеко внизу под стеной мощно полыхнуло.
– Ты смотри, – с восхищением, непонятным перепуганному оружейнику, проговорил Леха, – не взорвался сразу. Даже с места сдвинулся. Молодец!
А когда мгновением позже второй снаряд выплюнуло из трубы и забросило метров на десять в самую гущу гоплитов, где он взорвался так, что разметало в клочья не один десяток аргивцев, Ларин был просто в восторге. Греки в ужасе отпрянули от стены, даже прекратив штурмовать. К зажигательным горшкам они привыкли, но их никто еще не забрасывал горшками, которые могли разрывать людей на части.
– Да ты просто гений, брат! – не удержался адмирал и хлопнул по плечу вжавшегося в стену грека.
Правда с остальными снарядами вышла промашка. Третий взорвался прямо в стволе, а за ним, понятное дело, и четвертый. Грохот был такой, что слегка оглохшему Ларину показалось, будто башня качается. А вспышка осветила всю крепость и греков на ближних холмах, для которых это стало окончательной демонстрацией воли богов, велевших им прекратить штурм. В этой суматохе они даже не обратили внимания, что «боги» разрушили часть стены по соседству с воротами.
– Ничего, ничего, – успокоил Ларин Каранадиса, который уже решил, что дни его сочтены, – главное, технология верная. Надо только немного доработать и все. А стену отстроим.
Он приподнялся над ограждением башни, скользнув взглядом по изумленным лицам «артиллеристов», которые даже перестали стрелять. Сквозь дым было видно пожарище внизу под стеной и десятки убитых гоплитов. Остальные солдаты Аргоса растворились во мраке.
Наутро, пришедшее очень быстро, – бой шел почти до рассвета, которого Ларин даже не заметил, – выяснилось, что Аргос все же нанес кое-какой урон скифам. Гоплиты за ночь сожгли все пристани и верфи, полностью захватив побережье. Но корабли им не достались.
– Молодец, Токсар, – проговорил Ларин, разглядывая качавшиеся на почтительном расстоянии от берега триеры, – все правильно сделал.
Но самая большая радость ждала его, когда солнце позолотило вершины холмов. В его лучах бравый адмирал заметил стройные ряды затянутой в чешую конницы, что вошла в долину со стороны гор и уже охватила кольцом лагерь воинов Аргоса. Это был не отряд разведчиков. Это было настоящее войско, тысячи и тысячи воинов, которые все продолжали прибывать. Быстро уничтожив оставшихся солдат Аргоса в короткой схватке у лагеря и очистив от них побережье, скифская конница приближалась к самой крепости, над которой тоже кое-где поднимались дымы от недавних пожаров.
– А вот и братец пожаловал, – выдохнул Ларин, разглядев статного предводителя перед многотысячным войском, не спеша ехавшего на коне к городским воротам, – дождались.

Глава девятнадцатая
Осада Тарракона

За прошедшие с момента начала штурма несколько часов Федор не раз возблагодарил Баал-Хаммона за то, что так своевременно сумел добраться до своих позиций. Задержись он хоть на пять минут в расположении римлян, и его безумная вылазка могла закончиться крайне плохо. Но боги опять спасли его. А легионеры Сципиона, которые буквально на плечах карфагенян едва не взобрались наверх, сейчас штурмовали бастион и все прилегавшие к нему стены.
Поначалу Чайка с некоторым самодовольством думал, что этот приступ ярости вызван тем, что римляне не смогли поймать лазутчиков и теперь пытались загладить свою вину, а также выполнить приказ того знатного командира, которого ранил в стычке Чайка. Этот римлянин явно был не простым центурионом. «Наверное, какой-нибудь представитель нобилитета, как мой старый друг Памплоний, – размышлял Федор, за спинами лучников пробираясь вдоль частокола, над которым то и дело возникала голова в римском шлеме, но только для того, чтобы рухнуть назад вместе с телом, – сейчас, небось, рвет и мечет, отправляя в бой своих солдатиков. Обидно ведь, что прямо к тебе в лагерь пролезли какие-то карфагеняне, вот так запросто. Несмотря на охрану».
Но постепенно, глядя, как бой принимает затяжной характер, Федор пришел к выводу, что ненависть римского командира к его персоне сейчас не самый главный фактор. Легионеры Сципиона с такой яростью обрушились на укрепления почти по всему фронту, что было невозможно поверить, что только он один всему виной. Нет. Это был явно подготовленный и заранее спланированный штурм, о котором Федор просто не знал. И если бы не везение, то он мог бы стать для бравого командира хилиархии последним.
«Еще не вечер, – успокаивал себя Чайка, вновь поднимаясь на главный бастион, где сражались артиллеристы вместе с пехотинцами Урбала. – Штурм, похоже, только начался. И как ловко начался, как раз, когда Гасдрубал покинул город с половиной войск. Самое время. Видно, не зря советник ошивался в штабе Офира столько времени».
Ох как ему хотелось немедленно сесть на коня и ускакать в Тарракон, в штаб, чтобы вместе с Офиром арестовать советника-предателя. Уж Федор бы нашел доводы, чтобы заставить Офира это сделать. Но штурм был такой мощный, что командир хилиархии и думать забыл о том, чтобы оставить вверенный ему участок фронта. Сначала надо было остановить натиск легионеров Сципиона, а советник никуда не денется, если конечно, он вообще вернулся в Тарракон, а не бежал через римскую территорию. Но Федор был почему-то уверен, что помощник сенатора Ганнона, даже несмотря на встречу с ним, все равно вернулся в Тарракон и попытается убедить всех, что Федор ошибся.
Сжимая в ладони очередную «сову», попавшую в его руки, Чайка даже был рад, что обнаружил ее при таких обстоятельствах. Это означало, что человека сенатора Магона, которого нашли убитым в Лилибее, могли просто завербовать или купить люди Ганнона. Тот же Асто, который много плавал по делам своего хозяина. И надо было его во что бы то ни стало уличить во лжи и предательстве. Теперь, после возвращения из рейда по тылам, Федору это хотелось сделать особенно сильно.
«Даже если Офир не поможет, надо сообщить обо всем этом Гасдрубалу, – решил Федор, приближаясь к баллисте, которая только что вышвырнула огромный камень в сторону римских солдат, кишмя кишевших между двумя оборонительными линиями, – а пока займемся легионерами Сципиона».
– Ну как вы тут, держитесь? – поинтересовался Чайка, приближаясь к Урбалу, который находился на левой окраине бастиона, откуда руководил своими солдатами, отбивавшимися от римлян. Те лезли словно муравьи по многочисленным лестницам, приставленным со всех сторон.
Римские баллисты ослабили свою бомбардировку с тех пор, как солдаты Сципиона стали карабкаться на стены. Лишь изредка они посылали ядра через стену, чтобы разрушить прилегавшие коммуникации. Зато артиллерия Карфагена работала сейчас на полную мощность, посылая заряды в сторону многочисленных и хорошо подсвеченных «мишеней». Урон римляне несли огромный, но, несмотря на упорство, так и не могли пока взобраться на стену и тем более – захватить ее.
– Держимся, – ответил Урбал, пригибаясь от свиста пролетевшего над головой ядра, которое угодило в пристроенный к бастиону амбар, развалив его со страшным грохотом, – в таких укреплениях можно долго стоять, а людей у меня хватает.
– Тогда помоги восьмой спейре, – приказал Чайка, махнув рукой вправо, где соседи обороняли стену, – там римляне лезут еще сильнее, перебили уже половину защитников. Могут прорваться.
При этом Федор задел ногой край баллисты и поморщился, вновь разбередив рану.
– Покажи ногу лекарю, – посоветовал Урбал, обратив внимание друга на едва запекшуюся кровь на его ногах и руках.
В пылу сражения Федор даже позабыл про свои кровоточащие раны. Впрочем, у его друга таких тоже было немало.
– Некогда, – отмахнулся Чайка, – ты о себе лучше позаботься. А вообще, вот отобьемся, и тогда…
В это время со стороны восьмой спейры послышался римский боевой клич и легионеры, зацепив крюками за частокол сразу три новые лестницы, посыпались с них вниз, развивая успех. За несколько минут они очистили большой участок стены от карфагенян и даже отбросили их метров на двадцать в глубь обороняемой территории. Драка шла уже внизу, между бараками и повозками.
– Дай мне человек двадцать и Летиса! – приказал Федор Урбалу. – Сам держись здесь.
Вскоре небольшой отряд, выстроившись на бегу в колонну, покинул бастион и обрушился на римлян. Федор направил главный удар на тех легионеров, которые развивали успех уже под стеной.
Продвигаясь впереди своего отряда, Чайка схлестнулся с легионером, который только что на его глазах убил двоих карфагенян. Это был здоровяк не ниже Летиса, панцирь на нем аж трещал. Он размахивал скутумом так, словно тот вообще ничего не весил. А его меч сверкал в отсветах пожарища – римская артиллерия все же смогла поджечь несколько амбаров позади укреплений, – словно это был многорукий бог. И при всей своей удали боец был простым легионером, а не центурионом.
Налетев на него, Федор сначала даже подумал, не оставить ли его для Летиса, но тот уже влез в драку между телег сразу с двумя римлянами, и Чайке пришлось самому поддерживать честь командира. Первые три удара Федора легионер отбил с легкостью, ворочая щитом, словно былинный богатырь. Но четвертым Федор отрубил угол щита, а пятым едва не расколол его надвое – по щиту пошла трещина. От неожиданности легионер остановился, а потом отбросил измочаленный щит в сторону, решив понадеяться на свою силу. Этого Чайке хватило. Увернувшись от мощного удара, которым римлянин почти перерубил борт телеги, Федор ушел в сторону и нанес хлесткий удар по руке, сразу же отрубив кисть. Не давая врагу опомниться, он рубанул еще раз по плечу, угодил по шее и бросился дальше. Когда окровавленное тело легионера упало на камни, он уже взбирался на стену по лестнице.
– Сбросить их вниз! – прокричал Федор, одним из первых оказавшись на освобожденном пятачке. – Чтобы ни одного здесь не осталось!
Расправившись внизу с прорвавшимися римлянами, карфагеняне из спейры Урбала и те, что остались от восьмой, последовали за Федором, яростно атаковав римлян и тесня их по всей стене.
Едва поднявшись наверх, Федор своими руками оттолкнул лестницу, на которой находилось сразу трое римлян, пытавшихся проникнуть внутрь укреплений. А потом, едва увернувшись от меча налетевшего легионера, ранил его в бедро и пинком ноги отправил в полет со стены.
– Давай, ребята! – орал в упоении схватки командир двадцатой хилиархии. – Всех туда!
Вскоре прорыв римлян был отбит. Но едва Федор присел на камень, чтобы отдышаться, как новый боевой клич легионеров раздался дальше по фронту, в расположении второй спейры. Этот отряд защищал стену почти в полукилометре от углового бастиона, гораздо ближе к городу. Федор привстал, хотя в этом не было особой необходимости, – сам бастион и прилегавшие к нему укрепления и так находились на самой высокой точке обороны. Отсюда он отчетливо видел большую часть уходивших вниз к городу укреплений. Сейчас, даже со своего места, он видел, что там бушевал настоящий пожар. Горели не только прилегавшие постройки, но и сама стена. А там, где огня не было, легионеры, словно саранча, сыпались за линию обороны карфагенян. Этот прорыв был сильнее того, который они только что остановили.
– Этак они и в тыл ко мне выйти могут, – забеспокоился Федор, – а посмотрев на загибавшуюся стену, которую римляне продолжали штурмовать почти непрерывно, добавил: – Или того хуже, окружить.
Подозвав командиров четырех ближайших спейр, он приказал, стараясь не смотреть на их хмурые лица:
– Выделить мне по двадцать человек из каждой спейры.
Затем снял охрану с арсенала и нескольких складов и с отрядом примерно в сто двадцать человек устремился к месту прорыва. По дороге, еще свободной от римлян, Чайка также снял с «боевого дежурства» половину солдат четвертой и пятой спейр.
– Вот они, – прошептал Федор, когда впереди показались языки пламени и порядки карфагенян, выстроенные на холмах для отражения римлян, которым уже принадлежала вся стена, – мы прибыли вовремя.
Осмотрев в предрассветной мгле римские войска, в исступлении сражавшиеся у стен и с большим трудом пытавшиеся держать строй среди многочисленных бараков, Федор увидел также, что и дальше, у самых стен Тарракона легионеры Сципиона осуществили еще один прорыв первой линии обороны. Этот бой шел почти у ворот.
– Плохо дело, – прикинул Федор, приказав атаковать фланг появившейся на дороге манипулы, – надо быстрее вышвырнуть их отсюда, пока не стало еще хуже.
Но не успел он вступить в бой, как послышались крики в самом глубоком тылу двадцатой хилиархии – у бастиона. Обернувшись, Чайка заметил на фоне бледно-розового неба фигуры легионеров, взобравшихся на стену левее этого сооружения. Оборона трещала по всем швам.
– Черт побери, – сплюнул Федор, надвигая поглубже шлем. – Сколько же людей этот Сципион бросил сегодня против нас? Видно, для него приближается судный день, раз он так хочет захватить Тарракон именно сейчас. Однако придется отступать, иначе потеряю вообще всех.
Последнее соображение пришло к нему, когда он увидел отступление африканцев из других хилиархий на соседних участках, почти у самого города. А когда сквозь грохот сражения к нему каким-то чудом прибыл гонец от Офира с приказом немедленно отступить, Чайка уже был готов к такому повороту. Римляне явно побеждали. Он тут же отослал своих гонцов во все спейры, и вскоре к нему стали стекаться солдаты со всех участков стены, которые он до сих пор оборонял. И отовсюду на отступающих карфагенян наседали римляне, почуявшие вкус победы.
Впрочем, пока Федор ждал своих людей и пытался выкинуть римлян за стену малыми силами, – в чем не очень преуспел, поскольку к легионерам постоянно прибывало подкрепление, – он все-таки оказался в окружении. Несколько манипул уже стояли на дороге между ним и воротами Тарракона.
– Братья! – воззвал к доблести своих солдат Чайка, вскинув фалькату и прохаживаясь с ней перед строем пехотинцев, построенных по спейрам в огромное каре. – Вы храбро дрались, но я получил приказ отступить в Тарракон. Теперь мы должны оставить эту стену и вернуться в город. Нам мешают сделать это всего лишь несколько римских манипул. Так порвем же их в клочья!
Ответом ему были яростные крики и бряцание оружием. Солдаты подняли большой шум, стуча мечами по щитам, и Федору на секунду показалось, что он командует племенем кельтов.
Чайка дал сигнал, и с дикими криками карфагеняне ударили вниз по склону, врубившись в ряды легионеров, которые теперь были повсюду, спереди, слева у стены и даже сзади. Почти не было римлян лишь со стороны внутренних холмов, за которыми виднелся лагерь.
«Хорошо еще, что у них нет конницы», – подумал Федор, с радостью глядя, как развивается его стремительное наступление. Впереди римлян было почти вдвое меньше, чем солдат у него за спиной, поэтому бойцы передовых спейр довольно легко пробили этот живой щит, пытавшийся не допустить возвращения финикийцев из двадцатой хилиархии в Тарракон. Мощным ударом в центре римляне были разделены на две части и почти разгромлены.
– Вперед, солдаты! – орал Федор, увидев свободное пространство за спинами нескольких оставшихся перед ними шеренг легионеров. – Еще удар и мы в городе!
Совершив столь простой маневр и добившись успеха, Чайка вдруг вспомнил, что ему невольно пришлось повторить тактику консулов. Ведь римляне почти никогда не пользовались обходными маневрами и для достижения своих целей всегда избирали мощный удар в центре.
– Учил вас Ганнибал, учил, – приговаривал Федор, нанося удар за ударом по щиту, шлему и туловищу легионера, – а вы так ничему и не научились.
Но сейчас, несмотря на тактическую победу, положение было не самым выигрышным. Проще говоря, это было самое настоящее отступление перед силами превосходящего противника с целью сохранить хотя бы остатки своих солдат. Терзавшие каре карфагенян легионеры постоянно получали подкрепление от тех римлян, что присоединялись к ним, едва успев спуститься со стены. А финикийцы вынуждены были постоянно передвигаться вдоль нее по единственной дороге к воротам.
Последним движением Федор рубанул римлянина по лицу, и тот, выронив оружие, с диким воплем скрылся где-то внизу. Африканцы продолжали продвигаться и уже почти вырвались на простор, когда им во фланг ударила еще одна манипула. А две другие атаковали арьергард, состоявший из спейры Урбала и остатков восьмой.
Движение вновь затормозилось, а вскоре и вообще забуксовало, когда двадцатая хилиархия добралась до места другого прорыва вблизи ворот. Здесь римляне уже владели стеной и даже успели развернуть в обратную сторону несколько карфагенских баллист.
– Вперед! – орал Федор, приходя в еще большую ярость, когда на его колонну начали сыпаться ядра, превращая людей в кровавую кашу. Бросившись на оказавшегося перед ним легионера, он с такой силой рубанул его по шее, что едва не снес тому голову одним ударом.
Вдохновленные примером командира солдаты утроили натиск и опрокинули одну за другой три шеренги красных щитов, вновь приблизившись к свободному пространству, что виднелось уже перед самыми воротам.
Но дело решила неожиданно подоспевшая помощь. Сначала Федор увидел летящие в небе дротики, которые обрушились на тыл римской пехоты, обошедшей его уже и со стороны лагеря. А затем увидел и самих чернокожих всадников, прискакавших к нему на выручку из лагеря. Легковооруженные нумидийцы стремительной лавиной обрушились на римлян, смешав их тылы и заставив половину солдат обернуться вспять. Нумидийцы накатывались и откатывались на них, словно волны прибоя, до тех пор пока римляне не ослабили натиск, вынужденные перейти от наступления к обороне. Несколько отрядов прорвались к захваченной стене и осыпали дротиками разрозненные римские части, пытавшиеся закрепиться на подступах.
Но окончательный удар нанес отряд тяжелой кавалерии, показавшийся из ворот Тарракона. Сотня испанских всадников обрушилась на атаковавших Федора римлян и смяла их последние шеренги, отделявшие отряд от свободного пространства.
Оказавшись на свободе, хилиархия быстро преодолела оставшееся расстояние до ворот, миновала ров с водой по опущенному мосту и вошла в город. Сдерживать натиск ошеломленных контратакой, но не уничтоженных римлян, которые быстро приходили в себя, Чайка предоставил кавалерии. Впрочем, когда последние спейры вошли в город, вслед за ними в открытые ворота влетели испанские всадники, так вовремя пришедшие на помощь. Нумидийцы же, видимо, возвратились в лагерь.
Федор еще не успел пересчитать потери и рассмотреть командира испанцев, чтобы поблагодарить, как рядом с ним уже возник, словно из-под земли, Балезор.
– Офир требует тебя немедленно в штаб! – сообщил он. – А твоих солдат приказано немедленно выставить на стены, римляне уже пошли на приступ у гавани, преодолев наш ров.
– Как это кстати, – недобро ухмыльнулся Федор, сплевывая хрустевший на зубах песок и поглядывая в розовое от первых лучей солнца небо. – Урбал, принимай командование.
Добираясь в сопровождении Балезора и десятка пехотинцев, которых он прихватил на всякий случай, до штаба, располагавшегося в нижней части города, почти у самой гавани, Федор не раз слышал дикие крики, раздававшиеся с близлежащих стен. Несколько раз над его головой пролетали ядра.
– Как им удалось преодолеть ров, – спрашивал удивленный Федор, невольно пригибая голову при каждом попадании ядра в стену и стараясь не отставать от Балезора, – ведь он же довольно широкий? Его не засыпать за одну ночь.
– За ночь они перетащили с берега моря по земле целых четыре монеры  и спустили их во время суматохи в ров, – пояснил Балезор, сворачивая за угол, где им повстречался отряд всадников, проскакавших в сторону ворот, – сразу после начала штурма на твоем фланге. Так у них появились два отличных моста, по которым они смогли подтянуть лестницы и начать штурм здесь. Один, правда, мы уже сожгли.
– А почему вы не сожгли его сразу, – уточнил Федор, – пока корабли еще тащили к берегу?
– Поздно заметили, – отмахнулся Балезор, направляясь к воротам сквозь охрану, узнавшую его. – Офир считал, что ров почти невозможно преодолеть. Да никто не мог и представить, что Сципион придумает такое. Сначала наши баллисты не могли их достать, а когда корабли уже были на воде, под стенами, баллисты стали давать перелет.
– Однако этот Сципион не даст нам покоя, – подумал Федор, невольно вспоминая всевозможные конструкции Архимеда, дававшие возможность атаковать врага и на дальнем и на ближнем расстоянии, – сюда бы хоть часть моего осадного обоза из Сиракуз. Хоть одну гигантскую катапульту Архимеда. Вот тогда бы Сципион у меня узнал, что такое артиллерия.
– О чем это ты? – не понял Балезор, никогда не видевший работу орудий Архимеда в действии. – У нас отличные баллисты.
– Да так, – отмахнулся Чайка, – не бери в голову. Мы римлян отобьем в любом случае.
В штабе царила привычная для Федора, не раз бывавшего в таких местах, суматоха. Появлялись с новыми сведениями о положении дел и уносились быстрее ветра, получив новый приказ, гонцы.
Когда Федор и Балезор поднялись на второй этаж и, войдя в зал, приблизились к столу, на котором была разложена карта городских укреплений, Офир поднял свое скуластое лицо.
– Сколько людей осталось в твоей хилиархии? – спросил он, не тратя время на любезности.
Но Федор не обиделся, Офир свое дело знал и зря людей на смерть не посылал. В этом Чайка уже убедился. Ведь это по его приказу испанская конница помогла отступавшей хилиархии пробиться из окружения.
– Меньше семи сотен, – ответил Чайка, вспомнив невеселые подсчеты убитых сразу после возвращения.
– Все они должны быть на стенах, – приказал Офир.
– Они уже там, – ответил Федор. – Балезор передал мне приказ.
– Теперь ты отвечаешь за всю восточную стену и ворота, – добавил Офир.
Федор не до конца понял смысл сказанного – с одной неполной хилиархией никак нельзя было удержать половину города – и на всякий случай уточнил, проведя рукой по своей оцарапанной щеке:
– Это не та стена, что сейчас штурмуют римляне?
– Она самая. Ее держит твой помощник Карталон. Так что ты можешь отправляться немедленно. Когда отобьешь штурм, явишься с докладом.
Услышав это, Федор немного повеселел, но, поискав глазами советника Асто и не найдя его в обширном зале, все же не смог удержаться от вопроса:
– А где сейчас помощник сенатора Ганнона?
Офир, уже забывший о существовании Чайки, вновь был вынужден оторваться от карты. На его лице читалось неподдельное удивление.
– Почему ты спрашиваешь о нем? – произнес командир африканцев, пристально рассматривая Федора поверх голов офицеров. Чайка был в запыленном и окровавленном доспехе, разительно отличавшемся от еще не испачканных кирас других командиров, не успевших пока побывать в бою.
– У нас остался один незаконченный разговор, – туманно ответил Федор, не решаясь в присутствии других выложить Офиру всю правду, хотя очень хотелось, – и я надеялся увидеть его здесь.
– Боюсь, ты не скоро закончишь это дело, – неожиданно усмехнулся начальник африканцев, – сегодня ночью корабль советника, несмотря на мои уговоры, попытался прорваться сквозь римское окружение. И, хвала богам, этот дерзкий прорыв ему удался. Так что он сейчас уже на пути в Новый Карфаген, да сохранит его Баал-Хаммон!
– Прорвался под покровом темноты сквозь строй римлян? – повторил сильно разочарованный Федор, качая головой так, словно ничего другого и не мог услышать. – Этого следовало ожидать.
И не обращая внимания на округлившиеся от еще большего удивления глаза Офира, покинул штаб. «Птичка ускользнула, – горько усмехнулся Федор, спускаясь по каменным ступенькам лестницы со шлемом в руках, – ну что же, придется дождаться Гасдрубала и предупредить его обо всем. Надеюсь, он не оставит это дело без последствий».

Глава двадцатая
Дочь Гасдрубала

Стены Нового Карфагена были гораздо мощнее, чем стены Тарракона. Они были почти такие же мощные, как оборонительные сооружения самой столицы пунов, и все же с метрополией не могла сравниться ни одна крепость из тех, что видел Чайка.
Достаточно долго взирая со стены на колыхавшееся внизу море, чтобы убедиться в отсутствии римского флота, взявшего моду в последнее время появляться в непосредственной близости от города, Федор перевел взгляд с чистого горизонта на корабли, запрудившие гавань.
Здесь стоял настоящий флот, – только крупных кораблей Чайка насчитал больше пятидесяти квинкерем, – и это не принимая во внимание того, что половина эскадры Гетрамнеста погибла в бою с римлянами, а еще три десятка судов ушли на помощь осажденному Тарракону.
Предстояла новая мощная операция против римлян, но руководить ею должен был уже новый командующий. Сенат неожиданно прислал замену Гасдрубалу, перед тем как вызывать его в Африку.
Впрочем, Федор немного сомневался в том, что смена командующих произошла так уж неожиданно, да и выбор нового главнокомандующего Испанской армией его слегка удивил. Им стал еще один брат Ганнибала Магон, тот самый, с которым Федор участвовал в свое время в «великом посольстве». Ездил просить подкреплений, да так и не получил.
Некоторое время назад вместе с Гасдрубалом Чайка прибыл в Новый Карфаген, где узнал о том, что сенатор Астор, благополучно доплывший сюда из Тарракона, сразу же отправился в столицу. Буквально на следующее утро советник отплыл в Карфаген и добрался туда тоже благополучно, о чем сообщил позже новый советник, прибывший в Испанию с небольшим флотом и новым командующим.
– Удивительное везение, – хмыкнул Федор, едва услышал об этом от Балезора, который прибыл сюда по штабным делам вместе с ним, – как ловко он миновал все римские корабли. Словно сам плыл на невидимом или флотоводцы Сципиона вдруг все разом ослепли.
– Боги хранили его, – ответил на это Балезор, не обративший на слова Чайки особенного внимания.
– Ну да, – кивнул тот, – конечно, боги.
«Я знаю, что он встречался с римлянами, – подумал тогда Чайка, – а он знает, что я его видел и вряд ли оставлю в покое. Может быть, он думает, что мне никто не поверит. Он все же помощник влиятельнейшего сенатора, а я лишь солдат. Но на его месте я бы свидетелей не оставлял. К чему ненужные разговоры? Так что, брат Федор, смотри в оба. И здесь, и в Африке. Мало ли что может с тобой случиться».
Осада Тарракона между тем не была закончена. Но когда Федор принял предложение Гасдрубала отправиться на некоторое время в Африку, где вспыхнул какой-то мятеж на подотчетных ливийских территориях, Чайка согласился, испросив разрешения взять с собой хотя бы собственную двадцатую хилиархию. Гасдрубал разрешил взять даже все прибывшие с ним силы, поскольку на замену им уже подошли новые хилиархии Аравада, прибывшие с Гетрамнестом. Впрочем, выбора у Чайки особенного не было. Ганнибал предписывал ему быть всецело в распоряжении своего брата до тех пор, пока в нем будет нужда. А кроме того, Федора до сих пор мучил вопрос, кто же плетет интриги, в которых он против воли оказался замешан. Довольно жирный след, потянувшийся за помощником сенатора Ганнона, вел прямиком в метрополию. Гасдрубал направлялся в Ливию, что было совсем рядом. И Чайка, если выпадет случай, намеревался использовать это совпадение.
Первым делом, когда Гасдрубал вновь явился с войском из Илерды на помощь осажденному городу и отшвырнул римлян от стен, вернув карфагенян на передовые рубежи, Чайка напросился к нему на прием, где неожиданно застал и второго брата.
– Рад видеть тебя, Федор, – приветствовал его по-дружески Магон, облаченный в кирасу из темного металла. Он сидел в кресле напротив окна и выглядел немного утомленным.
– И я рад видеть вас целым и невредимым, – ответил Чайка с поклоном, – осмелюсь спросить, затянулась ли ваша рана?
– Еще болит, особенно когда дует ветер с моря, – признался Магон, осторожно проводя рукой по своему боку.
Слова Федора явно заставили его вспомнить о прошлых неприятных событиях, что было видно по его лицу, сделавшемуся на миг суровым. Федор сразу пожалел о своих неуклюжих выражениях заботы, но его волновал еще один вопрос.
– Нашли ли убийцу, – Чайка снова поперхнулся, – бандита, напавшего на вас?
– Нет, – просто ответил Магон, – хотя эти толстозадые сенаторы и сотрясали воздух угрозами, так никого и не нашли. И подкреплений не дали ни мне, ни моему брату. Впрочем, это ты и сам знаешь. Ты ведь был все время рядом с Ганнибалом, пока я вынужден был ждать возможности вырваться из Карфагена хотя бы в Испанию, если не к войскам Ганнибала. – Магон подался чуть вперед и, посмотрев на Федора заговорщическим взглядом, добавил: – Но я-то знаю убийцу. Я нашел его и того, кто его послал. И уверяю тебя, друг Чайка, лучше бы он сделал свое дело чисто. Поскольку теперь возмездие настигнет неотвратимо. Его самого и его хозяина, пребывающих в спокойном заблуждении о своей судьбе. Все муки жертвенного костра покажутся им просто наслаждением по сравнению с тем, что я с ними сделаю. Осталось ждать недолго.
– Что же, я рад, что вы нашли его, – ответил Федор, отвешивая еще один поклон. – Да поможет вам Баал-Хаммон в вашем отмщении.
– Нет, прав был Ганнибал, – усмехнувшись, заявил вдруг другой брат, когда-то давно, еще до похода на Рим, бывший свидетелем похожего разговора. – Этот Федор Чайка выражается скорее как хитроумный сенатор, чем как военный. И, помяни мое слово, он еще покажет себя.
Чайка слегка вздрогнул от такой похвалы, прозвучавшей из уст потомственного военного скорее как издевательство.
– И тем не менее я тебя слушаю, – сказал Гасдрубал, присаживаясь на другое кресло, – ты хотел сообщить мне нечто важное. Выпей вина, промочи горло и начинай. У нас мало времени. Я жду начала нового штурма.
Жестом он разрешил Федору тоже сесть, хоть тот и был в запыленных доспехах.
Чайка сел, выпил вина из бокала, стоявшего перед ним на столе, и рассказал братьям о своем ночном рейде в тыл к римлянам. О том, что, ворвавшись в караульное помещение, видел там сенатора Асто, как тот сбежал, как он схватился с каким-то римским военачальником, ранив того в руку, и про монету, что нашел на груди его мертвого слуги.
– Когда у меня появилась возможность, я прибыл в штаб, чтобы убедить Офира арестовать предателя, – заявил Федор, – но он уже отплыл в Новый Карфаген, каким-то чудом миновав все римские кордоны.
– Хм, – заметил Магон, – это действительно странно. Такое не удавалось даже соединению наших кораблей. А когда я только отправлялся в Испанию, то видел, как он уже прибыл в Карфаген, хотя ничего не слышал о том, что сенат отозвал своего советника, который должен был все время находиться возле тебя. Такая смена обычно происходит громко. Может, он действительно бежал?
– Так это ты тот боец, что ранил в руку самого Сципиона? – громко рассмеялся Гасдрубал, не обратив, как ни странно, на информацию о советнике никакого внимания. – Вот это да, брат знал, кого прислать мне в помощь. Что же ты его не убил? Мог бы обессмертить свое имя.
– Он и так теперь будет известен всем высокопоставленным римлянам, – вставил слово Магон, – я слышал, у тебя были счеты с самим Марцеллом.
Чайка пропустил слова насчет Марцелла мимо ушей, чтобы не всплыло имя Юлии. Хорошо еще никто не спрашивал его, почему он убил Памплония.
– Я не знаю его в лицо, – поскромничал Федор, припоминая богатые доспехи римлянина, с которым ему пришлось схватиться в узком пространстве, – разве это был сам Сципион?
– Он самый, – кивнул Гасдрубал, – верные люди в стане римлян мне уже доложили об этой стычке, но я никак не мог подумать, что это ты.
Он встал и в молчании прошелся по небольшому залу, обставленному достаточно просто, без лишней помпы. Магон и Федор также молча смотрели, как он измеряет пространство своими шагами.
– А что касается сенатора, – проговорил он, наконец обернувшись к Чайке, – я проверю твою информацию. Никто не может обманывать меня и предавать Карфаген, даже советник сенатора Ганнона. Если ты прав, он понесет наказание в любом случае, пусть даже сенаторы запретят мне это делать.
Гасдрубал помолчал, стараясь подобрать нужные слова.
– Но, прежде чем мы отправимся в Ливию, хочу дать совет, – проговорил он, словно прочитав мысли Федора, которого просто раздирало любопытство, – даже если ты в чем-то прав, не стоит тебе лезть в это дело слишком глубоко, Чайка. Эти игры опасны. Целее будешь. Просто воюй честно, как ты умеешь, а политикой предоставь заниматься нам. Однако я благодарен тебе за то, что ты так хорошо служишь нашему дому.
На том разговор и закончился. А на следующий день небольшое войско Гасдрубала, пополненное за счет трех потрепанных хилиархий Чайки, покинуло Тарракон, направившись уже знакомой дорогой обратно в Новый Карфаген. Незадолго до этого Гасдрубал рассказал ему о смерти Атебана и гибели всей его хилиархии.
– После того как я отогнал римлян от Илерды, лазутчики сообщили мне, что небольшой флот поднялся по реке и зашел нам в тыл, захватив переправу через Ибер, – неожиданно проговорил Гасдрубал, когда они ехали рядом на конях, минуя последний до реки перевал, где Чайка видел в прошлый раз мертвые тела римлян и карфагенян, – я немедленно отправился туда сам, зная о том, что твои люди держат мост и от них давно нет вестей. Но было поздно. Когда я прибыл, переправа была полностью в руках солдат Сципиона, ожидавших подхода подкреплений. Но вместо свежих сил появился я и утопил их всех в водах Ибера, захватив десяток бирем. Однако Атебан и все его воины погибли.
– Не повезло, – сказал Федор, пожалев о столь быстрой смерти своего военачальника и потере людей, – так и не удалось ему здесь повоевать толком.
– Он умер как герой, – сказал на это Гасдрубал, – пленные римляне рассказали, что едва смогли взять мост, столь сильным было сопротивление. Атебан уничтожил больше половины римлян, что приплыли на кораблях, поэтому моя победа была легкой. Я приказал похоронить его с почестями как героя.
День выдался жарким. Когда войско достигло того самого моста, Федор заметил вдоль дороги множество трупов римских солдат, которые клевали птицы.
– Всех погибших карфагенян похоронили, – заметил Гасдрубал, когда мост остался позади, – а этих погибло так много, что еще не успели сжечь, вот и пируют стервятники. Жаль, ни одного из братьев Сципионов среди них нет.
При упоминании этого имени Федор даже расстроился. «Как же так, черт возьми, – терзал он себя, разглядывая желто-песчаные горы, поросшие сухим кустарником, – ведь он был у меня в руках. Впрочем, как и Марцелл, однажды. Везучие мне достались римляне. Ну да ничего, прекрасный Памплоний наконец встретил свою смерть. Придет и их час».
Он на мгновение задумался о том, как расскажет Юлии об этом. Но потом отогнал эту мысль от себя. В ближайшем будущем о возвращении можно было и не думать. Сначала предстояло путешествие в Африку с армией Гасдрубала, а уж потом можно было подумать и об Италии.
«Интересно, что там происходит? – размышлял Чайка, подумывая, не спросить ли об этом командующего, но тот казался погруженным в собственные мысли. – Не пошел ли уже Ганнибал на Рим?»
Однако интуиция подсказывала ему, что Ганнибал пока находится там же, где он его и оставил. А все самое главное происходит сейчас здесь, в Испании. Вернее, там, где находится Гасдрубал. Федор не мог себе объяснить этого, фактов не было, но догадки казались ему верными.
«Будущее покажет, – решил он наконец, – недолго осталось ждать. Скоро уже будем на месте».
Через несколько дней они прибыли в Новый Карфаген, где Чайка с удивлением увидел огромный флот и большую армию, усиленную осадным обозом и двадцатью слонами. В основном здесь были испанцы – иберы, кельты, лузитаны и множество других местных народностей из подвластных Карфагену отдаленных провинций, названия которых Чайка еще не запомнил. Африканскими можно было назвать только его хилиархии. Солдат было так много, что кораблей могло и не хватить, но Гасдрубал успокоил его, сообщив, что скоро прибудет еще один флот из Гадеса, а высадка на побережье будет происходить в несколько этапов.
– Ждать всех не будем, – сказал главнокомандующий, беседуя с Федором в порту незадолго до отправления, – когда первые двадцать тысяч займут свое место на кораблях, отплываем. Остальные догонят нас в Африке.
Когда началась погрузка на корабли, Чайка, находясь под впечатлением от той военной мощи, с которой они собирались отплыть в Ливию, все же поинтересовался у своего нового начальника:
– А с кем мы будем воевать?
Федору казалось, что с такой армией вполне можно было идти в поход на Рим. Например, на помощь Ганнибалу.
– Мы должны подавить мятеж царя Масиниссы, – ответил Гасдрубал и, видя по лицу Чайки, что тот слышит это имя впервые, пояснил: – Это один из наших нумидийских вассалов, как и царь Сифакс. Оба поставляют Карфагену своих всадников.
Федор кивнул, нумидийцев, с которыми ему приходилось воевать, он знал прекрасно. Первоклассные наездники и разведчики. Теперь, похоже, из союзников они стали врагами. Не все, конечно. Как оказалось, и среди темнокожих вассалов Карфагена были разногласия. Впрочем, повод, из-за которого восстал Масинисса, его даже несколько позабавил.
– Почему он восстал, – все же решился узнать Федор, – разве ему мало платили?
– Нет, просто Масиниссе приглянулась моя дочь, – сообщил неожиданно Гасдрубал, – и Сифаксу тоже. Но сенату было важнее сохранить дружбу с Сифаксом, у которого больше земель и воинов, и они принудили меня отдать ее замуж за него, хотя я и обещал дочь Масиниссе. 
Федор помолчал, обдумывая услышанное, и, кажется, понял, из-за чего разгорелась война. Следующие слова Гасдрубала только убедили его в этом.
– Масинисса обиделся на меня, восстал и заключил мир с римлянами, едва узнал об этом, – пояснил Гасдрубал, глядя куда-то в морскую даль. – Сципион немедленно воспользовался этим, перебросив в Ливию часть своих легионов и военных советников, чтобы мятеж горел подольше. И вот теперь я вынужден уничтожить Масиниссу, хотя должен признать, что не осуждаю его. Я поступил бы так же.
«Вот оно что, вечная проблема, – осторожно, так чтобы не заметил собеседник, улыбнулся Чайка, – любовный треугольник, способный вызвать войну между союзниками. Серьезное дело. Только оно Гасдрубалу, похоже, не слишком по душе. Ведь получается, он не сдержал слова, пусть даже его и вынудили к этому сенаторы. Брак на таком уровне – дело тонкое».
Теперь было ясно, куда и зачем они плывут. А Федор даже, грешным делом, успел подумать, что Гасдрубал водит его за нос и вместо Ливии на самом деле собирается отплыть в Тарент. Хотя червячок сомнения все же терзал командира двадцатой хилиархии даже после откровений командующего, – зачем понадобилось присылать его сюда, если у Гасдрубала было достаточно сил, чтоб отбить римлян и справиться самому. «Неужели все дело в письме, которое нельзя было поручить другому, – озадачился Чайка, – и братья все же ведут какую-то игру, не посвящая меня в суть?»
Вскоре, однако, конкретные заботы заставили позабыть его все сомнения. Размышлять о хитросплетениях политики было некогда, и он решил последовать совету Гасдрубала. Нужно было грузить солдат на корабли.
К своей радости, Федор среди стоявших в порту квинкерем отыскал «Агригент», корабль Бибракта. Получив у главнокомандующего разрешение вновь использовать его, он немедленно погрузил на «Агригент» часть своей хилиархии, а на остальные выделенные суда пристроил солдат Карталона и Адгерона. К счастью, никто из его офицеров больше не погиб на этой земле, и, отправляясь в Африку, Чайка мог опереться на знакомых людей.
Через пару дней все было готово. Флот Гасдрубала вышел в море. День был ясный, а ветер попутный. Корабли подняли паруса, направившись к берегам Ливии. Караван из множества судов, вытянувшись в две параллельные линии, шел быстро, и вскоре скалистый берег стал пропадать из вида.
– Прощай, Испания, – подумал Федор, глядя на исчезавший за горизонтом берег, – и здравствуй, Африка.
Впрочем, до Африки еще надо было доплыть. Римляне, несмотря на близость карфагенских владений, чувствовали себя здесь довольно вольготно. Их эскадры и большие соединения кораблей даже рисковали бороздить воды у самого африканского побережья, словно издеваясь над финикийскими моряками. Ведь Карфаген уже много веков считал эти воды чуть ли не своими внутренними, стараясь не пускать за Мелькартовы столбы купцов из других стран, особенно из Греции и Рима. Но настали другие времена. Рим возмужал и окреп, а после первой войны с пунами стал все чаще беспокоить их даже на своей сухопутной территории, не говоря уже о море.
«Ничего, – думал Чайка, разглядывая волны лазурного цвета, среди которых резвились дельфины, сопровождавшие их от самых берегов Испании, – еще несколько месяцев, от силы полгода и мы раздавим Рим, а затем добьем и всех остальных, окопавшихся вдали от берегов Тибра».
Он был удивлен, что братья Сципионы, еще не одержав победы в Испании и зная о положении в Риме, активно вмешивались во внутренние дела Карфагена, стараясь сеять раздор между его вассалами, используя для этого любую возможность. В этом случае размолвка между Гасдрубалом и Масиниссой из-за прекрасной дочери карфагенского вельможи пришлась как нельзя кстати. Если верить Гасдрубалу, так и не взяв Илерду и Тарракон, братья уже перебросили часть легионеров прямо в Ливию, в самое сердце владений пунов.
«Впрочем, их можно только похвалить, – все же отдал должное Федор римским политикам, – они далеко не дураки и смотрят вперед. Чем больше проблем у Карфагена на собственной земле, тем меньше его сенат будет уделять внимания просьбам Ганнибала или Гасдрубала о помощи. Скорее даже привлечет их обратно в метрополию, чтобы защитить себя. Ведь им кажется, что из Карфагена виднее, как вести войну за морями. Да так, в сущности, уже и происходит, во всяком случае с одним из братьев».
На следующий день с рассветом Федор услышал звуки труб и зычные окрики командиров гребцов. Выйдя на палубу, Чайка увидел соединение римских кораблей примерно из пятнадцати квинкерем и десятка триер, которое бесстрашно атаковало почти втрое превосходивший их караван финикийцев.
В этом плавании «Агригент» не был флагманом и находился почти в самом конце колонны. Позади него шли еще два военных корабля, а за ними виднелись многочисленные транспортные суда, перевозившие слонов и коней. Поэтому Федор, не вступая в бой, имел возможность видеть все со своего места на корме. Рядом с ним находился капитан Бибракт, а также Летис и Урбал, которых он вызвал, чтобы поделиться последними новостями. Оба друга не общались с ним накоротке с того самого момента, как Чайка привел своих людей в Новый Карфаген.
Сражение началось атакой триер на головные суда каравана. Где-то среди них находилась квинкерема, на которой плыл Гасдрубал. Едва поняв направление главного удара, Чайка подумал, что римским капитанам это тоже отлично известно. Ведь они видели, что легче всего нанести большой урон, напав на замыкавшие колонну транспорты, оставив армию без обозов. Но не сделали это.
«Значит, их цель – Гасдрубал, – почему-то быстро принял это на веру Федор, – посмотрим, как далеко они готовы зайти».
Триеры римлян бросались в атаку как голодные акулы и, несмотря на то что их встретили триеры карфагенян, смогли прорваться сквозь строй охранения и даже таранить две квинкеремы. К счастью, ни на одной из них Гасдрубала не было – его корабль был хорошо известен и виден Чайке. Квинкерема Гасдрубала шла на правом фланге строя, отделенная от римлян множеством кораблей. Но римляне, не обращая внимания на потери, ввели в бой все имевшиеся корабли. Закипело мощнейшее сражение. В воздух взлетели зажигательные снаряды, и ясное небо над караваном окрасилось черными дымами.
– Смотри, Бибракт, уже четыре корабля горят! – не выдержал Чайка. – Упорные римляне нам попались.
– Это верно, – кивнул капитан, – правда, их триеры уничтожены почти все. Ни одна не прорвалась к кораблю Гасдрубала. А квинкеремы увязли в абордажных боях.
– Мы их победим, – вставил слово Летис, – тут и думать нечего.
– Победим, конечно, – согласился Федор, переводя взгляд с лица друга обратно на море, где уже стало тесно от полыхавших кораблей, – на этот раз у нас больше сил. Но чего это будет стоить.
– Да, Масинисса может поблагодарить своих новых друзей, – заметил капитан.
– Ты знаешь, куда мы плывем? – удивился Федор.
– Конечно, – признался капитан, – хотя мне только и сказали, что мы плывем в Ливию, но во флоте все об этом говорят.
– О чем об этом? – уточнил Федор, пристально взглянув на капитана.
– Про царя нумидийцев, который влюбился в дочь нашего командующего, – нехотя вымолвил Бибракт, – и про то, что его обманули, отдав девушку Сифаксу. Теперь будет война. Иначе зачем нам столько солдат.
– Пожалуй, ты прав, – кивнул Федор, уязвленный тем, что узнал о настоящей подоплеке событий едва ли не позже всех. Все-таки иногда он по-прежнему ощущал себя здесь чужим, пришельцем из другого мира. Воюя в Италии, Федор мало интересовался новостями жизни в метрополии. Не до того было. А здесь, оказывается, кипели страсти ничуть не меньше, чем там. И наверняка все, включая капитана корабля, да Федор не удивился бы, узнав про матросов, были в курсе дела. Слухами, как известно, земля полнится.
– А ты видел дочь Гасдрубала? – спросил вдруг Федор, мысленно отдаляясь от политических проблем.
– Один раз, – ответил Бибракт, с удивлением посмотрев на своего командира, словно тот мог видеть ее чаще.
– И какая она? – не отставал Федор.
Бибракт помолчал, скрестив руки на груди, словно размышляя, что можно говорить Федору, а чего нет. Но, видимо, решил не темнить.
– Красавица. За такую можно жизнь отдать.
«Похоже, дело тут не в политике и не в деньгах, – подумал Федор, услышав это. – Масинисса был влюблен, а теперь еще и серьезно обижен. В общем, легкой победы нам не видать. Война будет не на жизнь, а на смерть, раз в деле замешана женщина».
Невольно Чайка вспомнил свою Юлию, оставшуюся в Таренте, и то, с каким наслаждением он убил Памплония, едва повстречав его. Просто изрубил на куски. А если бы выпал случай, то сделал бы это снова, не колеблясь. Чувства Масиниссы стали ему понятны. Оскобленная любовь жаждет мести. Только мести. И плевать, на что можно пойти ради этого.
Между тем сражение закончилось. Едва вырвавшись из окружения, несколько римских квинкерем уходили в открытое море, спасаясь от преследования карфагенян. Но это преследование вскоре прекратилось, и все суда вернулись в строй колонны, продолжившей путь к берегам Африки. Почти вся римская эскадра погибла, нанеся при этом значительный ущерб финикийцам ценою жизни своих моряков.
Вообще у Федора создалось впечатление, что римляне дрались так отчаянно, словно перед ними стояла задача не просто пустить на дно как можно больше финикийских кораблей, но изо всех сил старались не пустить Гасдрубала в Африку. Чайка вспомнил советника Асто и вновь подумал о том, что явно упустил что-то во всей этой схеме с несчастной любовью, монетами, послами, предательством и римлянами. Предательство, конечно, было. Только вот кто и кого предал, Федор уже не понимал до конца. И хотя с поступком Сифакса было все ясно, не выстраивалось у него в голове логической цепи, слишком много в ней было общих мест и неизвестных. И хотя Гасдрубал прямо намекнул ему, что лучше не лезть в игры политиков, Федор уже не мог остановиться. Слишком уж глубоко влез, пусть и против воли. Теперь ему больше прежнего хотелось знать, кто же за всем этим стоит, даже невзирая на опасность для собственной жизни, которая теперь могла грозить ему не только на поле битвы.
Следующим утром наконец показались берега Африки, и флот пристал к побережью в удобной гавани неизвестного городка, оказавшегося владением царя Сифакса. Едва спустившись на жаркий берег Нумидии, Чайка узнал еще одну новость, добавившую ему пищи для размышлений.
– После того как мы выгрузим солдат и слонов, – сообщил Гасдрубал всем командирам, собрав их на первое совещание в лучшем каменном здании порта, небогатом на особняки, – мы немедленно выступаем в сторону Цирты. Там, в своей столице, к нам присоединится и сам царь Сифакс с пятью тысячами всадников. Он уже прислал своих послов с извинениями, что не смог встретить меня лично, – Масинисса, лагеря которого находятся на земле, захваченной у сенатора Ганнона, напал на одно из его пограничных владений. Там сейчас идут жестокие бои. Так что нам следует поторопиться. До Цирты нам идти не меньше четырех дней.
Узнав, что главный «очаг возгорания» произошел не где-нибудь, а именно в обширных ливийских угодьях сенатора Ганнона, Федор не очень удивился. Слишком уж много в последнее время было связано совпадений с этим именем. И напротив, никаких новых подозрений насчет своего благодетеля Магона у Чайки не возникло, что не могло его не радовать.
«Видимо, зря я грешил на него, – подумал Федор, рассеянно слушая, где и когда должны построиться хилиархии для похода, – старик наверняка друг Ганнибала, а тот его человек в Лилибее мог быть действительно предателем. У такой известной личности, как Магон, много людей, и не все могут быть благонадежными».
От этих размышлений Федор немного повеселел. Кроме того, не стоило забывать и про «политические программы» противоборствующих партий. Федор, конечно, не все знал о противоречиях внутри сената, но кое-что слышал в штабах и на совещаниях, и одно было очевидно. Магон выступал за активную колонизацию. Морской флот всегда пользовался его поддержкой, и Ганнибал с его заморскими походами тоже. Сенатор же Ганнон не хотел войны с Римом и ратовал за расширение сухопутных владений Карфагена на континенте. Тем более что Ганнон был очень богат, имел огромные земельные угодья вблизи столицы и даже в Ливии, о чем Чайка только что узнал.
«Что ему стоило подкинуть идею Масиниссе, использовав обиду на Гасдрубала, – прикидывал Федор, уже вернувшись на берег и глядя, как выгружаются с корабля по сходням его солдаты. – Сговор вполне мог быть. Ведь его человек общался с римлянами. Этот Ганнон наверняка отсылает вести самому Марцеллу. Да и в решении судьбы дочери Гасдрубала тоже мог поучаствовать».

Глава двадцать первая
Томы и Одесс

Первый из своих городов, который они отбили у греков, вновь появившись в дельте Истра, был Тернул, с которым Ларина связывало так много воспоминаний. Именно здесь он оставил свою триеру с бойцами и Гнуром, сгинувшим навсегда. Именно отсюда он уехал в гости к старейшине Иседону, которого теперь жаждал задушить собственными руками. Тем более что отсюда до берега моря оставалось уже недалеко, если по прямой.
Путь сюда оказался, однако, труден. Прежде чем добраться до Тернула, от которого было уже и рукой подать до большой воды, Ларину пришлось выиграть несколько морских и сухопутных сражений у греков. А по мере продвижения их сопротивление лишь возрастало. Так что, захватив после кровопролитных боев Тернул, Ларин решил дать своей новой армии небольшой отдых.
Впрочем, еще на подходе к дельте, дня за три, Леха не раз подумывал сделать пешую вылазку и добраться с десантниками до Одесса. Поскольку в этом месте полноводная река совершала поворот и долгое время текла вдоль побережья, на котором друг за другом располагались греческие фактории. Ближе всех Томы, а потом тот самый Одесс, где обосновался старейшина-предатель. Дальше, в сторону пролива, стояли Месембрия и Аполлония.
Но приказ Иллура был ясен – прежде всего пробить выход к морю, освободив дельту реки от греческих кораблей. Осадами городов не заниматься. А греческие колонии были укреплены хорошо. С наскока не возьмешь. И Леха, хочешь не хочешь, вынужден был выполнять приказ, отложив сведение личных счетов на потом.
– Только бы эта сволочь не сбежала опять, – переживал Ларин, расхаживая по стене, с которой наблюдал за ремонтом поврежденных в последнем бою с греками кораблей, – только бы не спугнуть. А то ищи потом, как ветра в поле. Скользкий старик.
Как и раньше, у самых стен встала лагерем конная армия Аргима, которого кровный брат вновь выделил адмиралу в помощники для освобождения дельты Истра. На сей раз у Аргима было почти тридцать тысяч всадников, которые оказали большую помощь морякам и морпехам скифского адмирала.
С того момента, как они покинули крепость, отбившись от воинов Аргоса, и устремились вниз по течению, ни одна стоянка не проходила спокойно. Все время какой-нибудь отряд нарушал отдых скифских моряков, внезапно появляясь из глубины примыкавших к воде лесов и холмов. По берегу их постоянно сопровождали то явно, то тайно, но ни на миг не выпускали из вида. Не было случая, чтобы ночь прошла спокойно, и Ларин, отдавая приказание о ночлеге, уже заранее искал место, которое будет легче оборонять, даже не надеясь хорошо выспаться.
Поначалу это были местные племена, решившие отказать Иллуру в повиновении. А затем, когда они вошли в земли, смыкавшиеся с греческими полисами, появились и сами греки. Сухопутные отряды из Том и Одесса действовали решительно, и если бы не конница Аргима, железными потоками растекавшаяся по прибрежным землям, то вряд ли эскадра скифского адмирала дошла бы до Тернула даже в том потрепанном виде, который она имела сейчас. Ведь на воде тоже было не все спокойно.
В одной из таких стычек греки из Одесса едва не захватили в плен мирно спавшего Каранадиса. Этот гений подрывного дела, как выяснилось, был довольно ленив во всех вопросах, кроме изготовления горшков с зажигательной смесью. Он не проснулся даже тогда, когда греки прорвались к самому побережью, и несколько гоплитов успели вскочить на палубу приткнувшейся к берегу триеры, прежде чем получили по стреле в грудь.
Двое из них подхватили спавшего на палубе Каранадиса под руки и поволокли в сторону ближайшего холма, решив, что он может быть ценным пленником. Но Ларин, увидев это, догнал их с небольшим отрядом пехотинцев и собственноручно зарубил обоих на глазах изумленного алхимика, который спросонья не мог понять, что происходит. А когда увидел окровавленные трупы и узнал доспехи родного Одесса, едва не упал в обморок от опасности, что только что миновала.
– Не боись, – успокоил его адмирал, вытирая о траву окровавленный клинок, – ты мне еще Иседона должен выдать. Так что умирать тебе, брат, рановато.
Небольшой флот Ларина, который он забрал с собой из крепости и пополнил в промежуточных портах, основанных скифами, выдержал три жестоких сражения с объединенным флотом Том и Одесса. Ларин уничтожил всех греков, противостоявших ему, но и сам потерял почти половину кораблей. Несколько триер сожгли «летучие отряды», нападавшие на его стоянки по дороге к Тернулу. Поэтому, как ни торопил его Иллур, увязший в сражениях с гетами в глубине степных территорий, очистить водный путь, адмирал решил дать морякам отдых, а кораблям ремонт.
До побережья было уже недалеко, но Ларин не торопился, рассылая разведчиков в греческие полисы. Вскоре подтвердилась информация пленников, захваченных еще в бою с первой триерой греков. Томы и Одесс еще имели в запасе корабли, которые немедленно ввели в дельту, готовясь к дальнейшим атакам скифов или, скорее, к собственному контрнаступлению. Со дня на день ожидалось появление в этом районе афинской эскадры. По суше, вдоль побережья, двигался корпус фиванцев, который не пошел через горы, чем только облегчил задачу Иллуру и македонскому царю, совместными усилиями рассеявшим высланные к ним навстречу армии Аргоса и Аркадии. Правда, и здесь все прошло не так уж гладко. Основное македонское войско, державшее перевалы, было уничтожено Аргосом, воины которого и повстречались с адмиралом. Филипп в спешном порядке теперь набирал новую армию по всем закоулкам своей немалой, по греческим меркам, державы. А охрана перевалов временно стала делом скифов. Именно там Иллур и задержался. Разбив аркадцев, он все же вышел к назначенному месту встречи с небольшим опозданием, где и обнял кровного брата.
– Завтра же я переправлю свою армию на другой берег реки и отправлюсь к столице, – заявил Иллур, не успев появиться на берегах Истра, – разведчики сообщили мне, что геты ждут моего появления и все чаще нападают на наши поселения. Я должен уничтожить весь этот род, иначе он не оставит меня в покое.
– А мне что делать? – уточнил Ларин, уже подозревавший, что надолго здесь не задержится.
– Ближние перевалы в наших руках, так что пока здесь будет спокойно, и ты тут не нужен, – разъяснил Иллур, попивая вино в своем походном шатре и поглядывая на сундук с римским золотом, который преподнес ему кровный брат, – ты, Ал-лэк-сей, отправишься дальше и очистишь мне водный путь до самого моря. По нему должны ходить только мои корабли.
– Очищу, конечно, – кивнул адмирал, – да только сил там у греков гораздо больше, чем у меня, даже если все, что мне рассказали пленники, поделить на два.
– Отправь гонца посуху в Тиру, пусть тебе еще кораблей пришлют, – отмахнулся Иллур, вытирая усы, – или Гилисподис новые построит. Он ведь этим только и занят. Пока мы в походе были, должен был еще несколько кораблей на воду спустить. Можешь взять, но не все.
– Почему? – озадачился Ларин. – Что там охранять, в тылу, если здесь от греческих триер не продохнуть?
– Нельзя, – повторил Иллур, – что-то неладное творится с сарматами, надо выждать, пока не получу верных сведений.
– А что с сарматами не так? – насторожился Ларин, невольно вспомнив последний разговор с Исилеей перед расставанием. – Они же должны были гетов бить уже давно. Я думал, эта бой-баба Орития всех извела.
Иллур нахмурился.
– Мы с Оритией разделились в горах. Она первой прошла через освобожденные перевалы, но в назначенный час не явилась к месту сбора, – проговорил Иллур сквозь зубы, – а потом мне донесли, что сарматы по приказу Гатара ушли в Крым и что их царь тайно принял послов от римлян.
– Разве он дружил с римлянами? – не поверил своим ушам Леха. – Зачем тогда послал с нами войско против них?
– До сих пор не дружил, – осторожно заметил Иллур, – но сейчас все меняется, брат. И никто не знает, что будет завтра. А потому…
Он встал и прошелся по юрте.
– Часть кораблей останется в портах. Особенно в Крыму, который к Гатару ближе всех.
Услышав о таких вариантах развития событий, Леха даже слегка напрягся оттого, что его немедленно перебросят в Крым укреплять тылы в ожидании возможного нападения сарматов. Но это могло произойти не раньше, чем он разделается с греками тут. А здесь все только начиналось. Прибытие фиванцев и афинян создавало большой перевес сил не в пользу скифов в войне на суше. Конечно, конница Аргима – это сила, но греки все прибывали. Не ровен час, должны были появиться спартанцы и армии других полисов. Тогда положение на суше, во всяком случае по части пеших отрядов, будет далеко не в пользу подданных Великой Скифии.
А если в этот момент еще и сарматы вдруг предадут Иллура, нанесут удар в спину, как-то все будет невесело. Защитить от ударов со всех сторон огромную, но еще не окрепшую кочевую империю, которая обрастала не только землями и пастбищами, но городами и флотом, будет не так уж просто. При всем этом Лехе не давало покоя еще одно соображение – как же теперь быть с Ганнибалом, которому скифы обещали мощный удар по легионам в Северной Италии? Наступление на Рим уже наверняка началось, а скифы и не думают приходить на помощь. Самим бы разгрести все, что приключилось.
«Где теперь я, – подумал невесело Ларин, – и где эта Северная Италия. Вернусь ли вообще туда или здесь придется сложить свою буйную голову, еще вопрос. Но одно знаю точно: пока всех греков здесь не повыведу, Иседона не убью, не вернусь. Так что извини, Федор, придется отложить нашу встречу. Никак не поспеваю в срок».
Конечно, с Ганнибалом вышло не очень правильно, но Ларин отогнал от себя эти мысли. Не его это был вопрос по большому счету. А Иллура. И все же сомнения не отпускали адмирала, а совесть покусывала.
– Да и хрен с ним, – сказал он по-русски вслух, позабывшись, – разберемся. Где наша не пропадала.
На следующий день Иллур, оставив Аргима с тридцатитысячным корпусом, увел свою конницу в степи, переправившись на другой берег. Римское золото царь забрал с собой, отблагодарив Леху его частью. Вслед за этим и сам адмирал стал готовиться к отплытию, благо все корабли после нападения аргивцев были в порядке.
– Смотри тут, – наставлял Ларин коменданта крепости, – стены в порядок приведи да будь готов к новым нападениям. Иллур, конечно, оставил воинов на ближних перевалах, но от греков можно всего ожидать.
– Каранадиса с собой забираете? – не то спросил, не то пожаловался Гирун, теребя ножны меча и разглядывая обсыпавшуюся после взрыва «ракет» часть стены.
– Забираю, – подтвердил адмирал, проследив за направлением взгляда коменданта, – то, что мы с ним придумали, надо еще до ума довести, прежде чем снова в дело пускать. Так что и тебе спокойней будет.
Гирун, который вполне был доволен горшками с зажигательной смесью, только вздохнул.
– Запас ведь у тебя имеется, – добавил Леха, чтобы поддержать коменданта, расстроенного расставанием с лучшим взрывником.
– Имеется, – кивнул тот, – на две такие осады хватит.
– Ну вот, значит, порядок. Катапульту Архимеда погрузили? – уточнил он, увидев, как Токсар с морпехами занимается погрузкой на телеги обычных орудий.
– Еще вчера, – кивнул Гирун с восхищением, позабыв о своих неприятностях, едва заговорили об этом чудо-оружии, – знатная вещь. Одним ударом столько греков отправляет на встречу с богами. А то, может, оставили бы? Вещь тяжелая, чего ее с собой таскать.
– Нет, брат, – усмехнулся Ларин, – мне еще города брать. Пригодится.

Глава двадцать вторая
Новый рассвет

Жара стояла невообразимая. От нее не спасал даже ветер, приносивший вместо прохлады тучи пыли с холмов. Песок забивался в глаза, хрустел на зубах. Четырехдневный марш по землям Ливии выдался на редкость трудным даже для закаленных зноем солдат из африканских хилиархий Федора. Особенно начало похода, пока они еще не достигли гор, укрывшись от ветра. Впрочем, никто не жаловался. Тяготы и лишения пехотинцам Атарбала приходилось терпеть постоянно, на то она и служба.
Закрывая лицо плащом, Федор шел по узкой дороге впереди своих солдат, то и дело сплевывая песок и вспоминая спокойные деньки в Таранте, после взятия города, которые он провел вместе с любимой женщиной и ребенком.
– А как хорошо было стоять лагерем в Северной Италии, – словно в ответ на его мысли мечтательно заметил здоровяк на одном из привалов, уткнувшись спиной в камень, что находился в тени холма, – тогда, перед самым началом похода на Рим.
– Тебе понравилось бездельничать и подглядывать за купанием кельтских женщин? – усмехнулся Урбал, отдыхавший рядом. – Тем более что пришлось проторчать там без дела не один месяц.
– В самом деле, почему ты не рад, ты же почти на родине? – удивился Федор, присаживаясь рядом.
– Моя родина – Утика, – заявил сын владельца гончарной мастерской, протирая глаза тыльной стороной ладони, но лишь еще больше размазал грязь по лицу, – она стоит на берегу моря, и там не бывает таких песчаных бурь.
– Ничего, – успокоил его Федор, – вот разгоним мятежных нумидийцев этого влюбленного царька Масиниссы, и, может быть, нам дадут небольшой отдых. Тогда и съездишь к себе на родину.
– Это еще не скоро случится, – заявил Летис, прикрывая ладонью глаза от солнца, – этот Масинисса, говорят, хитер, как злые духи пустыни. Появляется из ниоткуда, нападает и вновь исчезает, только его и видели.
– А ты-то откуда это знаешь? – удивился Федор. – Ты раньше с ним не воевал?
– Я нет, – отмахнулся Летис, поглаживая ножны кинжала, который получил взамен утерянного после рейда в тыл к римлянам, – я воевать только в Испании начал, да и то морским пехотинцем. Ты же сам знаешь.
Он чуть привстал и нагнулся к сидевшему рядом Федору.
– Но другие бойцы рассказывали, из тех, кто бывал в дальних походах по Ливии. Они ходили усмирять восстание наемников, и этот Масинисса тогда воевал еще за нас. Ох и ловок, говорят.
– Как же ты его победить собрался, солдат хваленой армии Ганнибала, – упрекнул друга Федор, – если так превозносишь. Тебе поверить, так он вообще непобедим.
– Да это я так, – действительно устыдился Летис, – рассказываю, что парни говорили, узнав, на кого идем охотиться. А что до меня, так мне все равно с кем воевать, ты же знаешь. Я не боюсь ни римлян, ни кельтов, ни нумидийцев.
Последние слова Летис сказал громко, чтобы его не уличили в трусости, не обращая внимания на проходивший мимо отряд кельтов. В своих пестрых одеяниях и с неизменно размалеванными лицами, эти воины двигались достаточно быстро, даже казались менее уставшими, чем сами ливийцы, словно были двужильными. Каждый из них нес за спиной огромный меч, сеявший смерть в бою, а некоторые кельты были вооружены боевыми топорами, не менее грозным оружием.
Глядя, как проходят эти пестро одетые племена из Испании, которых здесь было просто невообразимое количество, Федор поймал себя на странной мысли – почему Гасдрубал взял в этот поход с собой так много кельтов, ведь африканских пехотинцев, выросших в этих местах, под его началом тоже находилось немало. И тем не менее армия на восемьдесят процентов была испанской.
«Может быть, он так решил поднять боевой дух, – рассудил Чайка. – Ганнибал ведь перед походом на Рим тоже перебросил ливийцев в Испанию, а испанцев сюда, чтобы те меньше думали о родине и больше о войне. Гасдрубал полководец не менее опытный, ему виднее».
Вскоре, буквально к концу первого дня пути, экспедиционный корпус вошел в горы, протянувшиеся вдоль всего побережья, насколько хватало глаз.
«Кажется, в моем времени эти горы назывались Атласскими», – невольно вспомнил Федор, шагая по каменистой дороге вверх.
За первый день никаких вооруженных столкновений не произошло. Солдаты были готовы к бою, но их также «охраняли» нумидийцы царя Сифакса, постоянно мелькавшие на холмах до тех самых пор, пока они не втянулись в горы.
– Как же мы их будем различать в бою? – насторожился Урбал, так же как и Федор наблюдавший за перемещениями чернокожих всадников. – Ведь нумидийцы Масиниссы наверняка выглядят как наши союзники.
– Думаю, ты прав, – кивнул Федор, провожая взглядом один из отрядов, быстро проскакавший по хребту холма и скрывшийся в овраге, – надеюсь, в ближайшие дни мы с ними не встретимся, а когда достигнем Цирты, Гасдрубал и Сифакс нам разъяснят, как их различать.
Слоны на этот раз шли впереди колонны. Предстоял бой с противником, передвигавшимся почти исключительно на конях, и слоны могли быть введены в сражение сразу же, едва оно начнется, чтобы рассеять всадников. Правда, никто не гарантировал, что Масинисса нападет именно на голову колонны. В глубине души Федор, осматривая окрестные скалы, желтые, поросшие чахлым кустарником, ожидал нападения в любую минуту, несмотря на уверения Гасдрубала о том, что в пути до самой Цирты им ничего не угрожает.
«Может, на меня рассказ Летиса так подействовал, – усмехнулся Федор, разглядывая очередной поворот, за которым дорога расходилась сразу на три колеи. Там на возвышении, чуть в стороне, стоял пост из кельтов, человек тридцать, рядом с которыми дремали от зноя на своих конях нумидийцы Сифакса. Чернокожих воинов было тоже человек тридцать. От этой группы то отъезжали несколько всадников, то вновь возвращались к ней. Поэтому Чайка не обратил особенного внимания на другой отряд нумидийцев, появившийся из-за поворота дороги и устремившийся к посту. Лишь когда пронесшиеся мимо всадники окатили всех, кто там находился, лавиной дротиков, Чайка понял, что это враги.
– Развернуться! – приказал он своим солдатам, приближавшимся к месту разыгравшейся битвы. – Поднять щиты! Это солдаты Масиниссы!
Пока африканцы перебрасывали щиты, что несли за спиной на ремне, в руку, Чайка видел, как сыпались со своих коней нумидийцы Сифакса, получив по дротику в грудь или спину. Весь дозор был перебит мгновенно. Даже кельты не успели толком среагировать – так молниеносно и дерзко была проведена атака. Человек десять кельтов уже валялись в пыли, пронзенные дротиками. Остальные безуспешно пытались отбиться от проносившихся мимо и не пытавшихся вступить в контакт всадников.
Конница Масиниссы приближалась. Их было около двух сотен. Африканские пехотинцы уже изготовились к отражению атаки, прикрывшись щитами. Федор был почти уверен, что выдержит удар, все же перед ним была легкая конница, а ему приходилось сталкиваться и выходить победителем из боя с тяжеловооруженными всадниками. Чего стоила атака римских катафрактариев у моста через Ибер.
– Стоять на месте! – приказал он, когда чернокожие всадники оказались рядом. – Сомкнуть ряды!
Забарабанившие по щитам дротики смогли поразить лишь немногих. Выучка у африканцев была на высоте, но и нумидийцы не отличались глупостью. Им нужно было постараться использовать внезапность и нанести противнику максимальный ущерб, не ввязываясь в длительное сражение. Что они и сделали. Налетев на передние ряды пехотинцев Чайки с правого фланга, они попытались с ходу проломить и разорвать их строй, потоптав конями. В ближнем бою они использовали свои короткие копья, пригодные больше для метания и не очень удобные для ближнего боя всадника с пехотинцем. Но тем не менее им удалось на время пробить строй пехотинцев и поразить человек пятнадцать своими копьями.
– Руби их! – крикнул Федор и, решив подать пример своим воинам, бросился навстречу ближнему всаднику.
Отбив щитом пущенный в него дротик, он сумел ссадить ловким ударом фалькаты нумидийского всадника со скакуна. Изогнутый клинок легко вошел в плоть и рассек нумидийцу бок. Тот вскрикнул, рухнув в дорожную пыль, и Чайка добил его вторым ударом, когда тот попытался встать.
Некоторое время нумидийцы вертелись на своих конях перед строем, уклоняясь от сверкавших на солнце фалькат пехотинцев, и с успехом продолжали бой. Но когда в дело вступили лучники, – последние шеренги седьмой спейры состояли из лучников, – их везение мгновенно прекратилось.
На глазах Федора то один, то другой всадник противника падал со своего коня, пронзенный карфагенской стрелой. Увидев это, командир нумидийского отряда – здоровенный чернокожий воин в белой тунике, заколовший уже нескольких пехотинцев, – вскинул руку вверх, издав боевой клич. Затем он развернул коня и первым поскакал прочь, увлекая за собой своих воинов обратно к развилке дорог, куда уже спешили кельтские воины, стремясь отрезать им путь к отступлению.
Но воинам Масиниссы удалось уйти с небольшими потерями. Они пронеслись как вихрь мимо кельтов с их устрашающего вида топорами и вскоре исчезли за одним из ближних перевалов. Лишь облако пыли осталось висеть над дорогой, да несколько десятков неоседланных коней теперь носились по ущелью, потеряв своих седоков.
– Не соврал Летис, – усмехнулся Федор, когда с ним рядом остановился командир седьмой спейры, – действительно быстрые ребята.
– И местность знают отлично, – подтвердил выводы друга Урбал, опуская вниз окровавленную фалькату, которой успел зарубить двух нумидийцев. Один из них оставил отметину на его кирасе, царапнув копьем плечо. – А ведь мы их ждали не раньше чем послезавтра.
– У Масиниссы, видимо, другие планы, – проговорил Федор, – не удивлюсь, если он решил выиграть эту войну.
– Гасдрубал не позволит, – уверенно заявил на это Урбал.
Федор промолчал, решив на этот раз оставить свои сомнения при себе.
Следующие два дня боев больше не происходило, и они благополучно прибыли в Цирту, где встали лагерем. Столица Сифакса не произвела на уставшего командира двадцатой хилиархии большого впечатления. Небольшой городок, если не деревня по сравнению с Римом и Карфагеном, зажатый между двумя хребтами и руслом реки. Вокруг Цирты им попалось множество стойбищ кочевников, где бродили стада коз и лошадей. Но были и пахотные земли, очень редкие, правда, в этой горной местности.
На первый взгляд образ жизни нумидийцев напомнил Федору образ жизни скифов, тоже проводивших большую часть жизни в седле. Только в отличие от нумидийцев, скифы делали отличные доспехи, и оружие у них было не в пример лучше. Впрочем, это было не новостью. Федор, воюя с нумидийцами бок о бок уже много лет, и раньше отлично знал о том, что конные соединения чернокожих воинов не годились на роль ударных войск. Зато были отличными застрельщиками, разведчиками и преследователями разбегавшегося противника.
«Напади на нас отряд скифов, мы бы конечно выстояли, – сделал неутешительный вывод Федор, – но от моей хилиархии осталась бы ровно половина. Дело не ограничилось бы дюжиной убитых, как сейчас».
По дороге сюда корпусу пришлось миновать протяженные горы, иногда сменявшиеся небольшими плато, подобными тому, на котором стояла Цирта. Но горная страна еще не закончилась, дальше в глубь Ливии уходили еще несколько хребтов Атласских гор, как их называл про себя для удобства Федор Чайка. Где-то в том направлении шли сейчас основные бои.
– Послезавтра мы выступаем отсюда, – сообщил ему новую вводную Гасдрубал на совете, который состоялся в его новой резиденции – огромном каменном доме, назвать который особняком у Федора язык не поднялся. Высеченные из камня глыбы для стен и узкие окна-бойницы служили хорошей защитой при нападении, но это массивное строение никак не походило на те изящные сооружения, которые командир двадцатой хилиархии уже не раз видел в Карфагене. Дом стоял почти в самом центре обнесенного невысокой стеной города, напоминавшего Федору нечто среднее между базаром и растревоженным муравейником. Лагерь армии Гасдрубала находился чуть в стороне от его восточных ворот.
Едва прибыв сюда, Чайка увидел, как дом покидает небольшой караван из закрытых повозок в окружении большого числа нумидийцев, больше походивших на почетный эскорт, чем на охрану. Когда повозки тронулись по улицам города, запруженным разношерстным кочевым народом, Чайке показалось, что в окне самой большой из них мелькнуло личико невообразимой красоты. Всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы понять, почему так яростно нападает на них Масинисса, так и не получивший эту красоту.
– Похоже, здесь только что побывала дочь Гасдрубала, – пробормотал он, останавливаясь на мгновение у крыльца и провожая взглядом повозки.
– Может быть, – кивнул Урбал, – но не стоит так откровенно разглядывать ее. Здесь хоть и владения Карфагена, но Сифаксу вряд ли понравится, что ты так глазеешь на его жену. А донести об этом может всякий. Любой его подданный уже шпион.
– Идем, – хмуро заметил на это Федор, вспомнив слова Бибракта и мысленно соглашаясь с ним.
На совете оказалось, что дела идут не так хорошо, как планировалось.
– Пока мы добирались сюда, Сифакс потерпел несколько поражений, – сообщил командирам Гасдрубал, – и его силы уменьшились почти на треть. Прибывших со мной воинов хватит для победоносной войны. И все же я хочу иметь больший перевес. Поэтому послезавтра вся армия отправится со мной в новый поход в глубь Ливии на поиски Масиниссы, который постоянно меняет свои лагеря, а ты, Федор, отправишься, обратно к морю.
– Но зачем? – не сдержал удивления Чайка, у которого еще не изгладились из памяти песчаные бури и страшная жара, которая здесь, в оазисе, ощущалась гораздо меньше.
– Чтобы привести сюда прибывшие подкрепления, – отрезал Гасдрубал, – пока ты будешь добираться до берега, где мы высадились, туда уже должны приплыть корабли с пятью хилиархиями пехотинцев из Испании. Ты примешь командование и проводишь их сюда, в Цирту.
А когда все офицеры разошлись, Гасдрубал оставил слегка обескураженного Федора, чтобы сказать ему пару слов наедине.
– Но твоей главной задачей, Чайка, будет не только это, – проговорил командующий армии, – есть еще одно деликатное дело, которое я могу в этой стране поручить только тебе.
Федор застыл как изваяние из глины, ожидая, в какую еще авантюру попадет по милости семейства Барка. «Наверняка опять какое-нибудь тайное задание, – подумал он, глядя, как Гасдрубал раскрыл небольшой ларец на массивном столе и достал оттуда свиток, – нет, братья явно что-то задумали. Только вот что?»
– Прибыв к морю, ты должен будешь разыскать квинкерему под названием «Тапс», – сказал пуниец, протягивая ему запечатанный свиток, – и передать ее капитану вот этот свиток. У капитана рассечена левая бровь, так что ты не ошибешься. Как вернешься, мы поговорим с тобой о награде за верность. А я умею быть щедрым.
«Видимо, я умру очень богатым человеком, – подумал при этом Федор, безмолвно принимая письмо от недавнего властителя Испании, – раз уж оба брата обещают мне награду всего лишь за доставку письма в один конец. Впрочем, наверное, потому что все другие посыльные уже мертвы, а посвящать в это дело новых людей небезопасно».
Отказаться он, понятное дело, не мог, хотя и печенкой чуял, что все глубже погружается в то самое болото, от которого сам же Гасдрубал советовал ему держаться подальше. «Может быть, он забыл о своих словах, – рассуждал Чайка, направляясь в конюшню, где специально для него держали пару лошадей. – Ладно, доскакать до побережья можно довольно быстро, если никто из людей Масиниссы не будет пытаться остановить меня. Да поможет мне Баал-Хаммон».
Чтобы не привлекать лишнего внимания, Гасдрубал разрешил ему взять с собой лишь пятьдесят человек, поэтому эскортом Чайки стали пятьдесят тяжеловооруженных иберийских всадников.
«Не слишком большой отряд, но Гасдрубал прав, привлекать внимание не стоит. Главное, быстрее добраться туда. Зато обратно буду возвращаться с целой армией», – успокаивал себя Федор, верхом покидая Цирту, где он оставил солдат хилиархии на своего вечного заместителя. У остальных африканских отрядов были собственные достойные командиры, Адгерон и Карталон, по воле случая везде следовавшие за Чайкой.
– Я скоро вернусь, – напутствовал Федор Урбала, перед тем как покинуть город, – вы еще не успеете даже найти и окружить Масиниссу, а я буду уже здесь.
– Мы подождем, – ухмыльнулся пуниец.
На этот раз путь выдался вдвое быстрее и безопаснее. На каждом перевале его встречали либо кельты, либо разъезд нумидийцев Сифакса. Съезжая с последнего холма, Чайка увидел морское побережье. Он даже остановился ненадолго, чтобы полюбоваться открывшимся перед ним зрелищем – около двух десятков квинкерем и грузовых судов уже стояли в гавани. Еще несколько кораблей спешили к ней.
– Ого, – вырвалось у Федора, – да здесь гораздо больше солдат, чем мне приказал встретить Гасдрубал. Может быть, его брат прислал новые подкрепления из Испании? Только вот где он их взял.
Решив не вдаваться в детали, Федор погнал коня вскачь, чтобы как можно быстрее расстаться с письмом, которое жгло ему грудь. Прибыв в порт, где полным ходом шла выгрузка подкрепления, больше походившая на прибытие второй армии, он пробрался сквозь патрули и разыскал нужный корабль.
– Я хочу видеть капитана, – заявил он, едва поднявшись по сходням.
– Он сейчас вон там, – указал его помощник на приземистое каменное здание на краю гавани, – о чем-то разговаривает с местными властями. Обещал скоро вернуться, но пока задерживается. Если хотите, можете подождать его здесь.
– Я тороплюсь, – отказался Федор и направился в указанную сторону, решив передать письмо прямо там, пользуясь своим статусом. Он знал, что по первому требованию ему предоставят свободное помещение, где он сможет переговорить с капитаном с глазу на глаз.
Свой эскорт Федор оставил в порту, наказав ждать его возвращения. Он решил, что встречу не должны видеть посторонние люди, пусть даже и охранники. Тем более что ему здесь ничто уже не угрожало.
У ворот дома, обнесенного высоким забором, к его удивлению, дежурили не нумидийцы, а пехотинцы из африканских частей. Бесцеремонно остановив его, они поинтересовались, кто он и куда направляется, рассматривая его так, словно он был шпионом Масиниссы. Чайка едва не возмутился таким досмотром, но решил оставить все разбирательства на потом, сначала надо было сделать дело.
– Я, Федор Чайка, помощник Гасдрубала. Мне нужен капитан квинкеремы «Тапс». На корабле мне сказали, что он здесь.
– Да, здесь, – кивнул начальник пехотинцев в чине помощника командира спейры, хитро прищурившись, словно хотел пробуравить его своим взглядом насквозь. – Проходите. Он ждал вас.
«Откуда он знает, – промелькнуло в мозгу Федора, когда он толкал одной рукой дверь в полутемное помещение, а другой держал шлем, – нет, все-таки я накажу этих наглецов, что так непочтительно обходятся с помощником самого Гасдрубала».
Но то, что он увидел, заставило его замереть на месте, а ладонь лечь на рукоять фалькаты. Капитан корабля был привязан к стулу веревками, а по его безвольно повисшей голове текла кровь. Позади бесчувственного тела находились четверо пехотинцев, один из которых вытирал окровавленные руки о ткань полотенца.
– Да, он ждал вас, – подтвердил голос из-за спины Федора, – очень ждал. И мы тоже.
Фалькату Чайка выхватить не успел. Удар по голове чем-то тяжелым погасил свет в его глазах.

Созание вернулось не сразу. В голове шумело, но не только от удара. Было ощущение, что его чем-то опоили и он пробыл в состоянии отрешенности довольно долго. Сначала Федор ощутил, что по-прежнему одет в свои доспехи и лежит на чем-то мягком и удобном, явно в кресле. Затем, по укоренившейся за время войны привычке, не открывая глаз, он прислушался. Звуки могли многое сказать. Он услышал слабый шум ветра и перешептывание деревьев, словно из помещения, в котором он находился, была открыта дверь, что вела во двор или сад, полный высоких деревьев.
«Откуда здесь деревья? – удивился Чайка, все еще лежа с закрытыми глазами и пытаясь заглушить боль в затылке, вернувшуюся вместе с сознанием. – На побережье ничего выше кустарников не росло. Значит, меня перевезли в другое место. Но кто и зачем?»
Здесь было также заметно прохладнее, чем в том месте, где на него напали. А кроме того, вокруг были запахи жилища, просторного, хорошего и богатого. Здесь пахло совсем не так, как в той хижине на берегу. Это Федор понял сразу, едва втянув запахи.
«Во что же ты вляпался, брат Федор», – подумал Чайка, осторожно попытавшись пошевелить руками, и вдруг понял, что не связан. Он лежал абсолютно свободно в кресле и мог двигать руками и ногами. Это открытие потрясло его. А спустя мгновение он уловил шорох и ощутил чужую энергию. Рядом находился человек. И этот человек уже давно наблюдал за ним.
– Баал-Хаммон действительно благоволит к тебе, Чайка, – произнес очень знакомый голос, поняв, что Федор уже пришел в себя. – Если бы Гасдрубал прислал с письмо кого-нибудь другого, то посланец был бы уже мертв. Но тебе повезло, что с моими людьми был Акир. Он спас тебе жизнь.
Сделав над собой усилие, Федор открыл глаза и посмотрел на сенатора. Магон стоял напротив, всего в трех шагах, сложив руки на груди и закутавшись в темно-зеленый балахон. Поверх сложенных рук тускло поблескивала золотая цепь с амулетом, символом Карфагена. Дородная фигура седовласого сенатора возвышалась посреди знакомого кабинета, – не раз Федор уже бывал здесь, – рядом с массивным креслом, украшенным золочеными ручками в форме птичьих голов.
– Меня перевезли в Карфаген? – не поверил своим глазам Чайка, осторожно пошевелив руками, и, чуть подаваясь вперед в кресле, осмотрелся. – Но зачем? И кто эти люди, напавшие на меня?
– Это мои люди, – ответил Магон и тоже сел в кресло напротив, взяв со столика чашу с вином.
За окном вечерело. Сквозь открытую на террасу дверь пробивался неровный свет уже горевших на ее полу жаровен с углями. Сенатор неторопливо потягивал вино из чаши, украшенной драгоценными камнями, ничего не спеша объяснять и словно давая Федору время обо всем догадаться самому. По всему было видно, что Магон не торопится, но все же намерен о чем-то поговорить со своим пленником. Отсутствие пут на руках и ногах ничуть не обмануло Федора, на этот раз он был в этом кабинете не гостем, а именно пленником.
Никого из охранников поблизости Чайка не заметил. Кабинет был абсолютно пуст. Но это тоже еще ни о чем не говорило. Вернее, наоборот, говорило о многом. Наверняка охранники были у дверей и в саду, под террасой, так что Федор даже и не думал, что сможет легко сбежать при случае. Но, как боец, все же просчитывал варианты. Хоть его и опоили какой-то гадостью, державшей в забытьи несколько дней, необходимых, чтобы добраться до Карфагена, но своим сознанием он уже вновь овладел полностью. Тело тоже подчинялось, это он понял, пошевелив рукам и ногами.
– Ты хочешь сбежать? – усмехнулся Магон, посмотрев сначала на закрытую дверь в кабинет, а потом на открытую, ту, что вела на террасу.
«Значит, я не ошибся, – прикинул Чайка, – охраны полно. Но этот старик, которого я при желании могу убить одной рукой, совсем не боится оставаться наедине с человеком, которого почему-то теперь считает своим врагом. Почему?»
– Зачем мне бежать? – не очень уверенно изобразил удивление Федор, тоже решив не торопиться с выводами. – Разве я враг вам?
– Вот это я и хочу понять, – проговорил Магон, отпивая еще вина и делая жест рукой, разрешавший Федору сделать то же самое, – нас с тобой связывает кое-что в этой жизни. Именно поэтому я не разрешил казнить тебя немедленно как изменника.
– Изменника? – едва не вскочил со своего места Чайка. – Я получил уже несколько ранений, воюя за Карфаген! Как вы могли назвать меня изменником?
– Уже много времени, Федор, ты воюешь на стороне изменника, – медленно произнес сенатор, – и ты слишком близок к нему, чтобы ни о чем не догадываться. Я полагаю, либо ты искренне предан ему, либо ты слепец.
– Теперь вы называете изменником Гасдрубала… – не поверил своим ушам Федор, но невольно продолжил логическую цепь, которая напрашивалась после слов сенатора, – или даже самого Ганнибала. Того, кто верой и правдой бьется с римлянами, чтобы привести армию Карфагена к победе. Я не понимаю вас.
– Армия Карфагена, если ты этого не заметил, уже давно стала армией семьи Барка, – проговорил сенатор, словно окатил его ведром холодной воды, от которой в усталой голове командира двадцатой хилиархии все вдруг начало вставать на свои места, – воины боготворят Ганнибала и его братьев, но отнюдь не сенат и законную власть Карфагена.
– Но разве плохо, что солдаты любят своих командиров, – осторожно возразил Федор, все же рискнув взять чашу с вином, стоявшую на столике на расстоянии вытянутой руки, – ведь от этого они будут только лучше воевать с любым врагом. И пойдут за ним, куда бы он ни повел их.
– Я всегда считал, что ты неглуп, Федор Чайка, – только и сказал сенатор, откидываясь на кресле.
Других объяснений Федор не услышал. Сенатор явно подводил его к какой-то мысли, но не разжевывал ее, а предпочитал, чтобы Федор думал сам.
– Вы хотите сказать, – начал Федор, подумав немного и припомнив свои старые сомнения, – что Ганнибал не хочет подчиняться сенату Карфагена? Но не сенат ли отправил его воевать в Италию и захватить Рим. И Ганнибал почти сделал это, а если бы ему прислали вовремя подкрепления, то Рим давно бы уже пал.
Сказав это, Федор осекся… подкрепления, которых не было уже так давно. А едва появившись на Сицилии, они не спешили переправляться в Италию, да и командир у них был новый, Аравад, а не Ганнибал, так и не дождавшийся обещанного. Вывод напрашивался сам собой.
– Сенат не хочет, чтобы Ганнибал взял Рим? – пробормотал совершенно уничтоженный Федор. – Но почему? Разве у него есть какие-то опасения, что…
Магон молчал, попивая вино и продолжая смотреть в лицо Федора исподлобья, словно изучая его мысли.
– Власть над миром, Федор, очень опасная вещь, – медленно, словно обдумывая каждое слово, начал откровенничать седовласый сенатор, – а Ганнибалу и его семье, по сути, принадлежит уже полмира. Половина того самого мира, который должен принадлежать всем гражданам Карфагена, а не только тем, кто поддерживает Баркидов.
Магон поставил пустую чашу на столик и закинул в рот засахаренную дольку персика, подцепив ее пальцами из вазы.
– О том, что после взятия Рима Ганнибал повернет свои войска против самого Карфагена и чернь поддержит его, – продолжил он спокойно, словно речь шла о сущих пустяках, – я стал догадываться уже давно. Но до последнего времени не верил Ганнону, старому врагу семьи Баркидов, поддерживая Ганнибала, нашего лучшего полководца. Ведь мы одерживали одну победу за другой.
Магон все же немного разволновался, заговорив об этом, и встал, начав прохаживаться по кабинету. Несколько раз он даже поворачивался к Федору спиной. Но тот был так заворожен услышанным, что давно позабыл об открытой двери на террасу.
– Однако веские доказательства от Ганнона я получил совсем недавно, – сказал Магон, обернувшись.
– Ганнон поддерживает связь с римлянами, Ганнон – предатель! – не выдержал Федор, вновь услышав это ненавистное имя. И резким движением выдернув из-под кирасы чудом сохранившиеся там монеты с совой, бросил их на стол. – Вы не должны верить ему. Это он убил вашего человека в Лилибее. И едва не убил меня, подослав своих людей.
– Что еще ты об этом знаешь? – удивился сенатор, заметив блеснувшие монеты заговорщиков с просверленными отверстиями. – Я опять недооценил тебя.
– Это он хотел, чтобы пал Тарракон, подослав туда своего помощника, советника Асто. Я сам видел, как Сципион беседовал с ним, и едва не захватил предателя! Ганнон вредит нам, он хочет, чтобы римляне победили.
– Да советник рассказывал нам о том, что едва не был пленен одним очень бойким офицером, – заметил на это Магон, – значит, это ты едва не пленил советника Асто и не убил самого Сципиона. Ты ловок, Федор. Очень ловок. Но, повторяю, ты уже очень долго воюешь против Карфагена.
– Рассказывал.. – пробормотал в растерянности Чайка, отставив чашу с вином и заерзав в своем кресле, – значит, вы… заодно с Ганноном? Значит…
– Это значит, что власть должна избавиться от реальной угрозы, происходящей от того, кто хочет видеть себя тираном, – прошипел Магон, теряя хладнокровие и наклоняясь к Чайке, все еще сидевшему в кресле. – Это значит, что сенат принял решение, не поднимая шума, что будет вредно для народа, который его тоже обожает, отозвать Ганнибала из Италии. И тогда он отказался подчиниться, показав свое истинное лицо.
– Отказался?.. – повторил Чайка.
– Да, отказался, – повторил старик, едва ли не брызжа слюной, – конечно, найдя благовидный предлог, чтобы потянуть время. Но кто в это поверит? И когда ты плыл в Испанию с планом нападения армии его брата на метрополию – сам он не может этого сделать, пока не возьмет Рим, – Ганнибал уже арестовал Аравада и всех его командиров. И вот тогда сенат единодушно принял решение тайно поддержать римлян, поскольку только они могут сейчас удержать Ганнибала в пределах Италии и связать его по рукам на других фронтах. И если раньше противодействие Ганнибалу происходило только благодаря Ганнону, оказавшемуся дальновиднее всех, то теперь этот план поддерживают все сенаторы.
– Но Рим окружен, ему осталось недолго, – пролепетал уничтоженный этой информацией Федор, пытаясь как-то защититься, – а скифы и македонцы помогут ему довершить дело. Ведь вы сами отправляли меня к царю скифов с письмом…
– Тогда я еще верил, что Ганнибал может остановиться, – отрезал сенатор, беря себя в руки и вновь опускаясь в массивное кресло, – а теперь уже нет. Выбор сделан. Скифы ему не помогут, объединенные армии греческих полисов, действуя заодно с римлянами, ударили скифам в тыл. Иллур завязнет там надолго. И, хотя я этого ему не приказывал, такие события нам только на руку. А войска Филиппа уже переправились обратно в Грецию. Едва пожар заполыхал недалеко от дома, царь Македонии позабыл о своем договоре с Ганнибалом.
– Вы можете приказывать Иллуру, царю скифов? – Глаза Федора вновь полезли на лоб, слишком много удивительных фактов он узнал за этот вечер.
– А как ты думаешь, этот молодой вождь несколько лет назад стал царем? – усмехнулся Магон, отпивая вина, которое не погнушался сам налить себе в чашу. – У него не было тогда таких денег, чтобы купить царскую власть. Но они были у меня, и я дал их ему. В обмен на будущие услуги, конечно. Он уже очистил от греков место в Крыму для новой колонии Карфагена, когда мне пришлось привлечь его на помощь Ганнибалу даже против воли сената, убедив совет ста четырех. Но, к счастью, боги остановили его в тот самый момент, когда было еще не поздно все переиграть. И теперь Ганнибал не скоро дождется помощи скифов.
Федор молчал, переваривая услышанное и пытаясь понять, почему сенатор так откровенничает с ним. «Обычно, – горько усмехнулся он, – барашка откармливают, прежде чем пустить на шашлык».
– Насколько я понял, Гасдрубал, которому я служил последнее время, по-вашему, тоже мятежник, – все же осмелился поднять голову Федор, – почему тогда вы не заперли его в Испании, а позволили переправить сюда целую армию. Которую, как я только что узнал, он привел сюда совсем не для того, чтобы привести к покорности Масиниссу.
– Ты прав, Масинисса лишь предлог, придуманный и созданный Ганноном, – усмехнулся Магон, оценив догадливость собеседника, – несчастный влюбленный, который так вовремя потерял голову. Но ты видел эту армию. Ее нелегко запереть в Испании. Гасдрубал готовился долгое время, накапливая силы. Но и мы, зная его планы, готовились к этому. Сейчас во что бы то ни стало надо удержать народ в узде. Поэтому никаких заявлений и обвинений в предательстве семьи Барка пока не будет.
Магон замолчал, но, видя недоумение в глазах Федора, удовлетворил его любопытство, которое было сильнее страха смерти.
– Из глубины Ливии на встречу с Гасдрубалом спешит не только Масинисса со своими легковооруженными всадниками. К нему движется новая армия под руководством спартанского военачальника, которого мы вызвали сюда втайне от всех. Эту армию мы также собрали втайне, но она достаточно велика, для того чтобы уничтожить одного мятежника, пусть и очень талантливого. А кроме армии, сенат располагает мощным флотом, который ждет своего часа в гаванях. Ждет, чтобы двинуться туда, где в нем возникнет больше нужны. В Испанию или… в Италию, чтобы решить нашу главную проблему.
Чайка молчал, теперь ему было понятно все. Он ждал приговора.
– Я рассказал тебе все это только потому, что ты однажды спас мне жизнь, – проговорил Магон, глядя в глаза Чайке, – а я не люблю быть в долгу…
– Вы уже вернули мне его сполна, – заметил Чайка, усмехнувшись, – наградив имением и деньгами.
– Не перебивай, – сверкнул глазами сенатор, и Чайка вновь ощутил себя ничтожным человеком, от которого мало что зависит в этом мире олигархов. – Жизнь раба, конечно, ничего не стоит. Но ты не раб. Поэтому я оставлю тебе выбор.
Магон опять встал, приблизившись к окну, из которого виднелся подсвеченный жаровнями огромный парк.
– Даже если бы ты сбежал сейчас и попытался предупредить Ганнибала или его брата, что идет прямо в западню, ты уже ничего не изменил бы, – проговорил сенатор, глядя в глубину парка. – Все уже давно движется своим чередом и случится, как намечено богами. Никого из Баркидов ты уже не спасешь. Но ты можешь спасти себя.
Магон резко обернулся, посмотрев на Федора, что сидел в кресле, словно оглушенный.
– Я дам тебе время до рассвета. И даже возможность отплыть в Италию, если захочешь. До того часа, когда начнется торг на рынке, у внешнего причала тебя будет ждать триера, ее капитана зовут Йехавмилк. Он предупрежден, что ты можешь появиться. Но если ты не появишься в назначенное время, корабль уйдет. Это последний корабль, который уйдет в Италию с командой, ничего не знающей о надвигающейся грозе. – Сенатор помолчал немного и закончил: – Но есть и другой путь. Ты хороший военный. Я сделаю тебя командиром африканских пехотинцев в новой армии. Такой же пост у Ганнибала занимает Атарбал, дни которого сочтены. Если выберешь этот путь, то останешься у себя до полудня, когда за тобой зайдет Акир. Он приведет тебя ко мне, и здесь мы обсудим твое будущее. А сейчас ты вернешься к себе домой и до рассвета сделаешь свой выбор. Ты свободен, Чайка.
Услышав эти слова, Федор вздрогнул. Свобода предполагает многое. Даже то, чего ты не хочешь. Сделав усилие, Чайка встал впервые за время разговора. Бросив взгляд на сенатора, он медленно покинул его кабинет, передвигаясь на ватных ногах.
Когда он был у ворот собственного особняка, Карфаген уже погрузился во тьму. Небольшое трехэтажное здание, окруженное садом, тоже пребывало во тьме. Лишь у массивных ворот, где виднелся охранник, горела небольшая жаровня. Слуги, а особенно кухарка, не видевшие его уже очень давно, обрадовались возвращению хозяина. Ему предложили отличный ужин, но Федор отказался.
– Принеси на балкон кресло, – приказал он слуге, отстегнув фалькату и поднимаясь по лестнице наверх.
– Разве вы не будете спать? – удивился тот, с интересом разглядывая изможденного Федора.
Чайка не ответил. А когда тот, исполнив приказание, удалился, Федор устало опустился в большое кресло, вдохнул терпкие южные запахи и пробормотал, слушая звуки засыпающего города:
– Мне есть о чем подумать до рассвета.

Александр Прозоров, Алексей Живой
Смертельный удар

Часть первая
Новый тиран

Глава первая
Мессана

С рассветом шторм почти прекратился. Свежий ветер лишь пенил гребни волн, а не вздымал их до горизонта, как это было вчера, и триера могла спокойно идти под парусом. Врагов тоже можно было не опасаться, — здешние воды уже давно находились под контролем карфагенян.
Капитан, широкоплечий бородач в доспехах, удовлетворенно вздохнул, окинув взглядом морские просторы. С наслаждением втянул носом соленый воздух.
— Эта проклятая ночь позади, — проговорил он, прикрыв ладонью глаза от яркого солнца, — и скоро мы будем на месте.
— Послушай, Йехавмилк, а почему берег с правой стороны? — насторожился Федор, стоявший рядом с ним на корме и с удивлением смотревший на линию скал, которая утопала в дымке облаков, — мы разве не собирались заходить на Сицилию?
По его разумению берег должен был находиться слева. Но глаза не могли обмануть его. А если так, то, быть может, это сделал капитан по тайному приказу Магона, дружбы которого Федор лишился, едва ступив на палубу этой триеры.
— Это и есть Сицилия, — спокойно пояснил капитан, — только северный берег. Магон приказал доставить тебя в Тарент. И я взял курс на него вдоль южного берега, мимо Агригента, но ты сам видел, в какой шторм мы угодили. Не успели мы дойти даже до Лилибея, как нас начало сносить в сторону, и всю ночь мы болтались в Тирренском море. Так что нужно молить богов, чтобы поблизости не оказалось римлян. Говорят, их здесь еще немало.
Федор немного успокоился насчет своих подозрений, но, поддавшись настроению капитана, пристально оглядел изумрудное море по левому борту. К счастью, Чайка никого не заметил. Ни рядом, ни вдалеке. Лишь дельфины, плывшие за кораблем, то и дело вспарывали поверхность воды, выпрыгивая вверх. Шторм им был нипочем.
— А это что такое? — уточнил Чайка, разглядев далеко в море какую-то темную плоскую линию, очень похожую на вздымавшийся над поверхностью скалистый остров.
— Это крайний из Липарских островов, — пояснил Йехавмилк с полным безразличием. — Мы пройдем мимо.
— Хорошо, — кивнул Чайка, вспомнив о том, что в этом районе действительно часто бывает римский флот, не оставлявший попыток отбить острова, не стоит слишком приближаться к нему.
Федору совсем не улыбалось угодить в лапы к римлянам, едва выскользнув из рук собственного сената и даже не достигнув Тарента. Хотелось для начала встретиться с Ганнибалом, все обсудить, а потом увидеть Юлию с ребенком. Или наоборот. Лучше даже наоборот.
Оторвав взгляд от далекого острова, Чайка вновь перевел его на лицо капитана. «Он действительно не знает, что происходит на самом деле или притворяется?» — подумал Федор, изучая своего бородатого спутника. Пуниец почувствовал на себе взгляд, но истолковал его по-своему и, обернувшись, произнес:
— Не переживай, Чайка, к вечеру будем в Мессане. Переночуем, а завтра и до Тарента доберемся.
Федор вздрогнул, отвел взгляд от лица капитана и подумал: «Интересно, Ганнибал захватил весь остров или на нем остались еще города, что подчиняются сенату? Наш капитан будет неприятно удивлен, если окажется в руках сторонников Ганнибала и ему придется делать выбор. Впрочем, я ему об этом расскажу не раньше, чем сам окажусь в нужном месте, Я свой выбор сделал. И очень скоро его придется сделать многим».
Определившись с местоположением и решив пока поверить капитану, Чайка немного успокоился. Устав, наконец, предаваться созерцанию морской стихии, он спустился под верхнюю палубу, добрался до своей жесткой койки на корме, отгороженной от помещения гребцов лишь хлипкой перегородкой, и повалился на нее с намерением проспать до вечера. Ведь ночь была ужасной, и выспаться ему так и не удалось. К тому моменту, когда корабль причалит в порту Мессаны, он был намерен хорошенько отдохнуть. Неизвестно какие приключения ждут его на берегу. К счастью, капитан, с которым Чайка делил этот тесный кубрик, занимался своими делами на палубе и Федор смог спокойно заснуть. Ему не помешали ни скрип палубных досок, ни топот матросских ног по ним, ни хохот коротавших время отдыха гребцов за перегородкой, привыкших к постоянной усталости и снимавших ее грубой шуткой.
Вскоре его глаза закрылись, а сознание сковал глубокий освежающий сон. Федору приснился Гасдрубал, пробиравшийся со своей армией сквозь нумидийскую пустыню прямиком навстречу своей гибели. Словно с высоты птичьего полета Федор увидел огромный людской поток в доспехах, блестевших на солнце. Этот поток змейкой огибал холмы. Слоны и конница поднимали тучи пыли. Вся эта сила двигалась к намеченной цели, но Чайка, словно вновь перенесшийся на место далеких событий, всем существом чувствовал нависшую над этой армией опасность, знал о ней и желал предупредить, но не мог. Тысячи людей из этого потока вскоре должны были погибнуть. Даже во сне Федор понимал, что Гасдрубал не младенец, а воин, способный справиться с любой, пусть и неожиданной опасностью. Но сознание надвигающейся катастрофы все равно не покидало его.
Спал Федор хоть и крепко, но по военному чутко, и когда до его слуха донеслись какие-то крики с палубы, он мгновенно открыл глаза и сел на постели.
— Твою маман, — выругался Чайка, быстро вскакивая на ноги и, наконец, осматриваясь.
На корабле царила суматоха, впрочем, привычная тем, кто не раз участвовал в морском бою. Баллисты на корме триеры огрызались, выбрасывая в сторону противника свои заряды, а морские пехотинцы под зычные окрики командира выстраивались вдоль левого борта.
Назревал абордаж.
Быстро окинув взглядом триеру, на которой готовились к отражению атаки, Чайка рассмотрел позади сразу три римских корабля, один из которых уже почти вплотную приблизился к левому борту. На его носу хищно вздыбился корвус, готовый вот-вот вонзить свое жало в палубу триеры Йехавмилка. А чуть позади абордажного мостика ждала своего часа целая манипула морских пехотинцев, готовых броситься по приказу центуриона в бой.
— Римляне, — усмехнулся Федор, — я так и знал.
Инстинктивно обхватив рукоять фалькаты, он бросил взгляд в противоположную сторону и едва не вскрикнул от радости, — они находились буквально в двух шагах от побережья, на котором виднелся довольно большой город, окруженный крепостной стеной. Это явно была Мессана, промежуточная цель затянувшегося путешествия, которое могло закончиться раньше намеченного и совсем не так, как хотелось; значит, они уже обогнули мыс и вошли в пролив между Италией и Сицилией. Федор увидел, что к ним уже спешила помощь, — сразу пять триер из берегового охранения вышли навстречу. Но римляне уже почти догнали корабль финикийцев и так увлеклись атакой, что имели все шансы утопить его до тех пор, пока сюда доберутся корабли карфагенян. Хотя после этого они сами вряд ли смогли бы уйти отсюда живьем.
— Командир этих римлян либо любимчик богов, либо безрассудный наглец, — пробормотал Федор, пытаясь высмотреть офицера, который командовал ближним кораблем противника, — раз отважился атаковать нас у самых берегов Сицилии, рискуя всем.
— Появились неожиданно, — выпалил Йехавмилк, останавливаясь рядом с Федором и указывая нервным жестом куда-то вдаль, — римляне выскочили вон из-за того островка и сразу бросились в атаку. Ни за чтобы не подумал, что там можно спрятать три корабля.
Федор осмотрел островок, вернее небольшую скалу, торчавшую посреди моря, и кивнул, соглашаясь. За такой скалой действительно можно было укрыть не больше одного корабля, разве что, выстроив все корабли борт к борту, в ожидании проходящей мимо добычи. С такой тактикой он встречался впервые. Эта одинокая скала находилась почти напротив порта, очень близко от берега, с которого все просматривалось. И римляне могли незаметно пробраться сюда только в сумерках или ночью, да и то им нужно было набраться дерзости, чтобы сделать это в территориальных водах Мессаны, где было полно карфагенских кораблей. Впрочем, римлян было очень мало, чтобы угрожать самому городу, и такая тактика скорее подходила для пиратов, чем для профессиональных моряков.
— На то и щука в озере, чтобы карась не дремал, — вполголоса пробормотал Федор себе под нос и усмехнулся.
— О чем ты? — не понял Йехавмилк.
— Да так, — отмахнулся Чайка, выхватив фалькату, добавил: — Придется повоевать, пока подойдет помощь. А не то нас пустят на дно раньше.
— Не успеют, — заявил Йехавмилк, но едва он это произнес, как раздался страшный треск, триеры столкнулись бортами, и на палубу карфагенского корабля обрушился абордажный мостик.
Размахивая короткими мечами, с дикими криками римские легионеры посыпалась на палубу и в мгновение ока рыжие панцири сомкнулись с темно-синими доспехами финикийцев. Впереди всех разил карфагенян римский центурион.
«Хорошо еще, что они нас не протаранили, — пронеслось в мозгу Федора когда он, подхватив щит одного из убитых морпехов, запрыгал вслед за капитаном корабля через валявшиеся на палубе тела и обломки ограждения к месту схватки — есть шанс отбиться».
Морпехи карфагенян стояли насмерть, и все же удар римских легионеров был стремительным. Ряды финикийцев прогнулись под мощным натиском. А, кроме того, Федор не мог не заметить, что их было на корабле почти вдвое меньше, чем полагалось. Видимо, Магон, отдавая приказание, не рассчитывал, что перевозившая Федора триера по дороге будет ввязываться в морские сражения, а потому отказал ему в полном эскорте. Впрочем, Федор не жаловался. Дали возможность уплыть и ладно. Ведь уже почти целый день Магон мог не беспокоить себя мыслями о Чайке, отклонившем его последнее предложение. И теперь за жизнь командира хилиархии на территории, подвластной сенату, не дадут и самой мелкой монеты. Ломаного гроша, как сказали бы в его родном времени.
— Держать строй! — орал командир морпехов в темно-синей амуниции.
Стоя на правом фланге своих солдат, он оттолкнул ближнего легионера щитом и, когда тот покачнулся, нанес ему короткий и точный удар острием клинка в живот. Легионер упал на колени и, прежде чем его затоптали собственные товарищи, подбегавший к месту схватки Федор увидел, как на палубу ручейком пролилась кровь из распоротого живота.
— Руби этих свиней! — раздался еще более громкий крик, перекрывая звон оружия. — Быстрее! Их мало. Мы должны захватить этот корабль одним ударом!
Федор понял его, хотя хозяин зычного голоса кричал по-латыни. Это был центурион, солдаты которого уже оттеснили правый фланг карфагенян от борта в глубь палубы, почти к тому месту, где еще недавно стояла мачта. Нос корабля был уже в руках неприятеля.
— Не спеши! — крикнул ему в ответ Чайка на том же языке, в пылу боя позабыв, что это может вызвать вопросы соплеменников. — Сначала попробуй пройти мимо меня!
Он с ходу рубанул фалькатой, но его удар пришелся на верхнюю кромку скутума, лишь погнув ее, а центурион прикрылся щитом и отскочил назад, вперив в своего противника удивленный взгляд. Этот взгляд, казалось, говорил: «Вот уж не думал, что за карфагенян бьются римляне». Федор уже хотел продолжить выяснение отношений, но тут в дело вмешался Йехавмилк, зарубивший своего легионера и теперь оказавшийся между ними. Он первым бросился на центуриона, серией уларов заставив того отступить обратно к борту. А на долю Чайки пришелся новый легионер, — низкорослый, но коренастый детина в панцире и шлеме с красным плюмажем. Чайка обменялся с ним парой ударов и быстро понял, что противник против него не выстоит. Федор сделал несколько выпадов, одним из которых ранил легионера в бедро, затем отбил его удар отчаяния и следующим своим ударом вонзил клинок в шею, когда римлянин раскрылся. Выронив оружие, легионер схватился за пронзенное горло и, обхватив его руками, рухнул на палубу. Окровавленный шлем откатился по палубе в сторону.
Йехавмилк бился с центурионом метрах в пяти и римлянин, несмотря на грозные крики, отступал. Финикиец был явно сильнее и искуснее в бою. Да и простые морпехи сражались ничуть не хуже против превосходящих сил римлян. После первых минут схватки у Федора, не раз бывавшего в подобных переделках, вообще сложилось мнение, что их атакуют новобранцы, решившие поискать славы в дерзком, как им казалось, предприятии. Отбивая нападение следующего легионера и вновь ощутив слабину его выучки. Чайка окончательно пришел к выводу, что тот, кто заварил всю эту кашу, надеялся больше на внезапность и численное превосходство. Видимо, он был безумно рад, увидев одинокую триеру, спешившую к берегу, и заранее решил, что она станет легкой добычей. Но просчитался, позабыв о том, что имел дело с финикийскими моряками, не привыкшими сдаваться при первых же признаках опасности.
— Что стало с римскими легионерами, — разочарованно проговорил Чайка, кроша наплечник своего противника и едва не отрубив римлянину руку, — где бравые солдаты Марцелла, которые могли соперничать с пехотинцами Атарбала? Неужели это все, на что теперь способен Рим.
Закончив думать вслух, он хладнокровно нанес удар в бок, добивший легионера, и, прикрывшись щитом, быстро осмотрелся. Несмотря на численное превосходство, римляне так и не смогли пока захватить корабль. Сражение затянулось, и карфагеняне явно не уступали в нем нападавшим. Однако, бросив взгляд в море, Чайка решил, что все еще висит на волоске. Оказав стойкое сопротивление, финикийцы скосили почти целую манипулу, но их самих осталось в строю немногим более двадцати человек против сорока римлян. Только сейчас Федор осознал, что обстрел из баллист прекратился, но с левого борта приближался еще один римский корабль, чтобы «пришвартоваться» и закончить сражение. Но ему не дали этого сделать. Перед тем как римляне бросились в последнюю атаку, Чайка увидел, как две финикийские триеры направились ему наперерез и отсекли от места абордажного боя.
— Помощь близко — крикнул Федор Йехавмилку, когда тот вновь оказался рядом, вынужденный отступить под натиском римлян. — Надо продержаться еще немного.
— Продержимся! — крикнул ему в ответ широкоплечий капитан, принимая на щит удары сразу двух римских мечей. — Вот сейчас разберусь с этими собаками и победа наша.
Он сделал выпад и ранил в плечо одного из противников, но второй задел острием клинка его самого. Финикиец взвыл от боли, но, подавив стон, нанес ответный удар такой страшной силы в голову легионера, что погнул его шлем. Выронив оружие, оглушенный, а может быть, мертвый римлянин исчез среди своих. И лишь тогда капитан финикийской триеры отступил на несколько шагов, стараясь не обращать внимания на струившуюся из пораженного плеча кровь. Федор прикрыл его своим щитом и бился с наседавшими легионерами до тех пор, пока не услышал страшный треск со стороны римского корабля. Отделавшись от своего противника, которого он сбросил за борт ударом ноги, Чайка увидел, что подоспевший финикийский корабль на полном ходу зацепил длинным металлическим крюком римскую триеру и стал оттаскивать ее от борта корабля Йехавмилка. Эта «жесткая сцепка» уже давно применялась финикийцами для борьбы с абордажными мостиками римлян. Расстояние между бортами начало расти на глазах, оба корабля слегка накренились, и вот раздался новый треск, это отвалился и рухнул в воду, разломившись пополам длинный корвус. Лишь его передняя часть с металлическим крюком, впившись в палубу, все еще торчала из нее.
Изумленные римляне, видя, как их собственный корабль уплывает, даже прекратили на мгновение биться. Чем и воспользовался Федор, заменивший убитого командира морпехов.
— За мной, солдаты! — заорал он и повел оставшихся в бой.
Карфагеняне буквально смели римлян со своего корабля. Большинство легионеров было зарублено и заколото, а пятерых, особенно упорных, сбросили в море.
— Сначала научись плавать, — рявкнул Федор, отправляя в полет ударом щита последнего, впрочем, смертельно раненного им же в живот, — а потом попытайся вновь напасть на нас, если сможешь.
Два оставшихся римских корабля, поняв, что своим уже не помочь, попытались уйти в море, но были настигнуты. Один финикийцы протаранили, пустив на дно. А второй удалось захватить после короткого боя. Совершив стремительный «проплыв», в результате которого у римлян были сломаны все весла по левому борту, карфагеняне взяли его на абордаж. Римляне не смогли долго сопротивляться превосходящим силам.
Вскоре к триере Йехавмилка, которого перевязывал под присмотром Федора один из бойцов, местный лекарь, подошла другая финикийская триера. На палубу поднялся ее капитан — смуглолицый низкорослый воин в богатых доспехах и шлеме с плюмажем из белых перьев.
— Меня зовут Могадор, — представился прибывший офицер и добавил, оглядев мертвые тела и разрушения на палубе — Едва заметив римлян, мы сразу поспешили на помощь, но, похоже, немного опоздали.
— Вы вовремя, — кивнул вместо приветствия Федор, — могло быть и хуже.
Спустя час корабль Йехавмилка подошел к пристани Мессаны в сопровождении эскадры берегового охранения. Это был еще не конец путешествия, но Федор после ночного шторма и кровавой схватки был ее прочь отдохнул на берегу, ощутив под ногами твердую землю, а не вечно качавшуюся палубу. «Самое главное, что этим берегом владеют воины Ганнибала, — решил Федор, по нескольким выражениям командира спасшей их эскадры догадавшийся, кому именно тот служит, — а смерти или римского плена я в очередной раз смог избежать. Значит, у богов для меня еще есть работа».
— Вы можете оставить корабль здесь, а сами расположиться вон в том доме на скале, — сообщил Могадор, вновь поднявшийся в сопровождении десятка солдат на борт к Йехавмилку, когда они уже стояли в гавани, — отдохнете там отлично, я обо всем позабочусь. Кстати, что доложить коменданту порта? Куда вы направляетесь дальше?
— Сенатор Магон приказал мне доставить этого человека в Тарент как можно скорее, — ответил раненый капитан, придерживая перевязанную руку, — но после сегодняшней схватки с римлянами мы с удовольствием переночуем здесь. А в море вновь выйдем на рассвете. Тут уже недалеко.
Услышав имя Магона Великого, капитан эскадры насторожился. По его лицу пробежала тень, и от Федора не укрылся быстрый взгляд, брошенный им своему помощнику, возглавлявшему солдат.
Впрочем, Йехавмилк этого не заметил. Он был ранен и устал, помышляя лишь об отдыхе. И Чайке, уже понявшему, как будут дальше развиваться события, даже стало жаль этого простодушного вояку, втемную использованного Магоном.
— И как часто в последнее время в здешних водах появляются римляне? — уточнил Йехавмилк, скользнув взглядом по вечерней глади моря и даже отвернувшись от Могадора, солдаты которого уже перекрыли все подступы к трапу.
— Вы служите сенатору Магону? — уточнил Могадор.
Тон его голоса мгновенно сделался из дружественного ледяным. Это произошло так неожиданно, что перемены настроения не смог не заметишь даже Йехавмилк. Он обернулся к собеседнику и только теперь обратил внимание на солдат, выстроившихся вдоль борта.
— Да, — подтвердил капитан триеры, нахмурившись, все еще не понимая, к чему клонит Могадор, — я служу сенату Карфагена, а вы разве служите кому-то другому?
— Я служу Ганнибалу, — отрезал Могадор, переводя взгляд на Федора.
— Я тоже служу Ганнибалу, — Федор сделал успокаивающий жест в сторону командира эскадры, чтобы тот не натворил глупостей, — просто наш капитан не в курсе последних событий.
— Да что вы мне тут плетете, — не выдержал Йехавмилк. — Ганнибал сам служит сенату…
— Ганнибал больше никому не служит! — оборвал его Могадор. — Даже сенату.
Изумленный Йехавмилк перевел взгляд на Федора, словно ища поддержки. Но Чайка лишь разъяснил ему все, что тот должен был скоро узнать сам.
— Мне жаль тебе говорить об этом именно сейчас, — громко произнес Федор, чтобы у Могадора и всех морнехов, слушавших его слова, не осталось сомнений, на чьей он стороне, — но другого случая не будет. Ганнибал больше не служит сенату. Он сам теперь управляет всеми землями в Испании, Италии и здесь, на Сицилии. Очень скоро все воины и жители Карфагена должны будут сделать выбор, за кого они готовы воевать. За сенат или за Ганнибала. Я свой выбор сделал, теперь дело за тобой.
— Да он просто мятежник, ваш Ганнибал, — буркнул Йехавмилк, распрямляя плечи и делая жест командиру своих морнехов приблизиться. — Что он о себе возомнил! Мы все подчиняемся сенату.
Могадор словно только и ждал этого.
— Арестовать капитана и всех, кто окажет сопротивление! — приказал он.
Солдаты Могадора немедленно связали Йехавмилка и немногих бойцов, попытавшихся не подчиниться. Впрочем, таких нашлось всего пятеро, да и те были усталыми или израненными. Почти все остальные были убиты.
Когда их проводили мимо, многие морпехи смотрели на Федора, как на предателя. Еще недавно он вместе с ними бился против римлян плечом к плечу, а вот теперь вдруг стал врагом.
— Не казните их, а лучше предоставьте еще раз право выбрать свою судьбу, — переходя на приказной тон, проговорил Федор, — сделайте это завтра утром, когда они немного отдохнут и придут в себя.
Теперь настала очередь Могадора удивляться. От такой наглости из уст полупленника, чья судь6а еще висела на волоске, его брови поползли вверх.
— Я Федор Чайка, — наконец представился тот, — командир двадцатой хилиархии экспедиционного корпуса, посланного Ганнибалом в Испанию. Сейчас я возвращаюсь в Италию. И мне действительно нужно очень быстро попасть в Тарент. Ганнибал ждет меня.
— Я слышал о вас, — кивнул Могадор, — но никогда не видел. Вы проследуете со мной к коменданту города. И если вы действительно тот за кого себя выдаете, то вы немедленно получите все, что пожелаете. Но если не…
— Идем, — оборвал его Федор, быстро входя в роль высокопоставленного командира. — Я спешу. Мы зря теряем время на ненужные разговоры.

Глава вторая
Рассвет

Ночью командир экспедиционного корпуса и по совместительству адмирал скифского флота выспаться так не смог. По донесениям разведчиков и доброго десятка перебежчиков из местных племен, раньше подчинявшихся Палоксаю, было ясно, что не за горами большое сражение с греками. Скифы, разбив гоплитов Аргоса и оставив за спиной Тернул, заняли и вполне сносно контролировали все побережье Истра вплоть до того места, где великая река растекалась на несколько полноводных рукавов, образуя обширную дельту. Но вот дальше, в этой самой дельте, их ждали греки. И на берегу и на кораблях. Общая численность была не ясна, но Ларин уже знал, что Истр, Томы и даже наиболее отдаленный от этой точки Одесс прислали часть своих кораблей сюда, для того чтобы не допустить отвоевания дельты скифами. Ведь в случае победы ничто не сможет помешать разделенной сейчас на две части флотилии Ларина получать помощь из Тиры и Крыма, а также своевременно снабжать всем необходимым разбросанные по реке крепости и города — опорные пункты скифов, позволявших им контролировать недавно завоеванные территории.
— Греков собралось немало, — заявил Ларин, в задумчивости рассматривая карту дельты и среднего течения Истра, составленную умельцами из тех же пленных греков, — по моим данным, не меньше десятка кораблей сторожат меня в каждом из крупных русел, и наверняка есть биремы в мелких протоках.
Он откусил сочный кусок мяса от бараньей ножки, которую держал в левой руке, и посмотрел на Аргима. Предводитель конного воинства — «первой конной», как в шутку называл его Леха, — усеявшего сейчас берега реки и разбитого на несколько корпусов, сидел напротив Ларина. Расположившись у тлевших углей очага, скиф поглощал сочное мясо и вино, недавно поданное им в шатер слугами.
— Мои воины уже давно ждут приказа атаковать, — ответил Аргим, вытирая сальные руки о штаны и стряхивая крошки с бороды. — И мне все равно, сколько греков прячется в здешних лесах.
«А мне нет, — подумал Леха, отпив вина из раззолоченной чаши, — их тут, по первым прикидкам, почти вдвое больше, чем нас. От Иллура помощи сейчас не допросишься, он гетов добивает, а из Тиры корабли долго ждать, да и не пробиться им будет. Так что придется самим как-нибудь себе путь расчищать. И надо тут как-то хитростью, а не лихим кавалерийским наскоком.
Хотя и он пригодится. Без конницы — никуда. Мы, скифы, прежде всего всадники и уж потом — все остальное».
— Ты не горячись, Аргим, — попытался успокоить своего собеседника Ларин, предаваясь размышлениям и продолжая разглядывать карту, — недолго тебе ждать осталось. До врага рукой подать. Но сил у нас на всех сразу не хватит, поэтому важно не ошибиться с направлением главного удара. Надо разбить их поодиночке.
Закончив эту тираду, Леха сам удивился, каким вдруг стал рассудительным. Раньше он, не раздумывая, ввязался бы в бой, а потом наблюдал за развитием событий. Теперь же от него требовалось не просто шашкой махать и в атаку ходить, а ходить так, чтобы добиться результата. Задача царем была поставлена ясная — освободить выход к морю. А между отрядами скифов и морем находилось множество греков, запиравших всю дельту. Конечно, можно было попытаться совершить обходной маневр по дальнему берегу, но освободить один берег было мало, нужно было очистить от греков все русла и протоки. А без атаки флота тут было не обойтись. Греки же никогда дураками не были, и теперь, Ларин готов был голову отдать на отсечение, подготовили ему немало сюрпризов.
Аргим угрюмо замолчал. По лицу скифа, облаченного в чешуйчатый панцирь, было видно, что он уже давно скакал бы на коне в ночь. Не любил он долгих разговоров. Надо сказать, и Ларину уже надоело изображать из себя великого полководца, пытаясь разгадать замысел греков. Да и вряд ли он был слишком коварным. Ясно было, что прежде всего они готовились отразить нападение флота по двум главным руслам и держаться до тех пор, пока не подойдут подкрепления фиванцев по суше.
Сейчас армия Фив обосновалась лагерем где-то между Аполлонией и Одессом. Ларин с большим удовольствием нанес бы удар именно по этому городу, в котором прятался старейшина Иседон. Но дожидаться того момента, когда к и без того сильному военно-морскому соединению греков подойдет армия еще одного полиса, Ларин не хотел.
Терзали его ничем не подтвержденные, но тревожные сообщения о том, что афинский флот уже покинул гавани и направляется в этот район. Эти сообщения Ларин слышал еще со времен битвы с аргосцами, и казались они ему не более достоверными, чем сообщения о прибытии спартанцев, о которых никто не мог точно сказать, покинули они территорию Лакедемона или все еще размышляют, нужна ли им эта война. Но радости не добавляли. Воевать один на один со всей Элладой Ларин не очень хотел, но, надо сказать, и не боялся. Когда он понял, что врагов уже больше, чем его солдат, страх уступил место наглости. Какая разница, насколько больше врагов — вдвое или в десять раз, все равно другого выхода не было, — царь приказал побеждать. А Иллур не любил ослушания.
Проведя пальцем по кожаной карте вдоль левого русла, Ларин разглядел протоку, что в среднем течении, не доходя до моря, отворачивала вправо и выводила прямиком в глубокий залив, на другом конце которого стояла греческая фактория под названием Истр. Ближний к дельте город, который требовалось взять. Протока казалась слишком прямой для природного творения. Леха припомнил, что перебежчик рассказывал о том, будто бы это был канал, прорытый специально для скорейшего сообщения с факторией. Этим путем постоянно пользовались сами греческие купцы, поднимавшиеся по реке, и все, кто плыл торговать с ними.
— Надо бы пробиться сюда, — подумал вслух Ларин, — так мы и к морю быстрее выйдем, и к городу приступим. А как только пойдем на штурм, и весть распространится, что мы уже в тылу у них порядок наводим, тех, кто в дельте еще останется, как ветром сдует. Во всяком случае, добить их будет легче. Не выстоят греки против нас тогда, это точно.
Аргим придвинулся к кожаному свитку, придавленному с двух сторон акинаком и ножнами, внимательно посмотрел на указанное пальцем Ларина место. Кивнул, расплывшись в улыбке.
— Дело говоришь, Ал-лэк-сей. — Аргим встал. — Приказывай.
Ларин тоже встал в радостном возбуждении. От принятого решения у него словно гора свалилась с плеч, а предстоящая схватка казалась уже выигранной.
— Возьмешь достаточно воинов и сам с ними ударишь вдоль русла к этой протоке, — приказал Леха, — ты должен раньше меня оказаться там и держать вход в протоку свободным. Еще тысячу воинов пошлешь вдоль второго русла, чтобы навести шороху там и запутать греков. До середины дня они должны думать, что мы наступаем по всему фронту. Я одновременно ударю со своими кораблями по воде к протоке, а часть также отправлю другим путем для отвода глаз. Если пробьются — хорошо, если нет, тоже не страшно. Главное, чтобы греки увязли в бою и не обошли нас.
— Все понял, — Аргим уже направился к выходу из шатра, — сейчас же отправлю людей.
— Обожди, — остановил его Ларин, поправив кожаный пояс, — на случай, если вдруг греки нам в тыл вознамерятся прорваться или разгадают наш удар, оставь здесь в лагере еще людей. А остальных отведи назад по реке, пусть в засаде сидят. Их дело — ждать приказа наступать на Истр с севера, чтобы нам легче на юге воевалось.
Аргим молча кивнул, растворившись в предрассветной мгле. Приняв решение, Ларин свернул карту и, спрятав ее в специальный тубус из толстой кожи, повесил на плечо наподобие планшетки командиров будущего. В пути он еще не раз собирался взглянуть на нее. А затем, выпив залпом чашу красного вина, перекинул через другое плечо ножны акинака и вышел вслед за скифом из шатра. Внутри было жарковато, и Лехе захотелось пройтись. Кроме того, нужно было отдать приказ о наступлении капитанам и Ларин решил сделать это лично, не вызывая всех к себе. Несмотря на теплую осень, ночи уже бывали прохладные, особенно у воды, и Ларин приказал в этот раз разжечь угли в командирском шатре, о чем уже не раз пожалел.
Шатер стоял на высоком холме, с которого днем открывался хороший обзор на излучину реки, выбранную для стоянки скифского флота. Ночью все укрывала вязкая мгла, а костров Ларин приказал у самой воды не разводить. Однако близился рассвет, и кое-что можно было рассмотреть уже сейчас.
Миновав охрану из дюжины рослых скифов, которых возглавлял Инисмей, Леха остановился на мгновение, желая осмотреться. Уперев руки в бока, адмирал вздохнул полной грудью напоенный ароматами леса воздух и прислушался к звукам. Он услышал лишь крики ночных птиц и шум налетавшего ветерка. Огромный лагерь скифской конницы и моряков каким-то чудом умудрялся сохранять почти полную тишину. Лишь изредка сюда долетало ржание коней или приглушенный шум разговоров. За те несколько минут, что адмирал провел в созерцании берега, шум из лагеря конной армии стал доноситься сильнее, — похоже, Аргим уже отдал свои приказы.
Леха скользнул взглядом по видневшимся на фоне розовеющего неба силуэтам кораблей. Большинство были триерами, но и парочка квинкерем имелась. На одной из них Ларин устроил свой плавучий штаб, сделав ее флагманом, а капитаном по привычке назначив Токсара, давно ставшего его правой рукой. Больших кораблей было пятнадцать, не считая еще флотилии бирем, коротавшей ночь за мысом.
— Я пройдусь вдоль берега, — заявил Леха появившейся сбоку тени, — возьми человек пять. Пойдете со мной.
Тень молча кивнула.
— И еще, Инисмей, — добавил Ларин, которому в голову пришла новая идея, — пошли кого-нибудь разыскать мне Каранадиса. Пусть придет к шатру и здесь дожидается. Мы скоро вернемся.
— Будет сделано, — звенящим шепотом подтвердил сотник, уже оправившийся от раны, полученной за время долгого плавания по реке.
Инисмей немедленно отрядил одного из воинов разыскать ленивого грека. Когда его не использовали для боевых действий, Каранадис любил коротать время за кувшином вина и в компании молодых пастушек, предаваясь плотским утехам при любой возможности. И чем страшнее была битва, которую он видел, тем сильнее Каранадис пил, стараясь заглушить переживания. Смелым парнем Леха его не мог назвать никак, но никто из бойцов не додумался до того, чтобы соорудить столько взрывчатых веществ. А осада крепости в верховьях Истра, где впервые был применен их «совместный проект», Ларину запомнилась надолго. Такого ужаса даже видавшие виды греки не испытывали.
И сейчас Каранадис, вероятно, смотрел десятый хмельной сон, но Ларина это не волновало. Адмирал начинал наступление и желал поговорить со своим военным советником. Хотел обсудить новую идею, как использовать прототип еще не доведенной до ума «ракетной установки» в морском бою.
Когда Ларин в сопровождении охранников прошел мимо нескольких упрятанных в землю костров, окруженных тихо балагурившими моряками и морпехами, вдоль берега на север проскакал большой отряд конницы. Скифы спешили достичь ближайшей переправы, которую по приказу Ларина навели плотники, соединив через несколько островов два берега реки наплавным мостом, основанием для которого послужили биремы. Берег напротив моста и километров на десять в глубину с другой стороны тоже контролировался людьми Аргима. Второе широкое русло отходило в сторону позади лагеря, там тоже «дежурили» скифские всадники и стояли несколько судов.
Но вот дальше, между ними, начинались обширные земли, изрезанные протоками, где давно были замечены греческие разъезды и лодки с наблюдателями, пытавшимися подобраться поближе к лагерю. Большие корабли неприятеля Ларин рассчитывал встретить не раньше, чем через несколько часов плавания по ближнему широкому руслу. Греки не спешили нападать на лагерь, предпочитая сконцентрировать силы для обороны. Здесь скифская конница далеко не всегда могла действовать широким фронтом, на что, вероятно, и был расчет.
Не успел Ларин приблизиться к своему флагману, преодолев несколько патрулей, как увидел тень охранника, метнувшуюся по сходням на корабль, и услышал сдавленный шепот: «Ал-лэк-сей идет!» Когда он сам поднялся на борт квинкеремы, что была пришвартована к наскоро построенному пирсу, — все-таки армия Ларина стояла здесь уже вторую неделю, — ему навстречу выбежал Токсар в полном вооружении, словно только и ждал появления своего господина.
— Ну, как прошла ночь? — поприветствовал его Ларин и, не дожидаясь ответа, направился к другому борту, чтобы взглянуть с его высоты на реку, которая уже начала проявляться в лучах быстро поднимавшегося солнца.
— Все тихо, — доложил Токсар, — разведчиков не было. Шума никто не поднимал. Гребцы и команда отдыхают.
— Это хорошо, — кивнул Ларин, вглядываясь в расплывчатый силуэт моста, по которому в отдалении глухо стучали копыта конницы, переправлявшейся на другой берег, и повторил. — Это хорошо. Шум нам раньше времени ни к чему.
Инисмей и охранники застыли позади в нескольких шагах.
— Корабль в порядке? — на всякий случай поинтересовался Леха, отходя от борта и медленно направляясь к носу, где виднелись две хищного вида баллисты.
— В полном, — отрапортовал Токсар, едва не вытянувшись по струнке, — весла починили, изготовили новые взамен сломанных. Мачты на месте. Баллисты и катапульты работают исправно. Ядер хватает. Воины хотят драться. Мы готовы отплыть хоть сейчас.
— Вот и отдай приказ к отплытию, — порадовал его Ларин. — Как рассветет, выдвигаемся. Сегодня начнем новое дело.
— Наступаем? — радостно уточнил Токсар и добавил, тряхнув бородой: — Пора пустить кровь этим хитроумным грекам, а то мы здесь уже устали от безделья.
— Пора, — не стал спорить Леха, — только прикажи убрать вон те баллисты с носа.
— Зачем? — не поверил своим ушам командир корабля. — Как же мы тогда будем обстреливать греков? Ведь нас ждет впереди целый флот.
— Есть у меня одна мысль, — туманно намекнул Ларин, не став пока раскрывать все Токсару — На их места поставим другое орудие. Покрупнее. Так что пока расчисти место, а я к тому времени вернусь на борт. Надо поговорить кое с кем и другие корабли навестить.
Оставив Токсара в некотором недоумении, адмирал проследовал к ближайшей триере. Встретившись с ее капитаном на берегу у самого борта, — в ожидании дальнейшего плавания корабль был вытащен на берег, — Леха объявил о начале наступления и велел сообщить о нем остальным.
— Выступаем, как рассветет, — сказал он рослому скифу, представшему перед ним в сопровождении гортатора, — проверить все орудия. Морским пехотинцам быть готовыми к бою. Греков впереди много и просто так они нас не пропустят. Драка будет жестокая.
— Мы готовы. — обрадовался не меньше Токсара командир триеры и оглянулся на своих пехотинцев, ночевавших прямо на берегу под открытым небом, — давно ждем.
Крепкие бойцы в чешуйчатых панцирях с мечами и топориками на боках, которых разбудил шум столь ранних переговоров, поднимались с земли, осторожно поглядывая в сторону адмирала и его свиты.
«Да уж, — мысленно согласился с ним Ларин, скользнув взглядом по рослым воинам и словно оправдывая свое длительное бездействие, — мне самому тут не очень нравится сидеть, но, что поделать, раньше было нельзя».
— Время пришло, — громко и назидательно заметил адмирал вслух, направляясь дальше, — как только отплывет мой корабль, двигайтесь за нами следом.
Перед тем как вернуться к себе в шатер, Ларин дошел до следующего корабля, так же обсыхавшего на берегу. Рядом с ним были вытащены на берег еще четыре триеры. Вокруг вповалку спали пехотинцы, и виднелось несколько палаток.
— Позови капитана, — приказал Леха, останавливаясь у первого корабля, в двух шагах от охранника, преградившего вход в палатку. Сам он не пожелал влезать в это узкое сооружение, в несколько раз меньшее, чем его шатер на холме. Хотя и мог.
Вместо этого он остановился рядом с палаткой, осматривая боевое соединение триер, которое собирался послать на отвлекающий маневр по другому руслу. Здесь были собраны корабли из эскадры Тернула, слишком хорошо известного Ларину. Многое было связано с этим городом, и большинство из этих событий Леха не особенно хотел вспоминать. Чего стоила только смерть Гнура, — тела никто не видел, но Ларин уже почти не сомневался в его смерти, — и предательство Иседона, обитавшего тогда в замке неподалеку. Леха поймал себя на мысли, что к морякам из эскадры Тернула он поневоле относился более спокойно, чем к остальным, хотя они были в этом не виноваты.
«Надо же кого-то послать в этот рейд, — оправдывал себя Ларин, когда его взору предстал широкоплечий скиф с орлиным носом, спавший не снимая доспехов, — и для дела лучше, если это будет сплоченное в боях соединение. Да не из самых последних. А эта эскадра как раз из таких».
Отогнав мысли о том, что кораблям из Тернула придется атаковать значительно превосходящие силы греков, в результате чего многие из них не вернутся назад, Ларин успокоил себя тем, что остальным тоже придется не сладко. На войне как на войне.
— Здравствуй, Арсак, — приветствовал адмирал одного из своих лучших боевых командиров, — пройдемся. Я хочу кое-что тебе сообщить.
Жестом остановив двинувшихся за ними охранников Инисмея, Ларин отвел капитана к самому берегу, где шумели воды реки и, остановившись у большого валуна, сказал:
— Мы начинаем наступление на греков. Немедленно.
— Боги услышали мои молитвы, — воздел руки к небу Арсак, длинную бороду которого развевал ветер.
«Как все тут устали ждать, — усмехнулся в душе Ларин, — но это к лучшему».
— Но воевать мы будем вместе с тобой в разных водах, — объявил Ларин, — я с основной частью кораблей отплываю по этому руслу и нападу на греков ниже по течению. Ты же возьмешь всю эскадру из Тернула и отправишься в другое русло, где сделаешь тоже самое.
Бывалый капитан все понял с полуслова и слегка нахмурился, но ничего не сказал.
— Ты должен атаковать греков, сколько бы их тебе не встретилось, и воевать так, что бы они думали лишь о бегстве и спасении.
Арсак обернулся, посмотрел на свои пять кораблей, слегка усмехнулся и проговорил, словно отливая каждое слово из бронзы.
— Они пожалеют о том, что родились, когда повстречаются со мной, — пообещал скиф.
— Не сомневаюсь, — подтвердил адмирал, слегка качнув головой и прищурившись от первых лучей солнца, упавших на его лицо.
— Я буду держаться до тех пор, пока у меня останется хотя бы один корабль, — добавил Арсак.
— Возьмете еще дюжину бирем, в бою пригодятся, — добавил Ларин, — они повезут пеших солдат, которые должны захватить берега и наступать по ним вместе с конницей Аргима, которая уже на пути туда.
Услышав о том, что предстоит совместное наступление с конницей, Арсак повеселел. Его шансы вернуться живым мгновенно выросли в глазах самого капитана. Теперь скифа еще меньше волновало, сколько греков ему повстречается.
— Отправляйся немедленно, — приказал Ларин, заканчивая разговор, — и не забывай слать мне гонцов с сообщениями о том, как продвигаются дела. Особенно когда пробьешься к морю.
Капитан усмехнулся во весь рот, оценив шутку, и Ларин заметил, что у него не хватает двух верхних зубов, выбитых в какой-то схватке, да и вся верхняя губа с правой стороны лица была немного обезображена ударом рукояти меча. Впрочем, самого Арсака это уже давно не беспокоило, словно таким и родился.
Расставшись с капитаном эскадры из Тернула, Леха окинул взглядом на глазах оживавшее побережье — сотни солдат, умывшись в водах реки, уже закончили трапезу, свернули немногочисленные палатки и под окрики своих командиров, поднимались на корабли, бряцая оружием.
— Ну, пора и нам на корабль, — произнес он, вновь прищурившись на солнце, осветившее прибрежный лес и заставившее сверкать речку, — только сначала ненадолго вернемся к шатру.
И в сопровождении охранников он пробрался сквозь проснувшийся лагерь к своему походному жилищу. Первое, что он увидел, поднявшись на холм, — жалкую фигуру грека, который сидел на камне в десяти метрах от шатра, всем видом изображая страдание. Приблизившись и рассмотрев его опухшее от безудержного пьянства лицо, Леха решил, что тот и в самом деле страдал. Еще бы, разбудили, не дав оклематься после очередного возлияния.
— Что случилось, хозяин? — жалобным голосом вопросил Каранадис, когда Леха приблизился к своему шатру. — Что за шум стоит в лагере в такую рань? Мы куда-то отправляемся? Так ведь было хорошо до сих пор.
— Если ты забыл, ничтожный грек, то вокруг идет война, — напомнил Леха, жестом приказывая ему следовать за собой, но вдруг резко останавливаясь у входа в шатер, — и мы как раз отправляемся на очередную встречу с твоими соплеменниками. Ты мне нужен на этой войне. И если ты еще раз напьешься до беспамятства, то я лично прикажу Инисмею содрать с тебя кожу. Живьем. Понял?
Каранадис, трусивший вслед за Лариным, остановился как вкопанный и смерил недоверчивым взглядом сотника, словно не мог представить, что этот давно знакомый ему воин осмелится выполнить приказ своего хозяина. Но вид грозного, заросшего бородой скифа, сверкавшего из-под шлема и кустистых бровей злыми холодными глазами, быстро привел его в чувство. Каранадис посмотрел на его жилистые руки, одна из которых сжимала рукоять меча, и Леха тут же прочел в его глазах клятву бросить пить. Если не навсегда, то уж точно до тех пор, пока Инисмей будет находиться поблизости.
Оказавшись в душном шатре, Ларин опустился на ковер и, взяв с подноса чашу с вином, первым делом выпил его на глазах у изумленного грека, не предложив тому даже сесть. Долго разговаривать Леха не собирался, а урок преподать следовало. Впереди намечалось немало сражений с участием техники и боеприпасов, изготовленных руками этого изможденного гения, и нужно было позаботиться, чтобы тот был всегда в форме. Гении, как известно, боятся физического воздействия. Но об этом, обратив на него внимание, Леха уже позаботился. Осталось только дать понять расслабившемуся оружейнику, что адмирал не всегда будет позволять ему делать все, что угодно, даже несмотря на его явную ценность. И Ларин уже обдумывал, какое бы еще внушение сделать, но, взглянув на Каранадиса, решил остановиться на этом. Тот и так был ни жив, ни мертв от страха.
«Ладно, хватит с него, — решил Ларин, смягчаясь. — Еще формулы свои от страха позабудет, чем я потом буду стены да ворота взрывать».
— Ракеты готовы? — перешел к делу адмирал.
— Давно уже, — не повел и ухом грек, услышав это название, зато мгновенно протрезвел, — как вы приказывали, пять штук. Лежат в ящиках на дальнем конце лагеря, под охраной бойцов Уркуна.
Ларин уже не раз обсуждал с греческим оружейником конструкцию нового метательного приспособления, а для краткости назвал эти далеко не совершенные прототипы, что использовались вместо начиненных горючей смесью горшков, ракетами. Каранадис спорить не стал. Ракеты так ракеты. Не он ведь их изобрел.
— Только мы же их ни разу не испытывали с того самого дня, как уплыли из крепости после битвы с аргосцами, — на всякий случай добавил грек.
— Придется рискнуть, — заявил Ларин, отправляя в рот засахаренные фрукты с подноса, — скажешь Уркуну, чтобы перетащили все на мой корабль, вместе с установкой. Я для них уже присмотрел местечко.
— Вы собираетесь стрелять ими прямо с корабля? — изумился Каранадис, даже сделав пару шагов вперед. — Но ведь он же деревянный. И если один из этих снарядов взорвется… а если все…
— Придется рискнуть, — повторил Ларин, поднимаясь и направляясь к выходу.
Поравнявшись с осоловевшим оружейником, он хлопнул его по плечу.
— Не дрейфь, Каранадис! Греческих кораблей впереди много. Да на берегу солдат будет достаточно, укрепления всякие. А борт у нас самый высокий, как ни крути. Так что придется рискнуть. Иди, готовь свою установку. А я пойду, гляну, как там катапульта Архимеда. Тоже с собой прихватим. Пригодится.

Глава третья
По дороге в Тарент

К счастью, выяснение личности Федора заняло чуть больше времени, чем прогулка до здания, где располагался комендант Мессаны. Он оказался одним из тех офицеров африканской пехоты Атарбала, с которыми Чайка новобранцем начинал эту италийскую кампанию, и прекрасно знал Федора. Поэтому вопрос решился быстро.
Федору предоставили корабль, да еще какой, — целую квинкерему, которая должна была отправиться буквально на следующий день по делам службы в Тарент и готова была взять его на борт. Конечно, это был не «Агригент», вместе со своим капитаном Бибрактом оставшийся в распоряжении Гасдрубала, но тоже неплохой корабль. Командовать квинкеремой, к его удивлению, был назначен новый знакомый Федора Могадор, которого он еще раз, перед тем как отойти ко сну, попросил смягчить наказание для Йехавмилка. Может быть, тот передумает. В противном случае капитана ждала казнь или жизнь раба на каменоломнях.
Сделав все, что было возможно, для тех, с кем ему пришлось сражаться вместе, пусть и не долго, Чайка устроился на ночлег в отведенном ему домике на побережье. Усталость взяла свое.
Отплыв с рассветом, вскоре они миновали Регий и взяли курс на Тарент вдоль побережья «подошвы башмака». Со своего места на корме квинкеремы Чайка разглядывал проплывавший в отдалении порт и сновавшие вдоль побережья военные корабли, с которыми их судно уже обменялось необходимыми сигналами. Здесь, в Регии, стояла довольно большая эскадра карфагенского флота, призванная вместе с кораблями из Массалии запирать пролив между Италией и Сицилией.
— Ни один римский корабль здесь не проскочит! — самодовольно заявил Могадор, с которым ему выпало плыть дальше. — А если и проскочит, то попадет в лапы к грекам и ему все равно конец. Ферон ненавидит римлян.
Чайка кивнул, переводя взгляд с левого борта на правый, за которым плескалось безбрежное море, лишь за кормой корабля ограниченное сицилийскими берегами. Там в легкой дымке, невидимые отсюда, прятались Сиракузы — с недавних пор гроза римлян и союзник Карфагена.
Если он не ослышался, то флотом по-прежнему управлял Ферон, а сухопутные силы да и вообще всю остальную власть в греческой колонии прибрал к рукам Гиппократ, старый знакомый Чайки.
Как вчера удалось узнать Федору, после того как Ганнибал объявил себя независимым правителем Испании, Италии и большей части Сицилии, сиракузяне по-прежнему оставались верны ему и пообещали изгнать войска сената, если они попробуют высадиться здесь. Это было большим дипломатическим успехом нового… Федор даже точно не знал, как теперь называть своего благодетеля — монархом, царем или просто тираном, как было принято именовать единоличных правителей у греков. В любом случае, поддержи Сиракузы «законную власть» Карфагена, Ганнибалу пришлось бы нелегко. Такой поворот грозил новой войной на Сицилии, которых карфагеняне за свою долгую историю провели здесь уже немало. Но пока, как он понял из слов Могадора, на благодатном острове в целом все было спокойно.
«Это ненадолго, — подумал Федор, невесело усмехнувшись, — очень скоро здесь появится какая-нибудь армия сената и начнется мясорубка. В этом Магону можно верить. Несмотря на то что до недавнего времени армией сената были мы сами, вряд ли Магом решил просто взять меня на испуг. Значит, еще одна готовая к бою армия есть и Гасдрубалу в Африке придется нелегко. А здесь, на Сицилии, плацдарм у них, несмотря на усилия Ганнибала, тоже все еще есть».
— Лилибей остался верным сенату? — на всякий случай уточнил Чайка, вспоминая вчерашний разговор с комендантом.
— Да, — подтвердил Могадор, — Лилибей, Мазара и Селинунт все еще в руках сената. Но я уверен — Ганнибал вскоре прикажет предпринять еще одно нападение на эти отдаленные земли, и они тоже станут нашими.
Федор молча кинул. Даже одного из этих портов было достаточно, чтобы высадить армию, посланную сенатом на подавление государственного мятежа. А никак иначе Магоном и остальными сенаторами действия бывшего главнокомандующего силами республики не квалифицировались. Ведь на подвластных Баркидам землях этой самой республики больше не существовало. Правда, и Лилибей, и Мазара, и Селинунт находились на западном побережье. Далековато от Сиракуз, пролива и самой Италии. Так что вполне возможно, лишенный выбора сенат начнет действовать не менее дерзко, чем бывший главнокомандующий, и высадка армии все же произойдет где-то в этих землях. А быть может, и в самой Италии. Рим обескровлен, но еще не уничтожен. И еще может вмешаться в ситуацию. Тем более теперь, когда расклад сил резко поменялся. И Ганнибал в любой момент мог получить войну на два, а то и три, если вспомнить про греков, фронта.
«Впрочем, — подумал Федор, — ему не привыкать. Как-нибудь разберемся. Это все будет скоро, но не сейчас. Прежде доберусь до Тарента, обниму Юлию, а потом и поговорим с Ганнибалом о том, что дальше делать. Мне ведь теперь, как и ему, деваться больше некуда».
— Что с Арвадом? — уточнил Чайка, позабывший вчера выяснить подробности судьбы плененного главнокомандующего сицилийских сил, верного сенату.
— Еще несколько дней назад он сидел в тюрьме в Сиракузах, — охотно сообщил Могадор, — но кто-то попытался устроить ему побег. Не удалось. И Ганнибал приказал казнить его. Позавчера он был распят.
«Круто начинает, — решил Федор. — впрочем, здесь такое уже бывало».
— Зато почти все остальные офицеры его армии, не задумываясь, последовали за Ганнибалом, — охотно рассказывал Могадор, непосредственный участник этих событий, — как и солдаты. Армия любит Баркидов. Правда часть сил Арвада, конечно, отступила в сторону Селинунта, но таковых нашлось не много, всего около трех тысяч человек. Туда же ушла треть кораблей флота, зато остальной флот наш.
«Похоже, действительно грядет гражданская война, — подумал Федор, рассматривая проплывавший по левому борту живописный берег, рассветная хмарь над которым уже давно рассеялась, — Карфагеняне будут воевать друг с другом, а заодно и с римлянами. Но моя совесть чиста, я не входил в сговор с врагами. А вот Магон ради власти на это пошел».
Федор еще раз спросил себя, правильный ли он сделал выбор, приняв сторону Ганнибала. И еще раз ответил себе да. Конечно, все золото, собранное за время италийской кампании, пришлось оставить дома, в особняке, посреди живописного квартала Карфагена. Впрочем, как и сам особняк вместе со слугами. А еще в казну отходило его загородное имение с рабами и плантация финиковых пальм. За одну ночь Федор стал гораздо беднее. Но в Таренте у него все же был еще один дом, и неплохой. А главное, семья, без которой он не видел дальше своей жизни. Правда, за нее теперь приходилось опасаться вдвое больше.
— А деньги?.. — пробормотал Чайка себе под нос, глядя отсутствующим взглядом в морские волны, и слегка усмехнулся. — Деньги придут снова. Если я правильно помню, Ганнибал обещал меня наградить, если я смогу доставить письмо Гасдрубалу. И я доставил. Посмотрим, какова будет милость нового… тирана. А кроме того, война — дело прибыльное.
Плавание проходило спокойно. Попутный ветер надувал паруса, и к вечеру квинкерема причалила на мысу у Кротона, лежащего почти на полпути до конечной точки путешествия. Отсюда до Тарента было уже ближе, чем до Мессаны, так что Федор мог считать, что почти добрался до дома. Поскольку только это место на Средиземноморье он теперь мог считать домом.
Чуть дальше начинался огромный залив, на северной оконечности которого находился Тарент. «Завтра я увижу Юлию и Бодастарта», — с удовольствием подумал Чайка, располагаясь на ночлег в одном из домов на берегу.
Отлично выспавшись, на следующее утро он почти взлетел по сходням на корабль, взявший курс на Тарент. А когда на горизонте показались очертания знакомого берега, был вне себя от счастья. Однако ветер вдруг стих и паруса обвисли.
— Сколько нам еще понадобится времени, чтобы достичь гавани? — уточнил Федор, в нетерпении подходя к Могадору, который что-то рассматривал в противоположной стороне, пока гребцы, повинуясь свисткам надсмотрщиков, выдвигали из глубины бортов свои весла.
— Быстро идут, — заметил, не отвечая на вопрос Могадор, — могут успеть раньше нас.
И лишь затем, обернувшись к Федору, добавил:
— Теперь это знают лишь боги. Я распоряжусь, чтобы гребцов поторопили. У меня нет желания вступать в бой одному против целого флота.
И покинув Чайку, он сбежал вниз по крутой лестнице, а Федор устремил свой взгляд в ту сторону, которой так живо интересовался Могадор. Увиденное его совсем не обрадовало. Он насчитал почти двадцать длинных корпусов кораблей, с массивными навершиями в носовой части, стремительно перемешавшихся на веслах. Даже беглого осмотра было достаточно, чтобы узнать в них римскую эскадру. Вернее, целый флот, тут Могадор был нрав. И этот флот пришел к берегам Тарента, ставшего цитаделью Ганнибала в Южной Италии, явно не с мирными намерениями. Сейчас он двигался вдоль побережья, почти параллельным курсом с квинкеремой Могадора. Расстояние до гавани было примерно одинаковым.
— Что-то осмелели римляне, — флегматично заметил Могадор, вернувшийся из глубин трюма, сразу после того, как корабль ожил и вновь полетел по волнам, повинуясь ритмичным взмахам сотен гребцов, — давно они не рисковали появляться так близко от наших берегов, если не считать дня нашей встречи.
Чайка невольно вспомнил недавний бой у Мес-саны и был вынужден согласиться. Римляне действительно осмелели и, возможно, начали активные действия по всему фронту. А на это, судя по всему, была причина, о которой Чайка догадывался. Пришли в движение пружины тайной политики, в которой на этот раз Рим и Карфаген действовали заодно против общего врага. Смертельного врага, угрожавшего их существованию.
Пока финикийский корабль стремительно продвигался вперед, рассекая тараном слабые волны, Чайка гнал от себя предательские мысли о том, что будет, если римляне отрежут их от гавани. Конечно, в самом городе наверняка стоит на рейде множество кораблей, но при таком раскладе сил они могут и не дождаться помощи на этот раз.
— Быстрее! — крикнул Могадор, перехватив взгляд Федора. — Прикажи, чтобы эти лентяи шевелились, а не то я казню их раньше, чем мы доплывем до берега!
Приказ относился к командиру гребцов, который был вызван на палубу и сейчас находился неподалеку. Получив «нагоняй», он развернулся и снова застучал башмаками по ступенькам лестницы, растворившись на нижних палубах. Спустя недолгое время корабль действительно прибавил ход, словно ему «подкинули угля» в машинное отделение.
Могадор и Чайка, продвигаясь вдоль борта, постепенно переместились в носовую часть. По дороге капитан проверил расчеты баллист и морпехов, уже находившихся на своих местах согласно боевому расписанию. «Артиллеристы», дожидаясь скорого сближения, уже натягивали торсионы, заряжая свои орудия. А морпехи плотными рядами выстроились вдоль бортов, подняв щиты, готовые отразить нападение.
По хмурому выражению лица Могадора было ясно, что он не в восторге от мысли пасть смертью храбрых в борьбе с превосходящими силами противника, но не колеблясь сделает это, если так случится. Федор же совсем не хотел погибать, выбравшись из Карфагена и благополучно миновав Сицилию, буквально в двух шагах от дома.
Солнце едва вошло в зенит и нещадно палило. Отсутствие ветра уже заставляло столпившихся на палубе людей, затянутых в массивные панцири, страдать от жары. Пот тек ручьями по лицам воинов, но никто из них не жаловался на жизнь, предпочитая встретить римлян во всеоружии. Федор, проведя на Средиземноморье уже не один год, тоже привык воевать на жаре, но иногда вспоминал свои северные широты из прошлой жизни, где люди видели снег не только проходя по горам.
Весла ритмично опускались в воду, вспенивая почти гладкую поверхность. Время летело быстро. Наблюдая за перемещением римской эскадры, Чайка, к своей радости, заметил, что они начали выигрывать эту гонку. Лишенная тяжести корвуса карфагенская квинкерема шла быстрее, и, мысленно продолжив воображаемую линию до входа в военную гавань Тарента. Федор понял, что они смогут проскочить перед самым носом у римлян. Если, конечно, не случится чего-нибудь непредвиденного.
«О боги, помогите мне добраться до дома, — взмолился Чайка, — а уж там я найду способ отплатить вам».
Римляне были уже близко. Федор мог невооруженным глазом заметить морпехов на палубах кораблей, с удивлением взиравших на одинокое финикийское судно, затеявшее с ними гонку. Все остальные суда, которые Чайка успел увидеть неподалеку от городских стен, едва заметив опасность, предпочли скрыться в гавани, вход в которую был перегорожен массивной цепью. Едва поднимаясь над водой, эта цепь была растянута между двумя каменными башнями и перекрывала проход, сквозь который могла пройти лишь одна квинкерема. Не больше, не меньше. Башни стояли на высоком насыпном молу, укрепленном внешней стеной, отгораживая военную гавань от моря. На стенах было полно солдат, давно заметивших и римлян и спешивший к морским воротам финикийский корабль. Так что римлянам предстояло сначала захватить первую линию обороны, чтобы попытаться прорваться в город. Впрочем, все в этом городе им было слишком хорошо знакомо. Федор не знал приказа, который отдали римские флотоводцы, но такое количество кораблей вряд ли прислали лишь для того, чтобы провести акцию устрашения.
— Скорее всего, будет штурм, — поделился Федор своими соображениями, рассматривая римские корабли.
— Конечно, будет, — кивнул Могадор, — иначе, зачем они здесь. Но это пока не наше дело. Нам, главное, успеть прорваться внутрь.
Федор не стал спорить, а Могадор обернулся к возникшему в двух шагах командиру гребцов и вновь пообещал ему скорую смерть, если корабль хоть на мгновение снизит скорость. В тот момент, когда Могадор обернулся, ядро просвистело у него над головой и упало в воду всего в каких-то пятнадцати метрах.
«Перелет, — машинально отметил Федор, пригибаясь от свиста следующего римского гостинца, — значит, мы уже в зоне действия баллист».
Второе ядро ударило точнехонько в нос, раскрошив часть массивного украшения в виде конской головы. Резная фигура треснула, и обломки просыпались прямо на Чайку, который успел отскочить назад прежде, чем его придавило куском дерева, схожим по весу со стволом дерева средней величины. Могадор не сдвинулся с места, но его не задело, словно он был заговоренный.
Отряхнувшись от деревянной крошки, Федор подошел к баллисте и бросил взгляд в сторону римлян. Ближайший корабль был уже в какой-то сотне метров. Его корвус нависал над носовой частью, чуть притапливая ее в волнах, а таран нацелился в борт финикийцам. Некоторые римские морпехи насмехались над своими врагами, размахивая руками и проклиная их. С палубы квинкеремы неслись крики и ругательства, часть которых Чайка даже понял, но не стал переводить капитану. Смысл был и так понятен.
— Открыть ответную стрельбу! — рявкнул Могадор в ярости, обернувшись назад. — Пусть не думают, что нас легко испугать.
Финикийские канониры немедленно дали ответный залп, который заставил римлян ненадолго заткнуться. Три ядра попали в цель, превратив в кашу с десяток римских морпехов и разрушив ограждение в центре борта. Спустя несколько минут, когда римляне от вида крови пришли в себя и, закончив бахвалиться, по приказу центуриона изготовились к абордажному бою, подняв шиты, финикийская квинкерема на полном ходу проскочила опасную зону. Проскользнув мимо нацеленного в его борт тарана, пунийский корабль вырвался на «финишную прямую». До морских ворот города осталось не больше трехсот метров, которые, впрочем, еще следовало пройти. Ядра с римских кораблей, а позади них теперь оказался не только флагман и еще две квинкеремы, буквально забарабанили по палубе и обшивке корпуса. Отовсюду послышались стоны раненых. На глазах Чайки одному морпеху снесло ядром голову, а другого, что прикрылся щитом, выбросило за борт, сломав его телом ограждение. Римляне в ярости усилили обстрел, не веря, что пунийцы ускользнули из-под самого носа.
— Цепь! — раздался вдруг вопль Могадора. — Поднимите цепь!
Федор, который за это время переместился ближе к центру корабля, на всякий случай поднял повыше щит, обошел стрелявшую баллисту, несколько убитых морских пехотинцев, и снова встал справа от Могадора, не покидавшего своего места на носу.
— Что происходит? — уточнил Федор, прислушиваясь к продолжавшемуся свисту ядер, который казалось, ничуть не заботил командира квинкеремы.
— Они думают, что я перелечу через нее на крыльях! — бушевал Могадор, указывая Чайке на башни, между которыми виднелась массивная цепь. — Если эти недоумки промедлят еще мгновение, то она рассечет мой корабль пополам. Если только боги не перенесут нас через нее.
Чайка присмотрелся. До входа в гавань оставалось не больше сотни метров, но длинный корпус корабля стремительно приближался к проходу между башен, все еще перегороженному цепью. Расстояние сокращалось на глазах, но цепь не двигалась с места.
— Может быть, они решили, что это все отвлекающий маневр римлян? — озадачился Федор. — Которые хотят так ворваться в город.
— Может быть, — отмахнулся Могадор, — но меня ждали, а значит, должны узнать.
Он обернулся назад, бросив взгляд в сторону висевших на хвосте римлян.
— Они не успеют проскочить за нами, если вовремя опустить и поднять цепь.
Федор хотел уже вновь обратиться за помощью к богам, но защитники Тарента решили поверить своим глазам и, посчитав корабль финикийским, начали опускать цепь. Медленно, со скрипом она стала погружаться в воду. На взгляд Федора, слишком медленно. Цепь скрылась под водой лишь тогда, когда изрядно потрепанная обстрелом квинкерема подлетела к самому проходу.
— Убрать весла! — рявкнул Могадор, и его приказ эхом подхватил кто-то из офицеров.
Хотя приказ был своевременным, он все же немного запоздал. Из-за недоверия защитников крепости весла гребцы стали убирать лишь в последний момент. Раздался треск и несколько весел, не успев скрыться во чреве корабля, разлетелись в щепки, ударившись о каменные стены башен. Квинкерема проскочила в узкий канал, и Федор тут же услышал еще один странный звук — что-то проскрежетало по днищу.
— Цепь! — пояснил повеселевший Могадор. — Они начали ее поднимать, едва впустили нас, чтобы отрезать римлян.
И перехватив настороженный взгляд Чайки, который осматривал корабль с таким видом, словно тот должен был вот-вот развалиться на части, добавил, махнув рукой:
— Ерунда! Киль крепкий, выдержал! Главное, что мы в гавани.
Федор перешел на левый борт — едва избежавший гибели корабль заложил резкий поворот, направляясь к одному из знакомых пирсов, — и посмотрел назад. Римские квинкеремы так увлеклись погоней, что в спешном порядке были вынуждены «закладывать виражи», разворачивались перед самыми башнями, чтобы не протаранить их. Остальные же корабли перенесли огонь на башни и стены, атаковав защитников. Штурм Тарента начался, но Чайку это уже не волновало. Солдат и метательных оружий на стенах хватало. С первым приступом должны были справиться.

Глава четвертая
Битва за дельту

Первые несколько часов плавания, а вернее осторожного продвижения к морю, прошли спокойно. Греки не показывались. Лагерь у излучины скифский флот покидал еще в предрассветной мгле, на веслах. Но туман быстро рассеялся и вскоре поросшие лесом берега стали отчетливо видны. Впрочем, как и многочисленные боевые корабли, клином вошедшие в русло реки. Именно такой порядок плавания, а не обычное движение линией, установил скифский адмирал, квинкерема которого была острием ударного клина.
— Прячутся сволочи, — подумал вслух Леха, стоя на корме рядом с Токсаром и всматриваясь в топкие берега, не подававшие признаков жизни, если не считать то и дело взлетавших птиц, — в глубину заманивают, значит, засаду дальше устроили.
По данным разведчиков, греки уже давно должны были показаться. До этого дня их конные разъезды и патрули регулярно вторгались на эти территории, выдавая близость укреплений. И Леха уже давно ожидал увидеть стычки между конными отрядами Аргима, маячившими среди деревьев, и греческим авангардом, но пока все было тихо. Миновали уже три деревеньки с полуразвалившимися ветхими строениями, и все они были пусты. Местные жители покинули здешние места, не дожидаясь начала боевых действий.
Однако, несмотря на видимость спокойствия, Ларин поначалу был напряжен и ждал внезапного нападения греков. «Скоро, — думал адмирал, разглядывая спокойные волны реки, что несла их в сторону моря, — очень скоро эта тишина сменится грохотом сражения. По всей дельте. Корабли Арсака уже должны были обогнуть мыс и войти в другое русло. Недолго осталось, печенкой чую».
Задуманное наступление должно было принести скифам успех, Ларин в этом не сомневался. Но на всякий случай отправил посуху, обходным путем, конного гонца в Тиру. Его гонец с небольшим отрядом охранников должен было пройти вверх по реке, а затем, по захваченным скифами землям, добраться до Тиры и передать письмо коменданту крепости. А уж тот обрадует Гилисподиса и сообщит находившимся в порту капитанам кораблей о предстоящей кампании.
Некоторое время адмирал подумывал о том, чтобы вызвать сюда и эннеру. Плавучая артиллерия могла бы оказаться как нельзя кстати. Однако потом решил, что действовать в условиях дельты, где из каждой протоки корабль-монстр мог атаковать какой-нибудь лихой греческий капитан на триере, не лучший вариант. В этом случае даже атака многочисленных бирем могла быть опасной, а лишиться своего самого мощного корабля на «Черноморском флоте» он не хотел.
«Пригодится еще, — подумал с осторожностью Ларин, прищурившись на солнце, — вот отобьем дельту, приступим к городам, начнем один за другим утюжить артиллерией с моря, вот тогда и подтянем сюда эннеру. Так от нее пользы больше будет. А здесь триерами обойдемся».
Между тем прошло еще два часа, уже совсем рассвело, а отдалившийся от лагеря на приличное расстояние караван, все еще продолжал свободное плавание. И Ларин понемногу расслабился, резонно рассудив, что двум смертям не бывать, а одной не миновать. Медленным шагом он направился в носовую часть, чтобы проконтролировать своего главного оружейника, который суетился там, устанавливая странное сооружение, заинтриговавшее всех, кто плыл на этом корабле. Матросы и морпехи, проходя мимо, со смешанным чувством страха и уважения к неизвестному гению посматривали на эту угловатую конструкцию, напоминавшую большой стол, с установленными на нем закрытыми желобами, жерла которых смотрели чуть вверх. Никто из них не видел, но многое слышали о том, что сотворил этот тщедушный грек с аргосцами, призвав на их головы гнев богов. И все они — Ларин понял это по довольным ухмылкам — были рады, что оружейник вместе со своим странным оружием появился на флагманском корабле. Уж теперь-то им вообще ничего было не страшно. Леха не посвящал их в подробности, чтобы боевой дух не пострадал еще до сражения. А там, в случае чего, можно было бы все списать на вездесущий гнев богов.
— Ну, как дела, Каранадис? — поинтересовался адмирал, возникая из-за спины грека, вдвоем с подручным рабом укреплявшего опоры для направляющих, по которым вскоре должны были взлетать в небо ракеты. По замыслу Ларина, это оружие победы в случае удачного применения должно было навести ужас и рассеять греков после первого же залпа. Поскольку второго просто могло не быть, не говоря уже о неприятном развитии событий, о котором адмирал старался не думать, осторожно разглядывая свой отличный деревянный корабль.
Грек оторвался от прототипа «катюши» и выпрямился, обрадовавшись передышке.
— Скоро закончим, хозяин, — сообщил он, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, и уточнил, осторожно погладив один из желобов, — а вы уверены, что их нужно направить чуть вверх?
— Уверен, — кивнул Ларин, — ты сам, что ли, не понимаешь зачем? Этот желоб мы закрытым сделали да отполировали почти внутри. Твой длинный горшок по нему должен вверх взлететь, да так высоко, чтобы расстояние пролететь как можно большее. А потом обрушиться на головы грекам.
— В крепости это было легче сделать, — задумчиво проговорил Каранадис, переводя взгляд на качавшуюся палубу корабля и пропуская мимо ушей постоянные упоминания своих соплеменников. Это для Ларина все греки были на одно лицом. А на самом деле греки считали своими только тех, кто родился в их городе. Все остальные были так, седьмая вода на киселе. Дальняя родня, что объединялась только в случае общей угрозы. Но сейчас наступил как раз один из таких случаев, не для Каранадиса, конечно. Ему и здесь было хорошо.
— Там можно было пускать ракеты с высоты, — поделился опасениями оружейник, — не долетит, так упадет на головы. Все равно разрушения будут.
— А то я без тебя этого не понимаю, умник, — ухмыльнулся Леха, хлопнув себя по бедру, — для чего мы, по-твоему, всю конструкцию почти на самом носу установили?
— Опасно, — продолжал гнуть свою линию Каранадис, посмотрев вперед, — если нам придется таранить корабли, все это может рухнуть в воду.
— Не беспокойся, — озадачил его адмирал, поглаживая шершавые снаружи стволы своей первой ракетной установки, смотревшие строго вперед по курсу, — прежде чем мы начнем таранить греческие корабли, твоя установка выпустит по ним все зажигательные горшки.
Каранадис молчал, размышляя. А Леха обошел вокруг их совместное детище, связанное из дерева и прутьев. Стволов, установленных на массивном основании из балок, было четыре. А боезапас состоял из пяти ракет, покоившихся в ящиках неподалеку.
— Как закончишь крепить, заряжай все четыре горшка, — закончил наставления адмирал, вглядываясь в излучину реки, — мы начнем это сражение залпом наших ракет.
— А что делать с пятым? — уточнил грек, кивнув на ящики.
Ларин на секунду задумался, потом перевел взгляд на «катюшу» и проговорил:
— Оттащи подальше, ко второй мачте, и поставь между баллистами. Целее будет.
Греку не очень понравился тон, которым адмирал это сказал, но делать было нечего. И он снова ушел в работу. А Ларин не торопясь отправился на корму, обходя по дороге расчеты баллист и проверяя боеготовность корабля. На верхней палубе сейчас скопилась масса народа, — не считая артиллеристов и моряков, у бортов уже выстроились морские пехотинцы, поблескивая в лучах утреннего солнца своими чешуйчатыми панцирями. Все они, по скифской традиции, что отличало их от тех же греков, кроме мечей были вооружены еще и луками. Именно пуская стрелы, они начинали абордажный бой.
Пробравшись на корму, Ларин невольно бросил взгляд назад, где шли основные силы. Восемь триер бороздили таранами волны реки, позади которых вторым эшелоном атаки шли биремы, доверху нагруженные солдатами. Адмирал был уверен — конница конницей, но без десантной операции не обойдется. Наверняка греки понастроили на берегу каких-нибудь укреплений. Больших городов по этому руслу не имелось, так — деревни и поселки, укрупнявшиеся по мере приближения к морскому побережью. Зато они попадались по другому руслу, но Ларин и не надеялся, что Арсаку в одиночку удастся отогнать греков до моря.
«Сможет там устроить хорошую драку, чтобы греки не перебросили свободные силы, и то ладно. Солдат для этого у него достаточно. Конница поможет. Остальное сами сделаем, — подумал Леха, чуть задержавшись взглядом на двух триерах у дальнего берега. В трюмах этих кораблей находилась катапульта Архимеда, разобранная на части и заботливо прикрепленная, — а до этой штуки еще дойдет черед. Дайте, как говорится, срок».
Неожиданно с носа квинкеремы раздался вопль впередсмотрящего матроса, за которым приглушенный ропот прокатился по кораблю, на десятки голосов повторяя тоже самое слово:
— Греки!
Ларин мгновенно развернулся и бросил взгляд вперед. Из-за поворота реки, которая огибала сильно выдававшийся мыс, показались греческие триеры, пять кораблей, перегородившие самое узкое место реки. На берегах с обеих сторон копошились пехотинцы, облепившие валуны,
— Приготовиться к бою! — приказал адмирал Токсару. — Сообщи нашим триерам, чтобы выдвигались вперед. Пусть следят за моим сигналом. Как только загорится первый корабль, пусть атакуют остальные.
Токсар кивнул, а Ларин вновь устремился на нос корабля, пробираясь через расступавшихся перед ним морпехов.
Когда квинкерема прошла еще метров сто и стало видно чуть дальше, Леха заметил, что за строем греческих кораблей находился не то мост, не то наплавная переправа, устроенная тем же способом, что и скифская. Там тоже виднелись солдаты, суетившиеся вокруг баллист, установленных прямо на деревянный настил. А на берегу скопилось множество конницы. Русло в этом месте сильно сужалось, правда, затем снова становилось шире. Но о том, чтобы пройти это узкое место без боя и речи не было.
— Две линии. Глубоко эшелонированная оборона, можно сказать, — сплюнул Ларин, останавливаясь рядом со своей ракетной установкой, — ну да ничего, прорвемся. Все горшки зарядил?
— Все, — подтвердил Каранадис, от предвкушения залпа, больше похожего на смертельный эксперимент, позабыв про свой страх и в радостном возбуждении сжимая огниво, — поджигать фитили?
— Давай! — не раздумывая, махнул рукой Леха и вдруг заметил почти сразу за наплавным мостом небольшое возвышение, на котором была выстроена приземистая башенка. Позади нее угадывался еще один отворот реки, перегороженный большими лодками. А вокруг этого места было полно пехотинцев.
«Неужели мы уже добрались до той самой протоки? — удивился Леха, припоминая карту. — Похоже. А если так, то полдела уже сделано. Осталось только пробить эту оборону».
В любом случае ответ на этот вопрос могла дать только разведка боем, которую он так долго ждал.
— Давай, Каранадис! Жги, кудрявый! — орал Леха, пританцовывая с мечом в одной руке позади «ракетной установки», пока грек нервными движениями один за другим поджигал фитили.
Передовая триера греков мощными рывками устремилась вперед. Не сходя с места, скифский адмирал уже слышал окрики их гортатора, подгонявшего своих гребцов. Но и его квинкерема шла вперед полным ходом. Бросив взгляд назад и в стороны, Ларин заметил, как вторая скифская квинкерема пристроилась позади, а триеры почти сравнялись по скорости с флагманом. Две линии кораблей разделяло уже не более сотни метров, когда до адмирала донеслись дикие крики по правому борту. Бросив взгляд на ставший пологим берег, Леха заметил, как из леса показалась скифская конница в сверкающих доспехах и атаковала конное охранение переправы, окатив его градом стрел.
— А вот и Аргим, — удовлетворенно пробормотал Ларин, — молодец, вовремя прибыл.
Первым ударом скифам сломить сопротивление не удалось, их встретила отборная и неожиданно многочисленная конница греков, — закованные в доспехи катафрактарии. Завязался жестокий бой. Но следить за его развитием адмиралу было некогда, корабли неприятеля быстро приближались. А то, что он задумал, должно было потрясти всех. Если, конечно, боги будут на его стороне.
«Помоги мне, великий Тамимасадас!» — пробормотал скифский адмирал, глядя, как догорают фитили у «ракет». Все четыре орудия были направлены строго на передовую греческую триеру, позади которой летела на веслах еще одна, попадая, как надеялся Ларин, в зону обстрела, хотя границы этой зоны не представлял даже Каранадис. Кроме залпа в крепости, они всего дважды испытывали эти боеприпасы, но оба раза это были одиночные «пуски». Слишком много времени уходило у оружейника на изготовление взрывчатой начинки одного такого летающего горшка. Но Леха приказал себе верить, что все получится.
И все же, вспомнив о разрушениях в собственной крепости, решил принять меры предосторожности. Оглянувшись назад, он увидел, что морпехи стоят почти за его спиной, готовые броситься на неприятеля, когда завяжется абордажный бой. Ведь против них выступало сразу два корабля.
— Отведи бойцов ближе к корме! — приказал адмирал, а когда командовавший ими сотник с удивлением воззрился сначала на него, а потом на выраставшие на глазах триеры, уже готовые протаранить их борт, рявкнул вдогонку: — Быстро!
Скифы в недоумении попятились, но Леха не стал вдаваться в долгие объяснения, а вместо этого схватил за отворот туники Каранадиса, засмотревшегося на горевшие фитили, и отшвырнул его назад метров на пять. А потом, перехватив взгляд командира греческих морпехов, отбежал и сам, остановившись лишь у баллисты.
«Раз, два, три, — считал Леха, глядя на свою установку, которой давно полагалось сработать, четыре, пять… неужели погасло…» Над головой уже свистели ядра, а позади него раздавались первые стоны, — греки пустили в дело свои метательные машины. И тут в установке что-то сверкнуло, раздался сдвоенный хлопок, и огненный смерч вырвался из двух стволов. Почти одновременно два огненных шара просвистели по воздуху над водой и ударились точнехонько о палубу головной греческой триеры. Сразу вслед за этим последовал мощный взрыв, превративший всех и все, что там находилось в огненный фонтан. Третья «ракета» тоже стартовала удачно, но следов ее попадания Леха не увидел, поскольку она улетела куда-то сквозь море огня, закрывшее горизонт. Полуразрушенная, объятая пламенем триера мгновенно лишилась хода и стала забирать носом в сторону, расходясь с квинкеремой.
Восхищенный ропот пронесся по рядам морпехов.
— Я же тебе говорил, этот оружейник дружит с богами! — донесся до адмирала из-за спины разговор морпехов. — Не зря мы взяли его с собой.
«А где же четвертый выстрел? — как-то отстраненно подумал Леха, приглядываясь к покореженной установке, которую так перекосило, что ее жерла уже смотрели в собственную палубу, — ведь Каранадис должен был зарядить четыре снаряда».
И тут он увидел четвертую «ракету». Выкатившись из треснувшего ствола, она лежала в двух шагах от места крепления передней мачты. А ее фитиль преспокойно догорал.
— Говорил же я тебе, сволочь, — повернулся с абсолютно спокойным видом адмирал к оружейнику, ликовавшему вместе с морпехами в двух шагах от него, — отрезай фитили ровнее.
Грек перевел на него удивленный взгляд, но ответить не успел. «Ракета» зашипела и, откатившись в сторону левого борта, взорвалась прямо на палубе. Взрывом оторвало все ограждения, снесло надстройки, проломило палубу, а десяток солдат выбросило за борт, обдав их пламенем. Леху взрывной волной отбросило назад, прямо в гущу морпехов, повалив первые ряды. Это случилось буквально за мгновение до того, как находившуюся слева баллисту опрокинуло на то самое место, где только что стоял бравый адмирал. Палубу мгновенно заволокло дымом. Отовсюду послышались стоны и ругань.
Чертыхаясь, наступая на конечности валявшихся рядом солдат, Ларин вскочил на ноги и осмотрелся. На носу бушевал настоящий пожар, зияли проломы в палубе, но жертв было не слишком много. К счастью, он вовремя отогнал всех солдат ближе к корме. А ожидаемого столкновения со вторым греческим кораблем пока не произошло.
«Странно. Видимость нулевая, но боги пока хранят нас, — пронеслось в мозгу слегка ушибленного о палубу адмирала, — надо срочно что-то предпринять, этак мы в дыму налетим на кого-нибудь. Мы же теперь сами отличная мишень».
Оттолкнув оказавшегося на пути бойца, Ларин добрался до правого борта и попытался глянуть вперед. Первое, что он увидел, — объятую пламенем греческую триеру, которая потеряла ход. Она дрейфовала по течению. По палубе еще носились матросы, но большинство солдат, побросав оружие, уже плавало в воде, спасаясь от огня. Барахтаясь, греки тонули, один за другим уходя на дно. Однако это была не та, флагманская триера, что спешила на таран. А другая, шедшая следом.
— Попали, е-мое! — радостно крикнул Ларин, пытаясь отыскать взглядом своего оружейника, и отыскал: тот прятался за ближайшей баллистой, бешено озираясь по сторонам, — и в эту попали. С первого раза. Ай да Каранадис!
Результаты залпа были впечатляющими. Вторая ракета, прежде чем поразить цель, пролетела метров триста, не меньше. Оглянувшись назад, Леха заметил и первый корабль греков, вернее, догоравший развороченный остов. Дымовая завеса накрыла половину реки, но из-за нее одна за другой выскакивали скифские триеры, тараня ошеломленных греков. Первая линия обороны была мгновенно смята, лишь два корабля неприятеля оказывали сопротивление у правого берега реки, пытаясь остановить наступление. И Ларин с удивлением отметил, что между ним и наплавным мостом больше никого нет. Охваченная пламенем квинкерема, набрав ход, стремительно неслась прямиком к нему. Но неожиданно весла перестали с плеском опускаться в воду, корабль, качнувшись вперед, «притормозил», а на палубе показался ошарашенный гортатор.
— Что случилось? — спросил он, увидев Ларина в нескольких метрах от уцелевшей лестницы. — Мы тонем?
— Не останавливаться! — рявкнул на него адмирал. — Набрать ход! Будем таранить этот мост!
Получив нагоняй от самого адмирала, покинувший свой пост гортатор буквально провалился обратно под палубу, и вскоре десятки весел вновь разогнали корабль до нужной скорости. Гребцы старались, несмотря на дым, валивший вовсю и уже сочившийся из-под палубы. Благодаря их усилиям квинкерема была уже рядом с мостом, где Леха мог отчетливо разглядеть своих врагов.
Греки заметались у баллист, осознав, что этот огромный корабль не собирается останавливаться. В воздухе вновь засвистели ядра — в отчаянной попытке остановить флагмана скифского флота. Прилетая сквозь дым, застилавший небо впереди, сбривая с палубы морпехов, они проламывали обшивку, превращали людей в кровавую кашу. Но Ларин уже поймал кураж и, не обращая внимания на падавших вокруг него солдат, вернулся на корму.
— Правь прямо на мост! — коротко бросил он Токсару, не меньше морпехов ошеломленному взрывом, который изуродовал весь нос квинкеремы. — Никуда не сворачивать! Идем на таран!
— Я хотел потушить пожар, — только и успел проговорить Токсар, пригибаясь под пролетевшим над его головой ядром.
— Некогда, — оборвал его Ларин, — да и нечем. Лучше держись, сейчас столкнемся.
Полыхающий корабль на полной скорости врезался в наплавной мост. От удара морлехи, не видевшие, что происходит впереди, попадали на палубу, а многие посыпались за борт в воду. Человек пять неожиданно для себя, пролетев сквозь огонь на носу, вместе с горящими обломками «катюши», оказались на мосту среди греков. Квинкерема между тем словно острый нож вспорола деревянный настил, чуть замедлила свой ход, но, к изумлению Ларина, державшегося за кормовое ограждение, продолжала двигаться дальше. И вскоре, со страшным скрежетом развалив часть моста и подмяв под себя обломки лодок, вновь оказалась на открытой воде.
— Хреновые из вас строители! — крикнул Леха по-русски грекам, сновавшим внизу. — Не родились еще те, кто сможет остановить Леху Ларина!
От удара прогоревшие носовые балки обрушились вниз, и вдруг стало лучше видно, что творится впереди. Но сам по себе пожар униматься не хотел, ведь горела уже почти вся верхняя палуба под ногами.
Квинкерема, едва не черпая носом воду, продолжала двигаться по реке, но как-то боком, закладывая большой вираж в сторону правого берега, на котором разворачивалось конное сражение Аргима и греческих катафрактариев. Слева Ларин увидел вражескую триеру, находившуюся в засаде за небольшим островком, а теперь спешившую к нему навстречу. Но тягаться с греками в своем нынешнем виде эта квинкерема уже не могла. Таран был почти разрушен, а вся огневая мощь израсходована. Да, кроме того, пожар уже стал настоящей проблемой. Огонь начал вырываться из весельных портов по обоим бортам, дойдя почти до середины. Адмирал понял, что его корабль обречен и может стать легкой добычей для греков в этой акватории, пока не подоспеют свои.
— Что там у вас случилось? — набросился Ларин на вновь появившегося из-под палубы гортатора. — Почему корабль идет боком, как хромая лошадь?
— Во время тарана мы из-за дыма не успели убрать часть весел с правого борта, и они сломались, — доложил командир гребцов, — мы еле можем удерживать такой ход, но недолго. Дым уже почти не позволяет дышать.
Ларин в ярости схватился за акинак. Гортатор отшатнулся, но Леха не собирался его убивать. Он лихорадочно искал решение, что делать дальше с обреченным кораблем, и вдруг нашел для него достойную смерть.
Они уже почти обогнули небольшой мысок с возвышением, на котором стояла та самая приземистая башенка, которую он увидел издалека. Позади нее — Ларин не ошибся в предположениях — открывался довольно широкий и явно рукотворный канал, который был вырыт перпендикулярно основному руслу. Он мог вести только к заливу, на дальнем берегу которого располагалась торговая гавань Истра. Самый короткий путь в сердце обороны врага. Греки это понимали, и потому вход в канал был перегорожен тремя рядами бирем и лодок поменьше. С первого раза протаранить эту запруду было невозможно, но зато можно было ее сжечь. Ларин бросил взгляд на свой полыхающий корабль. Лучшего брандера нельзя было и желать.
— Правь вон туда, — приказал он Токсару и, обернувшись, посмотрел на мост, где шла битва. — Наш корабль уже не жилец. Будем пробивать путь для остальных.
Токсар кивнул и подал знак воину, стоявшему у рулевого весла.
— Как застрянем, выводи своих гребцов наверх, — приказал Леха гортатору, — мы все спустимся на берег и погоним греков посуху. Морским пехотинцам приготовиться!
Командир морпехов, тоже стоявший рядом, обрадовался этому приказу, казалось, больше других. Они уже подожгли два греческих корабля, проломили наплавной мост, а пехотинцы еще так толком и не вступили в бой, хотя потери уже понесли.
Не успел корабль взять еще правее, уходя от приближавшейся с кормы триеры, как над головой Ларина просвистело ядро из баллисты. Адмирал пригляделся — греки, обосновавшиеся на башне, решили дать отпор скифам. Но баллиста здесь был всего одна, и Леха даже рассмеялся этой жалкой попытке остановить его корабль — видно, греки никак не рассчитывали на столь быстрый прорыв обороны. Запрудившие все подступы вокруг этого места пехотинцы, уже выстроились в некое подобие фаланги по обоим берегам, видя, что орудия квинкеремы молчат, да и сам корабль объят пожаром.
— Давай, давай! — процедил Ларин сквозь зубы, поторапливая гребцов и рулевого. — Еще чуток — и пробьемся!
Он обернулся назад, не обращая внимания на свистевшие вокруг ядра и стрелы, заметив, что брешь на мосту позади расширилась и сквозь нее прошла вторая квинкерема, а за ней триера. Оба корабля бросились наперерез грекам, желавшим атаковать Ларина на воде. Увидев этот прорыв, капитан греческой триеры приказал развернуть свой корабль и бесстрашно принял бой со скифами.
Но подробностей Ларин уже не видел. Берег и линия бирем, перегородившая протоку, приближались. Со страшным грохотом горящий скифский корабль ударился в нее и, подмяв под себя первые корабли, заполз на вторую линию, где со скрипом остановился в каких-то пяти метрах от свободной воды. Несколько обгорелых брусьев упало на соседние лодки, разбросав повсюду тлеющие головешки.
— Отлично, — проговорил Ларин, выхватывая меч и поднимая щит, — остальное сделает огонь. А нам пора потрудиться на берегу. За мной солдаты! Каранадис, держись рядом!

Глава пятая
Юлия и Бодастарт

— Хвала богам, прорвались, — выдохнул Могадор, уперевшись руками в носовое ограждение.
Чайка молча кивнул, рассматривая открывшуюся панораму города. С борта квинкеремы, которая направилась к одному из дальних пирсов, чтобы пришвартоваться, Федор заметил суматоху, царившую в городе. Вернее, той его части, которая непосредственно прилегала к бухте. Слева по борту за насыпным молом, где располагалась торговая гавань, виднелось множество лодок и «круглых» торговых кораблей. Три судна ошвартовались буквально на глазах Чайки, миновав спасительные ворота незадолго до посланцев Сицилии. Впрочем, паники никакой не было. На большинстве «торговцев» шла обычная разгрузка и погрузка товаров. Вереницы рабов выстроились от складов к низким округлым бортам, перетаскивая туда и обратно тюки с зерном и амфоры с вином и маслом. И даже начавшийся грохот приступа, казалось, не изменил пока хода событий.
Наметанным глазом Чайка заметил, что большинство торговых кораблей были собственно карфагенскими, несколько судов принадлежали египтянам и еще каким-то представителям африканских или островных территорий, а вот о греках теперь не было и речи. Не считая жителей Сиракуз, конечно. «Интересно, — промелькнуло в мозгу у Чайки, — кто же теперь будет считаться карфагенскими купцами, наши торговые люди или те?»
Впрочем, этот вопрос был далеко не главным из тех, что волновал командира двадцатой хилиархии. Оторвав взгляд от торговых пирсов и складов, Федор скользнул им по военной гавани. Несмотря на явное нападение, дремавшие у пирсов грозные военные корабли тоже не торопились принять бой в открытом море. На первый взгляд их здесь было ничуть не меньше, чем римлян, а, скорее всего, больше. Но лишь у четырех крайних квинкерем Чайка пока заметил какое-то шевеление, похожее на ответную военную активность. Там, на до боли знакомой каменной пристани, выстроились морпехи в темно-синих панцирях, готовясь взойти на корабли. Позади них из казарм строем выходили еще несколько спейр, направляясь к другим кораблям.
— Скажи рулевому, чтобы взял левее, — приказал Могадор выросшему рядом с ним офицеру, — будем приставать вон там.
Проследив за указующим перстом капитана, Федор понял, что корабль из Сицилии ожидают почти на самом краю военной гавани, где столпилось несколько фигурок — не то офицеров, не то представителей портовых властей. Но дела Могадора его больше не интересовали, свою задачу — доставить Чайку в Тарент — он выполнил блестяще. Дальше их пути должны были разойтись. Федор намеревался сразу же посетить дворец Ганнибала, узнать последние новости и сообщить свои. Но, едва подняв глаза на скалистый берег, усеянный особняками знати, и заметив чуть в стороне от дворца Ганнибала свой дом, выстроенный в греческом стиле из светлого известняка, понял, что сначала нанесет визит именно туда. Служба службой, но хозяйку этого трехэтажного особняка, с колоннами у входа, портиками и широкой террасой с видом на море, Федор мечтал увидеть гораздо больше, чем новоявленного царя или тирана Испании, Сицилии и Южной Италии, которого даже не знал пока, как называть.
Сам Могадор и другие офицеры на Сицилии продолжали называть его по-прежнему просто главнокомандующим. Это означало, что Ганнибал не торопился с заявлениями, и Чайка его понимал. Объявлять себя суверенным правителем, на его взгляд, следовало на фоне громких военных успехов, а таких за последнее время было не много. Вот если бы захватить Рим или сам Карфаген… Впрочем, — выбор сделан. И того, что должно было свершиться, уже было не отвратить.
— Да и не мое это дело, — пробормотал Федор вслух, привычно отгоняя глубокие мысли, — угадывать промысел богов.
Он осекся на полуслове и посмотрел в сторону Могадора, но капитан уже направился обратно на корму, отдавая по ходу дела какие-то распоряжения и осматривая повреждения. Подвергшись обстрелу римских баллист, квинкерема серьезно пострадала в бою, но все разрушения приходились на верхнюю палубу. Крупных пробоин в бортах не было, и после небольшого ремонта она вполне могла вступить в сражение.
— Прощай, — коротко бросил Федор капитану, первым направившись по сходням вниз, когда огромный корабль со скрипом притерся к пирсу, — ты отлично воюешь.
— Кто знает, — ухмыльнулся Могадор, скрестив руки на груди своего доспеха, — может быть, еще свидимся.
— Все в руках богов, — кивнул Федор, которому нравился этот боевой капитан, — и, конечно, Ганнибала. Хочу успеть к нему до того, как он отправится в очередной поход.
— Интересно, что за весть ты ему привез? — проговорил уже в спину Федору сицилиец. — Раз так спешишь.
Но Чайка больше не обернулся и не ответил. Он зашагал вниз, застучав подкованными подошвами башмаков по доскам деревянного настила. Федор и сам не знал еще, как назвать эти вести. На хорошие они не тянули, а быть вестником, приносящим плохие новости, не очень хотелось. Впрочем, выбора у него теперь не было. «Сначала к Юлии, а там будь что будет», — решил бравый командир хилиархии.
Уверенным шагом он прошел мимо удивленных чиновников, не обратив на них никакого внимания и не выказав особого почтения. Скользнув по лицам, Федор решил, что никого из них не знает и не стал выяснять, зачем они здесь собрались. Явно не его встречать.
Пройдя мимо них, Чайка направился к выходу из военной гавани, где был вынужден назвать себя начальнику караула из морпехов. Тот отлично знал героя римской кампании и даже был наслышан о том, что Федор отплыл куда-то в сторону Испании.
— С возвращением, — ухмыльнулся офицер, оглядывая единственный потрепанный корабль, возвышавшийся за спиной Чайки. Видимо, он также помнил, что отплывало из Тарента таких кораблей великое множество. Целый караван, который сгинул где-то за морями. И заранее посочувствовал Чайке, не выглядевшему триумфатором. Впрочем, Федор не выглядел и побитым, а потому не нуждался в сочувствии нижестоящих офицеров.
— Ганнибал в городе? — поинтересовался он.
— Да, — кивнул офицер, — говорят, с утра был в своем дворце. А что это за суматоха началась у нашей гавани?
— Римляне, — коротко бросил Федор и, миновав караул, зашагал по узкой улочке, уводившей его меж складов и лавок в сторону кварталов местной знати, возвышавшихся на скалистых холмах.
— Римляне? — переспросил командир морпехов с таким удивлением, словно впервые слышал это слово. — Давненько их здесь не было.
Но Чайка уже не слышал его. Едва не переходя на бег, он проскочил припортовые кварталы и оказался на широкой улице, что вела ко дворцу верховного главнокомандующего, разветвляясь перед ним на несколько улочек поменьше, застроенных особняками зажиточных купцов. Здесь, на перекрестке, он повстречал отряд из африканских пехотинцев, маршировавших от дворца Ганнибала. Отряд направлялся в порт, но не к кораблям, а в направлении стены, защищавшей город с моря, где уже шла нешуточная драка. Командир был знаком Федору и даже отсалютовал ему, но в разговор вступать не стал. Слишком торопился выполнить какой-то приказ. Чайка его за это не винил, он и сам торопился. Только в другую сторону.
Однако проскользнуть домой незамеченным ему так и не удалось. Как ни крути, а жил он по соседству с военачальниками, каждый из которых знал его в лицо. Если дворец самого Ганнибала он еще смог обойти стороной, то особняки командиров хилиархий тянулись вдоль всей улицы, и почти у каждого из них сейчас толпились офицеры, с которыми Федор был вынужден здороваться и раскланиваться. А в конце улицы он едва не столкнулся нос к носу с самим Атарбалом, успев буквально на минуту разминуться с командиром африканских пехотинцев и его свитой. Дошагав до собственного особняка и нырнув в пространство между колонн, Федор в изнеможении опустился на ступени лестницы, дававшие благословенную тень.
— Отлично, полгорода скоро узнает, что я прибыл, — усмехнулся он, вытирая пот со лба и прислонившись спиной к одной из прохладных колонн, — не удивлюсь, что кто-нибудь доложит и самому Ганнибалу, и для него мое появление не станет неожиданностью.
За спиной остановилась какая-то тень.
— Хозяин? — раздался робкий мужской голос, говоривший по-финикийски, но с греческим акцентом. — Вы здесь?
Федор обернулся не вставая. Это был грек-переводчик, которого Чайка сам нашел перед отплытием для Юлии. Прекрасная римлянка изъявила тогда желание немедленно перестроить половину дома, для чего ей требовалось посещать лавки купцов, где она покупала все необходимое, даже не зная языка.
— Да, это я, — кивнул Федор, поднимаясь во весь рост над тщедушным слугой.
— Вы вернулись, — обрадовался грек, по лицу которого Чайка понял, что все это время активная хозяйка не давала ему роздыха, а он предпочел бы ходить на рынок с Федором, который не тратил на это занятие полдня, да еще лишая его удовольствия поторговаться, — хозяйка будет рада.
— Где она? — уточнил Федор и оглянулся назад, услышав топот копыт по камням. Из верхнего города к морю спускался отряд конницы Магарабала.
Не дождавшись ответа, он шагнул внутрь, оказавшись в обширной прихожей, совмещенной несколькими широкими ступенями мраморной лестницы с парадным залом. Юлия явно не теряла времени даром. Сломав одну из стен еще до отьезда Федора, она разрушила стену соседней комнаты, отчего и без того не маленький зал для приема гостей стал еще больше. «Теперь здесь можно разместить на постой целую спейру, — ухмыльнулся Федор, остановившись на ступенях и разглядывая рисунок, изображавший цветущее поле на стенах парадного зала. Он понимал, как скучно было здесь его любимой женщине, раз она развернула такую активность. — Хорошо еще, что снаружи дом не сильно изменился. Впрочем, я еще не все видел».
Позади него послышался шум проскакавшей конницы и почти сразу вслед за этим с верхнего этажа раздался высокий голос, от которого у Федора побежали мурашки по коже.
— Клеопп, ты не знаешь, что это за шум в гавани? — громогласно вопросила римлянка, появляясь на верхней площадке лестницы, что вела в спальню. — Мне кажется, там идет настоящее сражение.
Юлия была великолепна в своем невесомом платье из зеленой материи, облегавшей ее стан и оставлявший открытыми руки и плечи. Тонкая золотая цепь на шее оттеняла ее рыжие кудри. Хотя она старалась одеваться как знатная финикийская женщина, в ее манерах по-прежнему сквозили привычки дочери римского сенатора. Порывистая, смелая и очаровательная. Именно такой образ навсегда отпечатался в памяти бывшего опциона. Именно он и свел его тогда с ума, заставив совершить безумный поступок. Но Чайка ни о чем не жалел. Ради этого стоит жить.
— Хозяин вернулся, — робко заметил из-за спины Федора грек.
Услышав это, Юлия опустила глаза вниз и, вскрикнув от радости, хотела броситься вниз. Но у Федора были другие планы. Он сам в два прыжка взлетел по лестнице и сжал ее в объятиях, не дав вымолвить и слова. А затем подхватил на руки и понес в спальню, толкнув ногой дверь.
Когда та отворилась, вернее, отлетела в сторону, из-за нее послышался визг испуганной служанки. Та поливала цветы в комнате своей хозяйки и была удивлена неожиданным появлением Федора не меньше Юлии. Едва увернувшись от массивной двери, служанка отпрыгнула на несколько шагов назад и, прислонившись к стене между двумя вазами с раскидистыми цветами, замерла от страха. В этом доме никто не позволял себе такого, и она решила, что ворвался грабитель. Но, рассмотрев запыленного воина в доспехах, который держал на руках ее госпожу, постепенно оттаяла.
— Выйди! — приказал Федор, кивнув на дверь. Он был не в силах больше сдерживать свои эмоции, едва завидел постель.
Служанка, все поняв, мгновенно испарилась, прикрыв за собой дверь. А Федор, с грохотом опрокинув одну из ваз на пол, добрался по черепкам до кровати и рухнул на нее вместе с хохотавшей во все горло Юлией.
— Какой ты нетерпеливый! — ласково проворковала она, когда он принялся сдирать с нее зеленое платье, не тратя время на лишние разговоры. — Ты же разнесешь весь дом!
«Станешь тут нетерпеливым, когда столько месяцев провел без женщины», — подумал Федор, но вслух сказал другое.
— Я скучал, — проговорил он, припадая губами к ее обнаженному плечику, показавшемуся из-под приспущенного платья, — а дом, ерунда! Ты его отстроишь заново.
Может быть, стоит принять ванну с дороги, — предложила Юлия, слегка поморщившись от прикосновения запыленных губ, но не отстраняясь. Она и сама ужасно соскучилась по его рукам, Чайка ощутил это сразу. А потому продолжил гладить ее стан, сжимая все крепче, и Юлия быстро таяла.
— Некогда, — отмахнулся Федор, присев на краю кровати и сдергивая с себя панцирь с помощью Юлии. Ножны фалькаты уже валялись в углу. — Меня ждет Ганнибал. Я только что сошел с корабля и должен был сразу отправиться к нему на прием. Но…
Юлия молчала, позволив ему выговориться. Только прилегла на бок, как бы давая Федору вдоволь налюбоваться своей обнаженной фигурой. Золотые волосы разметались по хрупким плечам. Скомканное платье бесформенным куском материи лежало на полу. Чайка, лишь увидев эти соблазнительные обводы, позабыл обо всем на свете.
— А будет ли Ганнибал доволен тобой? — подзадоривала его римлянка. — Я слышала, начался приступ и ты, вероятно, должен быть там.
— Война подождет, — нашелся, наконец, Федор, отбрасывая в сторону тунику и, словно лев на добычу, бросаясь на Юлию, — я слишком долго воевал и жил без тебя. Больше не могу.
Они предавались неистовой страсти почти полчаса. Да так, что кровать издавала натужные скрипы, слышные во всех концах огромного дома. То и дело Юлия пыталась унять своего мужчину, нашептывая ему на ухо, что слуги услышат все эти звуки.
— Да и пусть слышат, — отмахнулся Федор, которого было не остановить, — пусть завидуют. Мне до этого нет дела.
И, снова повалив римлянку на постель, вошел в нее.
Затем они провели в объятиях еще несколько сладостных минут и теперь расслабленно лежали, отдыхая и глядя в потолок. Легкий ветерок прошелестел по комнате, потревожив листья многочисленных растений, которыми так любила украшать свое жилище Юлия. Только сейчас Федор заметил, что окна в комнате были открыты во внутренний дворик, где вся прислуга могла спокойно наслаждаться «радиопостановкой „Возвращение хозяина“».
«Ну и пусть», — вновь усмехнулся Федор, осознав, сколько веселых минут доставил своим слугам. Он погладил по волосам утомленную любовными ласками Юлию, что положила свою головку ему на плечо и дремала со счастливым видом.
Когда с улицы донесся стук копыт очередного отряда кавалерии, проскакавшего мимо, Федор понемногу пришел в себя. Штурм, похоже, продолжался.
Пора было и наведаться к Ганнибалу, пока его не опередили.
Осторожно высвободившись из объятий, Федор разыскал исподнее и стал одеваться. Когда он натягивал обратно свою грязную тунику и потрепанный панцирь, Юлия очнулась и попыталась задержать его взглядом.
— Мне нужно много тебе рассказать, — пробормотал Чайка, борясь с новым искушением, — но… об этом после. Расскажу, когда вернусь.
Юлия молча улыбнулась.
— Где Бодастарт? — поинтересовался Федор, осознав, что еще не видел сына.
— Учится верховой езде, — проговорила римлянка, с трудом возвращаясь к обычной жизни, — он в полях у городских стен вместе с тремя слугами.
Парень был еще не таким взрослым, чтобы осваивать эти премудрости, но Чайка не стал спорить с женой. Чем бы дитя ни тешилось, как говорится. Впрочем, теперь он вернулся и сам проследит за тем, как идет воспитание будущего воина.
Кое-как одевшись, Федор шагнул к двери и под его ногой хрустнул глиняный черепок от разбитой в порыве страсти вазы.
— Скажи служанке, пусть приберется тут, — бросил он на прощанье, усмехнувшись, и загрохотал башмаками по лестнице.
У выхода стояло несколько слуг, в том числе и переводчик Клеопп. Поправив с помощью грека амуницию, Федор старался не замечать улыбок, которые едва сдерживали служанки.
— Скоро ли госпожа прикажет отправиться на рынок? — набрался смелости поинтересоваться Клеопп. — Перед вашим приходом она как раз собиралась туда.
— Не знаю, — отмахнулся Федор, выходя сквозь дверной проем, украшенный статуями героев, — она сама тебе скажет, когда захочет.
Поправив фалькату, он надел шлем, сбежал по лестнице и едва не столкнулся с группой из трех всадников, как раз подъехавших к портику. На одном из коней, перед слугой с гордым видом восседал Бодастарт в серой тунике, державшийся за гриву животного.
— Отец! — закричал мальчуган, едва завидев широкоплечего воина.
Федор остановился посреди улицы как вкопанный, вновь позабыв про визит к главнокомандующему. Слуга, коренастый ливиец, спустил ребенка с коня и тот, едва оказавшись на мостовой, с разбегу запрыгнул на шею отцу, обняв его.
Прижав к себе сына, Федор позволил себе несколько секунд нежности и лишь потом оторвал его руки от себя, поставив обратно на камни.
— Я должен идти, — объявил он сыну, — ступай к матери и жди меня вместе с ней. Я скоро вернусь.
— А ты не уплывешь опять от нас так надолго? — обескуражил его вопросом черноволосый мальчуган, глядя прямо в глаза.
— Нет, — ответил, немного растерявшись, Федор, — я только что приплыл и никуда не собираюсь. Беги в дом.
А когда обрадованный Бодастарт с воплями ворвался в особняк, Федор посмотрел на лошадей, пробормотал: «Это очень кстати» и приказал слуге, который привез его сына, спешиться.
— Я возьму твою лошадь, — сообщил он, запрыгивая в седло, — а вы двое поедете со мной во дворец Ганнибала. Нужна же мне хоть какая-то свита.

Глава шестая
Крепость на холме

С полуобвалившегося борта пылающей квинкеремы до палубы биремы, притертой к ее борту, было на глаз чуть меньше трех метров, но Ларина это не остановило. Не дожидаясь, пока сбросят канаты и спустят лестницы, адмирал первым спрыгнул вниз, увлекая за собой людей. Приземлился удачно, перекатился через плечо и, подняв щит, отбил им пущенную с берега стрелу. Пригнулся, спрятавшись за невысоким бортом, осмотрелся. Греки не стремились атаковать скифских морпехов на палубах многочисленных лодок и бирем, запрудивших гавань, а предпочитали встречать их градом стрел, поджидая на берегу. Там они выстроились в линию и ждали, прикрывшись щитами.
— Быстрее! — подгонял своих солдат Ларин, размахивая мечом, словно жезлом, и уворачиваясь от стрел. — Быстрее на берег, пока нас тут не перестреляли!
Впрочем, была еще перспектива сгореть заживо. Костер за спиной разгорался первостатейный, да и ветер разгулялся. Дул с реки аккурат вдоль протоки, тянувшейся между двумя рукотворными насыпями чуть ли не до горизонта, который был ограничен лишь холмами. Но Ларина это не слишком беспокоило. Он не собирался отсиживаться среди этих обломков кораблекрушения.
Большинство скифских морпехов, хлынувших по сброшенным сходням вниз, ручейками уже перетекали с палубы на палубу связанных вместе кораблей, уворачиваясь от стрел. Правда, удавалось это не всем. То тут, то там слышались стоны раненых и убитых, плеск от падавших в воду тел.
Многие следовали примеру бравого адмирала и сигали вниз на палубы вздыбленных после удара квинкеремы суденышек. Рядом с Лариным уже приземлилось человек семь из таких морпехов. Они остановились в нерешительности, поглядывая на затянутого в панцирь командира, который не спешил к берегу, разглядывая посреди начавшейся драки протоку. Она уходила далеко и терялась меж плоских холмов, по хребтам которых, кажется, шли две дороги.
На том берегу, что они обогнули, стояла крепостица — несколько башенок, соединенных невысокой каменной стеной, с одной большой башней посередине. Из нее то и дело выплевывала ядра баллиста, пытаясь сдержать атаку скифов.
«Ерунда, — подумал Леха, заметив Каранадиса, все еще толкавшегося на палубе объятой пламенем квинкеремы, — пробьемся. Главное, чтобы Аргим вовремя появился со своими ребятами или подошли наши корабли. Остальное дело привычное».
Каранадис никак не мог влиться в поток морпехов, перемешавшихся по сходням, а прыгать подобно своему хозяину он боялся.
— А ну-ка спустите сюда мне этого умника! — крикнул морпехам Ларин и недвусмысленно указал на Каранадиса. — А то он там и сгорит. Да поживее!
Двое морпехов, пригибаясь, вернулись к борту и прокричали что-то своим сослуживцам, еще остававшимся на палубе. Те, не раздумывая, схватили запаниковавшего оружейника, обвязали его канатом вокруг пояса и мгновенно спустили, а точнее сбросили вниз, придерживая за конец веревки. Оказавшись на палубе рядом с Лариным и не получив стрелу в бок, грек был несказанно рад. Но освободившись от пут, первое, о чем он напомнил Ларину, была погибшая в огне «катюша».
— Эх, жаль сгорела наша установка, — проговорил Каранадис, поглядывая на полуразвалившийся корабль, — зато какой был взрыв.
— Да, залп вышел отличный, хвалю, — не задержался с похвалой Ларин, невольно вспомнив недавние события у моста, — ну да ничего, новую построишь.
— Да где же я?.. — начал было выдвигать требования грек, но адмирал оборвал его, пригнувшись под очередным ядром и заставив пригнуться изобретателя.
— Если выживешь, — закончил мысль Ларин, разгибаясь. — Ладно, после поговорим.
И обернувшись к морпехам, которые все еще ждали его приказа, добавил, указав на тщедушного Каранадиса:
— За мной, воины! Этого стеречь и охранять. Головами отвечаете.
И, словно позабыв про оружейника, бросился к берегу, прыгая с лодки на лодку. Когда до земли оставалось метров пять, он услышал звон оружия — это скрестились мечи скифов и греков, сгрудившихся у самой кромки. Берег здесь был высокий и обрывистый, но к счастью не совсем отвесный. Да и заполнявшие канал суда служили естественным мостом, по которому скифы, хоть и не плотными рядами, но добрались до земли. Они спрыгивали на траву и карабкались по ней вверх, нападая на гоплитов. А подразделения лучников, остановленные командирами заблаговременно на палубах нескольких бирем, поддерживали их «огнем». И все равно морпехам приходилось туго. Греки уже изрубили не один десяток солдат, а пробить оборону всё не удавалось. Но другого выхода у них не было. Позади бушевало подбиравшееся пламя.
Увидев, как греческий гоплит мощным ударом по шее едва не отделил голову от тела его солдата, Ларин пришел в бешенство и, оказавшись впереди своих людей, сам напал на того грека, рубанув его мечом. Гоплит легко отразил выпад адмирала. Но Ларин в ярости наносил удар за ударом по щиту, ногам и рукам противника до тех пор, пока не достал-таки грека в бок, когда тот раскрылся на секунду. Гоплит согнулся от боли, а Ларин, подскочив, добил его коротким ударом в шею снизу, — почти так же, как минутой раньше тот сам разделался со скифом. Грек выронил щит и рухнул вперед, прямо на Леху. Но адмирал успел отскочить в сторону и вклиниться в образовавшуюся брешь, вонзив меч еще одному гоплиту в бок.
— Вперед! — заорал он, чувствуя, как ему в затылок дышат морпехи. — Не отставать!
Заколов еще нескольких оборонявшихся, скифы расширили проход в первом ряду и вклинились в него, развивая успех. Чуть в стороне, на правом фланге морпехам под командой своего собственного командира удалось также прорвать оборону и потеснить гоплитов с берега, приблизившись к главной башне. Совсем близко бился Токсар, прикрывая спину своего адмирала.
Умело орудуя мечом и отбиваясь от ударов противника щитом, Ларин продвигался вперед по холму сквозь строй греков и не мог не заметить, что серьезные силы против них выставлены только в первых рядах фаланги. Ее задние ряды, те, что примыкали к небольшой крепости, состояли из легковооруженных воинов-копейщиков. Их видели и скифские лучники, продолжавшие посылать стрелы через головы своих соплеменников.
«На первый взгляд их тут человек двести, — размышлял Ларин, скрещивая свой клинок с мечом очередного гоплита, в шлеме с белым плюмажем, — не так уж и много, нас почти столько же. Прорвемся».
Он нанес удар в лицо своему противнику, но промахнулся. Острие звякнуло по нащечнику, а бородатый грек в ответ ткнул своим мечом Ларина в грудь, но угодил в наплечник.
«Квиты, — подумал Леха, продолжая отстра-ненно размышлять, методично работая мечом, — еще удар и мы прорвемся к башне, а захватив высоту, станем здесь хозяевами. Главное, чтобы Аргим пробился сюда, а к ним подмога не подошла».
Все это вполне могло случиться. На переправе и с другой стороны холма греков было еще предостаточно. Кроме того, скифский адмирал, несмотря на все разведданные, не имел понятия, сколько же их здесь в точности находилось. Конных и пеших. Но, не в его характере было отступать, ввязавшись в драку. Эта протока — а он уже почти не сомневался, что это именно та протока, что была нарисована на карте, — была им нужна. И они не уйдут отсюда, пока не получат то, что хотят.
Гоплит ему попался опытный. Вертелся как юла, несмотря на тяжелый щит и доспехи. Даже срубил, словно насмехаясь, часть перьев с плюмажа Ларина, чем разозлил и без того не расположенного к шуткам скифского адмирала.
— Ну, держись, скотина! — рявкнул он, и навалился на гоплита щитом, стараясь столкнуть с места. Но грек стоял прочно, и немного выше Ларина, полностью используя свое преимущество. Адмирал чуть отступил на шаг и тут же клинок грека вновь просвистел над его головой. Леха присел, расставшись еще с несколькими перьями, но заметил, что противник чуть выставил вперед ногу. И, не мешкая, нанес резкий удар по голени, подрезая сухожилия. Удар был сильным. Грека не спасли даже поножи. Издав вопль, он выронил щит и рухнул на одно колено, а Ларин вонзил ему свой меч в плечо, распоров кожаные лямки панциря.
За это время они смогли подняться по холму метров на десять и полностью оттеснить греков от берега. Оглянувшись на секунду, адмирал успел заметить, что пожар, вызванный квинкеремой-брандером, ширился, охватывая все новые суда в центре канала. Пламя бушевало уже от основного русла реки до свободной воды канала. На мгновение Лехе показалось, что горит сама река.
— Возьми людей и обойди их справа, у башни! — приказал Ларин Токсару, заметив, что на том направлении гоплитов заметно поубавилось и в дело вступила легкая пехота. — Пробейся к башне. А здесь я сам управлюсь.
Баллиста в башне, хоть и была, похоже, всего одна, не умолкала, продолжая крушить скифские порядки. Артиллеристы здесь были умелые. И это сильно раздражало адмирала.
Токсар отразил выпад гоплита, предназначенный Ларину, заколол его точным ударом и, кивнув, стал пробираться назад, по дороге отдавая приказания бойцам. Уже схватившись с очередным греком, Ларин заметил, что его помощник с отрядом пехотинцев и лучников пришел на подмогу командиру морпехов. И тотчас же оттуда послышался дикий рев атакующих скифов, которые свалили последних гоплитов и набросились на копейщиков, защищавших подступы к башне и главным воротам.
— Ну и нам пора, — пробормотал Леха. Разделавшись с противником, он вскинул меч, увлекая бойцов в атаку. — Скифы, за мной!
Лучники, выстроившиеся у самой воды за спинами атакующих бойцов, окатили последние шеренги греков стрелами, умертвив многих и заставив запаниковать остальных. Бойцы Ларина предприняли новый приступ, и их вопли ярости слились воедино с криками морпехов Токсара, атаковавших башню. Скифы навалились по всему фронту, чуя, что победа близка и греки дрогнули.
Сдерживая натиск, оставшиеся гоплиты стали пятиться в сторону небольшой крепости, освобождая берег и теряя множество людей. Ларин увидел, как позади них открылись ворота и греки, потеряв надежду на победу, стали искать спасения за невысокими стенами. Они хлынули туда потоком, атакуемые со всех сторон. Те, кто отворачивался, чтобы быстрее оказаться в крепости, тут же получали стрелу в спину.
— Не позволяйте им закрыть ворота! — вопил Леха, щедро раздавая удары пятившимся гоплитам. — Ворваться в крепость на плечах неприятеля!
Несколько рослых скифских воинов, опередив своего командира, выполнили приказ буквально. Разделавшись со своими поединщикам, они вбежали в крепость раньше еще остававшихся снаружи греков и набросились на охранников, оттесняя тех от ворот. Греки, видя, что дело плохо, вновь выстроились в линию и перекрыли короткий проход между двумя сараями, что обнаружился сразу за воротами.
Но все было тщетно. Зарубив всех, кто еще сопротивлялся перед воротами, морпехи, поймав кураж, быстро выбили защитников с этого плацдарма, и бой растекся по закоулкам небольшой крепости. Отовсюду слышались звон оружия, стоны и крики. Греки были обречены, хотя последние защитники сопротивлялись яростно. Они дорого продавали свои жизни и, взобравшись по лестнице на невысокую стену, где еще шел бой, адмирал увидел множество трупов своих солдат. Скифы усеяли весь берег вперемешку с греческими гоплитами.
— Да, половины команды как не бывало, — пробормотал Леха, бросив быстрый взгляд в сторону канала, где догорал его корабль.
Но предаваться скорби было еще рано, по стене к нему приближались сразу два копьеносца. Один из них упал, не добежав, — его «снял», выстрелив почти в упор, поднявшийся следом лучник. А вот второй успел нанести удар копьем и, если бы не реакция самого адмирала, лежать бы ему среди своих мертвых солдат. Но Леха успел пригнуться, прикрывшись щитом, пропустить над плечом острие копья и вонзить свой меч в живот греку, распоров легкий кожаный панцирь. Тот охнул и, выронив копье, на мгновение остановился в шаге от Ларина, их взгляды встретились. Ярость в глазах грека быстро сменялась выражением опустошения.
— Передай привет своим богам, — сплюнул Ларин и, выдернув окровавленный меч, ударом ноги отправил мертвого грека в полет со стены.
А когда его тело безвольным мешком приземлилось на груду трупов, вновь осмотрелся и, не увидев больше близкой опасности, перевел взгляд на башню. Там тоже все подходило к развязке. Воины Токсара окружили ее и сбросили вниз всех греческих гоплитов и артиллеристов. Сам Токсар, разглядев Ларина на стене, стал размахивать руками, сообщая о том, что выполнил приказ.
— Вижу, вижу, — пробормотал Леха, устало вытирая пот со лба, — крепость наша. Теперь понять бы, что дальше.
Он вложил меч в ножны и направился к башне, резонно рассудив, что первым делом надо было окинуть взглядом окрестности. Проходя мимо ворот, адмирал заметил Каранадиса, осторожно, вслед за охранниками, которым была поручена его жизнь, входившего в захваченную крепость. Оружейник озирался по сторонам, дергаясь от каждого резкого звука и ожидая, что на него кто-нибудь нападет из уцелевших греков,
— Так ты еще жив? — пошутил адмирал, останавливаясь напротив перепуганного оружейника. — А я-то думал, тебя твои соплеменники давно приговорили…
Но когда и без того бледный Каранадис еще больше потемнел от такой шутки, Ларин поспешил его успокоить. «Еще даст дуба от страха, кто мне тогда новую установку построит», — подумал он. И, похлопав по плечу умельца, добавил:
— Не боись, Каранадис, крепость уже наша. Смотри веселее. Пойдем-ка со мной на башню, глянем, что там творится в округе. Может, пригодишься.
И, сделав жест охранникам, чтобы тащили безвольного грека за ним, зашагал дальше между приземистых построек, то и дело переступая через тела мертвых гоплитов, которыми была усеяна вся крепость. Морпехи с его корабля продолжали осматривать потаенные углы этого сооружения, довершая «зачистку».
— Ну, что тут у нас? — поинтересовался Леха, поднимаясь на башню, откуда открывался вид во все стороны.
— Сюда идет греческая пехота, — вытянул руку в сторону Токсар, уже давно пребывавший на башне, — скоро они будут здесь и тогда нам придется туго.
Леха остановился позади одного из зубцов и под его прикрытием осмотрел местность, окружавшую холм. Начал он, правда, с пожара. Протока позади продолжала пылать. «Жаль корабль, — невольно вздохнул адмирал, разглядывая догоравший остов некогда мощного судна, почти сожранный пламенем, — но зато хорошую службу успел сослужить. Еще немного и проход по воде будет свободен».
Прежде чем повернуться в ту сторону, откуда наступал враг, Леха скользнул взглядом по реке. Там шел бой между его кораблями и единственной греческой триерой, оказавшейся позади моста. Ее капитан был отчаянным смельчаком. Он атаковал скифскую триеру и выиграл это единоборство, протаранив корабль из флота Ларина. Триера скифов завалилась на левый борт, и с холма было отчетливо видно, как безвольно обвисли ее весла, а матросы и солдаты отчаянно цепляются за ограждения, чтобы не упасть в воду. Греки же хладнокровно расстреливали их из луков. Однако, к счастью, избиение длилось не долго. Квинкерема скифов, сделав быстрый разворот у самого берега, настигла греческий корабль и протаранила его в кормовой части. Все это произошло на глазах адмирала.
— Ай да молодцы, — обрадовался Ларин и в сердцах даже погрозил греческой триере кулаком, — вот так вот, знай наших!
За мостом дымили два огромных факела — подожженные метким выстрелом из установки Каранадиса корабли греков. Еще пара триер плавала кверху брюхом с зияющими пробоинами, правда, чьи это корабли, собственные или неприятельские, Леха рассмотреть не смог, далековато было. На мосту тоже все было в порядке, его протаранили уже в двух местах, высадив десант там, где греки сопротивлялись сильнее всего, и разорвав сообщение между двумя берегами. Баллисты на полуразрушенном мосту уже молчали, бой шел на мечах. А его средняя часть, метров двадцать длиной, отделившись после тарана от основной, медленно дрейфовала по течению в сторону крепости. На ней Ларин разглядел даже человек десять гоплитов, но их судьба не сильно волновала адмирала, поскольку в образовавшийся проем вошли оставшиеся триеры скифов.
— Отлично, — пробормотал себе под нос адмирал, прикрыв ладонью глаза от солнца, — скоро они будут здесь, если что — помогут.
И перевел взгляд на сушу, прилегавшую к мосту и крепости. Здесь, однако, все выглядело не так радужно. Сразу за мостом стоял отряд гоплитов, человек триста, державший прилегавшее побережье и перекрывавший путь насушу тем морпехам, что высадились на нем. Командир греческого отряда постоянно отправлял к месту боя подкрепление и скифы никак не могли пробиться на сушу. Мост стал для них западней.
Еще один большой отряд пехотинцев, числом не менее полутора тысяч, вытянувшись вдоль линии холма, охранял подступы со стороны верховий реки. А перед ним, на равнине, что граничила с лесом, Ларин заметил большие массы конницы, передвигавшейся в разных направлениях. Это было примерно там, где он наблюдал атаку всадников Аргима. По всей видимости, там шло конное сражение, но каков результат, было пока не ясно. Отделившись от основного отряда, в сторону захваченной крепости быстро двигался отряд гоплитов. Греки послали на ее освобождение человек триста отборных пехотинцев, с которыми, правда, не было никаких метательных машин.
Расстояние между этим отрядом и стоявшей на холме крепостью было не больше километра. Только теперь Ларин осознал, как ему повезло, — прорваться в тыл неприятельской группировки и быстро захватить опорный пункт. Случись это чуть позже или окажи ему греки более стойкое сопротивление, и доблестный экипаж брандера мог бы сейчас плавать в протоке.
— Ну, шансы пока есть, — смекнул бравый адмирал, оглядывая стены небольшой крепостицы, — надо закрыть ворота и продержаться до подхода наших кораблей или конницы. Сколько у тебя осталось людей?
Токсар наморщил лоб, даже вытер рукой пот и доложил:
— Человек восемьдесят наберется после боя. Вместе с ранеными.
— Хорошо, — кивнул адмирал, — и у меня выжило человек сорок. Отобьемся. Давай лучников на стены. Закрыть все ворота… вы, кстати, свои не повредили?
— Выбили пару балок, когда врывались.
— Укрепи на скорую руку. И проследи, чтобы все было готово к обороне. Лично.
Пока Токсар выполнял приказание, Ларин осмотрел имевшееся на башне хозяйство. Баллисты здесь было целых две. И боеприпасы к ним имелись. Не много, но были. Одна, правда, была выведена из строя при захвате. Кто-то из скифов разрубил топором веревку, скреплявшую раму у основания, и баллиста завалилась на бок. Но сами торсионы были не повреждены.
— Сумеешь починить? — как бы невзначай спросил Ларин у Каранадиса, но прозвучало это скорее как приказ.
— Надо только найти подходящую веревку, — кивнул оружейник, осмотрев повреждения. Занявшись делом, он сразу позабыл про свой страх.
— Бери двоих солдат и переверни мне хоть всю крепость, но чтобы вторая баллиста заработала, когда гоплиты будут под стенами.
Отряд греков добирался до крепости не больше двадцати минут, хотя и двигался по пересеченной оврагами местности. С этой стороны у подножия стен и почти до самой воды был вбит ряд частокола, затруднявший продвижение. Судя по всему, в это укрепление попадали либо с реки, к которой шла дорога из башни, либо со стороны канала, где по береговой насыпи шла еще одна дорога в сторону далеких холмов. Глядя, как приближаются гоплиты, Ларин невольно скользнул взглядом по протоке.
«Не принес бы черт еще кого по воде оттуда, — поймал себя на мысли адмирал, — или посуху. Тогда придется туго. Обороняться со всех сторон мы не сможем. Скорей бы морпехи с кораблей подошли».
Вторая квинкерема, довершив разгром на море, уже направлялась сюда. Вслед за ней приближалась и пара триер. Но когда гоплиты, перебросив через частокол лестницы, что принесли с собой, и, прикрывшись щитами, стали подбираться к стенам, адмирал заметил, что им вслед отправлен еще отряд.
— Человек двести, — на глаз определил Ларин, — смотри, Токсар, как нас уважают.
Токсар, вновь находившийся в башне, молча хмурил брови, посматривая на расставленных вдоль стены людей. Лучники уже начали посылать стрелы в гоплитов, но пока без особого успеха. Стрелы отскакивали от больших круглых щитов, с выемками под копье.
— Давай! — махнул рукой Токсар артиллеристам, давно развернувшим баллисту в направлении холмистой равнины.
Глухо взвизгнули торсионы, заставив раму ходить ходуном, — ядра здесь оставались только тяжелые, но Ларин не жаловался, они великолепно подходили для ближнего боя. Первое же ядро угодило в гущу пехотинцев и пришибло насмерть нескольких гоплитов. Удар был такой силы, что Ларин успел заметить, как послетали шлемы с их голов.
— Прямое попадание, — похвалил адмирал артиллеристов со своего корабля, которые теперь старались в башне, — ну, ты закончил?
Последние слова относились к оружейнику, который возился с веревками у поврежденной баллисты.
— Почти, — пробормотал Каранадис, затягивая узел в самом низу, — еще немного.

Глава седьмая
Новый тиран

С трудом пробившись сквозь плотные шеренги маршировавших в сторону бухты войск, постоянно отходивших от дворца главнокомандующего, Федор проскакал во двор, запруженный солдатами. Здесь он спешился, бросил поводья одному из слуг и, приказав ждать, направился прямиком к главному входу, но был остановлен начальником караула. Раздувшийся от собственной важности гвардеец, в сверкавшей на солнце кирасе, потребовал от него назвать себя и сообщить, зачем он хочет попасть на прием к Ганнибалу.
— Федор Чайка, командир двадцатой хилиархии, — с трудом сдерживая себя, процедил он сквозь зубы, недовольный таким приемом, — только что прибыл из… Испании. Я должен немедленно попасть к Ганнибалу. А что касается моего дела, то о нем я сообщу лично ему. Так что поторапливайся, чтобы не пожалеть о том, что задержал меня слишком долго.
Начальник караула, не встречавшийся ранее Федору, с удивлением уставился на запыленного вояку, который разговаривал с ним как со своим слугой. Он был явно задет, но, смерив Чайку пристальным взглядом, убедился в том, что тот не шутит и явно имеет право так говорить.
— Я доложу, — наконец проговорил он, направляясь наверх по лестнице.
Федору пришлось ждать на солнцепеке еще минут десять, прежде чем он смог попасть во внутренние залы дворца. И вот теперь он стоял перед Ганнибалом, облаченным в свою любимую черную с золотом кирасу, который прохаживался вдоль стола, уставленного яствами и кувшинами с вином. Неожиданный штурм не смог перебить аппетит главнокомандующему, но Чайку он не спешил пригласить к столу, как раньше. Вместо этого пуниец встал и сам начал измерять пространство шагами, разглядывая мозаичный пол.
— Что-то ты не слишком торопился, — сказал Ганнибал, подходя к огромной двери, что вела на балкон, с которого открывался отличный вид на бухту Тарента, — я заметил, как пришвартовался корабль, и ждал гонцов раньше. И все же я рад тебя видеть.
— Пришлось заглянуть домой, немного привести себя в порядок, — неумело соврал Федор, окинув взглядом свою грязную амуницию, — ведь я давно не был здесь и не знал, к кому на прием тороплюсь.
Эта грубая лесть, конечно, не смогла обмануть Ганнибала, но сделала свое дело. Он лишь ухмыльнулся и не стал начинать расспросы о Юлии, сменив тему разговора.
— С каких это пор. Чайка, ты стал беспокоиться о том, что я подумаю о твоем облачении? — проговорил пуниец, выходя через открытую дверь на балкон и жестом приглашая гостя последовать за собой, — мы уже давно знаем друг друга и такие мелочи не должны смущать тебя. Ты, вероятно, слишком долго общался с карфагенскими сенаторами, для которых парадное платье важнее рваных доспехов. Для меня все по-прежнему не так.
Чайка невольно вздрогнул, приняв ответный упрек и намек относительно его пребывания в Карфагене, о котором пуниец не должен был знать. «А может быть, уже знает? — проскочила досадная мысль в голове бравого командира. — И все, что я собираюсь ему рассказать, ему известно? Шпионов у Баркидов в столице должно быть не мало».
Ганнибал остановился у ограждения, устремив взгляд единственного глаза в сторону прибрежных вод, где курсировали римские квинкеремы. обстреливая укрепления бухты из своих орудий. Грохот сражения и крики доносились даже сюда.
— А что до моего нового титула, на который ты так прозрачно намекаешь, — вновь заговорил он, не оборачиваясь, — то, назовись я хоть царем всего Обитаемого мира — это не помешает мне общаться с моими военачальниками. Армия, Чайка, всегда была и будет моей главной опорой, а ее офицеры моими боевыми товарищами.
«Кто бы сомневался», — не смог сдержать улыбки Федор, проследовав за своим покровителем. Честно признаться, такой ответ был ему по душе, даже если пуниец и лукавил. Но Федор действительно не первый день находился рядом с этим человеком, а кроме того, уже был глубоко втянут в интриги Баркидов, чтобы понимать, — без опоры на армию у него действительно ничего не выйдет.
— Говоришь, ты едва проскочил под носом у римлян? — уточнил Ганнибал, продолжая рассматривать сражение, которое уже перекинулось на стены. Легионеры в некоторых местах смогли вскарабкаться на укрепления и даже захватить одну из башен. К счастью, не из тех, что управляли цепью. На остальных участках защитники не позволили кораблям подойти так близко, чтобы высадить пехотинцев на стены.
— Мне повезло, — кивнул Федор, тоже присматриваясь к разраставшемуся сражению, — у нашего сицилийского корабля оказался отличный капитан. Мы даже успели потрепать парочку римских квинкерем.
Несмотря на реальность прорыва, Ганнибал казался абсолютно спокойным. На помощь к защитникам уже двигались внушительные силы пехотинцев Атарбала. Кроме того, с десяток квинкерем направилось к выходу из бухты, с явным намерением отогнать римлян подальше от стен и дать им бой на воде. Ганнибал не собирался просто отсиживаться в крепости.
— А что сейчас происходит вокруг? — спросил Федор, бывший не в курсе последних событий. — Наслышан, пока я был в Испании и Африке, здесь произошло много изменений.
— Все в порядке, — ответил Ганнибал, отлично поняв вопрос Чайки, — верные мне силы удерживают половину Италии и почти всю Сицилию, да это ты и сам видел. Мы готовимся к новым сражениям, но римляне до сих пор не рисковали переходить в наступление.
— Кто же тогда эти вояки? — позволил себе усмехнуться Федор, кивнув в сторону римских легионеров, которых защитники Тарента то и дело сбрасывали со стен, но они с упорством рыжих муравьев продолжали карабкаться наверх по лестницам.
— Наверняка кто-то из тех, кого разослал повсюду Марцелл, для того чтобы беспокоить меня в моих же владениях. Он сейчас вновь управляет флотом и старается досадить мне.
Ганнибал перевел взгляд со стен на лицо Федора и добавил:
— У Рима сохранился большой флот, а большая часть моих кораблей находится в Испании и Африке. Флотоводцев не хватает. Поэтому море даже вокруг моих берегов сейчас неспокойно.
— Море сейчас везде неспокойно, — проговорил Федор, вспоминая свое путешествие из Италии в Испанию, а оттуда, с небольшой задержкой на берегу, в Африку и обратно. — Они хотят захватить город?
— Скорее просто напомнить мне, что Рим еще жив, — отмахнулся Ганнибал, — никаких сухопутных приготовлений вокруг Тарента нет. Все легионы, способные атаковать меня, заняты охраной Рима и подступов к нему. Но не будем больше об этом.
Ганнибал развернулся спиной к морю и наконец сделал жест, приглашавший Чайку к столу.
— Этот приступ отобьют без нас, — сказал он, возвращаясь в зал и усаживаясь в кресло, — а нам с тобой есть что обсудить и без этого малозначительного сражения. Марцелл явно просчитался, думая меня испугать. Зря только погубил столько легионеров.
Ганнибал взял свою наполненную вином чашу и кивком предложил сделать то же самое Федору, мгновенно позабыв о римлянах. Так словно их и вовсе не существовало. А Федор поймал себя на мысли, что Ганнибал, как и подобает стратегу, замыслившему большое дело, просчитывает свои ходы на много месяцев вперед. Для него этот внезапный штурм не более чем досадное недоразумение, которое, впрочем, тоже вписывается в ту картину передела мира, которую он себе нарисовал уже давно.
Наполнив самостоятельно свою чашу — слуг при таких разговорах Ганнибал не терпел — некоторое время Чайка молчал, не зная с чего начать свой рассказ. В голове роились всякие беспокойные мысли о судьбе Гасдрубала и его армии, где он оставил своих друзей, о Карфагене и сенаторах, которые теперь стали врагами. А Ганнибал не торопил его, наслаждаясь вином, словно на свете не было более важного дела, чем отпробовать прекрасного греческого вина во время штурма города. Но Федор задумался надолго и Ганнибал все же решил подтолкнуть его к разговору.
— Ну, как поживает мой брат, ведь ты доставил письмо? — заметил он таким тоном, словно речь шла о простом сообщении, доставляя которое Федор совершил увеселительную прогулку по морю.
— Доставил. Затем мы вместе с ним отплыли в Африку и высадились в Нумидии с большой армией, перед которой, казалось, никто не устоит, — выдавил из себя Чайка, решив не растекаться мыслью по древу, а сразу перейти к сути. — Хотя, когда я говорил с Магоном, он пытался уверить меня в обратном и сказал, что судьба Баркидов уже решена.
— Ты говорил с Магоном? — брови Ганнибала поползли вверх, от неожиданности сообщения он даже перестал пить вино, едва не поперхнувшись. — Мой брат настолько доверился тебе, что послал на переговоры?
— Не совсем так, — пробормотал Федор, отпивая пересохшими губами глоток вина и размышляя о том, не слишком ли он прямолинеен в вопросах политики. — Гасдрубал послал меня за подкреплением, что прибыло вслед за нами из Испании и высаживалось на побережье. А там меня захватили люди сенатора и вывезли в Карфаген. С тех пор я не видел ни вашего брага, ни его армии.
— Но тебя все же не казнили как изменника, — заметил на это пуниец, быстро уловив суть и тем самым подтверждая все, что рассказал Федору сенатор Магон, — значит, тебе удалось бежать?
— В тот день, когда сенатор Магон удостоил меня последнего приема, еще никто не знал о том, что… — Федор на мгновение умолк, подбирая слова.
— О том, что я перестал подчиняться сенату и объявил себя независимым властителем, — помог ему Ганнибал, — о том, что я стал главным врагом старого Карфагена.
— Да, — кивнул Федор, — об этом не знал никто… включая меня.
— Но тебя не казнили, — вновь напомнил Ганнибал, ничуть не смущаясь тем, что, используя Федора «втемную», подверг его жизнь новой опасности, не считая обычной войны.
— Нет, — ответил Федор, выпив для храбрости еще вина и опуская свободную руку на колено. — Но совершенно неожиданно мне пришлось делать выбор.
— И с чем же ты прибыл ко мне? — вдруг как-то отстраненно поинтересовался Ганнибал, и Федору даже показалось, что тот скользнул взглядом по его оружию.
«Уж не думает ли он, что я предатель и пробрался сюда, чтобы убить его? — от такого предположения Федор едва не выронил бокал и даже выпустил его из пальцев, поставив на стол, — а может быть, проверяет. Когда перед человеком встает действительно серьезный выбор, неизвестно, что он сделает. В такой ситуации люди меняются».
— Я сделал выбор, — проговорил с нажимом Чайка, — и вернулся в Тарент. С той стороны моря у меня теперь нет ничего.
Он допил вино, проглотил пару оливок и отломил кусок от хлеба, отправив в рот хрустящую корочку. Пуниец немного помолчал, рассматривая сидевшего напротив командира двадцатой хилиархии, и Чайка почувствовал, что лед недоверия, возникший внезапно, еще не полностью растаял.
— Значит, Магон отпустил тебя? — предположил Ганнибал, закончив свои размышления. — На это у него могли быть свои причины. Я помню, что однажды ты спас ему жизнь. Но никак не предполагал, что он будет столь благосклонен к людям своего злейшего врага, даже после того как он перестал играть роль друга. А теперь дело обстоит именно так.
Федор ничего не ответил, продолжая молча жевать. Едва он оказался за богато накрытым столом, его вдруг охватил такой дикий голод, словно Чайка не ел уже целый месяц. «Нервишки пошаливают, — подумал он, отправляя в рот пригоршню орехов вслед за такой же пригоршней сушеных фруктов, и спросил сам себя: — Боишься, друг, что вместо награды за Испанию тебя отправят на виселицу?»
— Так о чем вы говорили с Магоном? — поинтересовался Ганнибал, откидываясь в кресле. — Уверен, разговор со столь высокопоставленным человеком позволил тебе узнать много нового о тайной жизни Карфагена. В том числе и обо мне.
Было видно, что Ганнибал заинтригован. Он не хотел открыто признаваться в этом, но история Федора, который должен был находиться в Испании, а по воле судьбы неожиданно угодил из огня да в полымя, явно заинтересовала Великого Пунийца. «Ладно, расскажу, — решил Федор, — а там будь что будет».
— Он рассказал мне, что я уже давно служу врагам Карфагена, которые теперь подняли мятеж, показав свое истинное лицо, — проговорил Чайка, набравшись смелости, — о том, что семья Барка рискнула пойти против своего народа. А также, что очень скоро всем Баркидам прилет конец.
Подняв глаза, Федор заметил, как Ганнибал сжал пальцы в кулак, отдернув руку от чаши и едва не опрокинув несколько блюд на пол.
— Все так, — кивнул пуниец, глядя сквозь Федора, — только он забыл сообщить тебе, что в этой новой войне народ пойдет за мной, а не за сенатом, который вьет из него веревки. Продолжай. Что еще рассказал тебе этот «защитник» народа?
— Он сказал, что теперь Карфаген готов на открытый союз с Римом в войне против мятежных войск, — заговорил Федор, избавившись наконец от скованности, — что Гасдрубала, который пришел в Африку вовсе не для того, чтобы подавить мятеж Масиниссы, в глубинах Ливии ждет огромная армия, которую сенат собрал тайно от всех. Управляет ею какой-то спартанский наемник. Он разобьет Гасдрубала, не позволив ему дойти до самого Карфагена.
— Спартанец? — удивился Ганнибал, устремив на Федора пристальный взгляд. — Он назвал имя?
— Нет, он не был настолько откровенен, — ответил Федор, немного довольный тем, что ему удалось-таки удивить всезнающего Ганнибала, — сказал только, что армия большая, и она должна остановить Гасдрубала.
Ганнибал забарабанил пальцами по столу.
— Спартанцы, пусть сейчас и не времена царя Леонида, хорошие военачальники. А у метрополии давние связи со Спартой.
Федор невольно вспомнил о том, что учителем воинского искусства молодого Ганнибала тоже был спартанец. Об этом знали все приближенные.
— Карфаген уже прибегал к такому решению во время первой войны с римлянами и мятежей, что случились вслед за ней, — продолжил вещать Ганнибал, откинувшись в кресле. — Тогда это оказалось эффективной тактикой. Но сейчас, кто бы ни руководил этой армией, мы разобьем ее, будь командир хоть трижды спартанцем. Мой брат один из лучших полководцев Обитаемого мира, сравнимый с диодохами царя Александра.
— А еще, — добавил Федор, немного наклоняясь вперед и посмотрев перед тем через окно на бушевавшее сражение, отзвуки которого долетали даже сюда, — Магон сказал, что в каких-то портах стоит, дожидаясь сигнала, новый мощный флот, также построенный тайно. Он готов по первому приказу сената обрушиться на мятежников, где бы они ни находились.
Похоже, сообщение о новом усилении своих противников на море, тоже не обрадовало Ганнибала, но здесь он не подал виду.
— Об этой угрозе мне известно, — заметил Ганнибал, напуская на себя вид правителя, осведомленного обо всем, что происходит в отдаленных уголках его государства, — впрочем, как и об армии, которой грозит мне твой приятель Магон.
«Ну да, — невольно усмехнулся Федор, — теперь он будет считаться моим приятелем».
— Значит, стоит ожидать в ближайшее время высадки крупных сил с моря, — произнес Чайка вслух и добавил, кивнув в сторону бухты. — Возможно, это только начало.
— Возможно, — кивнул пуниец, окончательно взяв себя в руки, — я уже говорил тебе о том, что положение на сухопутных фронтах меня не так беспокоит, как на море. Никакой огромной армии, пока Гасдрубал топчет ливийские поля, сенат сюда не переправит. А с римскими легионами я справлюсь и своими силами, как не раз уже бывало прежде. Даже если у меня будет вдвое меньше солдат, чем у Рима.
Ганнибал умолк на мгновение, а потом вдруг резко изменился в лице, словно простил командира двадцатой хилиархии за «непреднамеренное предательство». Поняв его взгляд, Федор решил, что проверка окончена, и поспешил вновь наполнить чаши вином.
— Ты хорошо послужил мне в Испании, Чайка, и сделал даже больше, чем я ожидал, пусть и не сознавая того, — начал свою речь со странного комплимента Ганнибал, подняв чашу с вином. — Война есть война, и я не мог тебе открыть всего раньше. Но наши операции в метрополии начались именно так, как я и рассчитывал, а ты, несмотря на заявления Магона, неожиданно принес мне важные сведения. Я рад, что ты жив, и не останусь в долгу. Я возмещу тебе все, что ты потерял в Карфагене, и уверен, ты не раскаешься в том, что принял мою сторону.
«Неплохо бы, — подумал про себя Чайка, — а то я немного поиздержался во время путешествия в Африку».
— В нашей новой стране не будет места жадным сенаторам, — продолжал откровенничать Ганнибал, — всем будет управлять народ и армия. И такие преданные воины, как ты, в ней будут жить очень хорошо.
«Значит, все-таки тиран, — подумал Федор, не осмеливаясь перебить своего почти что венценосного собеседника, — а семья Барка станет новым царским родом».
— За испанский поход я дарю тебе еще одно имение с рабами в наших новых землях, недалеко от Панорма.
— Благодарю, — наклонил голову Федор, невольно подумав, что сейчас иметь землю на Сицилии, которая всегда была и скоро может снова стать ареной кровопролитных сражений не так уж выгодно, но не отказываться же от такого подарка. В ближайшие месяцы спокойствия не будет ни по эту сторону моря, ни по другую. Так что подарок был не так уж плох. А можно ли на нем разбогатеть, будущее покажет. Во всяком случае, одаривая Чайку землей на этом благодатном острове, Ганнибал получал еще одного подданного, который будет вынужден с оружием в руках защищать там свою собственность, способствуя укреплению его власти. Ничего не поделаешь, там, где большие деньги, от политики не уйти.
— Я также велю выдать тебе вдвое больше золота, взамен того, что ты скопил за время походов и оставил в Карфагене, — добавил Ганнибал, глядя на Чайку, — ведь твой жадный друг Магон вряд ли позволил тебе покинуть город со своими деньгами?
— Он милостиво разрешил мне покинуть его живым, — ответил Федор, невольно усмехнувшись, — это главное.
— После того как выйдешь отсюда, зайдешь к моему казначею, он все устроит, — не моргнув глазом удвоил состояние своего подданного Ганнибал, — золота и серебра сейчас достаточно, даже после выплаты наемникам. После того как я перестал делиться им с метрополией, испанские рудники исправно поставляют его сюда, так что долго ждать тебе не придется.
«Может быть, попросить выгнать со службы того зарвавшегося начальника караула, чтобы знал, с кем спорить, — подумал Федор, услышав, как все его прошлые потери возмещены, а состояние выросло на глазах, но на радостях махнул рукой. — Да ладно, пусть живет».
— Благодарю, — поклонился Чайка, — я не заслужил такой милости.
Новый тиран пропустил эти слова мимо ушей. Они немного помолчали. Ганнибал доел кусок копченого мяса, размышляя о чем-то своем. Федору тоже было о чем подумать. Например, что делать со всеми этим деньгами, свалившимися на него буквально с неба. И еще о том, когда он сможет увидеть свое новое имение на Сицилии. Все это были приятные размышления, погрузившись в которые, он совершенно забыл, что идет война.
— Как ты помнишь, врагов у меня предостаточно, — вывел его из сладостных грез Ганнибал, вновь заговорив о делах, — и больше всего их в Карфагене. Но и здесь, после того как я объявил себя независимым правителем, их только прибавилось. Греция почти объединилась для того, чтобы отогнать наших союзников скифов, и теперь от них мало толку. Иллур надолго завяз на Истре. Да и македонцы Филиппа тоже убрались обратно в свои земли.
— Значит, двойного наступления на Рим с севера и юга пока не будет? — бестактно поинтересовался Федор.
— С севера стоят верные мне кельты, — заявил Ганнибал, немного поморщившись от слов Чайки, напомнивших, что не все в этой жизни происходит так, как хочется даже такому сильному военачальнику, как он, — но без помощи конницы скифов римлян им не одолеть. Они и так едва успевают отбивать римские атаки в районе Генуи, где их флот в последнее время постоянно высаживает десантные силы, стремясь отобрать назад эти земли.
Федор замолчал, почувствовав, что Ганнибал клонит к чему-то важному.
— Я уже говорил тебе о том, что главная опасность для меня исходит сейчас из самого Карфагена. Но я не могу отправить на помощь Гасдру-балу свои силы, пока не закончу новый набор среди местных кельтов и кельтов Испании. А для этого мне нужно выиграть время. Кроме того, на море господствует римский флот, а флотоводцев, как ты помнишь, у меня не хватает.
Ганнибал отодвинул чашу с вином и вновь подошел к двери, сквозь которую неслись шумы отдаленного сражения. Бросив взгляд на битву произнес, не оборачиваясь:
— Почти треть офицеров флота осталась верна Арваду и его хозяевам в сенате, отведя свои корабли в Лилибей. И если твои слова верны, то их можно считать пособниками римлян, которые скоро вступят в войну на их стороне. А римский флот и так почти что господствует в водах Италии. Но настал час показать им, что море тоже должно быть моим. Поэтому, пока идет набор новой армии, я должен нанести быстрый удар по римскому флоту. И ты мне поможешь в этом.
— Я? — не удержался от восклицания Федор, чуть не поперхнувшись оливками. — Но ведь я же командир хилиархии. Пехотинец.
Поймав безмолвный сигнал от Ганнибала, Федор тоже встал из-за стола и приблизился к нему.
— Позволь спросить, Чайка, — неожиданно усмехнулся Ганнибал, — где твоя хилиархия?
— Идет сквозь пески Нумидии, — опустил голову Федор, добавив: — Без меня.
Он слегка загрустил, вспомнив о друзьях, которые воевали без него и, возможно, считали его предателем.
— Вот именно, так что ты ей ничем не поможешь. О твоей хилиархии позаботится мой брат, — заверил его Ганнибал, — а ты нужен мне здесь. Ведь раньше ты неплохо справлялся и с ролью флотоводца. Чего стоит одно плавание в Испанию. Ты же довел корабли до Нового Карфагена.
От такой незатейливой похвалы попахивало обычной уловкой, но Федор все же воспрял духом. Доброе слово, оно и командиру хилиархии приятно.
— Когда мы отобьем этот штурм и отгоним римлян от стен, — перешел к делу новый тиран, — ты встанешь во главе флота из двенадцати квинкерем и десятка триер, вместе с которым пройдешься вдоль всего побережья Италии от Тарента до самой Генуи и обратно. Ты будешь вступать в сражения со всеми встречными римскими кораблями и, даже если тебе придется потерять большую часть кораблей, ты должен доказать Риму, что спокойные времена на море для них закончились. Отныне я буду беспокоить римский флот везде. А Рим должен проститься со своим господством в этих водах.
Федор молчал, переваривая услышанное. Похоже, ему выпало очередное смертельное задание, с парой дюжин кораблей терзать весь римский флот, который был наверняка в несколько раз больше. «Похоже, придется думать и действовать, как пираты, — невесело размышлял новоявленный флотоводец, — а что делать. Где наша не пропадала, как-нибудь выкрутимся».
— Первым делом ты зайдешь на Сицилию, где согласно моему приказу возьмешь еще пять кораблей, — добавил Ганнибал таким тоном, словно пытался донести до Федора особую важность его миссии. — Вернешься, как позволят боги.
— Будет исполнено, — поклонился Чайка.

Глава восьмая
Ответный ход

Гоплиты на этот раз попались упорные. Они лезли и лезли наверх, не считаясь с потерями. Леха Ларин с настороженностью наблюдал из башни, как все труднее становится его людям сбрасывать атакующих греков со стен.
«Еще немного — и прорвутся, — решил адмирал, глядя, как очередная лестница была отброшена от края стены, и гоплиты, роняя щиты и мечи, посыпались с нее на камни, как спелые бананы с пальмы, — ребята упертые. Скорее бы подкрепление подошло».
Он скользнул взглядом по берегу реки, от которого он был отрезан вот уже почти час, и с удовольствием отметил, что две триеры и квинкерема, разделавшись с греками у моста, направляются на выручку к своему адмиралу. Но, бросив взгляд вперед, поверх шлемов осадивших его греческих гоплитов, тут же погрустнел. Сюда двигался еще один отряд, не меньше, чем двести человек. Объединившись с теми, кто уже находился под стенами греки могли добиться победы.
Адмирал отчетливо понял, что им хватит сил отразить нападение морпехов и взять крепость, если, конечно, боги не захотят еще раз помочь скифам в этом сражении за протоку. Судя по всему, греческий командир, который вел бой с конницей Аргима за холмом, очень дорожил этой небольшой крепостицсй, что еще раз уверило Ларина в абсолютно верном решении напасть на нее и захватить в первую очередь.
«Удержать бы ее теперь, — подумал адмирал, снова вперив взгляд в гоплита, карабкавшегося по лестнице вверх, — чтобы не зря столько жизней положить. Помоги мне, Тамимасадас!»
Стоявший чуть впереди него лучник выпустил стрелу в этого гоплита, но немного промахнулся. Пущенная стрела отскочила от греческого щита, не поразив хозяина.
— Дай мне! — не выдержал Леха, вырывая лук у бойца.
Он быстрым движением приладил стрелу, натянул тетиву и, вдохнув, отпустил. Стрела ушла в полет с легким шелестом, а через мгновение гоплит, уже заколовший одного из защитников и запрыгнувший на стену, вдруг резко дернулся. Выронив щит и меч, он с криком схватился за шею, из которой торчала скифская стрела. Его крик быстро перешел в предсмертный хрип, с которым греческий воин перевалился через стену и упал на головы своим собратьям.
— Метко, — похвалил Токсар, стоявший в двух шагах.
— Рука пока тверда и глаз острый, — подтвердил адмирал и добавил извиняющимся тоном, словно сам удивился своей меткости. — Давно не упражнялся. Последнее время все больше с баллистами да другими приспособлениями дело имею.
Вернув лук своему бойцу, адмирал приблизился к одной из баллист, которая только что выпустила очередное ядро по неприятелю, угодив в саму гущу.
— Следующим выстрелом пусти правее, — приказал Ларин артиллеристам, взмыленным от такой спешной стрельбы, — вон, видишь, там их командир стоит в блестящем шлеме? Вот его нужно взбодрить… напоследок.
— Эх, мне бы сюда хотя бы пару горшков с зажигательной смесью… — размышлял вслух Каранадис, вздрагивавший каждый раз, когда баллиста, взвизгнув торсионами, отправляла в полет очередное ядро, — мало бы им не показалось.
— Это верно, — не стал спорить Леха, пронаблюдав, как артиллеристы в спешном порядке натягивают торсионы и прицеливаются, согласно его указаниям, — жаль, сгорела наша установка.
— Да это что, — отмахнулся Каранадис, — ее можно восстановить быстро. Это не сложно. Вот, где взять столько горючей смеси, чтобы новые заряды приготовить?
— А ты местные подвалы все осмотрел? — ответил Леха вопросом на вопрос.
— Нет, — мотнул головой оружейник, — когда же мне их было осматривать, еле успел кожаные ремни отыскать да баллисту починить до подхода этих…
Он чуть оыло не сказал «греков», и адмирал невольно усмехнулся. Прожив среди скифов уже долгое время, Каранадис и себя стал считать едва ли не скифом. Правда скакать на коне и стрелять из лука он и не думал учиться, но остальных греков ругал исправно. Впрочем, это Леху не удивляло: то, что он успел узнать о греках, оказавшись здесь, убеждало его в разобщенности самых цивилизованных обитателей берегов теплого моря. Они никогда не жили одним народом подобно скифам, а всегда стремились отделиться друг от друга. Город от города. И в этой новой войне только нашествие скифов и заставило их действовать сообща. Если бы не это, то представители разных полисов и сейчас с удовольствием резали бы глотки своим соседям, которых и не думали считать собратьями.
— Вот и займись этим сейчас, — кивнул головой Леха, — все равно от тебя тут толку мало. Спустись в подвал башни. Может, отыщешь чего.
Каранадис настороженно посмотрел на атакующих греков, которые то появлялись над стеной, то вновь исчезали с нее, словно сомневаясь — подходящий ли сейчас момент. Но ослушаться приказа не посмел и направился вниз по узкой лестнице. На всякий случай Ларин все же отправил с ним троих бойцов в качестве телохранителей. «Мало ли что тут может произойти, — поразмыслив, решил адмирал, — или там, в подвале, провалится в какую-нибудь яму, где я потом такого оружейника найду?»
И действительно, не успел оружейник скрыться из глаз, как грохот оружия усилился неимоверно, — греки, увидев, что к ним двигается еще один отряд, бросили в бой все силы, которые и так превосходили скифский гарнизон в несколько раз. Стрелы засвистели над головой адмирала и его верного помощника, что не помешало Ларину увидеть, как сразу в трех местах гоплитам удалось пробить оборону и взобраться на стену.
— Ну теперь пойдет забава, — прохрипел адмирал, выхватывая свой меч. — Токсар, продолжай обстреливать их из орудий, а я на стену.
— Осталось всего пять ядер, — уныло проговорил бородатый скиф, указав на опустевшие корзины для боеприпасов.
— Тогда, как отстреляешься, давай за мной! — махнул рукой Леха, уже спускаясь по лестнице в сопровождении четырех бойцов. — На стены. Как можешь, держи эту башню и ворота. Скоро должны подойти наши.
Ответа Токсара он не услышал из-за криков и звона оружия, который уже заглушал все звуки вокруг. Едва оказавшись на стене, адмирал преодолел по ней не более двадцати метров, как вдруг увидел в двух шагах шлем гоплита, показавшийся над ее гребнем и, подскочив к нему, хорошенько приложился мечом по плюмажу. Вскрикнув, грек исчез внизу, но на его месте тут же появился другой. Прикрываясь щитом, он проворно карабкался по лестнице вверх.
— В очередь, сукины дети! — заорал адмирал и нанес два удара, стремясь рубануть и этого по голове. Но не удалось. Грек отбил оба удара и, оттолкнув Ларина, оказался на стене прямо перед ним.
Отступив на несколько шагов вдоль зубцов стены, грек остановился и приготовился отразить новую атаку Ларина, но адмирал немного задержался на месте. Услышав позади себя стоны, Леха резво обернулся и не поверил своим глазам. Трое из четырех его охранников уже корчились в предсмертных судорогах, заколотые греческими бойцами, которых там было уже целых пять. Чуть вдали Леха разглядел сразу две лестницы, по которым в крепость беспрепятственно проникали гоплиты. Лишь один скиф еще прикрывал его спину, но и он был вскоре убит. Адмирала угораздило спуститься с башни в тот самый момент, когда нападавшие пробили самую большую брешь в ее обороне. Оказавшись на стене, греки и не думали тут долго задерживаться. Часть из них бросилась по лестнице, что вела со стены между двумя пристроенными к ней сараями, вниз, на улицу поселения. Еще несколько бойцов устремилось по стене в сторону ворот, где столкнулись с солдатами Токсара.
— Придется повозиться, — сплюнул Ларин, поднимая свой щит, когда последний скифский воин упал рядом с ним, — перехожу в оборону.
Чуть впереди греки, поднявшись по другой лестнице, тоже заполонили уже почти всю стену. И за спиной его поединщика вскоре могло образоваться подкрепление из четырех рослых бородатых гоплитов. Теперь положение адмирала становилось еще хуже. Скифы отступали по всему периметру, скрываясь между строений, но ему отступать уже было некуда. Справа стена, из-за которой непрерывно лезли все новые и новые гоплиты, слева длинная крыша сарая, находившаяся метра на три ниже стены.
Прикинув, что к лестнице назад не пробиться, греки уже на ней, Ларин принял решение атаковать впередистоящего. Лестница, что виднелась между ним и остальными греками, еще была свободна. Хотя было ясно, что это не надолго. Не сходя с места, Леха чуть пригнулся и вдруг совершил неимоверный прыжок вперед. Приземляясь, он прикрыл голову щитом и нанес отвлекающий удар по ноге гоплита, а когда тот переместил вес на другую ногу и чуть отступил, уходя от ударов снизу, ударил и по ней, взмахнув мечом еще раз. Грек саданул клинком в ответ по щиту, но отступил, потом еще и, наконец, оказался на дальнем краю стены, у невысокого ограждения.
Тогда Ларин резко распрямился и, выбросив руку, нанес удар в грудь слегка раскрывшегося бойца. Угодил в плечо, но и этого хватило. Грек взвыл от боли, когда, вспоров кожу наплечника, острие меча вонзилось в его тело. Правая рука бойца обвисла, выронив меч, левой он пытался защититься, удерживая щит. Но Ларин, примерившись, пнул грека ногой прямо в щит, и тот, пробив хлипкое ограждение, рухнул вниз на крышу сарая, сломав себе позвоночник.
— Крыша крепкая, — как ни в чем не бывало пробормотал адмирал, заметив, что упавший на нее грек, не провалился внутрь амбара.
Следующая мысль пришла сама собой, когда он заметил, что единственная ведущая вниз лестница уже занята гоплитами. Более того, эти гоплиты с разъяренным видом приближались с обоих концов стены к адмиралу. Долго не раздумывая, он отбросил щит и прыгнул вниз, сжимая в руке лишь клинок.
«Только бы выдержала, — пронеслось у него в мозгу, пока он, сгруппировавшись, летел к хлипкой на вид крыше, — не хотелось бы сломать себе ноги и так глупо попасть к ним в плен. Вряд ли они меня пощадят».
За эти короткие мгновения Леха успел многое передумать, но, к счастью, крыша выдержала, и он, перекатившись через голову, остановился в двух шагах от мертвого грека, что лежал в пыли, раскинув руки. Вопль разочарования, раздавшийся откуда-то сверху, послужил ему знаком, что он ушел. Во всяком случае, гоплиты не последовали за ним. Не став дожидаться, пока это произойдет или кто-нибудь пустит в него стрелу, Ларин бросился вперед и перевалился на другую сторону двускатной крыши. Там, прикрываясь ее гребнем от возможных стрелков, следивших за ним со стены, он прополз вдоль нее еще метров пять. Затих в метре от края крыши, осмотрелся. Сквозь щели в нос ему все время бил какой-то смоляной запах. «Лодки они свои здесь смолят, что ли, — подумал адмирал, соображая, что же делать дальше, — рыбаки, твою мать».
Судя по всему, греки овладели уже почти всей внешней стеной. Шум драки переместился внутрь крепости и не смолкая грохотал вокруг башни, где, как заметил Ларин, все еще мелькали скифские доспехи. «Токсар держится, молодец, — подумал Леха, услышав, как внизу под ним по узкому проходу простучали тяжелые башмаки. — надо бы к нему обратно пробиться».
За проходом виднелась еще одна крыша похожего сарая. Ларин примерился, не сможет ли перемахнуть туда по воздуху, чтобы не встречаться лишний раз с гоплитами. Но расстояние было слишком велико и даже в минуту опасности его тело было на такое не способно. Это он понял сразу. «Ладно, придется спускаться, — решил Леха, — больше тут нечего вылеживать».
И, выждав небольшое затишье, спрыгнул вниз наудачу. Ему вновь повезло. Он оказался между двумя отрядами греков, которые разделяло метров пятнадцать. Их щиты и копья сверкали уже совсем близко. Но ему даже хватило времени перемахнуть через улочку, нырнув в щель открытой двери сарая. Здесь царил полумрак, стояли какие-то длинные столы, а на вертикальных столбах были развешаны сети. Воняло тут еще хуже, чем в первом сарае. Какой-то гнилой рыбой или дегтем. Бочки имелись. Не успев толком осмотреться, Ларин метнулся в дальний конец сарая в надежде найти потайную дверь, но уткнулся в глухую стену. Пнул ее один раз, потом другой, но стена хоть и задрожала от его мощных ударов, но не рухнула. «Приплыли», — успокоил себя Леха, видя, как метнулись к двери тени с копьями в руках. И отступив дальше в темноту, спрягался за стоявшей там телегой.

Глава девятая
Тирренское море

Два дня, которые ушли на подготовку флота к отплытию, пролетели незаметно. Все это время Федор метался между гаванью, где проводил смотр кораблям, и своим особняком, используя любой перерыв в делах, чтобы уединиться со своей любимой в ее спальне. Прислуга, получившая возможность регулярно слышать их бурное общение через открытое окно, не могла нарадоваться такому развлечению. Но Федор вообще перестал обращать внимание на такие условности. Ему предстоял опасный поход, из которого он мог вообще не вернуться. Вот новоиспеченный наварх и старался взять от жизни все. Напоследок — как он иногда грустно шутил.
Уже в который раз судьба, едва вернув его домой, к любимым людям, словно смеялась над ним и вновь разлучала, бросая в неизведанное. Но Федор старался не роптать, так уж складывалась жизнь. Другого варианта у него теперь не было. Вообще.
Послезавтра на рассвете новоиспеченный наварх должен был покинуть гавань Тарента и отправиться с «карательной экспедицией» наводить ужас на римский флот. Эта акция устрашения вызывала у Федора смешанные чувства, когда он вспоминал о количестве предоставленных ему кораблей. Их было немногим больше, чем в римской эскадре, убравшейся восвояси после неудачного штурма. Но недостаток вооружения Федор, как истинный русский, намеревался возместить смекалкой.
Сильно подняло ему настроение золото Ганнибала, действительно выданное без промедления казначеем согласно указанию тирана. Дюжина бочонков и ящиков под охраной солдат перекочевала после аудиенции из каменных подвалов замка в подвалы особняка Федора. В связи с чем, отплывая в дальние края, Чайка нанял себе еще двадцать охранников, расселив их во флигелях вместе с прислугой. Мог себе это позволить. А золотой запас запрятал в самое дальнее подземелье. Половину золота вообще замуровал, не погнушавшись для такого дела лично взять в руки инструменты и не допуская к этому никого из слуг.
— Подальше положишь, поближе возьмешь, — пробормотал Федор, отряхиваясь от земли и каменной пыли, испачкавшей всю одежду, — кто его знает, что в жизни может случиться. А это золотишко я отыщу, даже если весь дом рухнет. На черный день хватит.
Закончив тайную операцию, Федор отряхнулся и выбрался по узкой лесенке на «верхний» уровень своего обширного подвала, завалив проделанное отверстие камнями. Заставив затем все это место бочками с вином и кувшинами с маслом, хозяин имения остался доволен. Выглядело при свете факела все так, как будто здесь никто и не работал. А без света вообще ничего не найдешь. Но впервые в жизни Чайка поймал себя на мысли, что стал опасаться потери своего неожиданно приобретенного состояния. И вроде бы он его заслужил, но все равно большие деньги рождали новое беспокойство, с которым ему приходилось свыкаться уже второй раз в жизни. А еще Чайка подумал, что в той, прошлой жизни, такое вообще с ним никогда не случилось бы.
После того как он переоделся, привел себя в порядок и, наскоро перекусив, собирался провести остаток дня и ночи накануне отплытия флота в спальне Юлии, к нему явился гонец от Ганнибала. Это был офицер его личной гвардии, такой напыщенный и гордый, что своим видом напомнил Федору королевского пажа. «Да, — не мог не отметить Чайка новых настроений „при дворе“, — все течет, все меняется».
Когда «паж» удалился, он с удивлением взял свиток, запечатанный личной печатью Ганнибала, и осмотрел его, ожидая очередных тайных инструкций. Ему казалось, что все детали операции они уже давно обсудили. На печати имелось изображение Ганнибала, которое теперь чеканилось на всех серебряных и золотых монетах, поступавших из Нового Карфагена. Однако, решившись сломать печать, Чайка обнаружил там дарственную на свое имение в Сицилии. Ему отходил изрядный кусок земли на побережье возле Панорма. А также вилла, принадлежавшая раньше кому-то из местных богачей, столь неразумно поддержавших римлян или сенат Карфагена. Место был ему, в общем, знакомо. Проплывал мимо неоднократно. Панорм лежал как раз на пути из Рима в Карфаген в обход западного побережья благодатного острова. Тот факт, что чуть дальше по берегу в одном дне пути располагался Лилибей, еще подвластный Карфагену и давший приют его военному флоту, Чайку не смущал. Более того Федор, невольно усмехнувшись, лишний раз убедился в безошибочном расчете Ганнибала, — едва получив дарственную и еще даже не увидев имения, он уже был готов драться за свою землю.
— Когда отплываешь? — тонкие руки Юлии обняли его сзади, а к спине прильнула теплая грудь.
— На рассвете, — пробормотал Федор, все еще стоявший в задумчивости у порога, — вот взгляни, что мне прислал благодетель.
Юлия, по-домашнему одетая в длинную белую тунику, перехваченную расшитым золотом пояском, взяла свиток и пробежала его глазами. Она уже отлично читала и писала по-финикийски.
— У нас появилось новое имение, — проговорила она с удовольствием, — не считая денег. Ганнибал ценит тебя, дорогой.
— И не маленькое имение, любовь моя, — невольно заметил Федор, вспомнив прилагавшиеся размеры, — земли там предостаточно, чтобы заниматься сельским хозяйством. В пять раз больше, чем здесь.
— Тогда я разобью там сад, — решила Юлия. А Федор, перехватив ее взгляд, догадался, что она мысленно уже обустраивает новое семейное гнездышко.
— Подожди, — поговорил он, обнимая девушку и увлекая за собой наверх, — займемся пока неотложными делами. Сад подождет.

* * *

Беспрепятственно покинув гавань Тарента — на волнах кое-где еще плавали крупные обломки от потопленных во время неудачного штурма римских судов, — караван направился в обратный путь к Сицилии. Рассеянно глядя на эти следы кораблекрушения и чистый горизонт, Федор жалел лишь о том, что не успел в этой суматохе толком пообщаться с сыном. Лишь разок прошелся с ним по городу и покатался на лошади. Бодастарт, несмотря на свой возраст, уже неплохо держался в седле. А когда видел, что отец смотрит за ним, то лез из кожи вон, чтобы показать все свои таланты. Он так сильно старался, что один раз едва не свалился с лошади на камни мостовой. Сейчас Федор вспоминал об этом с легкой грустью, — уже давно став отцом, он никак не мог принять участие в воспитании сына. Впрочем, по местным обычаям, он еще никуда не опоздал. Бодастарту еще полагалось проводить время на женской половине, и лишь через год он должен был начать осваивать премудрости военной жизни. Да и то лишь в случае, если того захочет отец, который мог решить судьбу сына иначе, сделав его купцом, например. Или поспособствовать, чтобы сына взяли в храм, сделав потом жрецом Баал-Хаммона. И хотя в каждом деле, особенно в жреческом, всем заправляли касты, при наличии связей это было возможно. Во всяком случае, так поступали в Карфагене, где не каждый отец делал своего сына воином. Хотя Бодастарту, сыну воина, ближе всего было именно такое будущее. И Федор ничего не имел против.
— Вот вернемся, — заметил вслух Федор, — там и решим.
— О чем ты? — уточнил Могадор, стоявший неподалеку.
Федор вновь совершал плавание на его корабле. Узнав о том, что предстоит военная операция с участием сицилийской эскадры, — и откуда он только получил сведения, не мог понять Федор, ничего не говоривший о новом задании своему знакомому капитану, — Могадор сам попросился участвовать в ней.
Поразмыслив недолго, Федор согласился. Могадор уже доказал ему свое умение вести морские сражения и, в отсутствие Бибракта с его «Агригентом», Чайка не видел ничего плохого в том, чтобы сделать флагманом сицилийскую квинкерему. Так что, когда все было готово к отплытию, он вновь поднялся на борт спешно отремонтированного корабля. Эта квинкерема носила название «Ликс», что привлекло интерес Федора еще, когда он впервые поднялся на нее. Название словно предрекало долгие путешествия, хотя в душе Чайка надеялся вернуться раньше, чем приказывал Ганнибал. Очень уже хотелось пообщаться с семьей.
— Не бери в голову, — отмахнулся Чайка и, постепенно входя в роль наварха, суровым взглядом обвел следовавшие за ним из Тарента корабли. Всего в это плавание отправилось двенадцать квинкерем и пятнадцать триер. Даже больше, чем Ганнибал рассчитывал отправить сначала. В Мессане флот должен был пополниться еще пятью триерами. А кроме того, в последний момент Ганнибал вспомнил о Сиракузах.
— Можешь заглянуть на денек к Ферону, — скорее посоветовал, чем приказал Ганнибал во время последнего разговора на эту тему, — все равно по пути. Он сильно ненавидит римлян и, думаю, согласится отправить с тобой еще одну эскадру. А может быть, даже сам поучаствует.
Новый тиран опять оказался прозорлив. К удивлению Чайки, ему даже не пришлось отклоняться от курса. На подходе к проливу, когда уже показался Регий, они встретили большую эскадру сиракузян под командой самого Ферона, и Чайка смог сделать ему предложение, не посвящая греческого наварха во все детали. Надо сказать, посвящать было особенно не во что. Чайка собирался действовать по наитию, благо маршрут был проложен самим Ганнибалом.
— Сам не могу отплыть с тобой, — ответил бывалый вояка на это предложение, — меня ждут дела в Сиракузах. Нынче у нас неспокойно, со дня на день ждем вторжения… карфагенян. Но то, чем ты собираешься заняться, дело стоящее. Давно пора потрепать римский флот под носом у сената. Так что я, пожалуй, отправлю с тобой семь триер под командой Евсида.
На том и порешили. Семь остроносых греческих триер примкнули к каравану финикийцев, пополнив «быстроходную» часть до двадцати двух единиц, А вновь оказавшись в Мессане, Федор экспроприировал у местного коменданта помимо пяти заранее оговоренных триер — показав ему приказ главнокомандующего, — еще две квинкеремы. Дело намечалось большое. В итоге остров покидал довольно внушительный флот. А комендант остался еще и без своего лучшего флотоводца, корабль которого представитель Ганнибала избрал своим флагманом. Но комендант был не в обиде. Зато в лице Федора и через посредство Могадора у него появился выход на самого тирана, и потому комендант расценил возможную потерю двух квинкерем как повод, чтобы заслужить внимание Ганнибала.
Вспомнив о вчерашнем коротком разговоре с комендантом, в котором Чайка не удержался и справился о судьбе Йехавмилка, он опять невольно стал серьезным. Йехавмил к так и не согласился признать Ганнибала своим правителем. Его отправили на каменоломни, однако по дороге он бежал, убив охрану. И теперь стал врагом, в том числе и Федора. «Ну что же, — примирился Чайка с этим известием, рассматривая морские волны, — в гражданской войне бывает и так. Хотя лучше бы нам не встречаться больше. Жаль будет его убивать. Пусть уж лучше он погибнет от чужой руки».
— Первая цель: Липарские острова, — сообщил Федор Могадору, когда Мессана осталась позади, — пора навестить это прибежище потерявших страх римлян.
Желание посетить первым делом Липарские острова было вполне логичным и не вызвало у моряка, прекрасно знавшего здешние воды никаких вопросов. Ведь, несмотря на то, что центральный остров ближайшего к этому побережью Сицилии архипелага, на котором собственно и находилась Липара, был в руках карфагенян Ганнибала, остальные два безлюдных острова часто служили прибежищем римских кораблей. Не говоря уже о более мелких островках и просто больших скалах, делавших этот архипелаг отличным плацдармом для нападения на Сицилию. Римляне, долгое время владевшие этими островами, мечтали снова завладеть Липарой — единственной укрепленной гаванью с небольшим городком за ней, — чтобы возобновить свои набеги.
— Только в этом месяце мы отбили уже два нападения на город, — сообщил Могадор, всматриваясь в марево, поднимавшееся над волнами от солнечных лучей разогревшегося к полудню светила, — и в обоих сражениях принимали участие мои корабли. Когда мы повстречали римлян у самой Мессаны… Тогда, когда впервые встретились. Они тоже наверняка пробрались туда, после того как заночевали иа одном из здешних островов. Так что давно пора навести здесь порядок, только у нас не хватало собственных сил.
Федор кивал, размышляя. «Ликс», плавно переваливаясь с волны на волну, шел вперед. Море было спокойным.
— Значит, у нас немало шансов повстречать там римлян. Это хорошо, — проговорил он, принимаясь вслед за капитаном рассматривать лазоревую поверхность воды, сквозь которую то и дело сверкали чешуей стайки рыбок, — начнем с этих островов. Прочешем все, даже мелкие скалы, не заходя в саму Липару. А если никого не найдем, отправимся дальше. Все равно эти острова лежат на нашем пути. Общий курс на Алерию.
Теперь уже капитан кивнул, давая понять, что этот город на Корсике им хорошо знаком. Курс, намеченный Федором, проходил строго вдоль побережья Италии, но пока на значительном расстоянии от него. Впрочем, римляне давно считали эти воды своими внутренними.
— Архипелаг почти вытянут в линию. Первым появится безлюдный остров, — сообщил на всякий случай Могадор, видя, что наварх явно занят обдумыванием действий, — вокруг много скал. Дальше остров, на котором стоит Липара.
— Когда мы будем там? — уточнил Федор, наваливаясь грудью на ограждение борта.
— К вечеру, — ответил Могадор.
— Тогда пошлем вперед триеры, — решил Чайка, — дайте сигнал на остальные корабли, чтобы эскадра Евсида, когда покажется первый остров, обошла архипелаг слева, а наши триеры справа. Мы сами пойдем за ними.
— Немедленно сделаю, — подтвердил приказ Могадор.
— Ну вот и отлично, — расслабился Федор, которого от сильной жары клонило в сон, а по раскрасневшемуся лицу тек пот, — я пойду, отдохну пока. Если появятся римляне, буди.

Плавание до Липарских островов было недолгим, но Федор успел выспаться. Ему не помешала даже слегка усилившаяся качка, от которой снасти квинкеремы ужасно скрипели, ветер был «на грани дозволенного», но «Ликс» все еще шел под парусами. Когда же он, прекрасно выспавшись, никем не потревоженный выполз на палубу, нахлобучив шлем на взъерошенные волосы, то с удивлением разглядел настоящее морское сражение в нескольких сотнях метров слева по борту. Сразу две карфагенские триеры нависали над одним суденышком, полным до боли знакомых рыжих панцирей, и вот-вот должны были разнести его в щепки. Позади них уже тянулся длинный шлейф из деревянных обломков. Кое-где над водой вздымались руки утопавших солдат. Пятерым легионерам повезло больше. Схватившись за мачту, они качались на волнах.
— Это что такое? — спросил он у Могадора, который не сходил со своего места на корме.
— Обнаружили три биремы римлян, — сообщил как ни в чем не бывало капитан корабля, который уже передвигался на веслах вдоль плоского скалистого острова, — накрыли стоянку. Они попытались уйти, но наши триеры их быстро догнали. Я решил, зачем зря беспокоить, — все равно добыча пока мелкая. Не стоит волноваться из-за них.
— Тоже верно, — пробормотал Федор, вглядываясь в то, что происходило с последней уцелевшей биремой.
А про себя подумал: «Этот малый далеко пойдет. У него талант не только капитана, но и штабного работника. Думаю, мне его послали боги, чтобы добиться успеха в этом безнадежном предприятии».
Между тем погоня входила в завершающую стадию. Триеры, словно заправские морские хишники, уверенные в своих силах, не торопились таранить, а гнали свою добычу прямиком на скалу, торчавшую из моря в пятидесяти метрах впереди. Римский капитан все время пытался свернуть с этого смертоносного курса, бирема рыскала носом, но ему не давали. Да и скорость у его преследователей была гораздо выше.
— Нет, — пробормотал Федор, — не уйдет. Мои ребята дело знают. Придется выбирать, дорогой. Выбор у тебя простой, либо на камни, либо под таран.
Когда до скалы оставалось метров двадцать, римский капитан решил предпринять последнюю попытку. Тем более что даже Федору показалось, — правая триера чуть отстала и перед ней образовался спасительный зазор. В него и решил проскочить римский капитан. Но это оказалось лишь ловко подстроенной ловушкой. Когда бирема, заложив крутой поворот, попыталась выскочить из смертельной колеи, на мгновение всем показалось, что римлянам это удастся. Их суденышко протащило уже почти весь свой корпус мимо тарана, и римляне готовы были воспрянуть духом, но в последний момент хищник, совершив невероятный прыжок по волнам, настиг свою дичь. Таран карфагенского корабля врезался в кормовую часть, просто развалив бирему на части. Разрубил, как топор рассекает полено. Удар был страшный. Корабль римлян треснул посередине корпуса и почти исчез под килем триеры, которая прошлась по нему сверху, «вдавливая» в воду.
Легионеры оказались в воде, барахтаясь и отчаянно цепляясь за жизнь. Но следом за первой к ним подошла вторая триера, с которой тех, кто цеплялся за обломки, добивали лучники.
— Отныне я буду беспокоить римский флот везде, — повторил слова тирана Федор, глядя, как ушел на дно последний легионер, и, обернувшись к капитану, уточнил: — Что происходит с другой стороны острова?
— Греки пока не дают о себе знать, — ответил Могадор, — последний раз я видел корабли Евсида в разрывах между скалами, когда мы подходили к этому большому острову. Надеюсь, что все спокойно.
— Раз римляне нашлись здесь, то могут быть и там, — резонно предположил Федор, глядя, как «поохотившиеся» триеры, не возвращаясь в строй каравана, продолжили свое плавание вдоль скалистых берегов острова в поисках новых жертв.
— Возможно, — не стал спорить с начальством Могадор, — хотя для нападения их тут было слишком мало.
— Это так, — согласился Чайка, прохаживаясь по палубе и потягиваясь, чтобы размяться, — вероятно, разведчики. Совсем обнаглели эти римляне, плавают у нас под носом как у себя дома.
— В любом случае, скоро первый остров закончится, и мы увидим невдалеке Липару. А заодно, уверен, и наших греков.
— Что ж, — кивнул Федор, — подождем, раз осталось недолго.
Большой скалистый остров, казавшийся безлюдным и непригодным для жизни, — хотя Могадор обмолвился, что пара рыбацких деревень на нем все-таки есть, — вскоре действительно стал закругляться. А потом и вовсе оборвался вертикальной горой, вдоль которой не было ни одной мало-мальски подходящей бухты для стоянки судов. И, едва остров остался позади, Федор разглядел греческую эскадру. Все семь триер спокойно плыли вдоль него, огибая остров с указанной стороны, согласно приказу.
— А это, значит, и есть Липара? — вскинул Чайка руку, указывая на другой гористый остров, чье основание тонуло в мареве, словно в тумане.
— Да, город с той стороны, где идет Евсид, — подтвердил Могадор, выжидательно глядя на Федора, который разглядывал окрестное море, где кроме его кораблей не было никого, если не считать нескольких рыбацких лодок, болтавшихся на волнах между островами.
— А до третьего острова далеко? — уточнил он, все еще пребывая в сомнениях.
— Не очень, — расплывчато ответил Могадор, — минуем ночью.
— Не подходит, — решил Чайка, — надо и его осмотреть. Так что будем ночевать в Липаре. Отдай сигнал остальным кораблям.
Когда эскадра, вновь соединившись, прибыла в гавань Липары, ее там встречали с особой помпой. А когда комендант узнал, что прибыл сам представитель нового тирана, то выделил ему лучшие комнаты. Федор, приняв почести, неожиданно для себя не стал отказываться и ночевать вместе со своими солдатами на корабле.
«Да, вот так пообщаешься с Ганнибалом в новом качестве и от народа недолго оторваться», — пожурил он себя, осмотрев выделенные ему апартаменты на верхнем этаже особняка, прижавшегося к скале. Апартаменты были что надо, с отличной спальней, обставленной массивной мебелью и видом на море. Не успел он обосноваться, как ему тут же накрыли стол, предложив отличный ужин, а комендант оказался столь скромен, что не стал набиваться к нему в собутыльники. И Федор был ему за это благодарен. С непривычки он устал от нескольких морских путешествий подряд и сейчас был рад хоть немного отдохнуть на берегу. Тем более что следующий раз берег должен был показаться не скоро.
Любоваться морем можно было не только через окно, но и с небольшого балкона, словно ласточкино гнездо, нависавшего над стеной. И Федор, взяв кувшин с вином и закуску, вышел на него, чтобы полюбоваться закатом.
Солнце медленно опускалось за море, приближая время прохлады. Отпив вина, Чайка скользнул взглядом по крышам и городским улицам, на которых еще виднелась слабая торговая суета, которая должна была лишь оживиться к вечеру. Высокая у моря крепостная стена охватывала все прибрежные постройки и тянулась вдоль города, понижаясь у скал.
Липара была небольшим городом. Обычная, на взгляд Чайки, островная колония, расположенная вокруг довольно узкой бухты, едва вмещавшей две дюжины кораблей. К моменту появления здесь Федора со своими судами, там уже стояло «боевое охранение» колонии из четырех триер и двух бирем, а также несколько круглых торговых кораблей и еще множество мелких рыбацких судов. Поэтому в гавань смогла войти лишь незначительная часть крупных судов, включая флагмана эскадры, а остальным пришлось ночевать на внешнем рейде. Но и это было лучше, чем в открытом море.
Комендант подтвердил, что в последнее время римляне здесь частые непрошеные гости, и своих сил ему едва хватает, чтобы оборонять главный остров. Так что он будет благодарен посланцу Ганнибала, если он отучит римлян от этих визитов. Федор пообещал, сказав, что именно за этим он здесь и появился.
— Ганнибал хочет навести порядок на водных путях своей державы, — гордо заявил он, спускаясь с корабля в гавань.
— Вслед за вами прибудет еще флот? — осмелился поинтересоваться комендант, с надеждой осмотрев и пересчитав прибывшие корабли. — Или вы намерены справиться с римлянами этими силами?
Чайка смерил его презрительным взглядом, и комендант быстро уразумел, что высокопоставленному гостю не стоит докучать лишними расспросами. Поэтому остаток вечера он провел за чашей вина в одиночестве. Отлично отдохнул. А когда настал час отправляться дальше, находился в приподнятом настроении.

Глава десятая
Почти победа

Пока ворвавшиеся греки переворачивали в сарае все вверх дном, срывая сети и опрокидывая столы в поисках беглеца, Ларин уже прикидывал, как продать жизнь подороже. И вдруг, взглянув на свои пальцы, которые цеплялись за край телеги, до него дошла странная мысль. «А через дверку-то такую дуру не закатить, — пронеслось у него в голове, — тут нужны ворота пошире».
И, затаив дыхание, Леха, глаза которого к тому времени уже привыкли к темноте, стал высматривать ворота. В углу стояло целых две телеги, которые действительно сквозь узкую дверку, в которую он успел проскочить, было никак не протащить. Значит, их просто не могло не быть.
«Смотри, Леха, смотри!» — подбадривал себя адмирал, обшаривая взглядом темные углы длинного сарая, пока греческие гоплиты методично крушили все вокруг. Их было пятеро. Двигались они от двери во все стороны одновременно, но два солдата с копьями были уже всего в пяти метрах.
Ларин понимал, что у него оставалось не больше нескольких секунд.
Сарай стоял на наклонном месте. И, судя по количеству сетей, здесь занимались рыболовными делами. Даже пара лодок имелась в дальнем конце. «Вероятно, должен быть спуск к воде, — прикидывал Леха, все крепче сжимая меч и бросая короткий взгляд на ближнего гоплита, который как раз заглядывал под длинный стол в нескольких шагах, размахивая копьем, — как-то все это сюда затаскивалось. Странно, что я не вижу ничего, похожего на ворота. Их просто не может не быть».
Свой шлем Леха потерял, когда прыгал с крыши, поэтому помпезный плюмаж его не мог выдать. Но и без шлема он не был прозрачным. Гоплит, облаченный в полные доспехи, поднял голову, и взгляды их встретились. По лицу грека начала расплываться плотоядная улыбка охотника, загнавшего дичь в угол. Но за секунду до этого Ларин наконец увидел то, что искал. Дверь была. Вернее широченные ворота. Но ими, наверное, давно не пользовались, так как они были тоже завешены сетью, под которой угадывался здоровенный засов. До них было метров десять. Другой конец сарая. Проход вдоль стены был перегорожен телегой, за которой прятался Ларин, столом и лодкой. Сети, к счастью, висели на столбах параллельно стенам, то есть местами отделяли его от гоплитов. Дальше, у самых ворот было свободно. Сразу за ними несколько бочек.
Решение пришло мгновенно. Идею просто пробиться обратно Леха отбросил сразу, на улице слышался лишь топот пробегавших мимо греческих солдат, а за интересующей его стеной раздавались звуки сражения. Значит, там еще были скифы. И пробиваться нужно было только туда. Сквозь стену, во что бы то ни стало.
Напрягшись, резким движением он опрокинул телегу — и откуда только силы взялись, — в которую тут же вошло острое копье. Пока удивленный такой прытью грек выдергивал его, Ларин легко перемахнул через телегу и рубанул его по лицу мечом. Гоплит упал, не успев поднять щит. Зато другие успели заметить его.
Когда Леха взлетел на стол, чтобы преодолеть по нему пару метров до столба и растянутой за ним сети, ближний гоплит метнул копье. Только мгновенная реакция спасла адмирала от встречи с богами. Сделав шаг по столу, он нырнул вперед и, перекатившись, рухнул на дно лодки, больно ударившись и даже выронив меч. Лодка была не достроена, и скамеек здесь, к счастью, еще не было, поэтому он упал прямо на спину. Копье влетело вслед за ним, вонзившись изнутри в борт всего лишь в нескольких сантиметрах от головы и даже распоров доснех на плече. Ларин, скосив глаза, смог различить тускло блестевший наконечник.
— Ах ты, скотина, — выругался Леха, приходя в ярость и двумя руками хватаясь за копье, поскольку меч не мог отыскать, — на пару сантиметров пониже и пригвоздил бы меня, как кабана.
Качнув лодку, он опрокинул ее на бок и вывалился на грязный пол. Не теряя драгоценных секунд, адмирал резво вскочил на ноги, перехватив покрепче трофейное копье. Ни щита, ни меча при нем уже не было. А метнувший в него копье гоплит уже находился на столе. Другой пытался сорвать мешавшую добраться до Ларина сеть. Третий и четвертый бросились в обход сети, стремясь перехватить его на свободном пространстве у стены.
— Забирай свое копье! — крикнул Ларин и метнул его в гоплита, который был отличной мишенью. Издав чавкающий звук, наконечник вошел в плоть. Грек выронил бесполезный щит и обеими руками схватился за древко, словно хотел выдернуть копье из своего тела. Но это ему не удалось. Он покачнулся и рухнул со стола в сеть, сорвав ее с креплений.
Сквозь открывшуюся брешь немедленно прилетело второе копье, но Ларин видел бросавшего и успел уклониться. Копье вонзилось в стену позади. Когда это произошло, Леха уже был у ворот. На полу, среди хлама у лодки, он успел разглядеть свой меч и вновь подхватил его. Не обращая внимания на гоплитов, что огибали дальний край сети и завалов, Леха резким движением сорвал ту сеть, что закрывала ворота, и увидел засов, покоившийся на массивных скобах. Отбросив меч, он схватился за балку и уже хотел рвануть ее, чтобы отбросить в сторону. Однако в этот момент внутренний голос шепнул ему, что лучше пригнуться. Едва Ларин сделал это, как очередное копье вонзилось чуть повыше засова.
— Как же вы меня достали! — взревел Ларин, вновь хватая меч и разворачиваясь к гоплитам. — Я вам что, бегущая мишень, что ли?
Матерился он по-русски и греки его не понимали. Но им это было без надобности. Леха хотел уже броситься на своих обидчиков, к которым вот-вот должен был присоединиться третий, уже огибавший завалы, но быстро прикинул шансы и замер. Он был без щита и шлема, с одним мечом. А к нему приближались два гоплита в полном вооружении, и лишь один из них лишился копья. Резким движением Ларин сорвал со стены остатки сети, перехватив ее в левую руку.
— Ну что, сволочи, — поинтересовался Леха, — поиграем в гладиаторов?
Осторожно приближавшиеся греки — несмотря на отсутствие половины доспехов у Лехи, к этому их вынуждала судьба двух мертвых гоплитов — прикрылись щитами и подбирались с двух сторон. Ларин не стал дожидаться, пока они припрут его к стенке. Он метнул сеть в того, что был с копьем, опутав его сверху донизу, а второму опрокинул под ноги стоявшую рядом бочку ударом стопы. Оба грека отскочили назад. Но если первый вообще рухнул, пытаясь выпутаться, то второй лишь отступи л на несколько шагов. Леха не стал бросаться на них. Вместо этого за отпущенные секунды он, развернувшись, сдернул засов с одного из креплений. Балка с гулким стуком рухнула на камни. Но на второе крепление времени не хватило.
Развернувшись, Ларин принял удар меча и с большим трудом отвел его от головы. Затем нанес свой по шлему. Грек отразил щитом. Его следующий выпад едва не распорол адмиралу бок, скользнув по панцирю. А Лехин удар пришелся на щит, которым грек хотел прижать его к стене. Извернувшись и отпрыгнув обратно к лодке, Леха успел задеть его острием по ноге, пустив кровь из бедра. Грек взвыл от боли и остановился на мгновение.
Ларин, бросив быстрый взгляд по сторонам, увидел, что третий гоплит уже приближается к ним, размахивая мечом. А тот, что был опутан сетью, вот-вот выпутается. Пора было заканчивать со всем этим. Не ровен час, в полумрак сарая могли нагрянуть новые гоплиты. Леха бегло осмотрелся вокруг в поисках нового оружия защиты и обнаружил ее прямо под своими ногами. Это был отличный заостренный кол, который до этого подпирал лодку вместо стапелей.
— Задержался я тут с вами, — пробормотал Леха и перешел в наступление, схватив кол в левую руку.
Им он отбил пару ударов гоплита, который так и не сумел перерубить крепкую древесину. Зато сам адмирал виртуозно провел серию отвлекающих ударов, а последним лишил грека щита.
— Получи! — выдохнул Леха и попытался насадить грека на кол, словно вампира, но не вышло: Удар в живот лишь отбросил его к воротам, заставив те содрогнуться, но не пробил панциря. Тогда адмирал рубанул гоплита по шее уже мечом. Этот удар достиг цели. Боец, обливаясь кровью, сполз на грязный пол и затих.
— А это тебе! — крикнул Леха, выдергивая копье, все еще торчавшее из створки приоткрытых ворот, и метнув его в того грека, который почти выпутался из сети. Гоплит, получив копье в бок, охнул и перестал дергаться.
К тому моменту, когда последний воин оказался в двух шагах, Леха успел сдернуть тяжелый засов второго крепления и швырнул его в набегавшего грека с воплем «На, подержи!». Гоплит прикрылся щитом, но обтесанное бревно было таким тяжелым, что отбросило его назад. Покачнувшись, гоплит все же устоял. Но Ларину большего было и не надо.
Подхватив меч, ударом ноги он распахнул ворота и выскочил в открывшуюся брешь. Солнечный свет на миг ослепил его, но, прищурившись, Леха увидел, что стоит на небольшой площади, с которой дорожка ведет прямо к обширному навесу без стен. Крыша навеса покоилась на мощных столбах, меж которыми виднелись телеги. К площади примыкало еще несколько сараев, лишь позади них адмирал увидел ворота, которые недавно сам штурмовал. До реки отсюда было еще прилично, метров двести.
Справа адмирал заметил шеренги гоплитов, которые вытесняли с площади остатки скифов. Под навесом, между телегами, засели скифские лучники, стрелявшие в атакующих греков. Один из них, заметив адмирала с мечом в руке, вдруг резко развернулся и пустил в него стрелу. Это было так неожиданно, что Леха даже не успел среагировать. Он уже приготовился расстаться с жизнью, но стрела просвистела мимо плеча и вонзилась в чье-то тело позади него. Обернувшись, Леха заметил грека, который выскочил из ворот и собирался напасть на него сзади. Стрела остановила его на полпути.
— Уходим к башне! — приказал Ларин, мгновенно оценив ситуацию и заметив, что на башне и подступах скифы еще успешно оборонялись.
Повинуясь приказу возникшего словно из ниоткуда адмирала, морпехи стали пятиться и отходить вслед за ним в указанном направлении. По дороге им пришлось пробиться сквозь заслон гоплитов, но, потеряв половину солдат и уничтожив всех, кто стоял у них на пути, скифы все же пробились.
Завидев отступающих, оборонявшиеся открыли им ворота в стене, впуская оставшихся в живых внутрь небольшого возвышения, служившего цитаделью. Центром обороны до сих пор была башня, куда Леха направился первым делом.
— Ну, как у нас дела? — поинтересовался он с невозмутимым видом, возникая рядом с Токсаром, словно вернулся из увеселительной прогулки.
— Мы уж и не думали увидеть вас в живых! — радостно воскликнул бородатый скиф, разглядывая изорванный и окровавленный доспех Ларина. — Греки повсюду!
И он обвел рукой крепость. Леха проследил за указующим перстом и понял, что Токсар не преувеличивал. После его отступления из центра почти вся крепость, за исключением башни и главных ворот, уже находилась в руках гоплитов. Их круглые щиты и красные плюмажи растеклись по всем закоулкам небольшой крепости. Однако он тут же увидел то, чего Токсар, поглощенный отражением непрерывных атак с горсткой бойцов буквально у себя под ногами, еще не заметил. С далекого холма, блестя на солнце чешуей доспехов, лавиной стекала скифская конница.
— А вот и подмога! — просиял Ларин. — Глянь-ка вон туда!
Но не успел Токсар перевести взгляд, как со стороны берега реки послышался еще один дружный вопль и Леха увидел атаку морпехов, высадившихся с трех кораблей. Этот удар опрокинул стоявшую перед ними фалангу гоплитов, заставив ее отойти под самые стены окруженной и почти захваченной крепости.
Обернувшись на этот вопль, греки, еще находившиеся под стеками, заметили приближавшуюся конницу. Судя по их нервным жестам, он никак не ожидали такого развития событий. Победа уплывала из рук.
— Вот так вот! — сплюнул Леха на камни, уклоняясь от пролетевшего над головой копья. — Сейчас мы покажем вам, где раки зимуют.
Токсар, стоявший рядом, ничего не понял из сказанного адмиралом, поскольку Леха в последнее время завел привычку материться только по-русски. Но мудрый скиф уже давно находился при адмирале и не обращал на эти причуды командования никакого внимания.

Глава одиннадцатая
Огонь и вода

Последний крупный остров в архипелаге они осмотрели на рассвете, обогнув его, как и первый, одновременно с двух сторон. Но если здесь и были вчера римские разведчики, то они уже успели убраться восвояси. Во всяком случае, самый тщательный осмотр возможных мест стоянки ничего не дал.
— Держи курс на Алерию, — приказал слегка разочарованный Федор, ожидавший, что морское сражение на рассвете его слегка развлечет. Он был бодр, и воинственный дух наварха уже требовал выхода, — не завидую я тем римлянам, которые первыми повстречаются у нас на пути.
Объединившись и вытянувшись в две линии, корабли направились указанным курсом. Горизонт был чист, волнение слабое, но ветерок, дувший со стороны Африки, позволял идти флоту под парусами. Для того чтобы преодолеть быстрее нужное расстояние, Чайка пренебрег маскировкой. Так прошло почти полдня, а римляне все не показывались. Ближе к вечеру корабли финикийского флота были уже где-то напротив Неаполя. Здесь Чайка приказал перегруппироваться.
— Передай сигнал на остальные суда, — заявил наварх, услышав от капитана примерные координаты их местонахождения и вглядываясь в дымку по правому борту, которая могла означать только отдаленное побережье Италии. — Первыми в голове колонны, двумя группами, пойдут эскадры триер. Наша и греческая. По семь кораблей в каждой. Их задача начинать бой.
Могадор кивнул, поправив переброшенные через плечо ножны фалькаты.
— Затем, на расстоянии пяти корпусов, все квинкеремы в два ряда.
Федор помолчал немного, присматриваясь к зыбкой дымке, и закончил:
— Замыкают колонну, на том же расстоянии, оставшиеся восемь триер.
Не успел флот перестроиться согласно новой диспозиции, как над кораблем разнесся вопль впередсмотрящего:
— Римляне, слева по борту!
Федор, разглядывавший в это время одну из кормовых баллист, у которой немного заедал торсионный механизм, обернулся на крик. Прямо по курсу и слева он никого не обнаружил. Но чуть позади, отлично высвеченный лучами заходящего солнца, шел караван римских судов. Судя по направлению движения, римляне плыли в Капую или Неаполь, до самого Рима отсюда было еще далековато. Впрочем, это было уже не важно, вскоре их курсы должны были пересечься и Чайка намеревался пустить на дно всех, кто плыл на этом караване, выполняя приказ Ганнибала.
Когда корабли сблизились и римляне, плывшие абсолютно не таясь, рассмотрели наконец, чей флот перед ними, — до чуткого слуха наварха донесся трубный звук. Римляне готовились к бою. Однако Федора эти приготовления ничуть не страшили, — он уже видел, что перед ним торговый караван из пятнадцати круглых судов-зерновозов под охраной всего лишь восьми триер.
— Вероятно, везут хлеб из Сардинии к осажденным войскам в Неаполь, а может быть, еще что съестное, — поделился предположениями с капитаном Федор и пошутил: — Но мы не дадим римлянам вдоволь наесться. Скорее позволим напиться. Приготовиться к бою!
— Может быть, — осторожно заметил Могадор, разглядывая такое богатство, что само плыло к ним в руки, — захватить эти корабли и привести к Ганнибалу. Нам тоже римское продовольствие не помешает.
Федор смерил Могадора удивленным взглядом, но сдержался и нехотя пояснил:
— С таким обозом мы далеко не уйдем. Наша задача внушить римлянам страх и сделать так, чтобы они перестали спокойно спать, зная, что уже не хозяева в этих водах. Так что мы будем только топить.
Могадор быстро наклонил голову в знак того, что сболтнул лишнего. Впрочем, Федор не слишком его винил в этом. В других обстоятельствах этот караван или то, что от него останется после боя, был бы неплохой добычей. Чайка мог бы отправить его под охраной хотя бы на Сицилию, а оттуда куда угодно. Но сейчас было не подходящее время для простой наживы. А, кроме того, пришлось бы разделять свой флот для того, чтобы обеспечить достойный конвой. Федор же считал, что его сила зависит исключительно от общей мощи собственного флота. Случись что — у римлян больше шансов получить здесь помощь по морю, чем у него.
— Приготовиться к бою! — повторил он. — Триерам в хвосте колонны атаковать неприятеля. Они ближе.
Караваны действительно шли почти параллельными курсами, и Чайка решил не разворачивать все свои корабли без особой необходимости, рассчитывая справиться теми, что находились в арьергарде. Разбить охранение римлян у них должно было хватить сил.
— Еще четыре квинкеремы должны помочь им, а после победы таранить зерновозы, — произнес Федор, когда началась артподготовка и его корабли пошли на сближение с римскими, вытянувшимися вдоль строя зерновозов с одной стороны, — хвала богам, мы пока не встретили серьезного противника.
Однако победные настроения наварха, наблюдавшего с приличного расстояния на разыгравшееся сражение, вскоре сменились некоторой озабоченностью. Римляне бились насмерть, не подпуская финикийцев к зерновозам. Видно, груз был очень дорог им и его ждали на берегу с нетерпением. Чайка не удивился бы, если узнал, что приказ римлянам отдавал сам Марцелл. Эти триеры не были оборудованы корвусами и, умело маневрируя, уходили пока от таранных ударов, нанося противнику значительный урон своими баллистами. После получасового боя две его триеры уже горели, а одна потеряла ход, получив удар тараном в носовую часть. Успехи же карфагенян были почти не заметны, если не считать двух разнесенных в щепки зерновозов, на которые налетели триеры, в пылу атаки промахнувшись мимо римских кораблей.
— Это что такое? — взревел Федор, едва не подпрыгнув на палубе. — Там у меня моряки или кто? Немедленно разбить охранение.
Могадор передал сигнал командующего и к делу подключились квинкеремы. Им удалось поджечь два римских судна, а триерам наконец протаранить еще два. К исходу второго часа, когда солнце уже почти опустилось к поверхности моря, горели или пошли на дно все римские военные суда. Торговцы, видя, что им не пробиться в италийскому побережью, попытались развернуться и уйти обратно в сторону Сардинии, но Чайка не дал им этого сделать. Кроме того, морские боги были явно на стороне финикийцев — ветер почти стих, а зерновозы не имели весел, чтобы оторваться от преследования.
Его канониры, получив приказ, просто развлекались, расстреливая из баллист продовольственный запас римских легионов, а моряки триер делали то же самое, тараня беззащитных торговцев на полном ходу. Перед самым закатом от каравана осталась лишь парочка догоравших триер. Зарево от этих огней на почти спокойной глади моря — ветер давно стих — было видно хорошо и очень далеко. Глядя на него, Федор вместо чувства законной гордости от первого удачного сражения вдруг забеспокоился. Ему показалось, что со стороны Рима он увидел силуэты многочисленных военных кораблей, двигавшихся на огни. В наступивших сумерках его сомнения лишь окрепли.
— Дело сделано, — объявил он Могадору и еще нескольким офицерам, что стояли вокруг него на корме «Ликса», — римляне получили первый урок, но надо двигаться дальше. Уходим отсюда. Ночевать будем в открытом море. Курс прежний.
И финикийский флот, не досчитавшись четырех триер, двинулся дальше, восстановив порядок, которым следовал перед боем.
Ночь прошла спокойно, но вот утро подтвердило худшие опасения Федора. Они находились уже неподалеку от Остии — морских ворот Рима. А поскольку сам Рим был еще не взят войсками Ганнибала, то здесь просто не могло не быть римских кораблей. Чайка отлично помнил Остию. Именно сюда он когда-то приплыл, еще будучи опционом римских морпехов. Отсюда он отправился на виллу сенатора Марцелла, где увидел его дочь и потерял разум. Из этой же гавани он бежал в Карфаген. Так что, можно сказать, этот небольшой порт в устье Тибра сыграл в его жизни не последнюю роль. Впрочем, поднявшись на палубу, Чайка и не пытался рассмотреть его, — слишком далеко они находились от берега.
Едва рассвело, как финикийцы заметили позади эскадру. Присмотревшись, Федор насчитал не меньше двух десятков корпусов, а нелепые возвышения в носовой части не оставляли сомнений в их принадлежности.
— Римляне, — не особенно удивившись, констатировал наварх, — наверняка идут за нами со вчерашнего вечера. Не зря они мне примерещились еще на закате.
— Квинкеремы, — предположил Могадор, который рассматривал противника, приложив ладонь ко лбу, — все с абордажными мостиками
— Ну да, — протянул в задумчивости Федор, — и доверху набиты морскими пехотинцами.
— У нас солдат не меньше, — осмелился перечить Могадор, — думаю, мы справимся.
— Конечно, справимся, — усмехнулся Федор. — У нас просто нет другого выхода. Они нам его отрезали. Но не для того мы сюда пришли, чтобы сразу отступать. Так что передай приказ готовиться к бою. Пусть наши корабли развернут строй в линию.
Но не успел Могадор подозвать офицера, который служил при штабе наварха для подобных поручений, как раздался вопль впередсмотрящего.
— Римляне впереди!
Резко развернувшись, Чайка вперил свирепый взгляд в море прямо перед кораблем и заметил примерно в километре еще одно соединение римлян, шедшее им наперерез.
— Обложили, сволочи! — сплюнул Федор, пересчитывая глазами неприятельские корабли.
Это было соединение примерно из дюжины триер, которые стремительно неслись вперед.
— Идем, как шли, не меняя строя! — процедил он сквозь зубы и, поймав удивленный взгляд капитана, добавил: — Будем пробиваться сквозь эти триеры, а если квинкеремы нас догонят, то довоюем и с ними. Сначала надо разделаться с триерами. Они более быстроходны и опасны. Но их меньше и… — Федор помолчал немного, присматриваясь к кораблям неприятеля, и закончил мысль: — И на них нет абордажных мостиков. Выполнять!
Могадор невольно вздрогнул, подозвал офицера и транслировал приказ наварха. Заиграли трубы, мачты с парусами исчезли на глазах, словно их и не было. Вместо этого открылись порты, из которых в воду вошли весла. По палубе забегали матросы, накрывая шкурами бортовые ограждения и часть самой палубы. Затем появились солдаты с ведрами на веревках. Зачерпнув забортной воды, они быстро окатили палубу, смочив ее для защиты от зажигательных снарядов. Отовсюду раздавались окрики командиров, под которые морпехи выстраивались вдоль бортов. Бряцая оружием, они быстро занимали заранее отработанные позиции.
Видя все эти приготовления, Федор понимал их необходимость. «Драка будет хорошая, — подумал он, глядя, как разворачиваются веером римские триеры для атаки, — жестокая драка, ну да ничего, пора и делом заняться. Вчерашнее сражение было так, для разминки».
— Пора и делом заняться, — повторил он уже вслух, бросив взгляд на капитана, управлявшего его кораблем.
— Пора, — согласился Могадор, поглубже надевая шлем на голову, — сегодня мы не останемся просто наблюдателями.
— Не останемся, — подтвердил Чайка, проводя рукой по золотым насечкам ножен фалькаты, — может быть, придется и самим клинком помахать.
Триеры действительно приближались значительно быстрее, чем конвой настигали квинкеремы. Командовавший этим соединением командир отчетливо понимал, что прежде чем ему на помощь придут квинкеремы, ему придется принять на себя всю мощь удара финикийского флота, где даже шедшие в авангарде триеры превосходили его количеством. Чтобы общие силы сравнялись, капитану римлян нужно было пожертвовать собой и остановить продвижение карфагенян, навязав им длительный бой.
Федор отдал приказ собственным триерам нанести первый удар. На его глазах началась ожесточенная перестрелка зажигательными снарядами из баллист, которая быстро закончилась, перейдя в серию молниеносных таранных ударов.
— Три-два, — пробормотал Федор себе поднос, увидев, как его корабли протаранили на одно судно больше. Но тут же римляне взяли реванш, насадив на таран еще две триеры. К его удивлению, даже после тарана римские корабли не стремились расцепиться с финикийскими. Напротив, с римских судов в небо летели абордажные крюки и на палубу карабкались морпехи. Буквально за пятнадцать минут прямо по курсу следования каравана образовалось несколько заграждений из связанных между собой кораблей, что вынудило оставшиеся финикийские триеры раздвинуть строй, чтобы обойти их. В образовавшиеся бреши тут же проскользнуло несколько римских триер и бесстрашно атаковали шедшие вторым эшелоном квинкеремы.
— Открыть стрельбу из всех баллист! — рявкнул Чайка. — Остановить их!
И проворчал себе под нос: «А этот римский капитан далеко не трус и воевать умеет».
Но римляне и в артиллерийской дуэли проявили недюжинное умение. Лавируя бешеными зигзагами, две триеры смогли избежать точных попаданий финикийцев и направились прямиком к «Ликсу», опознав в нем флагмана.
— Да они сюда плывут, — с неподдельным удивлением проговорил Федор и выругался по-русски, несказанно удивив капитана. — Твою мать! Как у себя дома, словно мои артиллеристы ослепли.
Баллисты «Ликса» не умолкали ни на мгновение, и канонирам удалось всадить несколько ядер в борта римлян, но казалось, что слова Федора только придали им уверенности. Обе триеры были уже возле флагманского судна и вознамерились таранить его. Спасло лишь мастерство капитана корабля и гребцов. Могадор успел повернуть «Ликc» так, что таран одной из римских триер лишь скользнул по металлической обшивке, а сама она со страшным скрежетом притерлась бортом. «Боже, храни наших корабелов!» — вознес благодарственную молитву богам Чайка, лишний раз вспомнив предусмотрительность финикийских конструкторов, защитивших корабль от таранных ударов металлическими плитами, что крепились у самой воды вдоль всего корпуса.
Однако, чтобы избежать другого тарана, пришлось пожертвовать половиной весел.
Поняв, что они промахнулись, римляне в ярости пошли на абордаж. Такого Федор давно не видел. Со всех сторон в небо взметнулись крюки с острыми концами и две триеры намертво «повисли» на обездвиженной квинкереме. На глазах Чайки несколько крюков угодили прямо в строй морпехов, и окровавленные тела солдат подтащило к борту, словно загарпуненную рыбу.
— Держать строй! — разнеслась команда по всей палубе, и наварх увидел, как откуда-то снизу вдоль всего борта, словно тараканы из щелей, полезли римские легионеры. Палубы триер были гораздо ниже, но римляне находились в такой ярости, что их это не останавливало. Но и морпехи финикийского корабля не собирались отдавать своего преимущества в рукопашном бою. Сомкнув щиты, они с наслаждением рубили руки и головы римских легионеров, пытавшихся взобраться на борт. Так продолжалось довольно долго. Однако вскоре Федор, вокруг которого по приказу Могадора сгрудилось человек двадцать морпехов, заметил, что в стройных рядах его солдат то и дело образуются бреши, словно римляне до сих пор использовали баллисты. Приглядевшись, Федор понял, в чем дело.
На палубе триер, у того места, где должна была стоять мачта, было установлено сразу два стреломета. Хорошо знакомые Чайке по службе у римлян «скорпионы» через головы своих солдат «работали» по морпехам Карфагена. А когда наконец они пробили пару брешей, то в них немедленно вклинились легионеры, развивая наступление.
«Хорошая вещь, эти „скорпионы“, — как-то отстраненно подумал Федор, глядя, как римляне пробивают себе дорогу по палубе его корабля сразу с двух сторон, — надо бы взять их на вооружение».
Но прилетевшая вдруг стрела из одного такого «скорпиона» едва не лишила Федора головы, отчего он тут же прекратил любоваться римской техникой. Длинная и массивная стрела вонзилась в грудь стоявшему слева бойцу, пронзив панцирь словно тряпку, и отбросила его метра на три. Это мгновенно отрезвило наварха, приведя в ярость. Он выхватил фалысату и бросился в гущу сражения, кипевшего уже по всей палубе, позабыв о том, что должен еще командовать и морской битвой.
— Останься здесь и следи за водой, — бросил он метнувшемуся было за ним Могадору, у которого при виде римлян тоже руки зачесались срубить несколько голов. — Если что, выдернешь меня!
Могадор нехотя остался. А Федор, забрав десяток морпехов, вместе с ними направился к левому борту, где римляне отвоевали себе уже довольно внушительный плацдарм. Там они оттеснили финикийцев метров на пять от ограждения и, отбивая все контратаки, стояли насмерть, давая возможность остальным легионерам взобраться на верхнюю палубу.
«Этак они смогут и захватить корабль, — смекнул Федор, поднимая круглый шит повыше, — у них же в два раза больше чем у меня солдат. Надо это исправить».
Он появился вовремя. Римляне, накопив уже достаточно бойцов на этом пятачке, перешли в контрнаступление. Не имея возможности вытянуться в линию, они сгрудились клином, на острие которого находился вездесущий центурион, и выдавили морпехов Карфагена почти на середину палубы.
— А ну осади назад, уроды римские! — заорал Федор и, вскинув тяжелую фалькату, с яростью обрушил ее на шлем центуриона.
Римский предводитель, напрягшись, еле успел поднять вверх массивный скутум, на металлическое ребро которого и пришелся удар фалькаты. Удар был силен. Федор вложил в него всю ненависть к Риму и его солдатам, вторгшимся на его корабль. Скутум треснул, но не развалился. Фальката разрубила металлический кант, однако щит остался в целости. Зато центурион покачнулся и упал бы назад, если бы его не поддержали, подставив плечо, собственные солдаты. Но, откинувшись назад, он невольно раскрылся, обнажив панцирь. Этого Федору было достаточно. Без зашиты скутума центурион был для него словно голый, хотя его живот и облегал кожаный панцирь с ламбрекенами, а сердце защищала медная пластина.
— Получи, — сплюнул он, делая короткий выпад острием фалькаты, и тут же услышал чавкающий звук. Испанский клинок прошел сквозь панцирь не хуже стрелы из «скорпиона».
Римлянин выронил щит, схватившись освободившейся рукой за живот, словно пытался остановить ручеек крови, что, пульсируя, выливалась на палубу из огромной раны. А Федор рубанул его еще раз по плечу и, оттолкнув мертвое тело ногой, крикнул ему вслед:
— Передай своим богам, чтобы всем центурионам выдавали кирасы. Без них вы слабее навозных мух!
Увидев быструю смерть своего центуриона, легионеры набросились на Федора с двух сторон, желая изрубить его на куски, но у них ничего не вышло. Отбив несколько ударов подряд, одного из нападавших он изящным движением насадил на изогнутый клинок фалькаты, а другого убил стоявший рядом морпех.
— За мной, воины! — заорал Федор, внезапно ощутив себя вновь командиром наступающей хилиархии. — За Ганнибала! Сбросим этих ублюдков в море!
И, увлекая за собой морпехов, первым бросился в самую гущу сражения. Приметив легионера, который держал щит чуть ниже, чем следовало, Федор отбил его встречный удар и сам нанес мощный по плечу. Удар достиг цели. Наплечник просто срезало с плеча легионера, на котором появилась кровь. Римлянин покачнулся, но устоял, даже поднял щит повыше. Новый удар пришелся строго по шлему и оглушил его. В это время Чайка заметил, что позади бойца образовалась небольшая брешь — сразу двое римлян упали там замертво. Не теряя драгоценных секунд, Федор толкнул ногой его шит, и легионер, споткнувшись о тело одного из убитых, рухнул навзничь. Чайка вонзил фалькату ему в живот и, перепрыгнув через поверженного противника, схватился со следующим уже у самого борта.
После этой атаки, римляне были отброшены назад и почти рассеяны. А их прорыв у этого борта ликвидирован. Некоторые легионеры, спасаясь, даже сигали обратно на палубу своей триеры, откуда на них орали собственные офицеры, требуя вернуться назад. Федор увидел, как на его глазах римский опцион в ярости зарезал своего солдата, посмевшего спрыгнуть с палубы квинкеремы.
— Не отступать! — донесся до Чайки его крик по-латыни. — Мы должны захватить этот корабль!
— Ну уж хрен вам! — сплюнул Федор, отбивая слева удар гладия щитом и одновременно справа рассекая хлестким ударом панцирь римского легионера. — Не дождетесь! Это я сейчас приду к вам в гости.
Расправившись с одним из нападавших, Федор саданул по ребрам второго, а когда тот согнулся от боли, нанес удар ребром щита, заставив легионера перелететь через ограждение и рухнуть под ноги тому самому опциону. Римлянин поднял глаза, а когда заметил Чайку, они стали желтыми от злобы. Он замахал руками и стал кому-то указывать на него.
— Подожди, — проскрипел зубами Чайка, — скоро буду.
Федор огляделся по сторонам — его морпехи уже «разобрались» почти со всеми легионерами, — и он решил сам атаковать римскую триеру чтобы добить всех, кто там находился. Однако ему пришлось задержаться на минуту. Едва он успел взяться за ограждение, чтобы перепрыгнуть его как ощутил толчок, от которого вся палуба задрожала и послышался мощный скрежет. Вслед за этим прикрепленная с другого борта канатами вражеская триера вдруг пришла в движение и стала медленно отдаляться. Канаты трещали и лопались, а многие из них были уже перерублены морпехами Карфагена. Наварх заметил, что проходившая мимо финикийская квинкеремана полном ходу зацепила металлическим багром римский корабль и потащила его за собой, избавляя команду «Ликса» от одной проблемы.
— Отлично! — воскликнул Федор, снова хватаясь за борт. — А с остальными мы как-нибудь управимся. Солдаты, за мной! Захватить триеру! Никого не жалеть!
В этот момент последний канат, сцеплявший его корабль с римской триерой, с треском лопнул, и палуба качнулась под ногами. Федор дернулся, чуть отклонившись в сторону. Это спасло ему жизнь. Мощная стрела просвистела буквально перед его лицом и унеслась в небо. Он повернул голову, заметив своих обидчиков, — у «скорпиона» прыгал от досады тот самый опцион, ругаясь и честя на чем свет стоит своих стрелков, не сумевших попасть в финикийского военачальника.
— Не дергайся! — крикнул ему Федор по-русски. — Я уже иду!
И, ухватившись за абордажную веревку, первым соскользнул на палубу римского корабля. За ним последовало несколько морпехов. Едва его кожаные башмаки коснулись палубы, Чайка метнулся к «скорпиону», но путь ему преградили сразу трое легионеров. Он смело врубился в стену красных щитов, что выросла перед ним, но, прежде чем пробился куда хотел, пришлось повозиться минут пять. Пока он наступал в одиночку, количество римлян утроилось. Но вскоре на помощь ему подоспели морпехи и силы сравнялись. Во время драки Федор бегло осмотрел палубу триеры — римляне потеряли много солдат, и сейчас здесь оставалось не больше трети легионеров.
— Это хорошо, — рассуждал сам с собою вслух Федор, приглаживая фалькатой чей-то шлем, — надолго мы здесь не задержимся.
— Ну, иди сюда! — крикнул он, переходя на латынь, когда все легионеры уже лежали мертвыми на палубе и между ним и тем опционом, что командовал артиллерией корабля, никого не осталось. — Теперь можем поговорить.
— Ты римлянин? — с удивлением заметил опцион, бросаясь к нему навстречу. — Предатель!
— В чем-то ты прав, — философски заметил на это Чайка, отбивая его удар и делая знак остальным морпехам с «Ликса» не вмешиваться в поединок, — но это уже неважно. Зря ты попался на моем пути.
Опцион нанес резкий удар в грудь, который Федор отразил уже изрядно измочаленным шитом. Затем римлянин нанес еще три удара подряд, в ярости молотя по щиту Чайки. И вдруг щит рассыпался на части в руках наварха.
— А! Вот тебе и конец! — обрадовался опцион, перехватывая меч покрепче и нанося новый удар в бок. — Сейчас я пушу тебе кровь!
— Это еще бабушка надвое сказала, — обескуражил его Чайка, вновь переходя на русский.
Он легко отразил этот удар, и затем, когда опцион вновь ринулся вперед очертя голову, схватил фалькату обеими руками и нанес разящий удар по ребрам. Римлянин едва успел прикрыться щитом, но фальката, скользнув по нему, вспорола рукав куртки. От боли опцион выронил скутум, который грохнулся на палубу.
— Ну и кто кому пустил кровь? — продолжал издеваться Федор, видевший, что его подопечные уже уничтожили все сопротивление на корабле и теперь посматривали на ход поединка. — Неужели у вас в Риме перестали делать настоящих солдат, и не нашлось никого, сильнее тебя?
Опцион пыхтел, пытаясь зажать рану, из которой ручьем текла кровь. Она стекала по распоротому рукаву кожаной куртки и капала на грязные доски палубы. Ремешок шлема опциона был разорван, отчего тот съехал на сторону.
— Как поживает Марцелл? — поинтересовался Федор и, взмахнув фалькатой, сшиб шлем с головы перепутанного римлянина точным движением.
Со всех сторон послышался издевательский хохот финикийских морпехов. Опцион в страхе и ярости отступил на несколько шагов к месту, где стоял «скорпион». Его обслуга была уже давно мертва.
— Куда же ты? — громко рассмеялся Чайка, медленно направляясь за ним. — Я еще не закончил с тобой разговор. Или ты способен убивать только издалека? Какие же вы римляне стали трусы.
Доведенный насмешками до полного отчаяния опцион издал дикий крик и, размахивая мечом, бросился на своего противника. Но Федор, не сделав ни одного лишнего движения, встретил его отточенным ударом в грудь. Опцион налетел на острие испанского клинка, пару раз дернулся и затих, опустившись на окровавленную палубу.
— Слабак, — сплюнул Чайка, с презрением посмотрев на мертвое тело опциона и словно призывая в свидетели стоявших рядом солдат, заметил: — Мельчают римляне.
Проходившая на большой скорости мимо квинкерема привлекла его внимание и вывела из секундной задумчивости. Федор вспомнил, что он еще и наварх, а потому должен следить за всей морской битвой. А битва уже разгорелась нешуточная. Римские квинкеремы догнали его арьергард и там сейчас в небо взлетали огненные шары, а в нескольких местах валил дым от подожженных кораблей. Нужно было срочно понять, что происходит,
— Возвращаемся на корабль, — приказал Чайка стоявшему рядом офицеру. — Захватить эти «скорпионы» с собой. Пригодятся. А саму триеру сжечь.
Офицер кивнул и немедленно отрядил солдат для выполнения команды наварха. А Федор, больше не желая оставаться здесь, вскарабкался по ближайшей свисавшей с борта веревке обратно на палубу собственной квинкеремы. Проходя по ней в сторону кормы, наварх отметил, что во время сражения римлянам удалось вывести из строя две баллисты. «Зато мы вывели из строя два корабля, — усмехнулся про себя Федор, быстрым шагом проходя сквозь морпехов. которые осматривали раненых и убитых, — конечно, „скорпионы“ это не баллисты, но хоть отчасти они возместят мне эти потери».
Подумав так, он оглянулся назад. Там его морпехи, обвязав веревками стрелометы, уже втаскивали их на палубу. А команда из десятка бойцов с факелами бегала по палубе римского корабля, стараясь запалить его как можно быстрее.

Глава двенадцатая
Кровавый закат

Ларин решил, что греки немедленно обратятся в бегство, однако по мере приближения морпехов и конницы скифов давление на цитадель только усиливалось. Гоплиты рвались из последних сил выбить оставшихся скифов из цитадели, чтобы занять их место. Последнее наступление было таким мощным, что бойцы греческих полисов — а здесь, судя по щитам, был сводный отряд гоплитов из Истра и Том — лезли на стены, не обращая внимания на стрельбу лучников. Их можно было понять: башню и прилегавшие к ней строения защищало едва ли три десятка бойцов во главе с адмиралом. Баллисты давно молчали. Греки практически уже отбили назад свою крепость, и если не дать морпехам прийти на помощь осажденным, то у них будет шанс продержаться до того момента, когда и к ним придет помощь. Откуда именно она могла прийти, Леха не знал, но могла. Дельта большая, как идут дела у Арсака на втором фронте известий еще не было, да и протока пока была заблокирована лишь со стороны реки. Если греки додумались послать в Истр гонца и там имелись какие-нибудь силы в резерве, то они могли прибыть в любую минуту, и тогда результат сражения никто не смог бы предсказать заранее. Оно и так, на взгляд Ларина, слишком затянулось.
— Хочешь поменяться со мной местами? — рявкнул он, подскакивая к ограждению башни, куда по веревке с крюком вскарабкался один гоплит. — Не торопись!
И хлестким ударом меча отправил грека в обратный полет к выложенной камнями улочке, что примыкала снизу к башне. Сорвавшись, грек пролетел положенные метры, рухнул на головы своим собратьям. Но не успел Леха разделаться с одним, как увидел другого, что карабкался чуть правее, закинув шит за спину. Не дожидаясь, пока падут более низкие укрепления, гоплиты предприняли штурм самой башни, не считаясь с потерями.
— Как меня достали эти альпинисты, — пробормотал Ларин, перехватывая клинок покрепче.
Однако второго гоплита «снял» лучник, но не стрелой, а своим топориком. Дождавшись, пока тот вскарабкается на самый верх.
В этот момент со стороны главных ворот раздались новые крики, и ворота закачались. Морпехи снаружи продолжали наседать, но скифы в цитадели не могли впустить помощь, поскольку между ними и воротам и находилось еще человек пятьдесят гоплитов. Ларин понял, что им может не хватить совсем немного времени, чтобы дожить до встречи на Эльбе. Слишком уж яростно атаковали греки.
— Токсар, отзывай всех, кто выжил, сюда, на башню! — крикнул Леха своему помощнику, который только что зарубил очередного противника и ударом ноги сбросил его вниз. — Даже от ворот. Будем держаться здесь.
Обернувшись на крик командира, бородач кивнул. А затем сбежал по лестнице вниз, откуда вскоре вернулся с пополнением из семи человек. Среди них был насмерть перепуганный Каранадис, которого совсем не прельщала перспектива повстречаться с разъяренными соплеменниками. Пощады в случае победы греков можно было не ждать.
— Это все? — уточнил Леха, обводя взглядом остатки своих сил. На Каранадиса он даже не глянул.
— Все, — угрюмо кивнул бородач, — дверь внизу мы закрыли, сломать не смогут.
— Значит, будем ждать гостей здесь, — усмехнулся адмирал, чьи изорванные доспехи были измазаны кровью врагов, — подтащите баллисты к самому краю стены, пусть служат дополнительным прикрытием. Если что, приготовьтесь сбросить их вниз.
Был ли он сам ранен, Леха в пылу боя не чувствовал, руки-ноги целы и то ладно. Если выживем, разберемся. Пока часть солдат выполняла его приказание, оставшиеся уже отбивались от греков, которые, захватив близлежащие постройки и крыши, налезли вверх с утроенной энергией. Башня оставалась последним островком в море вражеских солдат, затопившем все остальные постройки крепости.
Когда над головами стали свистеть копья, которые гоплиты метали в них снизу в надежде поразить наугад, и двое солдат рухнуло замертво, убитые в спину, Леха приказал сбросить одну из баллист вниз.
— Навались! — скомандовал адмирал, первым хватаясь за раму из тяжелых обтесанных балок. — Отправим этот подарок гоплитам. Посмотрим, насколько крепкие у них головы.
Когда баллиста, тяжело перевалившись через зубцы, опрокинулась вниз, оттуда раздались душераздирающие крики. Осторожно, чтобы не словить копье в грудь, Ларин выглянул между зубцами и увидел человек пять мертвых гоплитов, что лежали в нелепых позах под обломками рассыпавшейся от удара о камни машины.
— Это был ее лучший выстрел, — усмехнулся Ларин и вдруг услышал рев, а затем увидел, как внешние ворота опрокинулись и в крепость хлынули скифские морпехи, сметая на своем пути остатки греческих сил.
Одновременно с этим конница скифов достигла крепости и, вылетев наверх из оврага, попыталась сходу атаковать выстроенную вдоль стены для боя фалангу из оставшихся греческих гоплитов. Солдат хватило лишь на строй в четыре человека в глубину, но они выстроились за частоколом, который был преградой для конницы. Впрочем, это ненадолго отсрочило конец сражения. Конница окружила крепость и, заблокировав все пути отступления грекам, предоставила морпехам выгнать их из укрытия. Что те и сделали, предварительно выдавив гоплитов из самих стен. А уж когда пехота попала под удар всадников Аргима, то сражение, едва не выигранное греками, превратилось в разгром.
— Хвала богам, они успели вовремя, — выдохнул Ларин, опуская меч и прислоняясь к зубцу стены.
Но, едва переведя дух, адмирал уже раздавал новые приказания.
— Токсар, пусть немедленно узнают, здесь ли сам Аргим. Я хочу его видеть. Прикажи разобрать завалы на протоке, чтобы мог пройти флот. И заодно пришлите ко мне капитанов кораблей.
Он перевел взгляд на дымившиеся останки квинкеремы, отлично различимые отсюда, и пробормотал себе под нос:
— Нужно двигаться дальше.
Однако до самого вечера адмирал был вынужден оставаться здесь. Поговорив с Аргимом, который вскоре прибыл из-за холмов с известием, что ему удалось рассеять вражескую конницу, Ларин остался доволен. Совместная сухопутно-морская операция удалась на славу. Вся прилегавшая часть дельты Истра была очищена от солдат и кораблей неприятеля. Мост сожжен. А большой отряд гоплитов и конницы греков разбит наголову. Пленные офицеры из Том, которых допрашивал лично Ларин, не таясь, рассказали, что ошиблись, ожидая главный удар по другому руслу. Именно там они расположили большинство своих сил. Но и здесь военачальники двух городов, совместными усилиями защищавшие протоку, ведущую к Истру, выставили для охраны канала достаточно сильную армию. Они были уверены, что остановят продвижение скифов, но просчитались. Прорыв Ларина сквозь наплавной мост, считавшийся неприступным, и особенно огненные струи, которыми он сжег несколько кораблей, произвели на оборонявшихся неизгладимое впечатление, даже парализовав оборону в первое время.
— Вы что, не знали, кто командует армией? — куражился Ларин, упиваясь победой, унесшей сотни жизней и едва не стоившей жизни ему самому. — Вы думали, что я не смогу вышибить вас отсюда? Запомните, это земля скифов! Отныне и навсегда. И нам помогают боги. А ваши боги оставили вас.
Пока солдаты разбирали завалы, чтобы оставшиеся корабли смогли войти в протоку, адмирал провел разведку в близлежащих землях. Посланные вниз по реке конные разъезды доложили, вернувшись к вечеру, что река свободна как минимум на полдня пути. Никаких крупных сил неприятеля там не наблюдалось, лишь небольшие отряды всадников, которые отказывались вступать в бой. Но скифам все же удалось взять в плен нескольких из них. Эти пленные рассказали, что в глубине дельты произошло еще одно крупное сражение, но точных сведений о том, кто же выиграл его, у них не было.
Перед самым закатом, когда флот уже был готов двигаться дальше, неожиданно появились гонцы от Арсака. Они привезли Ларину послание о том, что состоялась ожесточенная битва с греками, в результате которой погибли почти все скифские корабли, но и греческий флот тоже был сожжен дотла. Лишь нескольким триерам удалось уйти в сторону моря. Всадники продолжают преследование противника берегом по всей дельте, где еще остаются разрозненные силы греческой пехоты и конницы. Сам же Арсак встал лагерем в среднем течении и ждет дальнейших приказов.
— Ну что же, — размышлял вслух Ларин, сидя на берегу у костра в компании Токсара и Аргима, — судя по всему, греки, получив хорошего пинка, отошли в сторону моря, либо вообще вышли в него и направились к своим городам, решив больше не защищать дельту. Арсак заставил отступить превосходящие силы врагов.
Адмирал пил вино и отдыхал, созерцая закат. Удивительно спокойный и безветренный вечер опускался на землю, словно боги давали возможность бойцам отдохнуть после жестокой битвы. Каранадис уже давно напился и спал мертвецким сном прямо на траве у канала. Он не смог спокойно вынести столько опасностей за короткий срок, угрожавших его жизни. Но Ларин и не винил оружейника. Особенно после того как услышал признание пленных офицеров насчет божественного огня, поразившего их корабли.
«Впрочем, новостей на этот счет еще не хватает, — подумал Ларин уже про себя, — может быть, все выглядит не так радужно и где-то в протоках еще скрываются триеры этих проклятых греков. Но даже если и так, им недолго осталось там прятаться. Мы уже победили. Хребет сломали. Дельта, считай, моя. Осталось лишь кое-что подчистить».
Никакие соображения не могли теперь омрачить его победного настроения.
— Завтра на рассвете отправь еще отряд конницы на помощь Арсаку, — приказал Ларин скифскому военачальнику, который ведал всадниками, — здесь тоже оставим кое-кого. А все уцелевшие корабли на рассвете уйдут со мной дальше. Нужно атаковать укрепления Истра, пока они не подготовились к встрече.
— Отправлю, — кивнул Аргим, доедая ножку только что зажаренного барашка, — ты думаешь, что греки еще не знают о разгроме?
— Даже если и знают, — отмахнулся Ларин, — не беда. Они ведь уверены, что я пойду вниз к морю и еще долго буду воевать здесь. А я не буду. Это сделают твои всадники и Арсак. У него осталось пара триер и биремы. Ничего, пока хватит. От него больше ничего особенного и не требуется. Сиди себе и жди. Мое письмо должно было уже достичь Тиры, а это значит, что сюда уже плывет новый флот. Арсак продержится. Мы же тем временем неожиданно нагрянем под стены Истра. Так что, когда прибудет флот, он спокойно займет дельту и надежно запечатает ее. А там поглядим.
Уйдя в размышления, адмирал обернулся в поисках своего оружейника и рявкнул:
— Эй, Каранадис, где катапульта Архимеда?! — Но, узрев пьяного грека неподалеку, усмехнулся:
— Спи, заслужил.

Глава тринадцатая
Остров Илва

— Как идет сражение? — поинтересовался Федор, останавливаясь на корме рядом с Могадором, неотрывно смотревшим в море.
— С триерами покончено, — не оборачиваясь, ответил капитан, словно боялся пропустить что-то очень важное, — мы потеряли пять кораблей, римляне все, что атаковали нас.
— А кроме того, им едва не удалось захватить наш корабль, — проворчал Федор, мельком осматривая волны прямо по курсу.
Там, сцепленные намертво, дымили три связки кораблей и плавало на боку еще несколько. В море плескалось бесчисленное количество легионеров, цеплявшихся за обломки. А кое-где и финикийских моряков, но их вылавливали проходившие мимо квинкеремы, добивая одновременно всех римлян, что попадались на пути.
— Так, путь свободен, — кивнул Федор, удовлетворившись увиденным, — что там у нас позади происходит?
— Их квинкеремы догнали нас. Римляне разделились на две части и напали на последние корабли каравана, — спешно пояснил Могадор, посматривая то на Федора, то на отдаленное сражение, — один удар пришелся на греков Евсида, другой — на сами квинкеремы. Сражение идет мощное.
— Сколько их? — уточнил Федор, пытаясь рассмотреть в дыму лавировавшие корабли противника.
— Трудно сказать, — протянул Могадор, — похоже, около двадцати квинкерем.
— Если так, — решил Федор, — то наши силы почти равны, и пройдет совсем немного времени, как мы опять вступим в сражение.
— Согласен, — кивнул Могадор, — слишком уж мощный удар они нанесли. Трудно сдержать.
— Ничего, сдержим, — отмахнулся Федор, напряженно всматриваясь в туманную дымку, которой полагалось быть италийским берегом, — главное, чтобы оттуда к нашим друзьям не подоспело еще какое-нибудь подкрепление. Вот тогда действительно придется туго.
Однако им повезло. Несмотря на то, что ожесточенное сражение продолжалось почти до самого вечера, подкрепление к римлянам так и не подошло. Возможно, никто не знал, где римский флот встретился с финикийским. Ведь большая его часть преследовала караван Федора еще со вчерашнего вечера. Хотя, глядя на многочисленные дымы от полыхавших кораблей, поднимавшиеся до самого неба, Чайке казалось, что не заметить их место встречи было просто невозможно даже с берега. Из самой Остии. И потому наварх допускал, что, вероятнее всего, у римлян просто не нашлось в этот момент свободных кораблей, чтобы прислать на выручку своим эскадрам, уже принявшим участие в сражении. Иначе это давно бы уже произошло.
— Уверен, давно такого веселья не было у этих берегов, — насмехался Федор, понимая, что они медленно, но все же одолевают римлян в сражении, где особенно отличились греки Евсида. — Интересно, кто командует их флотом, уж не сам ли Марцелл?
— Флагман мы уже сожгли, — с гордостью поделился информацией капитан «Ликса», который все еще не вступал в новый бой, находясь чуть в стороне от главных событий, — никаких сведений больше не поступало. А сейчас вообще трудно что-либо разобрать.
— Жаль, — искренне огорчился наварх, погладив ножны своей окровавленной фалькаты, и добавил вполголоса: — Я бы с удовольствием с ним повстречался и поговорил по душам, как с тем опционом. Накопились вопросы.
Надо сказать, в схватке с двумя триерами «Ликс» получил небольшие повреждения, которые сейчас матросы пытались залатать собственными силами, к счастью, пробоин не было, и самым серьезным оказалась потеря большой части весел по правому борту. Но на любом корабле всегда имелся некоторый запас весел. Поэтому Могадор, занявшись этим, — пока наварх сам наблюдал и руководил ходом сражения прибывавших то и дело на лодках офицеров связи, восстановил ход «Ликса». Часть весел замелили на новые, еще часть передали с другого борта так, чтобы уравнять количество гребцов. Но некоторые весельные порты ближе к норма так и остались свободными, так что в итоге флагман снова был на ходу и мог выжимать почти нормальный ход. Достаточный для плавании, хотя и не вполне подходящий для маневрирования в бою.
Тем не менее «Ликсу» все же пришлось еще раз столкнуться с римской атакой. Когда к исходу дня одна квинкерема противника прорвала строй охранения флагмана и попыталась нанести удар по нему. Римский корабль сам был уже не в лучшем виде, да еще артиллеристы «Ликса» на этот раз оказались на высоте. В конечном итоге флагман двинулся навстречу противнику, на палубе которого уже начался пожар и, совершив удачный маневр, добил его таранным ударом. Могадор лишний раз доказал свое умение управлять кораблем, в каком бы виде он не находился.
— Молодец, — похвалил своего капитана Чайка, когда римская квинкерема завалилась набок и с ее палубы в воду посыпались орудия и легионеры, — умеешь воевать.
Между тем жестокий бой продолжался еще некоторое время. Римляне, строй которых был разбит и рассыпан, тем не менее дрались яростно и подожгли почти половину кораблей финикийцев. Поэтому, когда сражение все же завершилось, Федор не удержался от сарказма, разглядывая результаты морского побоища у берегов Остии. На первый взгляд на ходу оставалось не больше трети его флота, а то и меньше.
— Еще одна такая победа, — вздохнул он, — и я останусь без флота. Передать на уцелевшие корабли: подобрать всех, кто еще жив, и немедленно уходить из этого района.
— Какой курс? — уточнил капитан, видимо не уверенный, что наварх решит продолжать плавание с такими силами.
Но Чайка не задержался с ответом.
— Курс прежний, — удивил его Федор, — мы еще не все дела сделали в этой акватории.
До самой темноты больше ни один римский корабль не появлялся. Проведя эту ночь в море, хвала богам шторма не случилось, следующие несколько дней они плыли вдоль берегов Этрурии. Плыли на значительном удалении, чтобы не мозолить глаза береговой охране. Воды были самые что ни на есть римские, те, которые они давно считали внутренними. И Чайка не без основания опасался встречи с еще одним большим римским флотом, но все же решил продолжить плавание в сторону Генуи. Очень уж ему хотелось и там хоть немного отметиться. Чтобы до Рима дошла весть, что в его водах, под самым носом у сената, от Сицилии до Северной Италии, запросто действуют корабли Ганнибала.
Этих кораблей после кровопролитного сражения осталось совсем немного — шесть квинкерем, включая «Ликс» и девять триер, две из которых принадлежали грекам. Евсид был ранен, но жив и продолжал командовать своими кораблями. Федор лично похвалил его за храбрость и даже обсудил с ним возможность отпранки двух греческих триер обратно в Сиракузы, но Евсид отказался.
— Мы пойдем с вами до конца и либо вернемся со славой, либо погибнем вместе, — ответил раненый грек, — так мне приказал Ферон.
Чайка не стал спорить. Да и грех было отсылать таких вояк, которые утопили в прошлом бою не одну квинкерему римлян. Строго говоря, после большого сражения Федор мог считать свою миссию выполненной. Бой произошел невдалеке от самого Рима, до которого весть дойдет вскорости. Кораблей противника было уничтожено достаточно. Да своих потеряно немало. Новая встреча с крупными силами не сулила ничего хорошего. И всё же что-то подталкивало Чайку плыть дальше. Внутренний голос нашептывал ему, что еще представится удачная возможность насолить римлянам и выйти живым. И он плыл дальше.
Берега Этрурии были ему немного знакомы — но с другой стороны. Проходил он как-то по суше невдалеке от этих берегов, когда армии Ганнибала форсировала болота Клусия и неожиданно оказалась в тылу римских легионов, которые потом благополучно рассеяла у Тразиентского озера.
Этрурия. Как припомнил Федор, любивший в прошлой жизни почитывать книги по истории, именно этому государству в древности принадлежала маленькая деревенька под названием Рим. Затем по недосмотру царей эта деревенька окрепла, превратилась в город и начала войну за независимость. А потом стала порабощать соседей, почему-то тоже желавших жить независимо. Закончилось все порабощением самой Этрурии, ставшей затем римской провинцией.
«Да, — вздохнул Федор в тон своим мыслям, — не досмотрели тогда местные царьки за своими подданными. Глядишь, сейчас и проблем бы не было с этими римлянами. Пахали бы себе огороды, как в старину, и в ус не дули».

Через пару дней благополучного плавания, за время которого небольшой флот не встретил римских кораблей, они приблизились к довольно большому острову, берега которого казались пустынными. Дело было к вечеру. Погода начинала портиться. Над водой висела легкая взвесь, затруднявшая видимость.
— Попробуем пристать к берегу на ночевку, — объявил Федор, долгое время присматривавшийся к берегам острова.
— Пристать? — не поверил своим ушам Могадор, которого такая показная безрассудность даже подвигла на неповиновение. — Но ведь это римский остров. На нем наверняка есть деревни и, быть может, города, в которых стоят римские суда, не говоря уже о гарнизонах.
— Что это за остров? — спросил напрямик Федор, казалось, ничуть не испугавшись перспективы встретиться с римлянами на суше.
— Думаю, что это должен быть остров Илва, — предположил капитан, — если до сих пор мы держали курс на Алерию, то, значит, немного сбились с него. Корсика уже совсем близко, если повернуть налево и обойти остров, то как раз и упремся. А если плыть направо, то можем вообще увидеть берег Этрурии. От Илвы до него совсем близко.
— Илва, — в задумчивости пробормотал Федор, словно смакуя это название, которое что-то ему говорило, — Илва… в двух шагах от Корсики.
И вдруг его осенило. Чуть позже этот остров будет называться Эльбой и здесь проведет свои последние дни один известный французский военачальник, после неудачного похода на Русь. Это обстоятельство еще больше убедило Федора поступить вразрез с логикой. В этом походе он вообще предпочитал не думать, а полагаться на интуицию. Вот и сейчас ему показалось, что обязательно нужно пристать к берегу.
— Мы будем здесь ночевать, — приказал он, — найди подходящую бухту, чтобы мы не сразу бросались в глаза, и приставай. Боги помогут нам.
Могадор смерил Федора изумленным взглядом, но перечить не стал, видимо решив, что навархом управляют те самые боги, которые до сих пор дарили им удачу.
И действительно, бухта нашлась довольно быстро. Она была узкая, но неглубокая и вполне удобная. Корабли Федора вошли в нее как раз перед самым закатом. Вытащив на берег суда, команды развели костры с разрешения Федора. Могадор продолжал молча выполнять команды, но по его лицу было видно — большего безрассудства он еще не встречал. Костры могли заметить с окрестных гор. Но Чайка успокоил его — опустившаяся облачность укроет их от посторонних взглядов и с моря и гор, а кроме того, скалы вокруг достаточно высокие. Но разведчиков велел разослать, осмотреться поблизости.
Бойцы вернулись через несколько часов, когда наварх уже собирался отойти ко сну. Выяснилось, что берег пустынен на несколько стадий в обе стороны.
— Ну и отлично, — решил Федор, — дальше исследовать остров будем завтра. А сейчас всем поесть, выставить патрули и спать. Моряки заслужили отдых.
Нельзя сказать, что Могадор и остальные моряки были против. Долгое плавание и ночевки в море изрядно утомили команды, которые жили на палубах уже вторую неделю. И этот отдых на берегу, пусть и посреди вражеской земли, они приняли с благодарностью.
На следующее утро разведчики нашли недалеко перевал и, вернувшись с него, сообщили удивительные новости. Оказывается, караван финикийцев заночевал на внешней стороне хребта, внутри которого располагалась бухта, отлично различимая с перевала. А вокруг этой бухты раскинулся небольшой город.
— Город? — удивился Федор, словно и предположить не мог, что здесь бывают города. — Что же, это отлично. Я хочу на него взглянуть сам.
И отправился вместе с бойцами на перевал. Оттуда он действительно увидел небольшой городишко, в бухте которого вольготно расположились две ни о чем не подозревавшие римские триеры и множество рыбацких лодок. Немало лодок уже вышли в море и скоро должны были появиться и с этой стороны острова. Едва увидев все это, Федор понял, зачем боги привели его сюда.
«Вот он, отличный случай, — подумал Чайка, спускаясь вниз по тропе, — солдат здесь немного. Мы нападем и сожжем дотла это поселение. Это будет отличный сигнал Риму. А если все пройдет удачно, то до Генуи и не нужно будет пробиваться. Повернем назад».
Выслушав приказ наварха, Могадор просиял. Идея ему понравилась.
— Сжечь город прямо под носом у римлян — это отлично, — подтвердил он свое согласие с Чайкой, — это будет дерзко. И сенаторы просто лопнут от злости.
— Выступаем немедленно, — приказал Федор, — налет на город должен пройти очень быстро. Сходу. Чтобы никто и не успел сообразить.
— Главное, чтобы другие римские корабли случайно не прибыли сюда, — поделился опасениями Могадор, когда они с Федором уже выходили на корабле из гавани, — с той стороны острова открывается пролив между Илвой и Корсикой, которым римляне часто пользуются, когда плывут в сторону Генуи. Пролив широкий, но они любят держаться вдоль берегов.
— Ничего, мы налетим быстрее ветра, — успокоил его Федор, — а те два корабля, что стоят в бухте, не будут нам помехой.
Как Федор напророчил, так все и случилось. Могадор лишний раз убедился, что боги любят наварха. Когда флот финикийцев неожиданно появился из-за скалистого мыса, первыми его встречали рыбацкие лодки. Федору врезалось в память морщинистое лицо старика, который в изумлении уставился на проходивший мимо военный корабль, распугавший ему всю рыбу. То, что на кораблях находятся лютые враги римлян, он понял лишь тогда, когда триеры ворвались в гавань. На рыбацкие лодки в море Федор приказал внимания не обращать. Основной улов финикийцев ждал в городе.
Римские моряки, расслаблявшиеся на солнышке, тоже не сразу сообразили, кто приплыл к ним в гости. Ведь финикийский флот не появлялся в этих местах уже очень давно. А когда сообразили, было уже поздно. Обе римские триеры были протаранены и сожжены, для пущего удовольствия. А бросившихся врассыпную легионеров добивал высаженный десант. Ворвавшись в гавань, не имевшую крепостных стен и цепных ограждений, финикийские корабли обстреляли из своих метательных орудий все амбары и склады, вызвав там настоящее буйство огня. Небольшое укрепление, служившее местной цитаделью, тоже удалось захватить врасплох. Гарнизон там оказался небольшим и был уничтожен подоспевшими морпехами. Жители бросились наутек в горы, но Чайка не стал их преследовать. Основная цель нападения была достигнута.
— Ну что же, — с удовлетворением отметил Федор, глядя на пожарище, полыхавшее уже по всему городу, с борта «Ликса», — дело сделано. Караван с зерном уничтожен, большой флот разгромлен прямо напротив Рима, прибрежное поселение на главном морском пути сожжено. Хорошо погуляли. Можно и домой возвращаться. Ганнибал будет доволен. А Генуя подождет.

Уже покинув уничтоженный город и оставив Илву, Чайка заметил позади своего каравана на горизонте многочисленные силуэты римских квинкерем. Какой-то большой флот шел проливом вдоль корсиканских берегов. Но встречаться с ним Федор уже не имел никакого желания. Весь день они плыли открытым морем под парусами, стремясь оторваться. А наступившая ночь окончательно укрыла их от преследования.

Часть вторая
Взять Карфаген!

Глава первая
Похитители

К стенам Тарента на этот раз «Ликс» приблизился лишь к вечеру. В тот час, когда приветливое южное солнце уже ласкает кожу, а не стремится ее сжечь. Терзавшая весь день моряков невыносимая жара спала. В предзакатных лучах скалистый берег, поросший кое-где деревьями, казался немного смазанным от накопившегося за день тепла, которое теперь отдавал обратно. Да и сам город, раскинувшийся на холмах, был окутан дымкой и от этого казался Федору, с наслаждением взиравшему на родные берега, еще более романтическим.
«Скоро я увижу Юлию и сына, — мечтал наварх, влюбленными глазами глядя на приближавшиеся крепостные стены, — обниму их. Как же я по ним соскучился со всей этой войной».
Скользнув взглядом по обветренному лицу Могадора, распекавшего матросов, он обернулся назад, где шли все уцелевшие после победоносного похода корабли. Тут Чайка поймал себя на мысли, что умудрился привести назад почти треть флота, побывавшего в ожесточенных боях. Две греческие триеры уже давно оставили их, отвернув к Сиракузам, едва они миновали узкий пролив между Италией и благодатным островом. Но и без них корабли Чайки все еще представляли ощутимую угрозу для римлян, которых, к счастью, в прибрежных водах Тарента им не повстречалось.
В душе Федор уже хотел успокоиться, шагнуть на берег и оказаться в объятиях своей красавицы, позабыв обо всем, что случилось за последние недели. Однако, чем ближе караван подходил к берегу, тем больше Чайка почему-то испытывал беспокойство. Сначала смутное, а затем все более четкое. Когда же корабль оказался на расстоянии выстрела баллисты от морских ворот, наварх понял, что его так обеспокоило. Вся крепостная стена несла на себе следы мощных разрушений и пожара.
— Когда мы уходили отсюда, разрушений было гораздо меньше, — поделился соображениями Могадор, тоже заметивший все это.
А когда им стали лучше видны прибрежные кварталы, добавил, внеся в душу Федора смятение:
— Город в наших руках, но, похоже, на этот раз римляне прорвались в гавань и навели там шороху.
Чайка впился пристальным взглядом в обгоревшие остовы бараков торговой гавани, когда корабль медленно преодолевал бухту, невольно отметив три полупритопленных «торговца», а затем перевел взгляд на застроенный особняками берег, в надежде, что туда-то римляне не добрались. Но и там повсюду были заметны следы войны. Два особняка, принадлежавшие высшим офицерам Атарбала, почти лишились внешних стен. А еще один был черным от произошедшего пожара и смотрел на мир пустыми глазницами своих окон, предъявляя всем остов обгорелой и обвалившейся крыши. К счастью, дом Чайки выглядел непострадавшим. Федор осторожно выдохнул, но внезапно возникший страх все еще не покинул его.
В порту и на улицах тоже бросалось в глаза множество следов пребывания вражеских солдат в городе: перевернутые повозки, еще неубранные трупы людей и лошадей. Повсюду копошились специальные команды, разбиравшие завалы и приводившие город в порядок. Военный флот был на месте, хотя тоже выглядел потрепанным.
— Этот новый штурм произошел совсем недавно, — высказал предположение Федор, пока «Ликc» швартовался в военной гавани, — вернись мы на пару дней раньше и, возможно, смогли бы помешать римлянам.
— Думаете, это сделали римляне? — уточнил Могадор, указав на берег, где по набережной местные жители везли на телеге трупы врагов. — Что-то говорит мне, что в этом штурме участвовали и другие войска.
Приглядевшись, Федор с удивлением отметил, что на телеге вперемешку с телами легионеров лежали солдаты, одетые в кожаные доспехи, очень похожие на те, что носила армия Карфагена. Вряд ли финикийцы стали бы относиться так неуважительно к собственным солдатам, особенно после смерти. А это могло означать только одно — в этом штурме участвовали карфагеняне, стоявшие за сенат.
«Неужели Магон уже привел свой план в исполнение? — еще больше напрягся Федор. — Надо немедленно посетить Ганнибала и все узнать. Хотя нет, сначала домой, убедиться, что с Юлией все в порядке».
— Ганнибал жив? — напрямик спросил Чайка морского офицера, который встречал их караван у сходней на набережной с охраной из десяти бойцов.
— Хвала богам, жив, — ответил офицер, даже вздрогнув от такого предположения, — хотя во время вчерашнего нападения сам водил войска в контратаку и снес немало голов римлян и этих… изменников.
«Значит, Могадор прав, — промелькнуло в голове у наварха, — и посланцы метрополии уже побывали здесь».
— Вчерашнего? — уточнил еще более удивленный Федор, поправляя ремни амуниции, малость поистрепавшейся за время недавних боев. — Значит, мы опоздали всего на день. Он сейчас в городе?
— Да, — кивнул офицер, указав в сторону замка нового тирана, который издали выглядел непострадавшим, — должен быть у себя. Хотя мне он не отчитывается, так что вам стоит самому нанести ему визит, если пожелаете.
— Нанесем, — закончил разговор Федор и, обернувшись к Могадору, добавил: — Ты займись кораблями и людьми. А я должен посетить Ганнибала. Немедленно.
— Расскажите ему, как мы славно бились, — напутствовал наварха командир «Ликса».
— Непременно, — бросил Федор уже на ходу, покидая пристань.
Прогулка по улицам пережившего вторжение города ничуть не способствовала поднятию духа, скорее заставила Федора лишь больше обеспокоиться. Повсюду был слышен запах гари и видны следы крови. А кое-где еще валялись неубранные трупы. Проходя только по нижнему городу, Чайка насчитал штук двадцать таких. Особенно ему запомнился римский легионер, лежавший раскинув руки на ступеньках харчевни. Из груди его торчала рукоять кинжала. Хоть и не мечом, но, судя по всему, удар был нанесен с такой яростью, что пробил панцирь.
Повсюду суетились люди, перетаскивая трупы к кострам в отхожих местах, где они сжигались. Но убитых все равно было слишком много. «Да, жуткая была драка, — думал Федор, опережая очередную телегу с убитыми, которая приблизилась к костру, — видно наши враги не на шутку вознамерились выкурить нас из Тарента».
Солнце скоро должно было зайти, и зажженные по всему городу костры только приближали ночь, сгущая сумрак вокруг. Однако до своего дома Чайка добрался еще засветло. Миновав полуразрушенные особняки соседей, у которых толпились уцелевшие слуги, разбирая завалы, Чайка наконец приблизился к своему дому. И чем ближе он подходил, тем медленнее становился его шаг.
Издалека особняк выглядел целым, но вблизи в глаза бросилось то, что скрыло от них расстояние. На колоннах портиков зияли свежие выбоины от камней и скользящих ударов мечом. Двери в особняк были выломаны.
Оказавшись у входа, Федор увидел согбенную фигуру, сидевшую на мраморных ступенях, и сразу узнал в ней Клеоппа. Плечи тщедушного слуги как-то странно подрагивали, хотя он не издавал ни одного звука. И лишь приблизившись вплотную, Федор понял, что он плачет.
— Клеопп… — осторожно позвал Чайка, словно боялся побеспокоить своего слугу, и вдруг заметил тело мертвой служанки, лежавшее между колонн. Она была изрублена в куски, а на ступенях под ней запеклась лужа крови.
Грек прекратил содрогаться и поднял голову, узнав этот голос.
— Хозяин… — ответил он также тихо, — вы вернулись. Слишком поздно…
— Что ты сказал?! — взревел Федор от страшного предчувствия, и, толкнув его рукой в грудь, повалил слугу на ступени.
Клеопп безвольно опрокинулся на спину, приготовившись к смерти. Он даже не стремился закрыться руками, когда Чайка, обезумев, выхватил фалькату и занес ее над головой слуги. Клеопп лишь смотрел немигающим взглядом мимо Федора в небо над головой.
— Говори, что здесь произошло! — потребовал Чайка, еле сдержав свою руку и больше всего на свете боясь услышать ответ.
— Солдаты… — прошептал слуга еле слышно, словно находился в полузабытьи, — они напали на наш дом и похитили госпожу с вашим сыном.
— Римляне?!!! — взревел Федор. — Римляне похитили Юлию?
Чтобы как-то погасить вспышку дикой ярости, Чайка изо всей силы саданул клинком по ступеньке, вышибая искры рядом с головой Клеоппа. Затем сознание его помутилось. Отбросив со звоном фалькату в сторону, Федор вбежал в дом и увидел картину дикого разрушения. Вся мебель была перевернута вверх дном, разрублена или просто разбита. Все вазы, так любимые Юлией, были опрокинуты на пол. Среди черепков лежало еще несколько тел убитых слуг и финикийских охранников, пытавшихся защитить его дом.
— Ю-ли-я!!! — прокричал Федор, и голос его разнесся эхом по пустым закоулкам огромного дома. — Сынок! Где вы?!!!
Взревев, словно раненый вепрь, Федор бросился наверх по лестнице, где ему была знакома каждая ступенька, и ворвался в спальню. Здесь среди раздавленных армейскими башмаками цветов, которые тоже валялись на полу, лежала еще одна мертвая служанка. Судя по разодранной одежде, над ней надругались прямо здесь, на полу, среди грязи и обломков. А потом убили, перерезав горло.
Потеряв дар речи, словно во сне, Федор долго бродил по комнатам и везде искал Юлию и сына, но не находил их. Он не помнил, как вышел из дома и вновь оказался на ступеньках. Здесь он принялся нервно ходить из конца в конец, и остановился лишь, когда едва не наступил подошвой башмака в кровавое месиво, оставшееся от тела служанки. Только тут он услышал, что Клеопп пробормотал фразу, не сразу дошедшую до его сознания.
— Это были не римляне, господин…
Чайка обхватил еще не отдавшую дневное тепло колонну и простоял так несколько минут. По его обветренному лицу текли слезы. И лишь затем переспросил, немного приходя в себя:
— Как это не римляне, старик? Кто же это был?
— Это были солдаты Карфагена, — ответил Клеопп, смотревший перед собой, — уж я-то знаю…
— Я должен немедленно прибыть к Ганнибалу, — вдруг проговорил Федор, отделяясь от колонны. И удивился звуку своего голоса, раздавшегося в полумраке так буднично, словно ничего не произошло. — Немедленно.
Он разыскал фалькату и резким движением вернул ее в ножны. Поправил съехавший назад шлем. Затем посмотрел на Клеоппа, который поднялся после толчка хозяина, снова сел и продолжал теперь молча сидеть, глядя в сгущавшийся сумрак улицы и что-то бормоча себе под нос.
— Я скоро вернусь, — зачем-то отчитался перед слугой Федор и, развернувшись, направился во дворец Ганнибала.
«Время вечернее, не для приемов. Но придется побеспокоить главнокомандующего, — решил Чайка, шагая сквозь быстро погружавшийся во мрак город не разбирая дороги, — некогда мне расшаркиваться и проявлять любезность. Приду и спрошу обо всем, а там пусть хоть казнит. Все равно».
Он не помнил, как оказался у ворот дворца и столкнулся нос к носу с тем самым капитаном стражи, который уже однажды попытался его не пустить к новому тирану. Теперь же, едва взглянув при свете факелов, горевших за его спиной, на лицо наварха, он не посмел перечить и сразу же проводил его в зал для приемов. Там Федор некоторое время молча буравил взглядом статую какого-то римского героя, оставшуюся от прежних хозяев, и рассеянно слушал звуки, доносившиеся сквозь раскрытое окно со двора, где происходила какая-то суматоха. Слишком много шума было для вечернего времени, но Чайка не обращал на это внимания. Он вообще не обращал внимания ни на что. В минуты вынужденного ожидания в голове наварха стучало лишь: «Юлию и моего сына похитили! Надо их спасти, в погоню как можно быстрее!» Хотя за кем гнаться и куда бежать он не представлял. Лишь какое-то смутное предчувствие говорило ему, что Ганнибал мог знать ответ хотя бы на один из этих вопросов.
— Ганнибал ждет вас, — доложил «гвардеец-паж», появившийся из бесшумно открывшейся двери, ведущей в кабинет тирана. Тот самый, где они вместе ужинали во время прошлого штурма перед самым отплытием.
Федор, слегка покачиваясь, вошел в кабинет и остановился. На этот раз никакой еды на столе не было. Одетый в доспехи Ганнибал сидел в кресле и при свечах рассматривал какие-то карты, лежавшие перед ним.
— А ты молодец, Чайка! Я не ошибся в тебе, — весело приветствовал его новый тиран, еще не успев поднять голову от карты. — Сам прибыл только сейчас, а вот известия о твоем плавании дошли до меня уже давно. Римляне просто в дикой ярости.
— Я тоже, — едва смог вымолвить Федор. Сняв шлем, он обхватил и прижал его правой рукой к панцирю.
— Что случилось? — только сейчас Ганнибал, услышав непривычные нотки в голосе своего военачальника, оторвался от карты и пристально взглянул на стоявшего перед ним наварха. Больше он ничего не уточнял, поняв, что речь идет не о результатах похода, хотя он и ожидал услышать о них из уст самого Федора, пожаловавшего к нему в неурочный час. С некоторых пор Ганнибал перестал проводить военные советы по ночам.
— Во время последнего нападения, — выдавил из себя Федор, не глядя в глаза Ганнибалу, — мой дом был разгромлен…
— Да, на твоей улице многие пострадали, мне докладывали, — кивнул Ганнибал, перебив его, — особняк Атарбала сгорел. Эти ублюдки не задержались в городе даже до заката, но успели натворить немало. Уверен, ты видел, сколько солдат и простых жителей полегло на улицах. Но не беспокойся, я щедро отплачу тебе за службу.
— Они похитили Юлию… — закончил Федор стеклянным голосом, — и Бодастарта.
— Твоя женщина и сын похищены? — Ганнибал резко отбросил карту, вставая. — Я не знал…
Он вскочил со своего места и, пройдя мимо Федора, развернулся к окну, сквозь которое были видны погребальные костры.
— Как же они смогли, — проговорил Ганнибал, размышляя вслух, словно позабыв про стоявшего рядом Чайку. — Когда успели? Наверное, тот купеческий корабль… Единственный, который во время боя покинул захваченную гавань.
— Кто это был? — спросил Федор, к которому постепенно стало возвращаться самообладание. Тело и разум вновь стали слушаться его, но в душе он ощущал глыбу льда, которая давила его.
— Это был корабль одного из греческих купцов, что служили нам, — ответил Ганнибал, не поняв вопрос, — быть может, он сбежал сам, а может его заставили. Я немедленно прикажу разыскать его слуг. Наверняка кто-то остался. И скоро мы узнаем подробности, ведь поначалу я не придал этому значения.
«Уж не Сандракис ли задумал мне отомстить? — пронеслось в пустой голове разбитого горем наварха. — Неблагодарная сволочь. Если так, то я найду его и на ленты порежу».
— Кто напал на город? — повторил вопрос Федор, хотя информация о купце его тоже заинтересовала.
— Ах, ты об этом, — кивнул Ганнибал, посмотрев на него, — это были римляне из флота Марцелла, который был просто взбешен твоими победами прямо под носом у сената. На этот раз он подготовился лучше. Их было втрое больше, а штурм оказался настолько мощным, что я вообще едва удержал город. Был момент, когда легионерам даже удалось почти на день захватить гавань и прилегающие районы. Но мы все равно вышвырнули их отсюда.
— Говорят, — выдохнул Федор, переступивший с ноги на ногу, — что с ними были и солдаты Карфагена.
— Ты неплохо осведомлен для человека, который лишь недавно вернулся в город, — проговорил Ганнибал, но не стал усмехаться, как обычно, щадя чувства Федора. — Да, ты прав, Чайка. В этом нападении участвовали пять кораблей наших лучших друзей. Солдаты сената, который я некогда защищал, атаковали мой город и попытались захватить даже мой дворец. Впрочем, Карфагену не привыкать нападать на соплеменников.
Вспоминая недавние события, Великий Пуниец вновь обернулся к окну и окинул взглядом гавань, немного помолчав.
— Они так яростно его штурмовали, а когда я сам повел солдат в контратаку, — спустя некоторое время вновь заговорил Ганнибал, отвернувшись от окна, — могли сто раз убить меня, но не сделали этого. Видимо, у них был приказ захватить меня живьем и доставить в Карфаген. Наверное, сенаторы спят и видят меня распятым.
Лишь сейчас Федор вспомнил, что краем глаза отметил многочисленные следы штурма, которому подвергся дворец Ганнибала. Ликвидацией этих следов отчасти и объяснялась суматоха во дворе.
— Но, — тиран положил руку на плечо Федора, — меня захватить им не удалось. И тогда кто-то решил захватить твоих близких. Не знаю, связаны ли эти события или все это только роковая случайность. Однако что-то говорит мне, что за Юлией охотились специально. Наверняка у тех, кто напал на твой дом, был осведомитель из местных, быть может, даже сам купец, вероятно бежавший на корабле.
Ганнибал помолчал, видя, что Федор все еще не в себе.
— В любом случае мы скоро узнаем, кто это и остался ли здесь кто-то из его слуг, чтобы рассказать нам хотя бы часть правды. Присядь.
Федор сел, точнее рухнул в ближайшее кресло. А Ганнибал подошел к дверям и, открыв их, подозвал дежурившего там гвардейца. Отдав вполголоса какие-то приказания, тиран вернулся к столу.
— Скоро всех, кто знал хозяина корабля в этом городе, приведут сюда, если не найдут его самого, — проговорил Ганнибал, сворачивая свиток с картой. — А теперь все же расскажи мне, как прошло плавание.

Глава вторая
Оружие победы

Свой шатер Леха Ларин поставил на холме, подобно ханам еще не народившейся орды. И все для того, чтобы иметь возможность воочию наблюдать результаты бомбардировки катапультой Архимеда уже полуразрушенных укреплений греческого города. Его недавний маневр в дельте превзошел все ожидания. Когда корабли и конница скифов появились под стенами Истра, греки пришли в замешательство. Они ждали со дня на день гонцов с известием о разгроме скифов, а не столь огромное воинство, моментально обложившее город с суши и моря.
Не успел Ларин окружить греческую колонию, как получил весть от Арсака, о том, что прибыли подкрепления — мощный флот, который, вмешавшись в события, за несколько дней довершил полный разгром греческих сил в дельте. Оставшиеся корабли антискифского союза позорно бежали. И Ларин со своего холма даже лично мог наблюдать, как однажды вдоль побережья прокрались несколько триер. Это были греки, которые даже не пытались оказать помощь осажденным, поручив их самим себе. То есть оставив на милость адмирала.
— Не надо их атаковать, — остановил порыв Токсара Ларин, которому это зрелище доставило истинное удовольствие, — пусть бегут. Они разнесут нужные нам вести.
Проводив триеры беглецов взглядом, адмирал отдал приказ о штурме Истра. Город был небольшим и сопротивлялся недолго. Особенно после того как часть флота скифов в виде шести новехоньких квинкерем прибыла под стены осажденного города, усилив осадную артиллерию. Теперь Ларин мог бомбардировать его и с моря. Вернее со стороны узкого и длинного залива, служившего городу внутренней гаванью и отделенного от моря полуостровом. Много сил на то, чтобы прорваться в гавань и полностью оккупировать ее, не понадобилось. Греки едва могли сдерживать атаки скифов, обороняясь на стенах, не помышляя об открытом сражении и надеясь на помощь извне. Несколько перебежчиков сообщило, что община Истра выставила для сражений в дельте большой отряд гоплитов, который Ларин уже разбил. И поэтому защищать город было почти что некому.
— Отлично, — веселился адмирал, вспоминая о том, что когда-то, после предательства Иседона, его везли именно в этот город, — значит, скоро двинемся дальше. А ну-ка, Каранадис, пускай в дело катапульту Архимеда. Не зря же мы ее от самой Италии тащим.
Оружейник с радостью и особой тщательностью выполнил это приказание. К тому моменту, как гигантская катапульта Архимеда была готова и установлена на вершине холма в непосредственной близости от стен, город находился на последнем издыхании. Но Ларин, уже давно отправивший конные отряды Аргима в обход с задачей прощупать оборону следующего города на пути, Томы, получал только успокаивающие вести и был уверен, что никто не придет на помощь в ближайшие дни. Защитники Том сами готовились к обороне. Союз, созданный для общей войны против скифов, после первого же разгрома разваливался на глазах. Впрочем, Ларин был далек от мысли, что война скоро закончится. Его разведка приносила разрозненные сведения о продвижении корпуса фиванцев, который застрял где-то под Аполлонией. Да и афинская эскадра могла-таки появиться в самый неподходящий момент. О ней много говорили, но до сих пор ее никто не видел. Это настораживало адмирала, который предпочитал знать о передвижениях своего противника. А потому Ларин приказал флоту неусыпно следить за морем, а сам торопился быстрее покончить с Истром и двинуться дальше.
— Давай! — махнул рукой адмирал артиллеристам, сгрудившимся вокруг гигантской машины, валуны для которой доставляли сюда подводами.
Катапульта издала протяжный стон, скрипнув своими мощными балками, и разогнулась, забрасывая снаряд в город. Глыба с видимой легкостью оторвалась от земли, просвистела над стеной и упала вниз далеко за ней, угодив в крышу какого-то строения. Страшный грохот, который был слышен даже здесь, означал меткое попадание.
А обрушившийся сразу вслед за этим целый дом окончательно деморализовал защитников, но только раззадорил Леху.
— Нормально для начала, — кивнул адмирал, который наблюдал за обстрелом. — Давай, наводи на ворота.
Но следующий выстрел в ворота не попал, а ушел чуть в перелет, ударившись в башню. От мощного сотрясения несколько солдат вышибло с нее и они рухнули вниз, прямо на головы пехотинцам скифов, которые лезли сейчас на стены, штурмуя город. Часть башни обрушилась вниз, обнажив площадку, на которой оставалось всего два лучника.
— Осторожнее, — предупредил адмирал, — своих не зашиби.
С третьего раза глыба угодила точно в цель. Удар пришелся в окованные металлическими лентами балки ворот, которые брызнули щепками во все стороны. Глыба же, пробив преграду, остановилась с другой стороны, уже на улице.
— Камень в основание города, — пошутил Леха, — ну вот и все. Дело сделано.
Последние слова относились к тому, что третьим выстрелом катапульта Архимеда открыла скифам свободный вход в город, практически уничтожив ворота. В образовавшуюся брешь тотчас устремились пехотинцы, и немногочисленные защитники города даже не успели толком среагировать, спустившись со стен, так быстро все произошло. Когда пехота отогнала горожан подальше от ворот, внутрь ворвалась конница Аргима, и все было кончено буквально за какой-то час.
Оккупировав город, Ларин решил осмотреть свои новые владения, но впечатлен особенно не был — городишко был так себе: базарная площадь, несколько греческих храмов, посвященных богам, которых он презирал, дома купцов, склады. Все как обычно. Его всадники растеклись по улицам, загоняя испуганный народ в дома до особого распоряжения и хватая в плен всех, кто был похож на «отцов города», с тем, чтобы после адмирал мог потолковать с ними подробнее. Уцелевшие еще жители спешили разбежаться по норам, предвидя разграбление города, но Леха запретил крушить и грабить Истр. Как-никак, это теперь была скифская территория. Проезжая мимо одного их храмов, взгляд нового хозяина города задержался на стайке длинноволосых полуголых девиц, облаченных в невесомые туники, которые не особенно стремились убежать от ворвавшихся в город солдат, а скорее наоборот, всячески привлекали к себе внимание, разбрасывая им под ноги какие-то лепестки.
— Это кто такие? — уточнил Леха у Каранадиса, которому приказал держаться поближе, как раз на случай переговоров с местным населением. — Что-то они не кажутся испуганными. Не бегут от нас как от завоевателей, а словно приветствуют.
— Это храмовые проститутки, — охотно объяснил грек, — им нечего бояться. Их дело ублажать всех желающих.
— Кто? — не поверил своим ушам адмирал, разглядывая стройных гречанок со всевозрастающим интересом.
— Эти девушки дарят себя совершенно бесплатно всем посетителям храма своей богини, — пояснил Каранадис, во взгляде которого мгновенно зажглась похоть, едва он узрел полуобнаженных девиц, — у нас такое бывает, не везде, но есть. Этот обычай перешел к нам от восточных народов. Храм содержит проституток, а они бесплатно утешают посетителей. Так у храма больше прихожан.
— Интересный вариант, — усмехнулся Ларин, придерживая коня напротив стайки девиц, — можно сказать, рекламная акция.
— О чем вы? — на этот раз недопонял грек.
«Давненько я что-то Исилею не видел, — поймал себя на мысли Ларин, вспомнив огненную амазонку, не дававшую ему покоя, — никто меня не преследует с интимными целями, даже скучно как-то стало. Надо бы развлечься немного, а то все война, война».
— Не бери в голову, — ответил он Каранадису, который не сводил взгляда с девиц, обступивших коней со всех сторон и улыбавшихся так, словно они были освободителями, — а лучше прикажи привести парочку, нет, давай сразу трех ко мне в шатер. Я хочу немного отдохнуть перед продолжением похода.
— А кого из них вы желаете? — услужливо уточнил Каранадис, слегка озадаченный аппетитами хозяина.
— Выбери на твой вкус — хотел было отмахнуться Ларин, но потом передумал: — Давай вот эту, длинноногую, вот ту, что с самыми длинными волосами и еще вон ту, с обширной нижней частью. И, пожалуй, на сегодня хватит.
— А не позволите и мне выбрать одну? — жалобно попросил грек. — Я так давно не видел красивых женщин.
— Неужели? — усмехнулся Леха. — А как же те, с которыми я постоянно видел тебя в обозе. Ты же вроде семьянин.
— Ну, это ведь было давно, — протянул Каранадис, похотливые глазки которого поглядывали на многочисленных прелестниц и едва не разбегались в стороны.
— Штурм дельты начался всего несколько дней назад, — напомнил Леха, но махнул рукой, — ладно, выбери себе одну. Остальных отдайте солдатам, пусть позабавятся. Главное, сильно не пей, ты мне завтра понадобишься. А этих троих пусть отвезут ко мне в шатер, пока я заканчиваю осмотр города.
И Ларин отдал в распоряжение Каранадиса пятерых всадников эскорта, а с остальными отправился дальше. Осмотрев порт и склады, Леха остался доволен. В городе было захвачено множество припасов: строевого леса, смолы, оружия, которым можно было вооружить новобранцев, еды и вина. Даже две полностью снаряженные биремы, которым теперь предстояло пополнить флот скифов. А в доме одного из купцов, прилегавших к главной площади, даже обнаружилось несколько бочек с золотыми монетами, не иначе городская казна, которую не успели вывезти. Приказав погрузить золотой запас в телегу и отправить к себе в шатер, Ларин с удовольствием вспомнил, что его там уже должны ждать сразу три прелестницы. Обратный путь он проделал быстро. Правда, спрыгивая с коня, он вдруг ощутил накопившуюся за день усталость, но ее как рукой сняло, когда он шагнул в шатер. Там под охраной одного воина находились все три гречанки.
— Эх, — пробормотал Ларин, жестом выпроводив охранника на воздух, — если б я был султан.
Он остановился на пороге, присматриваясь в полумраке горевшей жаровни к трем сидевшим на ковре прелестницам. Пока он размышлял, с кого же начать утоление страсти, медленно расстегивая ремни панциря, неожиданно сразу две красавицы гречанки встали и приблизились походкой пантеры. Они обе стали помогать ему разоблачаться, сняв и отбросив в сторону сначала ножны меча, затем освободив его от панциря и медленно стянув тунику.
— Вот это профессионализм, — пробормотал удивленный Ларин, которого гладили тонкие пальчики по разгоряченной от скачки груди и спине, заставляя содрогаться от блаженства, — похоже, я стал бы частым посетителем этого храма, если бы тут жил. Только бы не подцепить от этих свободных профессионалок что-нибудь ненужное, а то некогда было искать серьезную женщину.
Но эти соображения уже не могли его остановить. Они схлынули под напором вожделения, захлестнувшего мозг адмирала. Он прижал к себе ту гречанку, что имела самый хрупкий стан и самые длинные волосы, но при этом немалых объемов грудь. И, лизнув ее за ухом, толкнул на ковер, прошептав:
— Начнем с тебя, а там поглядим, насколько меня сегодня хватит.
Девушка откинулась на спину в ожидании. А Леха скинул исподнее и бросился на нее, как дикий кабан, боясь лишь раздавить это хрупкое создание своей массой. Но гречанка оказалась не такой уж слабой, она обхватила адмирала своими бедрами, позволяя войти в нее как можно глубже, и так громко стонала, что Леха даже на мгновение представил, как веселится сейчас его охрана. Ко все возраставшему удивлению местными привычками, скоро добавилась новая порция ощущений. Им не дали долго быть в одиночестве. Вторая «отвергнутая» красотка притерлась к нему сзади своими грудями и повисла, обхватив руками и поглаживая его. Ларину такой двойной капкан даже понравился. Закончив с первой, он слез с нее и занялся второй, которая так долго напрашивалась на его внимание.
— Ох, уже мне эти греки, — веселился адмирал, входя в нее, — не дадут помереть от тоски.
А когда он закончил и с этой, то, отдохнув немного и выпив вина, припасенного по такому случаю в шатре, смог наконец уделить время и третьей прелестнице, незаслуженно «забытой» в углу шатра. Это была та самая гречанка, которую Ларин просто не мог не заметить даже на площади. И прежде всего из-за ее задних габаритов. «А что еще русскому человеку надо, кроме габаритов? — философски размышлял разомлевший адмирал, приводя гречанку в позицию „вид сзади“ и сливаясь с ней в экстазе, — тут хоть есть, что пощупать».
Так он развлекался весь вечер и всю ночь, пока окончательно не выбился из сил, провалившись в хмельной сон. В общем, победу над Истром Ларин отпраздновал по полной программе.

Наутро, выгнав служительниц странного культа обратно в город, Ларин с удовольствием умылся, перекусил и вернулся к армейской жизни.
«Надо отправить гонцов к Иллуру с известием о победах, — решил он, выходя из шатра уже в доспехах и осматривая окрестности, — а то он, наверное, забыл про меня, пока за своими гетами по степи гоняется».
Город, захваченный скифами, жил уже почти мирной жизнью. На стенах и у метательных орудий в башнях дремали скифские пехотинцы. У разрушенных ворот возились плотники, ремонтируя то, что вчера так лихо разрушили артиллеристы. Морпехи, не принимавшие участия в сражении, отдыхали на палубах своих кораблей в гавани. Вокруг стен разъезжали отряды всадников, патрулируя окрестности. Один из таких разъездов, показавшийся из-за восточной башни, направился прямиком к шатру главнокомандующего.
Изучив всадников взглядом, Ларин узнал в них разведчиков Аргима.
— Ну, — поприветствовал Леха их командира, не дав вымолвить и слова, — что Аргим хотел сообщить мне?
— Он приказал передать, что мы достигли укреплений и объехали все владения Том, от моря и до самого конца крепостной стены, не ввязываясь в сражение, — сказал всадник не спешиваясь, как было заведено у скифов, — греки готовят город к серьезной обороне. Аргим считает, что взять его будет намного труднее. В городе много солдат и метательных орудий. Говорят, и конницы немало, но мы ее не видели. Она вся находится в городе или за стеной.
— О чем это ты говоришь? — не понял Ларин. — О какой еще стене?
— От города на побережье моря, — пояснил охранник, — до берегов большой реки выстроена стена.
— Ее можно обойти? — озадачился Ларин, не ожидавший такого подвоха.
— Нет, — спокойно ответил скиф, — пешком или на коне обойти нельзя. Только на лодках. Но в стене есть несколько ворот.
— Высокая? — уточнил адмирал, уже предчувствуя затяжной штурм, на который он совершенно не рассчитывал.
— Нет, — также бесстрастно ответил всадник, — где в два, а где в три человеческих роста.
«И когда эти сволочи успели построить свою Великую стену, — мысленно выругался Ларин, — китайцы, хреновы, чтоб вас разорвало».
— Ясно, — кивнул Леха, посмотрев на солнце и уже обдумывая план новой операции, которая начала складываться у него в голове, — свободны. Передайте Аргиму, что я хочу видеть его немедленно.
Всадник хлестнул коня и ускакал вместе со своим отрядом, подняв облачко пыли.
Некоторое время адмирал молча стоял, созерцая море и гавань, в которой находилась его ударная сила, абсолютно бесполезная, если вести войну на суше. Но море было неподалеку, и Леха не терял надежды на лучшее. Еще вчера он был уверен, что, имея массу конницы, просто разобьет армию противника, окружит Томы и принудит город сдаться. А если понадобится, то применит катапульту Архимеда и другие орудия, не прибегая к штурму с моря. Однако теперь все выглядело несколько иначе. Действия его конницы, если враг не покажется из-за своей стены, перегородившей всю сушу, были практически бесполезны. Если только ее не перекинуть морем в тыл противнику.
«Интересно, есть ли вторая стена с другой стороны города?» — размышлял Ларин, наблюдая за чайками. О наличии мощных укреплений вокруг Том разведка ему докладывала, но, до того как он разделался с силами врагов в дельте, его это не особенно волновало. Тогда это была далекая перспектива. Но теперь эта перспектива ломала все его планы налететь лихим кавалерийским наскоком, выжечь всю землю вокруг города-жертвы, лишить его возможности снабжения с моря и суши, а затем принудить сдаться. На пути кавалерии просто оказалась стена. А это означало пехотные операции на довольно протяженном участке. С другой стороны, можно было бросить все силы на приступ самой цитадели, но Томы, как сообщали разведчики, с моря выглядят практически неприступными. А кроме того, даже в случае осады с моря, стена даст им возможность получать подкрепления и припасы по суше. Так что, можно было здесь увязнуть надолго. Но не ждать же у моря погоды. Положение от этого могло стать только хуже. Надо было атаковать в любом случае.
«Ладно, дельту-то я взял, — подбодрил себя Леха, — и с этой обороной как-нибудь справлюсь».
Вдруг ему в голову пришла такая дерзкая мысль, что отогнать ее он так и не смог. Слишком уж она ему понравилась, несмотря на все видимые недочеты.
— А где мои сотники? — подумал вслух Леха, оборачиваясь к солдатам, охранявшим его шатер. — Что-то давненько я не водил их в атаку. И где, кстати, Каранадис. Тут для него работенка имеется.

Глава третья
Новое задание

Собравшись с духом, хотя нелегко было вытеснить из головы пульсирующие мысли о Юлии и сыне, Федор рассказал о победоносном плавании. Ганнибал жаждал подробностей. И Чайка обстоятельно рассказал о том, как пустил на дно целый караван с зерном для Неаполя, как принял сражение с римским флотом почти на виду у столицы. И в двух словах поведал о пиратском налете на остров Илву. Тиран не перебивал его, и по лицу Ганнибала было видно, что он страшно доволен этим плаванием.
— Молодец, Федор, — похвалил его главнокомандующий, позволив себе впервые усмехнуться, — я не зря назначил тебя навархом в этом походе. Я не ошибся. Мне доносят, что после твоего налета на караван с зерном гарнизоны легионеров, расквартированные вокруг Неаполя, испытывают сильную нехватку продовольствия и даже близки к голоду. Они и без того довольно долго ждали подвоза хлеба, так что твой внезапный удар пришелся как нельзя кстати. Особенно в преддверии нового наступления, которое я собираюсь предпринять как раз на этом направлении.
Ганнибал просто сиял от радости, словно и не было никакого налета на Тарент, который едва не перешел в руки неприятеля.
— А уж сражение у самой Остии, напротив морских ворот Рима, просто великолепно! Такой дерзости сенаторы от меня не ожидали. Они полагают, что заперли меня в Южной Италии, далеко от своих стен. Но это спокойствие обманчиво. И ты, Чайка, только что напомнил им о том, что армия и флот Ганнибала по-прежнему могут проникать в любую часть италийских земель, если только захотят. Это заставит сенаторов поумерить свой пыл.
— Но я потерял две трети флота, — напомнил Чайка, — и теперь у нас недостаточно кораблей для больших операций на море.
— Это не так страшно, как тебе кажется, — отмахнулся Ганнибал, переставив подсвечник чуть в сторону от себя, — в ближайшее время самыми важными будут операции на суше. А флот мы восстановим. Верфи в Испании и на Сицилии работают на полную мощность, да и Сиракузы нам не откажут в помощи.
В общем, новый тиран был доволен результатами морского рейда и обещал наградить за это своего военачальника, так успешно прошедшего боевое крещение в роли наварха. Как ни странно, к концу рассказа Федор и сам немного успокоился, вновь переживая радость победы и невольно отвлекшись от своего горя. Ганнибал приказал принести ужин и предложил Федору присоединиться. До рассвета было еще достаточно времени, а он собирался еще кое о чем переговорить с ним. Федор вынужден был согласиться. А вылив вина, расслабился еще больше. Мысли его прояснились, голова заработала лучше. За разговором они не заметили, как пролетело больше двух часов.
Но стоило раздаться острожному стуку в дверь, как Федор вновь напрягся. За дверью послышалась какая-то возня и, когда она отворилась, на пороге возник незнакомый офицер, на кирасе которого отразилось зыбкое пламя свечи. В кабинете тирана царил полумрак. Ганнибал, закончив дела с картами, предпочитал сейчас слабое освещение.
— Мы привели слугу этого купца, — доложил офицер, обращаясь к Ганнибалу, когда тот дал ему такое разрешение, — больше никого отыскать не удалось. Сам купец либо убит, либо сбежал на своем корабле вместе с римлянами. Да и этот сильно нервничает, и даже пытался сбежать из дома, когда узнал, что ему надлежит явиться во дворец. Говорит, что не знает, где его хозяин. Но я уверен, врет.
— Ну давайте его сюда, — приказал тиран, отставляя бокал вина, — мы сами побеседуем с ним немедленно. А вы постерегите дверь.
Офицер кивнул и сделал знак своим солдатам, которые немедленно втолкнули в зал рослого грека, одетого в кожаную жилетку, холщовую рубашку с длинными рукавами, широкие штаны, перехваченные не менее широким красным поясом, и башмаки на толстой подошве, подбитой гвоздями. На запястьях у него тоже были зачем-то надеты кожаные ремни, как «напульсники» у штангистов, словно он выполнял тяжелую работу. Несмотря на помпезную одежду, выглядел вошедший крайне неопрятно, и своим видом этот бородатый человек, с испачканными в земле руками, словно недавно копался в саду, вызвал у Федора отвращение. Едва взглянув в лицо, Чайка понял, что не знает и никогда не видел его. Однако это не помешало предположить ему, что грек, а это был грек, что-то знает о своем господине и, возможно, о Юлии с ребенком.
Офицер, вместе с тремя солдатами, встали позади пленника.
— Кто ты и почему пытался бежать? — спросил Ганнибал, оставаясь спокойным, чтобы вызвать трепет и уважение у подчиненных.
Но это не произвело сильного впечатления на грека, который, как показалось Федору с первого взгляда, не очень-то уважал местную власть, видимо сожалея о прошлых временах, когда его соплеменники заправляли здесь всей торговлей.
— Я лишь ничтожный слуга своего хозяина, — промолвил грек и по его лицу скользнула наглая ухмылка, — меня зовут Клеоникс.
«Он либо глупец, либо действительно так ненавидит нас, что не боится, — предположил Федор, молча изучавший лицо стоявшего перед ним, — и даже готов на смерть. Странно».
— Скажи нам, как зовут твоего хозяина, — приказал Ганнибал, по-прежнему не вставая с кресла.
— Его зовут Сандракис, — процедил сквозь зубы грек, руки которого были свободны, и это обстоятельство почему-то беспокоило Чайку, хотя оружия у грека не могло быть после обязательного обыска охранниками Ганнибала.
— Сандракис? — невольно вырвалось у Федора, который при этом имени подался вперед в своем кресле и даже встал. — Ты сказал Сандракис?
— Да, так его зовут, — проговорил Клеоникс, переминаясь с ноги на ногу.
— Ты что, знал этого купца? — удивился в свою очередь Ганнибал, заметив, как встрепенулся Федор.
— Знал, — коротко ответил Чайка и, не желая вдаваться в подробности, чтобы не рассказывать Ганнибалу о своей тайной вылазке, напомнил Клеониксу, — ты еще не ответил, почему пытался бежать.
При этом Чайка бросил вопросительный взгляд на главнокомандующего, но Ганнибал, похоже, не возражал, чтобы дальнейший допрос вел сам Федор.
— Это ошибка… — забормотал грек, и глаза его забегали, — я не пытался бежать. Я всецело предан…
— Пытался, — вставил слово офицер охраны, — едва мы подошли к дому Сандракиса, он увидел нас и выпрыгнул через окно, намереваясь скрыться в сторону порта. Но его перехватил один их моих людей. После этого он перестал сопротивляться и последовал за нами, поэтому мы его не связали.
— Ты хотел сбежать на корабле, так же как твой хозяин? — выпалил Федор, вдруг потеряв самообладание и делая шаг вперед. — У тебя в гавани лодка. Вы оба помогали римлянам, но ты не успел сбежать вместе с ними? Говори! Ты видел, как на корабль Сандракиса во время штурма поднималась женщина и ребенок?
— Нет, я не видел… — попытался вымолвить грек, но мощный удар в челюсть поверг его на пол.
— Твой хозяин помог римлянам похитить их? — рявкнул Федор и, не дожидаясь ответа, нанес новый удар в лицо, расквасивший слуге Сандракиса нос.
Когда по разбитому лицу потекла кровь, грек, до сих пор державшийся молодцом, так, что Федор был готов уже поверить в его невиновность, вдруг сломался.
— Хозяин бросил меня! — выпалил он в ярости, вскакивая на ноги с неожиданной ловкостью. — Бросил здесь, хотя обещал забрать с собой из этого вонючего города. Но мы помогали не римлянам. Это солдаты Карфагена просили его указать нам дом, где живет командир двадцатой хилиархии, чтобы взять в плен его семью. И хозяин указал. С большим удовольствием указал, потому что ненавидел того человека.
— И ты помогал ему? — скрипнул зубами Федор. Так сильно, что едва не раскрошил.
— Да, — отплевываясь кровью, визгливо прокричал грек, — я лично помогал солдатам схватить женщину и ребенка и провел их на корабль. А потом, когда дело было сделано, Сандракис отправил меня домой за бумагами, которые хотел взять с собой. Вернувшись, я обнаружил, что корабль отплыл.
— Он просто предал тебя, — усмехнулся Федор, услышав почти все, что хотел, — использовал и выбросил. А теперь ты решил сбежать сам, иуда. Куда направился корабль?
— Зачем тебе это знать? — выкрикнул грек, и Федор заметил, как тот нервно дернулся и положил левую руку на правое запястье.
— Потому что командир двадцатой хилиархии перед тобой, — отчетливо произнес Чайка.
— А! Значит, это твое отродье мы помогли выкрасть, — расхохотался грек, уже не ломавший комедию, — как бы не поступил со мной Сандракис, я счастлив! Я отомстил финикийцам за все, что они сделали с моей семьей и моим городом. Я ненавижу вас! И тебя, Ганнибал, больше всех!
Он, ловким движением выхватил из-под кожаного ремня на запястье небольшое лезвие и попытался метнуть его в Ганнибала, словно заправский ниндзя. Охранники, стоявшие позади, не видели этого. Но Федор видел. Он давно ждал чего-то подобного.
Ударив сверху по руке, Федор изменил полет тонкого лезвия и оно, пролетев пару метров, вонзилось в массивную ножку стола. Вырвавшись из потянувшихся к нему рук охранников, Клеоникс рванулся в сторону открытого окна, но Чайка быстро выхватил фалькату и достал его мощным ударом по голове сзади, расколов надвое череп. Грек упал замертво. И вокруг него за несколько секунд натекла целая лужа крови.
— Я благодарен тебе, Чайка, ты снова спас мне жизнь, — проговорил тиран, выдергивая лезвие из ножки стола и поднося его к пламени свечи, чтобы рассмотреть, — занятная вещица. Но теперь мы не узнаем, куда же уплыл корабль. Хотя предположить можно.
Встав, Ганнибал посмотрел на мертвого грека и приказал охранникам:
— Приберитесь тут.
Затем перевел взгляд на Чайку, также смотревшего на убитого им предателя.
— Так почему тебя ненавидел Сандракис? — в задумчивости проговорил Ганнибал, пристально взглянув на Федора. — Впрочем, это уже не важно. Пойдем в другой зал. Пока тут убираются, мне нужно с тобой многое обсудить.
Пройдя в соседний кабинет, который оказался вдвое больше прежнего, Ганнибал расположился в удобном массивном кресле с высокой спинкой и кивнул Федору на соседнее. Оба кресла, как и десяток таких же, стояли у длинного стола, который Федор узнал сразу, несмотря на царивший полумрак, — большое помещение освещалось сейчас лишь двумя чадящими факелами, горевшими далеко на стенах. Здесь часто проводились заседания военного совета. Вдоль длинного стола выстроились в ряд кресла, а за их спинками, словно охранники, возвышались фигуры греческих и римских героев. А может быть и богов.
— Пусть принесут вино и фрукты сюда, — бросил Ганнибал вошедшему вслед за ним офицеру, а когда тот исчез, замолчал на длительное время. Федору, смотревшему на него в зыбком свете, даже показалось, что он уснул.
Но когда появившийся слуга поставил на стол кувшины с вином и несколько подносов со сладостями, Ганнибал оживился. И Чайка по его лицу понял, как устал за время недавнего штурма этот «железный» человек, которому не давали покоя ни днем, ни ночью его многочисленные враги.
— Нет, не дадут мне сегодня спокойно поесть, — усмехнулся он, отпивая вина и оборачиваясь к окну, за которым уже брезжил рассвет, — впрочем, как и поспать. Ну да ладно…
Ганнибал отпил глоток вина, посмаковал его и посмотрел на Федора, который с отрешенным видом потягивал вино, размышляя о том, куда мог отправиться корабль с его женой — а в душе он уже давно считал ее именно женой — и ребенком. По дороге к Таренту его эскадре попадалось несколько торговых судов, большая часть из них плыла к Сицилии, а одно судно шло в открытое море. Тогда он не придал этому значения. А сейчас переживал о том, что мог бы легко перехватить похитителей, если они плыли на том корабле. Но не сделал этого.
«Хотя кто знает, куда уплыл этот корабль, — горестно размышлял Чайка, — если штурм города проходил при поддержке римского флота, то, возможно, этот „торговец“ присоединился к нему, когда римлянам пришлось возвращаться назад. Может быть, сейчас она уже в руках Марцелла, который, не дрогнув, отправит свою дочь на смерть».
Однако Федора сильно смущало участие в этой операции солдат карфагенского сената и тот факт; что искали именно его семью. Значит, тот, кто послал этих солдат, хотел уязвить именно его. У Федора напрашивался только один ответ. Хотя это могло быть и ошибкой. Марцелл еще в пути мог разузнать через своих шпионов, что флотом, который так унизил римские морские силы, командовал именно Чайка, и отдать приказ наказать во время уже запланированного штурма именно его, решившись на то, чтобы причинить вред дочери. Пленников могли переправить в Среднюю Италию, но с таким же успехом Юлию могли отвезти и на Сицилию, в один из портов, подвластных пока сенату Карфагена. Ведь теперь, а это было уже свершившимся фактом, сенаты Рима и Карфагена действовали заодно.
— Вернемся к делам, — вывел его из состояния задумчивости Ганнибал, словами, совпавшими с мыслями самого Федора, — я сочувствую твоему горю, но ты все еще мой военачальник и я на тебя рассчитываю. Боги помогут нам, а корабль мы разыщем. Вероятно, он поплыл к Сицилии, поскольку именно туда направились римляне после сражения. Конечно, в море они могли и развернуть флот, но что-то подсказывает мне, что их следы надо искать на Сицилии. А у меня к тебе как раз очень важное поручение, связанное с этим островом.
Федор навострил слух, у него появлялась перспектива, несмотря на войну, немедленно заняться поисками свой семьи. А сейчас он хотел только этого. И если бы Федор не был связан необходимостью воевать за Ганнибала, то немедленно отправился бы на поиски, наплевав на все военные действия в регионе. С той минуты, как пропала Юлия и Бодастарт, ему было совершенно все равно, как развивается война. Но Великий Пуниец вернул его на землю. Именно продолжение войны требовало его непосредственного участия.
— Сенат Карфагена сделал свой шаг, — проговорил Ганнибал, переходя к сути, — показав, кого он боится больше всего. Теперь ход за мной. Вернее, за тобой, Чайка.
Федор поневоле округлил глаза. До такого уровня его ответственность еще не доходила.
— Ты помнишь, где сейчас мой брат со своей армией, — направил его мысли в нужное русло Великий Пуниец, — там же, где и твоя хилиархия, командиром которой ты все еще являешься. Незадолго до начала штурма я получил сведения, которые полностью подтверждают все, что ты мне рассказал. Твой друг Магон был с тобой откровенен. Гасдрубала специально заманили в пустынные земли Ливии, где его ждала большая армия под командой спартанца Эндимиона. Произошло уже два сражения, но Гасдрубал не смог продвинуться в сторону Карфагена и отступил дальше в пустыню, где и стоит сейчас лагерем в ожидании новой битвы с Эндимионом, у которого вдвое больше людей.
Федор молчал, не понимая пока, как именно он сможет помочь в этой битве титанов. А Ганнибал между тем встал и прошелся вдоль стола, осматривая фигуры богов, выступавшие из полумрака.
— Гасдрубал великий полководец и он, в конце концов, справится с Эндимионом. Однако у него уйдет на это больше времени, чем мы планировали. А это значит, что ему надо немного помочь. И поможешь ему ты.
— Я? — Федор не поверил своим ушам. — Но как?
— Не только у сената есть свои тайны, — проговорил Ганнибал как ни в чем не бывало, продолжив свой медленный путь мимо статуй богов. — У меня почти готова к отправке новая армия, которую я давно собираю в горных районах Сицилии. Эта армия меньше армии сената, но ее своевременное вмешательство склонит чашу весов победы на нашу сторону. Почти восемь тысяч человек и флот, способный перевезти их в Африку, ожидают на Сицилии моего приказа. До сих пор я медлил с отправкой этой армии.
— Но почему? — не выдержал Федор. — Ведь ваш брат давно уже разбил бы войска сената и взял Карфаген.
— Во-первых, я еще не успел полностью укомплектовать ее, немного мешали римляне, не оставлявшие меня в покое, — снизошел до объяснений тиран, — а во-вторых, у меня не было подходящего командира, который сможет возглавить ее в этом походе.
— Но ведь у вас же есть Атарбал, — проговорил ошеломленный Федор, опрокидывая в себя остатки вина из чаши.
Он начинал понимать, к чему клонил Ганнибал, но пока боялся до конца поверить в это.
— Атарбал ранен в одной из стычек с легионами консулов у Неаполя, а кроме того, он понадобится мне здесь, в Италии, — отрезал главнокомандующий пунов, резко останавливаясь, — поэтому армию в Африку поведешь ты. Я назначаю тебя, Федор Чайка, ее командующим.
Федор, который выпил уже довольно много вина, чтобы захмелеть и расслабиться, мгновенно протрезвел.
— Я должен повести армию в африканский поход?
— Именно, — кивнул Ганнибал, — больше некому. Для всех остальных военачальников у меня есть дела здесь. А лучше тебя никто не справится. Ты смог управлять флотом, поэтому доведешь его и до берегов Карфагена. Ну а там…
Ганнибал закончил свой путь вокруг стола и остановился у высокого окна, устремив взгляд в предрассветное небо. Первые лучи солнца уже проникали в помещение, разгоняя мрак по углам. Они осветили и богатые доспехи главнокомандующего, которые он так и не смог снять за эти сутки.
— Никто не приказывает тебе осаждать саму столицу. Более того, ты должен миновать Карфаген морем, пройти Гадрумет и Тапс, а затем высадиться на пустынном побережье за ними.
Федор слушал не перебивая.
— Если тебе удастся этот маневр, ты не встретишь сенатский флот и не ввяжешься в морское сражение, то оттуда двинешься на соединение с Гасдрубалом, а флот вернется сюда. Вы должны соединиться с моим братом где-то в районе Замы.
Чайка, позабыв собственные переживания, мысленно представил себе карту карфагенской хоры, которую видел не единожды, еще когда выбирал, где прикупить земельное владение и потратить полученные от Магона средства. Поразмыслив, он понял, что ему предстоит, в том случав, если он, как выразился Ганнибал, благополучно доплывет, довольно протяженное путешествие по пустынным землям, населенным кочевниками, главными из которых являлись нумидийцы, и другими местными племенами, не говоря уже о диких зверях, водившихся там во множестве. Город же Зама находился как раз в центре этих земель, примерно на равном удалении от места высадки испанской армии Гасдрубала и его предстоящего места высадки.
— А как же Гадрумет, Лептис-Минор и Тале? — уточнил, сразу ухватив суть, новый командующий армии, вознесенный на этот пост буквально за пять минут. — Разве мне не следует пытаться взять их. Ведь наверняка во всех этих городах есть гарнизоны, командиры которых попытаются помешать моим действиям.
— С этого момента, Чайка, ты главнокомандующий новой армии, — провозгласил Ганнибал, вновь присаживаясь к столу и самостоятельно наливая вина в отсутствие слуг, что невольно отметил Федор, вспомнив «прежнего» Ганнибала, — и можешь действовать по обстоятельствам. Всего предугадать невозможно. Если эти гарнизоны попытаются встать у тебя на пути, ты можешь привести их к покорности. Но если они не будут проявлять активности или просто не успеют этого сделать — не трать на них время. Пусть они остаются у тебя за спиной. Твоя главная задача — пройти по краю земли Карфагена, через пустыню, уничтожая всех, кто попытается остановить тебя, и воссоединиться с армией Гасдрубала, вместе с которым вы разобьете силы сената под командой Эндимиона. А уж потом…
Ганнибал поднял чашу вверх, словно предлагая тост. Глаза его сияли, да и весь он был охвачен каким-то экстазом.
— А затем, когда Эндимион будет повержен и вся Нумидия, которая не пожелает присоединиться ко мне добровольно, предана огню, вы устремитесь на Карфаген и поставите его на колени. С этим надо покончить прежде всего. Оставшись без тайного, а теперь и явного союзника, Рим долго не простоит. И мы будем править всем миром. Не останется ни одного достойного противника, способного противостоять мощи настоящего правителя Карфагена. Ни здесь, ни на востоке.
Ганнибал выпил вино залпом и обернулся к Федору:
— Вот для этого решительного удара ты мне и нужен.
— А как же скифы царя Иллура, — отчего-то вспомнил про своего сослуживца Леху Чайка, — они по-прежнему наши союзники или уже нет?
Ганнибал нахмурился и Федор почувствовал, что сказал лишнего.
— Не беспокойся об этом, Федор, — мягко предупредил его новый тиран, в голосе которого звякнул металл. — Поскольку у тебя в ближайшее время будет достаточно дел на войне, ими и занимайся, политикой же предоставь заниматься мне.
— Мне казалось, — робко напомнил Федор, тут же неуклюже попытавшись перевести разговор в другое русло, — Магом что-то еще говорил про новый флот сената. У вас не появилось сведений, где он сейчас может находиться? Вряд ли это те пять кораблей, которые приняли участие в осаде Тарента.
— Огромный флот — это миф, — отмахнулся от тайной угрозы Ганнибал, — у сената просто не хватит средств, чтобы создать его вместе с новой армией. Они гораздо больше боятся моих сухопутных возможностей. Даже если сенат и успел построить несколько кораблей, они не станут большим препятствием для тебя и флота Гасдрубала.
Федор невольно кивнул, хотя и не очень удовлетворился таким ответом. В глубине души он верил в угрозы Магона. Такой человек слов на ветер не бросал.
— А что мне делать после того, как мы соединим армии с вашим братом? — еще осторожнее проговорил Федор, немного поразмыслив. — Возвращаться к командованию своей хилиархией?
— Это решит Гасдрубал, — нехотя вымолвил Великий Пуниец, посмотрев на Федора. — Я отправлю ему письмо о твоем скором выступлении. Но будь уверен, если ты справишься с руководством этой армией так же, как справился с командованием флотом, то мой брат вряд ли будет держать столь способного полководца в ранге командира хилиархии. Это не последняя наша война. Так что в конечном итоге все будет зависеть от тебя самого.

Глава четвертая
Незваный гость

— Теперь понял? — уточнил Леха, переводя взгляд с невысокой стены, где то и дело можно было заметить передвижение греческих часовых в шлемах с красными гребнями, на озадаченного Каранадиса.
Наблюдательный пункт, на котором они находились, прятался среди деревьев на склоне холма. Дальше начиналось небольшое поле, служившее грекам полосой препятствий до самой стены. Колючей проволоки здесь, конечно, не было, хотя от греков и этого можно было ожидать. Зато имелась канава с водой, прорытая перед самой стеной. Эта «ирригационная система», прерываясь в нескольких местах, тянулась от русла Истра почти до самого берега моря и позволяла грекам из Том не держать постоянно «под ружьем» множество солдат, необходимых для охраны столь протяженной стены. Выглядела оборона внушительно, но Ларина она не особо впечатлила. Покруче встречал. Да и стена, надо сказать, не казалась слишком высокой. Если бы не рвы с водой, то опытных пехотинцев с осадными лестницами она не задержала бы слишком долго. Но здесь пришлось выдумать нечто иное.
— Повторяю, — произнес Ларин, придержав дернувшуюся было лошадь, — здесь, как видишь, воды почти нет, — засыпали вчера ров на соседнем участке, так что греки и не заметили. Им сейчас не до этого. Штурм города уже начался. Я дам тебе людей, сегодня за ночь они организуют здесь подкоп, в который ты заложишь тот порошок, что уже приготовил для моих снарядов, и взорвешь в назначенный час. Понял?
— Весь порошок? — озадачился Каранадис. — Вы же хотели еще несколько длинных горшков получить послезавтра.
— Нет, не весь, — кивнул Леха, отводя в сторону ветку дерева, которое закрывало их от взоров греческих часовых, — оставь пару горшков. Может быть, они нам пригодятся в другом деле.
— Но как мы их запустим? — не унимался Каранадис, выучивший новое словечко от своего хозяина. — Старая установка погибла вместе с кораблем, а новую я ведь я еще не построил.
— Не парься! — оборвал его адмирал, переходивший на русский язык, когда его кто-нибудь раздражал, но быстро взял себя в руки. — Ты сначала мне здесь организуй подрыв стены, да пошире, чтобы в него могла не только пехота, но и конница пройти. А насчет ракет и новой установки после поговорим.
— Может быть, не мучиться с подкопом, — предложил грек, которому не очень нравилась перспектива оказаться на переднем краю сражения, а не на безопасном расстоянии — подтащим катапульту Архимеда. Сделаем пару выстрелов и все.
— Катапульта Архимеда, умник, — начал кипятиться Ларин от этой бредовой идеи, — пригодится на главном направлении, а здесь из нее стрелять все равно что из пушки по воробьям.
— Из чего? — не расслышал Каранадис.
— Не бери в голову, — отмахнулся Леха. — Тебе пока не понять. Делай, что велено. А когда моя конница хлынет в этот пролом, оборона города долго не простоит. И не перечь мне, а то я припомню твое недавнее пьянство после ночи с этой гречанкой. Ты что, забыл, алхимик хренов, что я приказал Инисмею перед началом штурма?
Каранадис, который собирался еще что-то спросить, резко умолк, вздрогнул всем телом и перевел взгляд на Инисмея, сидевшего в седле с другой стороны. Каранадис не мог забыть, что бородатому сотнику было приказано содрать с него живого кожу, если он еще раз нальется в ответственный момент. А вчера он позволил-таки себе лишнего. Перенервничал.
— Я все сделаю, — пробормотал оружейник, — сегодня ночью эта стена взлетит на воздух.
— То-то же, — усмехнулся Ларин, лишний раз убеждаясь, что наводить страх на подчиненных, которых сам же и расслабил, иногда полезно, — займись этим немедленно. А потом вернешься в Истр. Под конвоем. Инисмея оставляю здесь, чтобы присмотрел за тобой.
Адмирал развернул коня и, кивнув Инисмею, в сопровождении дюжины всадников поскакал обратно в лагерь, который по-прежнему находился под стенами Истра. За последние дни в его голове возник и оформился план нападения на следующую колонию греков. Вернее, сразу два плана.
По последним данным разведки и перебежчиков, корпус фиванцев приближался к Аполлонии, отстоявшей от ближайшего к нему города греков, Одесса, на несколько дней пути. Были неподтвержденные данные, что спартанцы тоже на подходе, но они не дошли еще и до Аполлонии. Угроза с моря была постоянной. И в этой ситуации Ларин, который никак не мог позабыть про мерзкого предателя, до которого было не так уж далеко, решился нанести сразу два удара. Перед ним стояли Томы, которые нужно было атаковать.
«Но, — размышлял адмирал во время скачки сквозь лес, — едва начнется эта осада, старейшина Иседон может подумать, что и в Одессе не безопасно, ведь следующим должен стать он. Возьмет еще, да уплывет куда-нибудь южнее. Ищи его потом».
К большой радости адмирала, один из пленных, — захваченных во время рейдов пехотной разведки, которая на лодках переправилась за стену и без особого успеха попыталась проникнуть в тыл к противнику, — оказался купец из Одесса. Он поставлял оружие в Томы и случайно «попал под раздачу». Купец рассказал, что знает Иседона и о том, что тот пока в городе. Во всяком случае, был до его отъезда. Это случилось два дня назад. И Ларин подумал, что это знак богов. Боги говорят ему — нужно действовать. И он решил немедленно, несмотря на осаду Тиры, через которую планировал совершить рейд по морю в Одесс, взяв с собой две трети кораблей и всех десантников.
«Они же там думают, что Томы неприступны, — мысленно усмехался адмирал, — и что я тут увязну надолго. Расслабились. А если даже и так, то тем более нельзя терять время. Не сегодня завтра в Одесс войдут фиванцы или еще кого нелегкая принесет, попробуй потом, доберись до Иседона».
Проскакав полдороги до лагеря, адмирал заметил, что в паре сотен метров отряд конницы, двигавшийся к ним навстречу, сворачивал к берегу. Он резко изменил курс и решил посмотреть, как идут дела у осажденных им греков, благо до побережья оставалось совсем немного.
— Скачи в Истр, — приказал он своему ординарцу, осаживая коня у развилки дорог, — передай, чтобы готовили корабли к отплытию. К ночи все должно быть закончено. А я тут задержусь немного. Пятеро со мной.
Обогнав всадников, двигавшихся неторопливым шагом, благо конных сшибок пока не назревало, Ларин через полчаса был уже у осажденных Том. Вернее, вернулся все к той же стене, которая здесь доходила до самого берега. Еще задолго до своего появления адмирал услышал страшный грохот, раздававшийся оттуда. А приблизившись, заметил, что его морпехи, подняв лестницы на плечо, резво бегут к стене, которая в этом месте была почти вдвое выше, чем в далеком тылу. Приступ был в самом разгаре. Гоплиты греческого гарнизона усеяли всю поверхность стены и постоянно разили его солдат из луков, а тех, которым удавалось взобраться на гребень стены, сбрасывали вниз, ломая лестницы. То и дело в воздухе проносились со свистом каменные ядра, едва не встречаясь в воздухе. Это «работали» друг по другу метательные машины противников. Со стены по наступавшим били греческие баллисты, которым отвечала артиллерия скифов, находившаяся на поле боя.
Выехав из редколесья, что и здесь оканчивалось полем перед стеной, Ларин приблизился к сражению, а потом, чуть придержав коня, свернул левее. Туда, где на ближайшем холме был выстроен лагерь скифов, огражденный и укрепленный подобно лагерю римского легиона или карфагенской армии. Адмирал, при поддержке Иллура, насаждал в своей армии все передовые традиции, которые, надо сказать, все равно смешивались со скифскими. За высоким частоколом разместились не только бараки для пехоты и арсенал, но и многочисленные юрты кочевников, перевозимые в кибитках. А кроме того, баллисты, поддержавшие атаку пехоты, и сами пехотинцы, ждавшие команды вступить в бой. Здесь скопилось и немало конницы, на тот случай, если греки задумают обходной маневр или контрудар. В сотне метров от берега располагалась мощная башня с воротами, которую постоянно стерег специальный отряд всадников.
Прибывший вместе с Лариным отряд конницы, который догнал его по пути к лагерю, утроил количество находившихся здесь всадников. Едва адмирал въехал в лагерь, как заметил катапульту Архимеда, которую он решил применить при штурме этого города, казавшегося неприступным. Однако Леха дорожил своим приобретением, доставшимся ему с таким трудом, и потому только это грандиозное сооружение охраняли пятьдесят пехотинцев и сотня всадников, головою отвечавших за его сохранность.
— Ну, как тут дела? — спросил Леха, миновав перед лагерем несколько кордонов и поднимаясь на вершину холма, где находился Токсар, командовавший штурмом, с десяток его помощников и посыльных.
Адмирал спрыгнул с коня и встал рядом с бородачом, который только что закончил отчитывать командира пехотинцев.
— Пока все спокойно, — ответил Токсар, отпуская пехотинца и слегка повышая голос, чтобы перекричать шум сражения, — недавно греки пытались контратаковать меня, но у них ничего не вышло. Те, кто пытался, лежат вон там.
Ларин посмотрел в указанном направлении. Там позади штурмующих лежало несколько десятков мертвых гоплитов, усеявших все поле перед стеной. Были там и убитые скифы. Всего этого он не мог заметить с дороги, поскольку полная картина недавнего сражения открывалась только с холма.
— Хорошая была драка, — только и сказал на это Ларин, погружаясь в размышления.
Его взгляд поднялся выше и, скользнув по ближней стене, на которой копошились защитники, уткнулся в башни и высокие стены цитадели самого города, который отделяло от внешней стены немногим более двухсот метров. Где-то там находилась внутренняя гавань этого богатого полиса, наполненная кораблями, в том числе и военными. Греки пока не спешили пускать их в ход, несмотря на то, что у берега стояла эскадра Ларина всего лишь из пяти триер. Этих сил было явно недостаточно для полной морской блокады Том, но адмирал имел далеко идущие планы и предпочитал держать основные силы ВМС в Истре, которые можно было перебросить сюда в случае необходимости. А вместо этого наращивал сухопутную группировку. От берега моря до берегов великой реки постоянно курсировала его конница.
— Сегодня вечером вы прорвемся сквозь стену далеко отсюда, — сообщил он Токсару, отводя его чуть в сторону, — я придумал способ, как это сделать. А когда во внутренние земли ворвутся наши всадники, тебе будет легче пробиться здесь.
— Возможно, они сразу оставят эту стену и отойдут в сам город, — предположил Токсар, прислушиваясь к свисту пролетавшего мимо ядра, — едва их командиры узнают об этом прорыве. Тогда стена достанется мне быстрее.
— Они не узнают о нем раньше нынешней ночи, — заметил Ларин, поглядывая в сторону города, — а до тех пор ты будешь яростно атаковать их укрепления, чтобы ни один командир греков и подумать не мог, что мы замышляем штурм где-то еще.
Токсар молча кивнул.
— А я тем временем заберу с собой почти все корабли и наведаюсь в Одесс, — закончил вводную Леха, — пока они меня не ждут.
Брови Токсара поползли вверх.
— В Одесс? — позволил он себе изумиться вслух. — Но ведь Томы еще не пали. Мы даже не пробились за внешнюю стену.
— С этим ты и без меня справишься, — отмахнулся Ларин, словно речь шла о сущей безделице, — ты командир опытный, знаешь что делать.
Токсар против воли ухмыльнулся, услышав такую откровенную похвалу из уст хозяина.
— Я оставлю тебе достаточно сил на суше, — продолжал развивать перспективу Ларин, посматривая то на обветренное лицо скифа, то туда, где шла жестокая драка, — с ними ты прорвешься за внешнюю стену и осадишь Томы. Весь ближайший день ты будешь яростно атаковать и, даже если тебе не удастся захватить город, свяжешь все силы защитников.
Ларин умолк ненадолго, словно размышляя, стоит ли посвящать Токсара во все детали операции. Решил, что стоит.
— Делай что хочешь. Можешь даже применить катапульту Архимеда. Но мне нужно, чтобы три или четыре дня ни один корабль из этой гавани не вышел. Ясно?
Токсар вновь молча кивнул, но Ларин понял по глазам, что скиф считает его затею опасной авантюрой с самого начала. Однако это лишь раззадорило Ларина, который также прочел во взгляде Токсара, что тот и сам не прочь отправиться с ним в эту авантюру. И Леха взял бы его, такой толковый помощник не помешал бы при налете на Одесс. Но кому-то нужно было отвлекать внимание местных греков на себя, и лучшей кандидатуры он сейчас не видел.
— Ты тут повоюй без меня, — сказал он на прощанье, — а я там с одним делом разберусь и назад. Долго не задержусь.
Закончив свою быструю инспекцию, Ларин вновь вскочил на коня и на глазах у озадаченного Токсара покинул лагерь. По дороге к Истру ему все время попадались разъезды скифов, которые меньше чем по пятьдесят человек не перемешались, и дважды он разминулся с пехотными отрядами, шедшими на помощь к Токсару.
«Нормально, — успокаивал сам себя адмирал, въезжая в город ближе к вечеру, когда солнце уже опускалось, — сил ему должно хватить».
Не теряя времени, он проследовал на «Узунлар», новехонькую квинкерему, которую недавно присмотрел себе среди прибывшего из Тиры флота. Корабль был новый, но капитан достаточно опытный, успевший повоевать на Истре еще в прошлую кампанию. Его корабль был сожжен в одном из боев греками и Темир, так звали капитана, был отправлен в Тиру с приказом получить другой.
— Как продвигаются сборы? — деловито осведомился Ларин у капитана, минуя охрану из морпехов и взлетая по сходням на борт корабля.
Темир встречал его у борта.
— Все готово к отплытию, — поклонился рослый скиф, чьи волосы выбивались из-под шлема, блестевшего в лучах неяркого солнца, а борода укрывала едва ли не все лицо, ниспадая на чешуйчатый панцирь, — шесть квинкерем и восемь триер полностью заняты пехотинцами. Прикажете выступать?
— Нет, — с сожалением ответил адмирал, скользнув взглядом по палубе, где копошились матросы, натягивая какой-то канат, — будем ждать ночи.
— Я понял, — поклонился Темир, явно одобряя действия командира, — будем выступать по темноте.
— Неплохо бы, — пробормотал Ларин себе под нос, уже направляясь в сторону кормы, — только придется подождать, пока вернется этот чертов алхимик с новостями. Тогда и отплывем.
Достигнув кормы «Узунлара», Леха остановился, желая рассмотреть акваторию и корабли, по которым, надо сказать, соскучился. Его душа по приказу Иллура все время разрывалась между морем и сушей. Но тут было ничего не поделать. Царь есть царь. Кем скажет, тем и будешь.
Корабли стояли на рейде Истра, доставшегося скифам после недавнего штурма почти без разрушений. Для прибывшего флота здесь, однако, было тесновато. Высокие борта квинкерем едва не касались друг друга. Триеры находились за ними и были адмиралу со своего места почти не видны. По палубам, огибая баллисты, расхаживали гордые морпехи, по одному виду которых уже было ясно, что они готовятся к походу и все знают о скором отплытии.
«Скорей бы уже прибыл Каранадис, — усмехнувшись, но с легким раздражением, подумал Леха, подставляя лучи вечернему солнцу, — а то весь город узнает, что мы готовимся в ночной рейд».
Солнце медленно садилось. Чайки, покрикивая, кружили над акваторией. Вдоволь налюбовавшись этой идиллией, Ларин спустился в свой кубрик под палубой, решив немного отдохнуть перед походом. Дело предстояло куражное, может быть, в ближайшее время спать не придется совсем. Поэтому, приказав разбудить себя, когда прибудут гонцы, адмирал быстро заснул. Однако будить его не пришлось. Он сам проснулся и вышел потягиваясь на палубу, буквально за несколько минут до прибытия Каранадиса.
Стояла уже глубокая ночь. Дав привыкнуть глазам к темноте, Ларин приблизился к борту, слегка напугав часовых, которые сначала не признали его, схватившись за мечи. Сначала адмирал услышал топот копыт, а затем на пирсе появился отряд скифской конницы, казавшейся тенями из преисподней в кромешной тьме. Отряд был невиден до тех пор, пока не «проявился» в свете тусклых факелов часовых на пирсе у самой воды.
Присмотревшись, Ларин узнал фигуру Инисмея, который первым спрыгнул на мокрые доски пирса. А затем помог спуститься сгорбленной от скачки фигуре, в которой адмирал узнал своего оружейника. Под охраной еще дюжины спешившихся скифов они направились прямо к сходням.
— Ну, хвала богам, все в сборе, — проговорил Ларин, сделав знак охраннику позвать капитана.
— Как все прошло? — коротко осведомился он, когда Инисмей втолкнул измученного скачкой Каранадиса на палубу.
— Хорошо, — ответил за грека сотник, — стена взорвана. Конница прорвалась в тыл грекам без большого сопротивления и сейчас уже, наверное, наводит шум у самых стен города.
— Отлично, — ухмыльнулся Ларин, подумав про себя: «Пока все идет по плану», а вслух добавил, заметив рядом безмолвного Темира: — Вот теперь отплываем.
Капитан кивнул и растворился в темноте. Вскоре оттуда раздался протяжный свисток, которому ответили с других кораблей. Послышался осторожный плеск выпускаемых весел, скрип снастей. И адмирал скорее ощутил, чем услышал, как пришла в движение его военная машина.

Глава пятая
Тайная армия

В Тавромений, порт на скалистом берегу, с которого был виден главный сицилийский вулкан, мирно дремавший сейчас, Федор прибыл на рассвете. Отсюда начиналась дорога в горы, где, в треугольнике между Катаной, Тавромением и Алезой, в хорошо укрытых от глаз лагерях была сконцентрирована новая армия, которой Ганнибал отводил столь важную роль в предстоящих событиях. На то, чтобы принять командование и доукомплектовать армию всем необходимым, у новоиспеченного главнокомандующего Федора Чайки была всего неделя.
— Армия почти готова, — предупредил его Ганнибал, — пехота ждет тебя в лагерях, осталось лишь погрузить слонов и закончить с конницей.
— У меня будет и конница? — слегка озадачился Федор, имевший опыт командования только пехотными соединениями и по обыкновению предпочитавший обходиться только ими.
— Конечно, и не только нумидийцы, на которых в последнее время можно все меньше полагаться, — «расстроил» его Ганнибал перед отплытием, — Магарбал выделит тебе восемьсот своих всадников. Впрочем, без легкой конницы тоже нельзя. Поэтому, помимо них, у тебя будет еще полторы тысячи нумидийцев, к которым, если захочешь, навербуешь на месте еще столько же. После того как ты начнешь подрывать тылы сенатской армии, обещая всем свободу, многие из местных жителей сами перейдут на твою сторону.
— Значит, я могу обещать им свободу? — проговорил Федор.
Он уже стал ощущать себя полководцем, которому должны покориться города. Интересное это было чувство.
— Можешь, — ответил Ганнибал, изучая лицо Федора и немного задержавшись с ответом, словно видел его впервые, — свободу от гнета сената. Но не обещай им слишком много, Чайка, это может обернуться против тебя.
— Ясно, — произнес Федор, возвращаясь к более конкретным делам, — для укомплектования тяжелой конницы и командования над ней мне понадобятся хорошие офицеры.
— В этом тебе поможет Амад, правая рука Магарбала, который уже находится на Сицилии, — пояснил Ганнибал. — Его я даю тебе в помощь. Он отправится в поход вместе с тобой и будет командовать всей тяжелой конницей. Можешь на него положиться, это хороший боец.
— Благодарю, — поклонился Федор, — теперь я готов отплыть.
Весь этот разговор состоялся на следующий день, после того как Федор прибыл в город. А уже на следующее утро он должен был покинуть Тарент. Все время между этими событиями Чайка провел в своем полуразрушенном доме. «Я буду искать Юлию и найду, — решил он для себя, вернувшись из дворца Ганнибала и успокоившись, насколько это было возможно, — а пока надо все здесь привести в порядок. И первым делом надо найти новых слуг и управляющего, который будет следить за ним в мое отсутствие. Когда я вернусь сюда вместе с Юлией и сыном, нам понадобится хороший дом».
Когда он увидел Клеоппа, который ждал его на ступеньках дома, вопрос об управляющем отпал сам собой. Первые лучи солнца освещали согбенную фигуру грека, почти сломленного горем, но, едва тот увидел хозяина, на его лице возникла неподдельная радость.
— Я завтра уплываю на новую войну, — сообщил Чайка, останавливаясь у входа, — но я буду искать Юлию и сына. А когда мы все вернемся, мне понадобится хороший дом. Так что ты, Клеопп, будешь отвечать за все это хозяйство, пока нас не будет.
— Я? — Клеопп даже привстал от удивления.
— Ну да, ты, — усмехнулся Чайка, глядя, как вытянулось от гордости лицо пожилого грека, — ведь ты же купец, как-никак, кто кроме тебя сможет распорядиться моим имуществом. Если возникнут вопросы — обращайся вон в тот особняк, к слугам Атарбала, которые пытаются его восстановить. Они помогут, я предупредил их управляющего. А сейчас, вместо того, чтобы сидеть здесь без толку, займись-ка делом. Сходи на рынок, найми нам новых слуг и работных людей да приберись в доме, я не могу видеть эти разрушения.
Он бросил ошеломленному Клеоппу мешок с серебром.
— Похорони убитых как полагается. А о госпоже и моем сыне не беспокойся, они живы и я найду их.
Отправив Клеоппа по делам и оставшись один в доме, Федор еще раз обстоятельно прошелся по нему и обнаружил убитыми всех своих охранников, которых не так давно нанял для охраны золотого запаса, о чем они и не знали. Повинуясь инстинкту, Федор разжег факел и забрался по узкой лесенке в подвал, где хранился этот запас. К счастью, все было на месте. Никто из нападавших во время вторжения и не подумал перетаскивать из дальнего угла подвала бочки с вином и амфоры с маслом, да еще делать это в кромешной темноте. Проверив подземелье и убедившись, что все золото лежало в неприкосновенности, Чайка даже загрустил. «Зачем мне золото, если Юлии нет, — потерял вдруг самообладание Федор, — кому все это нужно?»
Но, отогнав от себя панические мысли, он схватил факел и стал подниматься наверх повторяя: «Они живы и скоро я их найду». Это немного успокоило его. А вскоре вернулся Клеопп с нанятыми людьми, и работа в доме закипела. Федор смотрел, как они выносят и грузят убитых на подогнанную специально телегу, и понимал, что жизнь обязательно вернется в этот дом. Главное — верить. Перед отплытием он принес жертвы Баал-Хаммону, но и без них Чайка верил, что найдет Юлию с сыном и освободит их, даже если для этого придется перевернуть вверх дном все Средиземноморье.
В Тавромении он сошел с корабля, намереваясь как можно быстрее отправиться в горы, пересев на лошадь. Но пришлось немного задержаться, чтобы сделать осмотр боевых кораблей. Здесь, в узкой бухте, под прикрытием скал, стояло восемь квинкерем, плотно притершись друг к другу. В обычное время места хватило бы лишь для пяти. Однако Ганнибал поведал новому командующему армией, что экспедиционный флот разбросан по нескольким бухтам Сицилии, чтобы не привлекать внимания до самого последнего момента.
— Пока ты не окажешься в море, — наставлял он Федора, — никто не должен подозревать, что ты задумал и куда направляешься. Даже твои капитаны не должны догадываться об этом, не говоря уже о союзниках из Сиракуз. В этом деле обойдемся без них. У сената тоже есть шпионы.
Федор ничуть не усомнился в словах Ганнибала. Еще недавно он сам был втянут в шпионскую игру; которая привела его в Карфаген против воли и в бессознательном состоянии. А поэтому пообещал тирану, что армия погрузится на корабли и отплывет в полной тайне, насколько возможно скрыть от посторонних глаз перемещение почти восьми тысяч человек и десятков кораблей. По дороге из Тарента он обдумывал, как это лучше сделать, и пришел к выводу, что погрузка в избранных портах должна начаться в разное время.
В Алезе, находившейся на северном побережье острова, она должна начаться раньше всех, равно как и отплыть оттуда корабли должны раньше. Пока они огибают мыс Пелор, добираясь до Тавромения и Катаны, у остальных будет еще день с небольшим на завершение своих дел. И лишь в Катане, что неподалеку от Сиракуз, флот соберется вместе, направившись в открытое море.
Чайке требовался совет более опытных моряков. Его так и подмывало поделиться своими размышлениями с Могадором, корабль которого по-прежнему был у него флагманом, но Федор воздержался. Хотя и не мог представить, что Могадор окажется шпионом сената. Однако наставления Ганнибала давали себя знать. Слишком высока была цена победы в этот раз. Он лишь сообщил Могадору, что намерен использовать «Ликc» для нового плавания, и тот подчинился, поскольку Чайка был выразителем воли самого Ганнибала. Так что его прежнему командиру из Мессаны пришлось пока забыть про своего подчиненного. Охраной северных берегов Сицилии занимался теперь другой офицер.
В Тавромении Чайка осмотрел корабли, готовые для приема пехоты, и остался доволен. Квинкеремы были новехонькие, недавно отстроенные с металлическими плитами защиты от таранного удара ниже ватерлинии. Каждая могла нести при необходимости по триста пехотинцев, а на этот раз такая необходимость была. «Поплывем, как селедки в бочке, — размышлял Федор, прогуливаясь по палубе одной из них и вспоминая, сколько народа, коней и слонов ему надо перебросить на африканский берег, — ну да ничего, доберемся».
Закончив беглый осмотр и не преминув расспросить капитанов о торговом корабле, который мог появляться в этих водах. Чайка спустился на берег. Торговых кораблей мимо этой бухты проплывало много, но ни один из них сюда не заходил. Как объяснил Федору капитан квинкеремы, Ганнибал с некоторых пор запретил им останавливаться в бухте Тавромения.
«Ах да, — вспомнил с неудовольствием Федор, неудачно попытавшийся начать поиски Юлии, — секретность».
На берегу он сел на лошадь и в сопровождении всего двадцати всадников и Амада, встречавшего в бухте новое начальство, отправился в глубь острова. А точнее вверх по дороге, ведущей среди скал. Спустя пару часов непрерывной скачки по горному серпантину они достигли склонов горы, на которой расположился первый из тайных лагерей, в котором было сконцентрировано две хилиархии пехотинцев.
— Как все четко рассчитано, — произнес Федор, проехавшись по лагерю и убедившись, что солдаты полностью готовы к погрузке, — неподалеку стоит восемь кораблей, которых как раз достаточно, чтобы взять на борт всех этих солдат.
— Ганнибал приказал построить лагерь так, чтобы он особенно не бросался в глаза, — пояснил командир одной из хилиархий, по совместительству выполнявший обязанности начальника лагеря, — и в то же время можно было легко достичь ближайшей гавани. Мы так и сделали.
— Наш главнокомандующий мудр, а вы все сделали верно, — подтвердил Федор, — будьте готовы к погрузке в любой момент.
Затем он слегка перекусил и отдохнул в палатке коменданта, поскольку собирался весь день провести в седле.
— Где находятся слоны? — уточнил Федор у Амада, служившего ему проводником по расположению тайной армии финикийцев.
— Они в следующем лагере, что стоит в верховьях двух горных рек, — доложил Амад, — мы доберемся туда к вечеру.
Федор окинул взглядом невысокого, но плечистого кавалериста, затянутого в блестевшую на солнце кирасу. Амад носил короткую бороду, имел крючковатый нос и слегка раскосые глаза под кустистыми бровями. С первого взгляда он больше напоминал ему скифа, чем финикийца. Однако Чайка не стал говорить командиру испанской конницы об этом. Мало ли кто был у него предком. Среди финикийцев браки с иностранцами только поощрялись.
— Тогда вперед, — решил главнокомандующий и, отдав коменданту все необходимые приказания, запрыгнул в седло.
Путь от первого лагеря до второго проходил по живописной долине, откуда открывался колоссальный вид на вулкан Этна. Сама долина, где проезжал отряд Федора, поросла яркой и сочной травой, а половина склонов даже настоящими деревьями. Но вот склоны дремавшего вулкана, словно гигантская шишка возвышавшегося надо всей округой, были покрыты чахлой, едва различимой растительностью и кустарником. Последнее извержение, как он слышал, происходило давно, однако залитые лавой склоны до сих пор не могли восстановить нормальный ход жизни. Все это, впрочем, не помешало деревьям на пути отряда пунов вырасти до нормальной величины. То и дело эти деревья скрывали от глаз всадников всю дикую красоту вулкана. И любознательному от природы Чайке приходилось все время придерживать коня, чтобы запечатлеть в своей памяти это величественное зрелище.
— Впечатляет, — кратко восхитился Федор, указав Амаду на вулкан, когда они остановились на небольшой привал у одинокой торчавшей скалы, расположившись в ее тени.
Амад лишь пожал плечами и сообщил, указав совсем в другую сторону:
— Наш лагерь вон там, — за поворотом долины. Слонов сюда доставили из Алезы. Это было довольно трудно.
— Не вижу особых трудностей, — назидательно заметил Федор, вновь вскакивая на коня, — когда мы преодолевали Альпы в Северной Италии со слонами, вот это было действительно трудно. Едва не потеряли почти всех. А тот путь для них наверняка был увеселительной прогулкой.
Амад ничего не сказал, молча последовав за своим командиром. Однако начавшиеся за поворотом долины пропасти заставили Федора изменить свое мнение. «И зачем стоило тащить сюда слонов, — раздраженно думал он, направляя рыскавшего коня на середину тропы, прижимавшейся к скалам, — ох уж эта мне конспирация».
Впрочем, прибыв в лагерь, он вернулся к своему прежнему мнению, обнаружив, что с другой стороны подходы к лагерю был не столь затруднены. И все же лагерь находился далеко от главных торговых путей не зря. Он был спрятан в небольшом лесу и размещен между скал. Это сооружение имело размеры втрое больше того, что они видели прежде, и, кроме пяти слонов, вмещал в себя четыре тысячи пехотинцев и всех всадников Амада.
«Так вот, где скрывается костяк моей армии, — подумал Федор не без некоторого самодовольства. Въезжая сквозь мощные ворота в лагерь и оглядывая бесконечные ряды палаток, он уже ощущал себя Александром Македонским, — хорошо постарались строители. С тропы вообще ничего кроме леса не заметно».

Вечером, отдохнув с дороги, Чайка приказал построить солдат у лагеря и провел им небольшой смотр. Глядя на бравый вид пехотинцев, обмундирование которых выглядело совсем новеньким, у него даже закралась мысль устроить немедленно учения для поднятия духа. Заставить бойцов поглотать пыли и встряхнуться. Но после того как выяснилось, что три из четырех хилиархий укомплектованы опытными ветеранами Атарбала, не один год воевавшими против римлян, передумал. Некоторых солдат Чайка даже узнал в лицо, приходилось биться когда-то вместе. А первой ему попалась на глаза хилиархия, недавно сформированная из сицилийских бойцов, но и эти уже успели немного повоевать под Сиракузами и потом, отражая римские десанты. Поразмыслив, Федор ограничился тем, что собрал командиров хилиархии в своем шатре.
— Я доволен вашей боевой готовностью, — похвалил главнокомандующий, оглядев собравшихся за столом офицеров, — очень скоро она нам понадобится. У всех хватает снаряжения для предстоящего похода?
Офицеры молча закивали. Все было в порядке. Лишь один из них, тот, что командовал сицилийской хилиархией, сообщил:
— У меня только вчера поступило еще пятьдесят пять новобранцев из соседних деревень, — отрапортовал он, — панцири для них нашлись, но они еще не имеют оружия.
— Как же ты собираешься с ними воевать? — усмехнулся Федор.
— Оружейники обещают в ближайшие дни выковать необходимое количество мечей, — ответил офицер, — а щиты и шлемы прибудут завтра с обозом. Пока мы тренируем их сражаться в строю с учебным оружием.
— Хорошо, — согласился Чайка, — но поторопись. Кто отвечает за слонов?
Вперед выступил широкоплечий офицер-ливиец. Федор невольно обратил внимание на то, что его панцирь трещал от накачанных мускулов. Это был настоящий силач. «Просто Геракл какой-то, — едва не усмехнулся Федор. — Он, наверное, сам из погонщиков и может одним ударом слона повалить».
— Меня зовут Исмек, — с поклоном ответил крепкосбитый офицер.
— Все животные здоровы?
— Все, — ответил Исмек, поправив кожаный пояс, на котором висел меч, — хоть сейчас готовы топтать римскую конницу.
И добавил, помолчав немного:
— И любого врага, который встретится нам на пути.
— Это хорошо, — процедил Федор, размышляя, надо ли посмотреть на слонов в деле или не стоит тратить на это время.
— Если желаете, — понял его мысли Исмек, — я могу завтра утром показать, на что они способны, мы как раз собирались запастись дровами.
— Вы используете их на работах? — поинтересовался Чайка строгим голосом, отчего Исмек ощутил себя виноватым.
— Пока стоим лагерем, мы используем слонов для перевозки леса, — ответил он, медленно подбирая слова, — все равно животные должны работать. От того, что они будут только отдыхать в бараках, пользы не много.
— Смотри, — предупредил его Федор, вспомнив соседние с лагерем пропасти, куда сам едва не угодил несколько раз по дороге сюда, — слонов у меня и так не много. Отвечаешь головой за то, чтобы никто их них не поранился и не заболел. Все они нужны мне в бою.
Исмек, с видом оскорбленной невинности, отступил назад. По его лицу Федор понял, что этот парень давно имел дело со слонами и не привык слушать чужих советов, от кого бы они не исходили. «Гордый, — поймал себя на мысли Федор, — но это хорошо. Значит, на своем месте и слоны будут в порядке».
— Твою конницу, Амад, я посмотрю завтра утром, — решил Чайка, заканчивая совещание.

Наутро, хорошо выспавшись, Федор выехал вместе с испанской конницей в соседнюю долину, где всадники провели для него показательное сражение, разделившись на два лагеря. Отметив, что конница ему досталась превосходная, Федор не стал утруждать их лишними маневрами, на которые у него не было времени, а отправил всех обратно в лагерь, похвалив за службу.
— Где находятся нумидийцы? — уточнил он у Амада, когда они возвращались в лагерь, из которого как раз выводили слонов. Один из них вдруг поднял хобот, издав такой грозный рык, что конь под Чайкой вздрогнул и дернулся в сторону.
— Так где они стоят? — повторил Федор, возвращая коня на тропу.
— Половина нумидийцев расквартирована недалеко от городка Митистрата, — пояснил тот, поправляя ремешок шлема и посматривая на слонов, удалявшихся в лес, — остальные прямо на побережье у Алезы. Оба лагеря стоят на одной дороге. Там же, в Алезе, еще одна хилиархия пехотинцев. Ливийцы, верные Ганнибалу.
— Сколько до Алезы скакать? — уточнил главнокомандующий.
— Два дня, — ответил Амад, вытирая пот со лба.
Жара стояла невыносимая. Даже слабый ветерок не беспокоил облака, зависшие над величественной Этной, которая была видна и отсюда.
— Мы двинемся в Алезу немедленно, — решил Федор.

Следующие два дня ушли на то, чтобы проинспектировать Алезу и прилегавшие к ней области, поскольку выяснилось, что Ганнибал не все сообщил Федору относительно флота, поступавшего в его распоряжение на время похода. Для того чтобы финикийский флот не бросался в глаза, он был разделен на эскадры и размещен по многочисленным гаваням, разбросанным вдоль всего северного побережья Сицилии. Вернее, той его части, что примыкала к городу Алеза, который, как оказалось, сам даже не был морским портом, отстояв от побережья на несколько километров. Едва увидев этот небольшой живописный город, Федор понял замысел Ганнибала. Алеза, на первый взгляд не имевшая прямого выхода к морю, был идеальным местом, чтобы собрать флот, не привлекая особенного внимания. Тем более что корабли верных Ганнибалу финикийцев находили приют во всех гаванях вдоль северного побережья Сицилии, от Панорма до Мессаны, составляя эскадры береговой охраны.
Впрочем, гавань неподалеку тоже имелась и немаленькая, с хорошо оснащенными пирсами и складами. В ней стояло десять квинкерем и несколько дюжин торговых судов, большая часть которых предназначалась для перевозки коней, слонов и провианта для армии, скрывавшейся до своего часа в горах. Недалеко от Алезы находился и немаленький осадный обоз. Федор был приятно удивлен, узнав, что в его распоряжении находятся два десятка баллист и катапульт, изготовленных в походном варианте самим Архимедом.
Проехавшись по всем обозначенным гаваням вместе с Амадом, Федор встретился с капитанами и отдал им приказ немедленно готовиться к отплытию. Тем более что, посетив по дороге нумидийские лагеря, он уже сдвинул этих чернокожих всадников с места, приказав на следующий день спуститься в Алезу. Разобравшись с делами на побережье, Федор немедленно отдал приказ Амаду отправить гонцов в высокогорные крепости, таившиеся в окрестностях Этны. В каждом из свитков, которые везли эти гонцы, находился четкий план с указанием времени выступления из лагеря и начала погрузки на корабли. У всех капитанов тоже имелись четкие инструкции относительно времени. Вся операция по выдвижению армии из глубинных районов и отплытию должна была уложиться в три дня, за которые сам Федор намеревался вновь пересечь Сицилию на коне в обратном направлении и вернуться на побережье, но уже в районе Катаны, где его ждал оставшийся флот.
«Заработала военная машина, — подумал Федор с удовлетворением полководца, который начинает войну по собственному усмотрению, глядя, как хилиархия ливийцев марширует от Алезы в сторону указанной гавани, — обратной дороги нет».
Его, конечно, тянуло посмотреть и на новое имение, находившееся не так уж далеко отсюда, но не было времени. Да и появляться там без Юлии и Бодастарта он не хотел, а их поиски пока приходилось отложить на неопределенное время. Война требовала Федора целиком, без остатка. Но что-то подсказывало Чайке, что боги ведут его в правильном направлении.

Глава шестая
Набег на Одесс

Первые полдня караван боролся со встречным ветром, и у Ларина было такое ощущение, что они простояли на месте почти до обеда. Затем ветер круто изменился и погнал корабли в сторону Том. Так прошел день. Уже в кромешной тьме караван скифских судов достиг побережья неподалеку от осажденного города. Ларин приказал двигаться на приличном удалении от берега, чтобы их не могли заметить наблюдатели. Однако и в море далеко уходить не спешил, — мало ли кого там можно было встретить.
Он планировал миновать Томы еще в темноте, не так уж далеко они находились, и даже допускал, что просто не заметит их. Но случилось это уже с первыми лучами рассвета, который разгорался все быстрее, словно стремясь лишить их «защитной маскировки». Впрочем, Леха зря переживал. Даже тогда, когда тьма еще не рассеялась полностью, они все равно не смогли бы проплыть мимо, не заметив город на побережье. Дело в том, что там бушевал огромный пожар, в котором даже с такого расстояния были легко различимы стена, башни и крыши домов. То и дело небо чертили огненные протуберанцы, разбивавшиеся о городские строения снопами искр.
— Молодец, Токсар! — похвалил Леха своего заместителя. — Лихо за дело взялся.
— Это верно, — подтвердил пришедший в себя после долгой скачки оружейник, который теперь находился рядом с адмиралом и не спал потому, что его вдруг начала мучить морская болезнь, — зажигательными горшками бьет.
— Похоже, он и катапульту использовал, — произнес Ларин с удовлетворением, вглядываясь в предрассветную мглу, — больно уж близко к стенам горит. Значит, уже к городу подобрался.
Когда рассвет вошел в полную силу, и солнце засияло над морем, караван скифов оставил Томы уже далеко позади, вторгаясь все глубже в «территориальные воды» этой колонии. Пока, двигаясь вблизи берегов, они не встретили ни одного греческого корабля. Лишь изредка мелькал парус рыбацкой лодки.
— Вот так бы до самого конца, — высказался Ларин, разглядывая протяженные пустынные берега, словно здесь никто не жил, хотя они отдалились еще не так уж сильно от самих Том. Но, сколько не вглядывался адмирал, смог заметить только несколько деревень на холмах, поросших редколесьем.
— Я представлял себе эти места густонаселенными, — с удивлением проговорил он, переводя взгляд на открытое море, — впрочем, нам это только на руку. Эй, Каранадис, ты вроде местный, тут что, разве мало народа живет?
Замученный морской болезнью, оружейник полулежал, привалившись к баллисте. А обслуживавшие ее солдаты с настороженностью поглядывали на него. Но прогнать боялись, поскольку Каранадис считался приближенным самого адмирала да и знакомцем бога войны. Хотя сейчас этот «знакомец» выглядел жалко.
— Область, прилегающая к Томам, обширна, — еле выдавил из себя грек, с трудом принимая вертикальное положение и осматриваясь по сторонам, словно только сейчас заметил, что находился на корабле, — в ней много крупных поселков, а еще больше деревень, но большинство из них находится в глубине полиса. Только такие крупные города, как Томы, стоят на самом берегу, поскольку вся торговля идет через этот порт.
— Конкуренции, что ли, боятся? — хохотнул Ларин, который становился все веселее по мере продвижения к цели.
Грек умолк, не поняв странного слова.
— Ты хоть знаешь, куда мы плывем? — вдруг поинтересовался Ларин и, не дожидаясь, пока медлительный оружейник сообразит, огорошил его: — В Одесс.
— В Одесс? — испуганно переспросил Каранадис, вскинувшись, словно не поверив своим ушам. — Но зачем?
— Надо повидать одного общего знакомого, — ухмыльнулся Леха, подмигнув оружейнику, — да, может быть, заодно о твоей семье что нового узнаем. Разве плохо?
— Но там ведь… — начал было Каранадис, но запнулся на полуслове, поперхнувшись.
— Думаешь, там все еще ищут тебя, как беглого раба? Или про армию Одесса мне намекнуть хотел? Не ждут нас в гости, — вновь расхохотался Ларин и указал назад, где, рассекали волны мощные военные корабли. — Так ведь и я не один плыву. Как-нибудь договоримся.
Он отошел от борта и приблизился к оружейнику, который все еще стоял, опершись о баллисту и боясь от нее отойти. Качка была довольно сильной, попутный ветер крепчал. Корабли скифов шли под парусами — Ларин хотел прибыть на место как можно быстрее. В его замысле главным фактором была внезапность, а вторым — время выполнения операции. Он рассчитывал лихим наскоком взять город без длительной осады, выпотрошить его, предать огню и вернуться в Томы. План был прост и гениален, если не считать, что оборона Одесса ему была известна лишь в общих чертах. Спроси его, почему он решил, что Одесс падет без длительного сопротивления, он не смог бы ответить — разведданных явно не хватало, — но он был уверен, что именно так все и произойдет. Интуиция давно не подводила адмирала.
— Слушай, Каранадис, — перешел на задушевный той Леха, приобнимая полуживого грека за плечо, — расскажи-ка мне, как выглядит твой родной город? Широкая ли там бухта, большие ли стены? И долго ли плыть до него? По моим подсчетам, примерно два дня.
Каранадис едва сдержал порыв из глубины души и Ларин невольно отодвинулся. Но оружейник справился с собой и проговорил:
— Да, это верно. От Истра до моего города плыть ровно три дня, если нигде не останавливаться. Я плавал несколько раз.
— Молодец, — похвалил его Леха, — давай дальше.
— Город довольно богатый, много ружейных лавок и корабельных мастерских, — продолжал бормотать Каранадис, то и дело хватая ртом соленый морской воздух, — но стена старая и не очень высокая. Даже ниже, чем у Истра. Старейшины города давно хотели ей ремонт сделать, перестроить и подновить, да все не могли собраться. Вернее, денег жалели. Вроде и так нормально жилось. Никто не нападал.
— У-гу, — подтвердил Леха, скрестив руки на груди, — скупой платит дважды. Скоро мы заставим твоих старейшин поверить в это. Стена, говоришь, не высокая и старая. Это хорошо.
— Да, невысокая, — вновь подтвердил Каранадис, — но еще крепкая. Самое слабое место со стороны бухты, за пирсами, где стоят торговые корабли. Там хватит высоты одной лестницы, чтобы перебраться. Да и башен с метательными машинами там меньше, чем у главных ворот. Всего одна поблизости.
— Значит, надо брать Одесс со стороны бухты. Послушай. Каранадис, да тебе как предателю цены нет, — усмехнулся Ларин, вновь приближаясь к оружейнику, — ты словно знал, что родной город сдавать придется. Готовился.
— Они сломали мою жизнь, — зло проговорил грек, и в его глазах появилась настоящая ненависть, — моя семья наверняка продана в рабство. Это больше не мой город. Если я только доберусь до Иседона, я сам сверну ему шею!
— А вот об этом забудь, — окоротил его Леха, — когда мы возьмем город, я сам с ним разберусь. Есть у меня к нему личный должок. Но, обещаю, ты будешь при этом присутствовать. Как-никак вы с ним тоже приятели.
Каранадис посмотрел на Леху в упор и в его глазах блеснул холодный и злой огонек. Такой огонь бывает в глазах человека, который готов убить. Леха аж отшатнулся от неожиданности, так зло посмотрел на него тщедушный грек. Не понравились ему насмешки адмирала.
— Горшки приготовил? — сменил тему Ларин, решив больше не донимать незадачливого оружейника своими расспросами о прошлом.
— Три штуки, — процедил сквозь зубы Каранадис.
— Ну вот и отлично, — подытожил Ларин, отходя к борту.
Огонек блеснул и погас.

Два следующих дня плавания прошли на удивление спокойно. Боги явно благоволили походу скифов, и «Узунлар» гордо рассекал волны впереди каравана, двигавшегося в открытом море. То и дело адмирал вспоминал об афинском флоте, который здесь давно ждали. Однажды они даже заметили несколько парусов на горизонте, но это было так далеко, что не удалось рассмотреть даже, что это были за корабли — военные или торговые.
Дело было под вечер, и они скрылись во тьме, а наутро горизонт вновь был чист.
— Может быть, это был торговый караван, — предположил Темир, когда они с адмиралом после утренней трапезы прохаживались по кораблю. — Шел в Боспорское царство или к нам в Херсонес. На афинян не похоже, слишком уж мало было там кораблей.
— Пожалуй, ты прав, — согласился Леха, останавливаясь у носовых ограждений, — на грозу морей тот флот не тянул. Да и на флот тоже, так, эскадра. Скорее всего, торговцы. Если нет врагов в море, нам только проще. Я и не рассчитывал без стычек добраться до места. А вон оно как выходит. Быстрее на месте будем.
Замечание Темира насчет Боспорского царства заставило Леху вспомнить о давно забытых делах. О Крыме, о своей наложнице Заране и о том, что у него в той дали подрастал сын. «Интересно, на кого он больше похож сейчас, на меня или на Зарану? — озадачился адмирал, которому вдруг захотелось развернуть корабли и поплыть вдогон за тем торговым караваном, чтобы прибыть в Крым вместо Одесса и оказаться в собственной юрте, — странное дело, ведь давно там не был, а как тянет. Словно на родину. Но нельзя. Надо сначала в этих краях повывести всю греческую нечисть, а потом и домой заглянем. Посидим с Иллуром, попируем у костра как встарь».
Леха так размечтался, что совершенно ушел в свои мысли и вынырнул из них лишь после того, как Темир взмахнул рукой, указывая на что-то прямо по курсу.
— Что ты говоришь? — сделал вид адмирал, что переспрашивает, хотя не слышал ничего из сказанного Темиром.
— Там какой-то город у подножия холма, — повторил капитан, — это, случайно, не Одесс? Я не бывал в этих краях.
Ларин проследил за жестом капитана и тоже разглядел город, который высвечивало пробивавшееся прямо над ним из облаков солнце. Третий день плавания выдался пасмурным, хотя без дождей. Словно небесный прожектор осветили лучи солнца неизвестный город у холма. Этот город стоял на плоском каменистом мысу, до которого предстояло плыть еще не меньше, чем полдня, если напрямик, поскольку здесь побережье резко забирало в сторону, образуя протяженный залив.
— Эй, Каранадис! — подозвал Леха к себе оружейника, что пробирался вдоль соседнего борта. — Это не твой Одесс?
Грек с неохотой оторвался от ограждения, на котором были закреплены щиты морпехов, и приблизился к адмиралу.
— Он, — подтвердил Каранадис, бросив пристальный взгляд на освещенный лучами солнца город, — он самый.
— Значит, мы почти на месте. Какая мирная картина, — с удовлетворением заметил адмирал, охватив быстрым взглядом уютные берега залива, одинокий солнечный луч и далекий город. А затем добавил, обернувшись к Темиру: — Приготовиться к бою.
Весь флот по приказу адмирала приблизился к берегу и стал пробираться вдоль него так, чтобы не быть замеченным раньше времени из города, благо извилин и бухт здесь хватало. На кораблях его ударного флота засвистели дудки, появилась суета, везде усиленно готовились к предстоящей битве. Флот скифов быстро приближался к обреченному городу, чтобы нанести мгновенный и смертельный удар. Леха, глядя на все это и посматривая с опаской на близкий уже берег, где то и дело попадались деревни, пробормотал себе под нос:
— Просто Перл-Харбор какой-то.
Его немного беспокоил тот факт, что с берега его могут заметить рыбаки или какой-нибудь разъезд всадников из армии Одесса, а потом донести в город, но интуиция заставляла его рисковать. В открытом море флот был еще лучше различим, а так оставалась надежда вынырнуть из-за последнего изгиба скал и успеть достичь бухты, пока греки соображают, чей это флот решил посетить их уютную гавань.
Они плыли еще часа три, повстречав на своем пути лишь деревни, где крестьяне занимались своим повседневным трудом, да рыбацкие лодки на воде. И лишь у самого города, когда вышли на «оперативный простор», скифы увидели две триеры, шедшие встречным курсом. Греческие моряки оказались наблюдательнее рыбаков. Едва распознав силуэты квинкерем и разглядев скифские панцири на борту, они резко развернулись, попытавшись скрыться в бухте. Но Леха не дал им такой возможности.
— Атаковать! — приказал адмирал Темиру. — Хватит прятаться. Настало время расплаты. Вот они мы.
Темир словно только этого и ждал. Он дал отмашку артиллеристам, и с борта «Узунлара» вдогон триерам полетели каменные ядра. Корабли греков находились уже в зоне досягаемости, подтверждение чего Леха тотчас получил. Несколько ядер угодили в корму ближнего корабля, раздробив его рулевое весло и пробив кормовые ограждения. С десяток греческих моряков уже мертвыми оказались в воде. И среди них был капитан корабля. Ларин сам видел, как того вышибло с палубы ядром, словно кеглю в боулинге.
— Молодец, Темир! — похвалил адмирал, глядя, как разогнавшаяся триера, потеряв управление, забирает влево. — Хороших стрелков выучил. Теперь осталось только пустить ее на дно.
А когда капитан уже дернулся, чтобы отдать приказ идти на таран, Леха остановил его:
— Но это сделаем не мы. Оставь его на растерзание другим. Наша цель — бухта.
И, сказав это, невольно смерил взглядом Каранадиса, который прятался за их спинами, с опаской поглядывая на берег. Новой установки он построить не успел, так что делать ему было особенно нечего. Но Ларин был уверен, что этот хлипкий грек еще пригодится при осаде. А пока приказал вести «Узунлар» прямиком в бухту, куда стремились сейчас со всей округи рыбацкие лодки, заметившие опасность, и последняя триера греков, что пыталась уйти от преследования. Проследив за ней, Ларин заметил две невысокие башенки у входа в округлую бухту Одесса, откуда явно управлялась цепь, готовая вот-вот запереть вход в акваторию.
_ Ускорить ход! — прорычал Леха. — Мы должны ворваться в бухту вместе с этой триерой! Это наш единственный шанс.
Темир транслировал его приказ командиру гребцов, и едва он умолк, как Ларин услышал позади грохот удара. Этот звук ему был хорошо знаком. Квинкерема, что шла за ним следом, протаранила греческую триеру, опрокинув ее на бок и почти подмяв под себя. Гоплиты и моряки с поверженного корабля посыпались в воду.
— Отлично, — похвалил адмирал сам себя, — один готов. Теперь бухта.
Он не видел, почувствовал панику, охватившую охранников башен. Они тоже понимали, что квинкерема скифов может ворваться в город, но не могли бросить своих моряков и ждали до последнего, надеясь поднять цепь сразу после того, как корма триеры проскочит невидимую линию между башен.
— Быстрее! — орал Леха, — мы должны слиться с ними!
Гребцы старались изо всех сил и «Узунлар» летел как на подводных крыльях. Его хищный массивный нос уже почти касался кормы греческого судна, которое отделяло от него не больше пятнадцати метров. Над палубой квинкеремы засвистели стрелы и Ларин увидел, как упало несколько его морпехов. Греки стали пускать стрелы почти в упор, увидев врага рядом. Но и скифы ответили им тем же, окатив палубу триеры волной стрел. Разогнавшись, оба корабля проскочили «морские ворота», но Ларин осознал это, лишь услышав грохот поднимаемой цепи, что проскрежетала по корме его корабля, и увидел разъяренные липа греческих охранников почти на одном уровне со своим.
Лучники-скифы выпустили но башням десяток стрел и сразили всех, кто там находился. Цепь так и осталась под водой. Они миновали башни, не дав ее поднять. И Ларин, стоявший на корме, с удовольствием заметил, как в гавань вошел еще один его корабль. А за ним спешил третий. Баллисты обоих кораблей прицельно били по башням, основательно обработав их верхнюю часть. Леха увидел, как последний корабль сбросил ход, высадив десант на стену. Морпехи с обезьяньей ловкостью взобрались на нее и захватили полуразрушенные башни, с которых можно было контролировать прилегавшую стену не слишком большой высоты.
— Отлично, ворота наши, — кивнул Ларин и, обернувшись к Темиру, добавил, вновь смерив взглядом Каранадиса: — Оставь в покое эту триеру, хватит с нее повреждений от наших баллист. А теперь поворачивай вон туда, нам нужна торговая гавань.

Глава седьмая
Берег Африки

Море встретило их благосклонно. Легкий шторм, разыгравшийся утром в проливе, не помешал всем кораблям прибыть в район Катаны, где Федор уже поджидал их на борту «Ликса», качавшегося на волнах в нескольких милях от побережья. Когда он увидел все корабли, которые Ганнибал отрядил для этого флота, то в очередной раз понял, что доверие сильные мира сего понимают всегда по-своему. Еще собирая армию по разбросанным в горах лагерям, Чайка путем простого подсчета пришел к выводу, что для ее отправки в Африку понадобится столько свободных кораблей, сколько не найдется на всей Сицилии, разве что оставить ее совсем без прикрытия. Он успел осмотреть лично лишь часть кораблей и немного переживал за оборону острова, который будет теперь уязвим для нападения римлян. Однако вся «береговая охрана» оставалась в своих портах, а в плавание вышли только специально предназначенные для него корабли. Больше тридцати пяти квинкерем, не считая грузовых судов, перевозивших осадный обоз, коней для всадников Амада и нумидийцев, а также слонов. Это был внушительный флот, способный поспорить с римским и карфагенским, при необходимости.
«Похоже, наш новый тиран немного лукавил, когда отправлял меня первый раз в море, — усмехнулся про себя Федор, рассматривая бесконечный караван, растянувшийся по морю, — кораблей у нас было предостаточно. Однако он берег их для других целей».
— Прибыли все, включая корабли Алезы, — отрапортовал Могадор, поднимаясь по лестнице на кормовое возвышение. — Куда держим курс?
Федор ненадолго задержался с ответом. Вот он, момент истины.
— В сторону берегов Карфагена, — ответил он наконец, поймав озадаченный взгляд капитана, — выходим в открытое море и держимся как можно дальше ото всех островов, чтобы раньше времени не попадаться на глаза. Мы должны избегать сражений до тех пор, пока не прибудем на место.
Могадор кивнул с понимающим видом. Едва увидев общее количество кораблей, он уже начал подозревать, что на этот раз им приказано взять Рим. Однако, услышав приказ наварха, ему стало ясно, что подобные силы можно использовать и в другом направлении.
Отдавая приказ, Федор отчетливо понимал, что и открытое море таит в себе опасности. Особенно в этом районе. Здесь можно было встретить римские эскадры и флот карфагенского сената, не говоря уже о греческих и египетских, кораблях, ведь Чайка собирался пересечь самую оживленную трассу Обитаемого мира, протянувшуюся от берегов древней Финикия до Мелькартовых столпов вдоль Северной Африки. И все же море есть море.
Он не зря отдал приказ сразу уходить подальше от берегов, в надежде обогнуть близкие уже Сиракузы, корабли которых постоянно курсировали в этом районе. И это почти удалось. Почти. К вечеру первого дня, когда караван солдат Ганнибала уже давно оставил Сицилию позади, им повстречалась эскадра триер. Судя по всему, это были греки из Сиракуз. Они спокойно прошли стороной, направляясь в сторону дома, но Федор был немного раздосадован. «Солнце еще не успеет сесть, а хитроумный Ферон уже будет в курсе, — расстроился Чайка, провожая взглядом изящные силуэты триер, — а за ним и Гиппократ. Это, конечно, друзья, но все же лучше бы им было не знать до поры до времени. Ну да ладно, теперь уже ничего не поделаешь».
— В море, — повторил Чайка, проходя мимо капитана, — дальше в открытое море.

К счастью, боги хранили их. За те несколько дней, когда флот Ганнибала пересекал море, оно оставалось спокойным, и лишь попутный ветер раздувал паруса квинкерем. Удивительно, но они не встретили ни одного вражеского корабля, лишь пару раз на горизонте были замечены паруса, но они исчезали так же быстро, как и появлялись. Федор, поначалу переживавший за секретность порученного ему дела, вскоре решил, что боги приняли его молитвы и нападение на берега Карфагена произойдет неожиданно. «Упадем как снег на голову», — вспомнил он давно забытую поговорку, хотя не видел снега с тех самых пор, как оказался здесь.
— Когда должны показаться берега Африки? — уточнил Федор на пятый день плавания у Могадора, когда они вместе занимались осмотром снаряжения и боеготовности моряков. Капитан по долгу службы, а Федор для того, чтобы хоть как-то развлечь себя в этом неожиданно спокойном плавании.
— По моим подсчетам, — ответил Могадор, бросив взгляд на растянувшийся позади флагмана караван, — мы уже близко. Сегодня днем должны показаться берега Гадрумета, а к вечеру появится и Тапс.
— Ты помнишь, что мы должны обойти их стороной? — уточнил Федор, глядя, как тренируется расчет баллисты. — Здесь уже немало кораблей противника. Поэтому мы должны пройти далеко морем и высадиться уже в пустынных областях.
— Я так и сделаю, — подтвердил Могадор.
Когда после обеда и небольшого сна, последовавшего за этим, Федор вновь поднялся на палубу, то обнаружил, что качка усилилась, а справа по борту на горизонте уже видны плоские берега, поросшие пальмами. Вдоль них плыло даже несколько кораблей, но, судя по силуэтам, это были торговцы.
— Ветер крепчает, — доложил Могадор, встретив наварха.
— Мы уже миновали Тапс? — поинтересовался Федор, подставляя лицо соленому ветру.
— Еще нет, но мы уже близко, — отрапортовал пуниец. — Если направление ветра не изменится, то Тапс появится уже в сумерках. Нас сносит в море.
— Плохо, — поделился опасениями Федор, — ночью высадка невозможна. А заплывать слишком далеко от Тапса я не хочу. Постарайся ночью держаться ближе к берегу.
— Это опасно, — ответил Могадор, разглядывая горизонт, — я хорошо знаю эти места. Тут полно подводных скал. Лучше переждать волнение в открытом море, даже если нас снесет в сторону от цели. Иначе мы можем потерять много кораблей еще до начала высадки.
— Ладно, — согласился Федор, держась за ограждение, — ты моряк опытный, тебе виднее. А, кроме того, постоянно будь готов встретиться с кораблями сената. Мы все-таки уже в водах противника, хотя, надеюсь, нас здесь не ждут.
К ночи ветер действительно окреп, грозя перерасти в настоящий шторм. Квинкерема, до отказа набитая солдатами, грузно переваливалась с волны на волну. В последних лучах солнца, которое быстро закрывали наползавшие с моря черные облака, Федор, разгуливая по палубе, разглядел крепостные стены и башни какого-то города. Но Тапс ли это или еще Лептис-Минор, было не ясно. Море у берега было чистым от кораблей, давно укрывшихся в гавани.
— Пусть боги помогут нам пережить эту ночь, — помолился Федор на закат, глядя, как пенные волны бьются в борт корабля, сотрясая его до основания, — похоже, нам предстоит веселое время.
Он оказался прав. Ночью разыгрался мощнейший шторм, который быстро разметал караван по волнам. Все мгновенно пропало из вида. Матросы быстро убрали мачты, закрепив все, что было на палубе, веревками. Но все равно стихия стремилась разорвать «Ликc» на части, пробуя на прочность корпус корабля ударами волн, которые слизнули с палубы за ночь пятерых матросов, отправленных проверять снасти. Чайка поначалу то и дело сам выглядывал наружу, но потом бросил это бесполезное занятие, предоставив корабль умению капитана и воле богов. А сам отправился в кубрик, где и провел время до утра, выпив несколько кувшинов вина, после которых смог расслабиться и заснуть, несмотря на скрип снастей.
К счастью, кораблекрушения не случилось. Они миновали все подводные рифы. И, кроме гибели матросов и потери одной баллисты, которую смыло за борт, разорвав все крепежные веревки, «Ликc» легко отделался. Выбравшись на палубу, едва шторм стал стихать, уходя вместе с остатками ночи, Федор осмотрелся. Его караван, хоть и сильно потрепанный, держался позади, умудряясь сохранять даже подобие строя. Утонул ли кто-нибудь или отстал, было пока не ясно. Да и разбираться с этим времени у Чайки пока не было, поскольку, бросив взгляд туда, где должен был находиться берег, он увидел большой остров, который живо заинтересовал его. Остров был очень близко. А на острове находилась гавань, где иаварх заметил большие сооружения, в которых угадывались корпуса недостроенных кораблей. И таких кораблей он насчитал не меньше дюжины.
— Верфи! — выпалил Федор, обшаривая взглядом небольшое селение, жавшееся к скалам позади бухты. — Верфи сената, где он строит свой флот!
Чайка заметил на берегу какую-то суету и понял, что их тоже заметили. Это было нетрудно, все окрестности острова сейчас были заполонены кораблями его каравана. Но противостоять вторжению защитникам было трудно, слишком не равны были силы, — Чайка заметил лишь три квинкеремы, способные выйти в море. Метательные орудия стояли на возвышениях скал, но большой крепостной стены и башен здесь тоже не было. Похоже, эта бухта считалась настолько безопасной, что ее не стали укреплять. Или не успели. В любом случае перед навархом Ганнибала была отличная военная добыча, которую можно было взять почти голыми руками.
— Что это за остров? — выпалил Федор, когда заметил появившегося рядом Могадора.
— Еще не знаю, — честно признался капитан, осматривая плоские берега острова и горизонт, — но штормом нас отнесло значительно дальше того места, где мы хотели высадиться. Возможно, это остров Джерба.
— Джерба? — переспросил Чайка, словно припомнив что-то знакомое, и вдруг рявкнул: — Немедленно атаковать и сжечь эти корабли! Мы захватили их врасплох, хвала богам! Нельзя упускать такой шанс.
Могадор транслировал приказ на ближние квинкеремы. Сразу пять кораблей выдвинулись к острову и открыли стрельбу зажигательными горшками. Эти корабли беспрепятственно вошли в гавань, хотя им и попытались помешать моряки неприятеля. Две квинкеремы сената из трех успели отчалить, и одной даже удалось протаранить корабль атакующего флота. Но они были быстро уничтожены в коротком и ожесточенном бою. Третью квинкерему солдаты Ганнибала подожгли еще у пирса, от которого она так и не отчалила. После того как единственные боеспособные защитники острова были нейтрализованы, артиллеристы переключились на недостроенные корабли, подвергнув их бомбардировке. На берегу заполыхал грандиозный пожар. А для того чтобы свидетелей этого рейда осталось как можно меньше, Чайка приказал высадить десант.
— Ай-я-яй, как неудачно вышло, — насмехался Федор над далеким сенатом Карфагена, глядя, как солдаты берут под контроль весь ближний берег острова, — уже почти были готовы целых двенадцать квинкерем, как неожиданно появились мы! Этот шторм нам очень кстати, да, Могадор? — усмехнулся Федор, даже хлопнув по плечу своего капитана. — Если бы не он, мы вряд ли смогли бы подойти к этой бухте незамеченными. Да и гарнизон здесь мог быть больше. Так что наше вторжение во владения сената началось вполне удачно.
— Да, — кивнул Могадор, — похоже, это так. Только остров большой, тут есть еще бухты, надо бы отправить и туда корабли, чтобы осмотрели все.
— Отправь, — разрешил Чайка, — пусть еще пять квинкерем обогнут этот остров и прочешут все его изгибы. А мы пока полюбуемся на эту гавань. Очень уж она мне нравится.
Когда Федор сошел на берег, ему в нос ударил мощный запах гари. Шутка ли, неподалеку полыхало, выделяя черный дым в ясное небо столько дерева, так и не ставшего кораблями сената. Глядя на обугленные остовы, Чайка испытывал только радость от столь удачно начавшейся операции и поначалу не придавал особого значения тому, что этот дым может быть виден издалека. Поэтому провел на берегу пару часов, лично осмотрев арсенал и несколько зданий. Баллисты были уничтожены довольно быстро, как и сопротивление незначительного гарнизона. Судя по всему, основным населением этой бухты были плотники, обслуживавшие строительство кораблей. Разобравшись с армией неприятеля, Федор приказал согнать всех захваченных плотников вместе и посадить на уцелевшие торговые корабли, что остались в гавани.
— Отправим их под охраной в Тарент, — распорядился он, — пусть теперь строят корабли для Ганнибала. Мастерами не стоит разбрасываться.
Его радость еще усилилась, после того как в одном из каменных зданий обнаружилась казна верфей, состоявшая из нескольких сундуков с серебром и золотыми монетами. Это были хорошо знакомые Федору «слоны».
— А сенат не скупится на войну, — усмехнулся Чайка, осмотрев захваченные сокровища, — готов последнее отдать, лишь бы нас уничтожить. Но не выйдет.
И сделав знак погрузить все это на «Ликс», сам вернулся на корабль, готовый к отплытию. К этому времени пришло сообщение, что второму отряду удалось обнаружить и сжечь еще одну бухту, в которой стояло на стапелях три квинкеремы.
— Итого почти двадцать кораблей за один налет! — веселился Чайка, уже стоя на корме «Ликса» и разглядывая с его борта пожарище на берегу. — Великолепное начало. Но все же надо двигаться к побережью и начинать высадку, пока здесь не появились крупные силы.
К счастью, шторм или тот факт, что их действительно никто не ждал так далеко от самого Карфагена, позволил флоту Чайки беспрепятственно покинуть остров и направиться к берегу, видневшемуся на горизонте. Когда передовые корабли достигли его, то Федор с большим удовольствием отметил полное отсутствие каких-либо строений на большом протяжении. Если не считать полуразвалившихся хибар рыбацкой деревеньки, берег был абсолютно пустынным. Но при этом низким и «обустроенным» сразу несколькими природными бухтами подряд, в которые могли беспрепятственно войти даже такие корабли, как квинкеремы.
— Великолепно, — пришел к выводу Чайка, осмотрев с борта «Ликса» окрестности. — Мы прибыли на место. Пусть и немного дальше, чем рассчитывали, но мне оно подходит. Начать выгрузку армии.
Первыми к суше подошли две квинкеремы, участвовавшие в обстреле острова, высадив десант, который немедленно рассыпался по берегу и занял все господствующие высоты.
— Молодцы, — похвалил наварх, наблюдавший за ними, — так никто нас не побеспокоит раньше времени, даже если появится здесь неожиданно.
Затем к берегу подошли «торговцы», выгрузив на него коней. Почти одновременно с ним в соседней гавани высадились сами испанские кавалеристы, а рядом с ним и нумидийцы.
— Ну, пора и нам сойти на берег, — решил Федор, — командуй, капитан.
Могадор отдал приказ, и «Ликс», подталкиваемый методичными взмахами сотен весел, осторожно приблизился к побережью. Достигнув мелководья, корабль уткнулся носом в песок. Осмотрев песчаный пляж и волны, омывавшие борта квинкеремы, Федор делано вздохнул и бросил капитану как упрек:
— Пирсов здесь, конечно, нет.
— Сенат Карфагена не приготовился к нашему прибытию, — усмехнувшись, ответил на это Могадор.
— Тогда хотя бы прикажи спустить лодку, — махнул рукой Федор, глядя, как морпехи уже начали высадку, спускаясь по веревкам прямо в воду, и брели по ней к берегу по пояс в воде, — я командующий армией, в конце концов, или нет.
Могадор сделал соответствующие указания, и вскоре у кормы покачивалась на волнах длинная шлюпка, способная вместить человек пятнадцать. Сейчас в ней, однако, были только Федор, Могадор и гребцы. Пока шлюпка огибала массивный корабль, который не было смысла вытаскивать на берег, поскольку он должен был вскоре отправиться назад, Чайка наблюдал, как справа и слева от него к берегу подобным образом пристало еще пять кораблей и десантирование стало массовым. Тысячи людей, обвязанные оружием, закинув на ремне щиты за спину, устремились к берегу, по которому уже разъезжали испанские и нумидийские всадники.
— Великолепное зрелище, — проговорил Федор, чувствуя, что впервые его воле повинуется целая армия.
То же самое он повторил, когда взобрался на ближайший песчаный холм, возвышавшийся над окрестностями, чтобы окинуть взглядом прибрежные земли. Песчаные дюны, начинавшиеся сразу за линией поросших пальмами прибрежных скал, тянулись отсюда в обе стороны, на юг и на север. На западе, туда, куда Федор должен был двинуть свою армию, если хотел уйти подальше от берега, возвышалась еще одна линия холмов, поросших редким лесом. Единственным населенным пунктом оказалась та самая рыбацкая деревня, замеченная еще с борта корабля. Хотя на первый взгляд она казалась заброшенной.
— Осмотреть и привести сюда ее жителей, — приказал Федор, заметив там какое-то движение с холма. Несколько человек, похоже чернокожих нумидийцев, пытались покинуть деревню, едва армия начала высаживаться на берегу.
Когда отряд всадников привел к нему пленных рыбаков, Федор попытался сам допросить их, но не вышло. Рыбаки говорили на каком-то местном наречии, весьма далеком от государственного финикийского языка. Вопрос, однако, быстро разрешился, когда командующий подозвал командира «летучего» отряда нумидийцев и велел пообщаться с пленными, расспросив их, что это за место и как далеко отсюда ближайший город. Услышанное обрадовало и одновременно озадачило Федора. Ближайший город находился в трех днях пути на юг. А вся жизнь была на севере, там, где, собственно, начинались владения Карфагена. А эта земля, хоть и подчинялась ему, считалась уже нумидийской.
— Поздравляю вас, — констатировал главнокомандующий армией, обращаясь к своим верховным офицерам, собравшимся к тому времени рядом с ним, — мы промахнулись с местом высадки и оставили хору Карфагена далеко позади. Гадрумет и Тапс с его гарнизонами мы миновали. Так что вряд ли кто-то будет преследовать нас в ближайшие дни.
— Значит, мы уже в Нумидии? — уточнил спешившийся Амад, вытирая пот со лба. Зной на побережье стоял нестерпимый. Его конь стоял рядом и тоже фыркал от жары, обмахиваясь хвостом.
— Да, похоже, как раз напротив Цирты, — усмехнулся Федор, — осталось только преодолеть все пустынные земли, что лежат между нами.
Чайка бросил взгляд на море и осмотрел корабли, которые уже почти закончили высадку солдат и осадного обоза. Тысячи людей, словно муравьи, кишели сейчас на побережье, поблескивая шлемами на солнце. Не видно было пока только слонов, сколько Федор не высматривал их с холма. Похоже, перевозивший животных корабль пристал к берегу в бухте, которую закрывали от него изгибы холма и пальмы.
— Отправь дозоры из своих нумидийцев во все стороны, пусть обследуют берег, — приказал Федор начальнику нумидийской конницы, — не очень-то я доверяю этим рыбакам. А когда они вернутся, мы уже будем готовы выступать.
Чайка прошелся по холму и добавил, перед тем как вернуться на берег, обращаясь ко всем сразу:
— Мы не будем ночевать на побережье. Всем быть в полной боевой готовности. Выступаем на север, едва спадет зной, и будем продвигаться, пока не наступит ночь. Корабли сегодня же уйдут обратно.
— На север? — позволил себе удивиться Амад — Мы будем двигаться вдоль побережья?
— Именно, — подтвердил Федор, сверкнув глазами и давая понять Амаду, что не стоит обсуждать приказы, но все же снизошел до объяснения: — Минимум день мы будем двигаться в сторону карфагенской хоры. Именно там находятся земли, на которых мы должны устроить настоящий пожар. А исчезнуть в пустыне мы всегда успеем.
Амад наклонил голову в знак повиновения, всем видом показывая, что понял свою ошибку.
«Хитрец, — усмехнулся Федор, сделав жест стоявшему поодаль Могадору, чтобы тот следовал за ним, и направился вниз к морю. — Из него выйдет хороший придворный. Не зря же он стал правой рукой Магарбала. Я, конечно, пока птица другого полета. Но в этой жизни всё может быть.
Может быть, приблизить его и со временем, если боги помогут мне в этой войне, из него выйдет мой человек?»
Удивившись собственным мыслям и столь далеко идущим планам, Чайка в задумчивости спустился с холма. Он и не подозревал, что неожиданное повышение так быстро возбудит в нем честолюбивые замыслы. «А чего, собственно, бояться, — усмехнулся главнокомандующий, вышагивая уже между повозками осадного обоза, — жизнь коротка и полна опасностей. Если мне суждено выжить, то почему бы не подняться до уровня Атарбала».
Однако, вспомнив затем о похищенной жене, Федор невольно вздрогнул, и лицо его исказила гримаса ненависти. Он мысленно представил, как отрубает головы тем, кто это сделал, едва обнаружив их. «На Сицилии следов не обнаружилось, но не зря же в нападении участвовали солдаты сената. Неужели Магон приказал выкрасть их, чтобы отомстить мне? — скрипнул зубами Федор, останавливаясь у головной телеги обоза, на которой лежала разобранная баллиста. — Кто бы это ни был, я их найду и убью»
— Все готово? — невольно рявкнул Чайка на офицера, еще не отделавшись от своих черных мыслей.
— Осталось выгрузить еще пять баллист, — проговорил тот, вытянувшись по струнке и теряясь в догадках, чем он успел прогневить главнокомандующего, — я немедленно ускорю работы.
— Хорошо, — буркнул Федор, отходя от затянутого в панцирь ливийца, — продолжайте.
Он проследовал дальше вдоль берега и, обогнув небольшой мыс, облепленный со всех сторон поднимавшимися снизу солдатами, увидел наконец то, что хотел. Вернее сначала услышал. Дикий рев животного донесся до него, едва он показался из-за скалы. Здесь стояли пять торговых кораблей, которые использовались для перевозки слонов. Их палубы были специально укреплены, а в трюмах имелись специальные приспособления, позволявшие хоть как-то удержать животное в узде, если ему вдруг захочется свободы.
— Как слоны пережили шторм? — поинтересовался Федор, ответив на приветствие Исмека, наблюдавшего, как по широким сходням погонщики, сидя на широкой шее, выводят слонов на берег, подгоняя их ударами палки.
Животные казались вполне здоровыми. Они смотрели по сторонам, сверкая окованными медью бивнями.
— Все в порядке, — ответил Исмек, — беспокоиться не о чем. Мои слоны уже не в первый раз переплывают море.
— Они готовы сражаться?
— Хоть сейчас в бой! — осклабился Исмек, скрипнув кожаным панцирем, когда разводил свои широкие плечи в стороны, словно сам должен был вступить в драку.
— Тогда заканчивайте с выгрузкой и готовьтесь к походу, — приказал Чайка, направляясь обратно, — ночевать мы здесь не будем.
Исмек повел плечами, мол, иного и не ожидал. А Федор в сопровождении Могадора вернулся к месту стоянки «Ликса», напротив которого устроил свой временный штаб, приказав разбить походный шатер. Здесь, решив, что пока что все идет как надо, он скрылся от зноя и решил немного перекусить. А когда закончил, стали поступать доклады от командиров частей. Первым явился Кумах, командовавший всеми африканскими пехотинцами, в число которых входили и солдаты, набранные в Сицилии. Это был мощный и сильный воин, ничем не уступавший Исмеку. По всему было видно, что Кумах мог не только командовать, а способен собственной рукой умертвить немало врагов.
«В этом походе меня сопровождают одни аргонавты», — невольно усмехнулся Федор, заметив его высокую и коренастую фигуру, приближавшуюся к шатру. Шагая, Кумах одной рукой придерживал ножны фалькаты, а другой успевал поглаживать небольшую бородку. Чайка и сам был не из хлипких, но офицеры у него действительно были как на подбор — высокие и мускулистые. Исключением, пожалуй, был лишь начальник испанской конницы, невысокий, но плечистый Амад. Даже командир всадников-нумидийцев Мазик был выше его на голову и шире в плечах. Впрочем, недостаток роста Амад компенсировал своим умением и талантами. В том числе и умением драться, в чем Федор вскоре убедился.
— Пехотинцы готовы к выступлению, — доложил Кумах, поклонившись.
— Все пережили шторм? — осведомился Федор, вспоминая вчерашнюю ночь.
— Мы потеряли один корабль, — ответил бесцветным голосом Кумах, словно речь шла о потере вещей, — он разбился о скалы. Никого спасти не удалось. Так же мы недосчитались «торговца», который вез продовольствие.
— Жди моего приказа, — ответил раздосадованный Федор, посматривая на холмы, откуда ожидал появления разведчиков нумидийцев, — скоро вернется разведка, тогда и начнем.
Кумах молча удалился к своим солдатам. Следом прибыл Бейда, начальник осадного обоза. Тучный и широкоплечий ливиец, похожий со спины на медведя. При одном взгляде на этого «медведя» Чайка верил, что он способен «заломать» любого, кто встанет на его пути. Или в одиночку перетащить тяжеленную баллисту метров на двадцать.
— Обоз готов, мой командир, — коротко ответил Бейда.
Затем прибыли еще несколько командиров, включая Амада, но людей Мазика все еще не было. Разведку пришлось ждать до самого вечера, однако когда она все же появилась, вести были самые подходящие — почти на полдня пути во все стороны крупных сил неприятеля не наблюдалось.
— Выступаем! — приказал Федор офицерам, вновь собрав их, когда солнце уже начало медленно падать за горизонт. — Двумя колоннами. Одна вдоль самого берега, другая — по холмам. Люди Мазика идут впереди всех, а за ним твои всадники Амад. Если что, ты первым примешь удар.
Когда командиры разошлись по своим войскам и вся огромная масса повозок, людей и животных пришла в движение, устремившись железными потоками вдоль берега на север, Чайка отдал последний приказ Могадору.
— Теперь ты можешь отплывать, — сообщил он капитану своего флагмана. — Весь флот передается под твое командование. Ты должен привести его обратно на Сицилию, не ввязываясь в сражения. Ганнибалу он еще пригодится, а нам уже нет. Мы уходим от этих берегов вглубь, а когда и как возвратимся, знают только боги.
— Пусть боги хранят вас, — проговорил Могадор и, проводив взглядом главнокомандующего, который вскочил на лошадь, направился к своему кораблю.

Глава восьмая
Старый друг

Стена позади пирсов, к которым жались круглобокие «торговцы», действительно оказалась ниже, чем у ворот, располагавшихся за военной гаванью.
— Не соврал Каранадис, — ухмыльнулся Леха, — молодец. Теперь мы этот город быстро возьмем. Может, и горшки не понадобятся.
Не тратя время на военных моряков Одесса, которые пытались остановить продвижение скифов, Ларин направил свою квинкерему прямо к торговым пирсам. За ним устремились еще два скифских корабля. Остальные обрушились на стоявшие в военной гавани триеры, которые составляли ее основную силу, забрасывая их зажигательными снарядами. Греки отвечали прямо со своих кораблей, не желая сдаваться. Завязалась жестокая перестрелка, и вскоре всю военную гавань заволокло дымом пожарища. Несмотря на то, что с первого взгляда было ясно, что триер в гавани вдвое больше, чем у скифов, внезапность позволила нападавшим поджечь большинство кораблей еще до того, как греческие моряки попытались хоть что-нибудь сделать. И вскоре греки стали отходить, бросая обреченные корабли, под прикрытие стен, просачиваясь сквозь главные ворота. Они явно были ошеломлены столь неожиданным нападением.
— Пошла потеха, — ухмыльнулся Ларин, убедившись в том, что его не ждали, — а теперь вперед, на стену.
На пирсах, где недавно шла бойкая торговля — до вечера еще было далеко — началась паника. Все с криками бросились врассыпную, едва завидев силуэты скифских военных кораблей. Множество товара осталось лежать на прилавках или просто на земле, брошенное хозяевами, устремившимися под защиту стен. Морпехи с «Узунлара», воткнувшегося в пирс и задевшего при этом пару торговых кораблей, попытались захватить ворота ближней башни, но не успели. Те захлопнулись буквально у них перед носом. Но Ларин и не рассчитывал на очень легкую добычу. Главное, что они уже были в гавани. Остальное — дело техники.
Глядя как морпехи, приставив лестницы, уже карабкаются на примыкавшую к башне стену, а оттуда в них летят стрелы, Ларин лишь испытал знакомое чувство уверенности, всегда охватывавшее его во время атаки. Размышлять было уже поздно. Нужно было драться. А это всегда проще.
— Инисмей, остаешься здесь, отвечаешь за Каранадиса, — приказал Ларин, выхватывая меч и спускаясь по сходням с корабля, когда увидел, что морпехи с ходу захватили плацдарм на стене и удерживали его, отбивая яростные контратаки гоплитов.
— Потрудимся, джентльмены, — пробормотал он себе под нос, возглавив на пирсе сразу две колонны пехотинцев, что десантировались с причаливших кораблей.
Сразу по нескольким лестницам морпехи в чешуйчатых панцирях и с круглыми щитами, вслед за своим командиром, взобрались на захваченный участок стены. Здесь Ларин смог осмотреться и окинуть взглядом город, что лежал перед ним. Справа и слева по стене шли схватки с гоплитами. Слева они постоянно прибывали через башню.
Прямо под стеной находились какие-то склады или мастерские — длинные прямоугольные бараки занимали почти весь прилегающий квартал. Между ними по узким улочкам в сторону цитадели, окруженной еще одной стеной квартала особняков с храмом в центре, с криками бежали испуганные торговцы. Сквозь них к стенам пробивался отряд гоплитов в красно-черных панцирях. Дальше к мастерским примыкали дома купцов средней руки и не очень богатых горожан, разбавленные несколькими жертвенными площадками, это Ларину уже не нужно было объяснять, немало городов повидал. Дома получше жались к площади, сразу за которой начинался укрепрайон, тянувшийся до главных ворот. «И где же тут искать этого подлеца Иседона? — первое, о чем подумал Ларин, оказавшись на стене. — В средней части города или уже в цитадели? Ладно, Каранадис проведет. Он-то уж знает. А пока надо расчистить дорогу».
Но прежде чем врубиться в ряды гоплитов, перекрывавших путь к башне, он заметил еще кое-что вдали за городом, стоявшим на каменистом мысу. Слева, сразу за крепостной стеной, у подножия горы, возвышавшейся над осажденным городом, находилась еще одна небольшая бухта, от которой вела узкая, едва различимая отсюда дорога. И по ней в сторону бухты двигалось несколько груженых повозок — самые расторопные горожане уже бежали из города, не дожидаясь исхода сражения. И, судя по всему, это были не бедные горожане, раз могли себе позволить держать на такой случай несколько торговых кораблей. «Еще не хватало, чтобы эта сволочь сбежала — пришел в ярость адмирал — когда я уже в двух шагах. Ну уж нет!»
— Тесновато здесь, — проговорил адмирал уже вслух, — пора расширять владения.
И, вскинув меч, врубился в толпу гоплитов, защищавших башню. В яростной драке Леха схватился с одним из широкоплечих воинов и серией мощных ударов выбил у него из рук щит. Но грек тоже попался не из робких, двигался он быстро, а потому мгновенно подобрал другой щит у мертвеца, и бой продолжился снова. Он даже смог задеть адмирала в плечо, разрубив наплечник, но это только раззадорило Леху, который в ответ сшиб с противника шлем, а, затем, не расходуя силы на лишние движения, ударом ноги отправил его в полет со стены. Оглушенный гоплит перевалился через ограждения и рухнул на крышу барка, проломив ее.
Удовлетворившись захватом башни, в которую адмирал ворвался первым, умертвив еще двоих греков, Ларин пропустил вперед своих солдат, а сам приказал открыть ворота и привести к нему в башню Каранадиса. Пока бой продолжался на близлежащих улицах, Леха внимательно всматривался в то, что происходит на дороге за городом, где состоятельных беженцев все прибывало. И лишь изредка он поглядывал в сторону главных городских ворот, где мощная атака скифов пока не возымела результата. Гоплитов там было гораздо больше, да и стены повыше. «Надо бы взорвать к чертовой матери эти ворота», — подумал Ларин в раздражении, что должен отвлекаться на такую ерунду, как окончательная победа, в ту минуту, когда предатель Иседон находился почти у него в руках и мог сбежать.
Когда прибыл Каранадис, боязливо смотревший по сторонам, словно его вот-вот могли схватить как беглого раба и вновь посадить в выгребную яму, Ларин первым делом спросил, взмахнув рукой над панорамой Одесса:
— Ну, где обитает твой обидчик?
Оружейник скользнул привычным взглядом по городским кварталам и указал куда-то в район главной площади.
— Его дом вон там. Двухэтажный особняк, к которому примыкает оружейная мастерская. Если он еще себе ничего не прикупил за это время.
— Ну что же, — кивнул Ларин и, бросив взгляд в сторону главных ворот, приказал: — Будем надеяться, что не успел. Показывай дорогу.
Спустившись с башни, они зашагали вслед за Каранадисом. Впереди колонны шли человек десять скифов-лучников, за ними грек, адмирал и Инисмей, а позади всех передвигался целый отряд в полторы сотни морпехов, которых Ларин прихватил с собой на всякий случай. Как ни крути, а защитники города могли неправильно понять его желание посетить дом у главной площади и воспротивиться этому визиту. Он не ошибся.
Не успели они миновать и пару кварталов, уже очищенных от местных жителей и усеянных трупами сражавшихся солдат с обеих сторон, как подверглись атаке конницы. Передвигавшийся быстрым шагом Ларин неожиданно услышал топот конских копыт по мостовой, и вдруг из боковой улицы на них выскочили сразу несколько греческих катафрактариев. Затянутые в медные кирасы греки с длинными кавалерийскими мечами обрушились на авангард колонны, с которой столкнулись явно случайно. Но от этого опасности меньше не стало. Несмотря на расстрел почти в упор, который учинили всадникам скифы, катафрактарии буквально смяли авангард. Стрелы отскакивали от щитов, кирас и шлемов закованных в тяжелые доспехи всадников, скифам удалось поразить лишь троих, пока греки не зарубили большинство лучников и устремились к адмиралу, сразу различив в нем командира всего отряда. Но пока они пробивались сквозь лучников, перед Лариным успели выстроиться несколько рядов морпехов, сомкнувших, щиты и принявших удар на себя.
— Назад, — дернул за шиворот остолбеневшего Каракадиса Леха, оттаскивая его от всеобщей свалки, что происходила на узкой улице, — ты мне пока живым нужен. Не дошли мы еще до Иседона, так что не торопись умирать.
Греки яростно врубились в ряды морпехов, осыпая скифских пехотинцев ударами и топча копытами лошадей, но и те были не лыком шиты. Под натиском они чуть попятились назад, но вскоре им удалось сразить пятерых всадников. А шестого на глазах Лехи стащили с коня, выбив у него меч, и закололи уже на земле. Бородатый скиф всадил катафрактарию кинжал прямо в горло, даже не пытаясь пробить кирасу. В этот момент к сражавшимся скифам подоспел еще один отряд лучников, и стрелы засвистели с утроенной силой. Вскоре греки потеряли еще пятерых и вынуждены были отступить обратно по той же улице, откуда и появились.
— Вперед! — приказал Леха, наблюдавший за этой дракой из-за спины своих морпехов. — Быстрее вперед, пока они не вернулись с подкреплением. Тридцать человек, перекрыть эту улицу. Остальные со мной.
— Легко отделались, — заметил Инисмей, когда последние всадники исчезли между домами.
— Хорошо, что это был небольшой отряд, — кивнул Ларин, всматриваясь в разветвление улиц впереди, — они явно не нас искали. Но нельзя терять время. Мы должны достичь площади как можно скорее и во чтобы то ни стало.
Инисмей не стал спорить, хотя и понятия не имел, зачем нужно так быстро пробиваться в самый центр еще не полностью очищенного от врага города. Не были взяты еще даже главные ворота. Но рассуждать он не привык.
Миновав еще пару перекрестков, дома в которых казались покинутыми, они остановились на третьем. Слева послышались быстрые шаги. Обернувшись, Ларин заметил быстро приближавшийся отряд гоплитов. В нем было человек пятьдесят. Эта драка могла задержать их надолго. Впереди виднелись какие-то беженцы, сновавшие по мостовой с мешками. Справа улица была свободна.
— Куда дальше? — уточнил он, бросив быстрый взгляд на Каранадиса.
Тот указал направо.
— Туда, еще один квартал. Уже близко.
— Хвала богам, — выдохнул Леха и жестом подозвал командира морпехов, — бери пятьдесят человек и держи этих гоплитов до тех пор, пока не подойдет помощь, если сам не разобьешь. Остальные со мной.
За ним устремилась едва ли треть отряда, выступившего от башни. Но и этих должно было хватить для захвата одного старейшины, если только им не повстречается на пути длиной в квартал еще один отряд. Так размышлял Ларин, переходя почти на легкий бег, что-то подсказывало ему, что надо торопиться. Вряд ли Иседон был так глух, что не услышал шума от начавшегося штурма. Предчувствия его не обманули. Почти.
— Вот он! — указал Каранадис на приземистый особняк с узкими окнами и колоннами у входа, к которому примыкали длинные строения. — Здесь живет Иседон. А вон и он сам!
У ворот особняка стояла телега, на которую слуги в спешном порядке грузили какие-то тюки и бочки. Рядом с ней стоял старик в длинной тунике, расшитой золотой нитью по краю, одного взгляда на которого было достаточно, чтобы узнать предателя.
— Вот жадная сволочь, — рассмеялся Ларин, разговаривая на бегу, — не захотел бросить свое барахло. Ну и отлично. Жадность тебя сгубила, мерзкий старик.
Иседон обернулся на шум и, словно поняв, что это за ним, вдруг резко подпрыгнул на месте и заорал на своих слуг. По всему было видно, что он приказывает защищать его. Но вместо этого слуги побросали все, что было, на мостовую и пустились наутек.
— Верность не купишь! — проговорил, еще больше обрадовавшись, Ларин. — Ты попался. Сейчас я с тобой за все рассчитаюсь.
Обогнав своих солдат, адмирал бежал впереди колонны. Их разделяло уже не больше двадцати метров. Иседон, вскочивший на телегу, обернулся, и тут взгляды их встретились. Удивление в глазах старика сменилось диким страхом. Он отвернулся и хлестнул лошадей. Груженая повозка натужно тронулась с места.
— Не уйдешь, — усмехнулся Ларин и уже протянул руку, чтобы побыстрее за нее схватиться. Оставалось пробежать метров пять, как вдруг шум копыт усилился и откуда-то справа на него налетел всадник.
Ларин успел отклониться в сторону, но катафрактарий все же немного задел его грудью коня. Этого удара хватило, чтобы развернуться, отлететь на несколько метров и удариться об стену. Когда Леха в ярости вскочил на ноги — выронив щит и от обиды не чувствуя боли, — над головой просвистел меч, вышибая искры из каменной стены позади. Еще несколько всадников атаковали колонну. Инисмей дрался с одним из них, отбивая удары щитом. Телега медленно удалялась.
И вдруг, уворачиваясь от нового удара, адмирал увидел, как другой катафрактарий в блестящей медной кирасе с размаху саданул длинным мечом Каранадиса прямо по голове. Оружейник упал, заливаясь кровью, и уткнулся лицом в камни мостовой.
Ларин не мог представить даже в страшном сне, что Иседон уйдет от него в этот раз. Поэтому ярость придала ему невероятную силу. Он пригнулся, перехватил руку с мечом и сдернул катафрактария с коня. Рухнув на землю, тот ударился головой о камни, да так и остался лежать, неестественно выгнув голову и раскинув руки. Но Ларину было не до сантиментов. Он схватил длинный греческий меч и вскочил на трофейного коня, погнав его во весь опор за ускользавшей телегой, которая почти завернул за угол. А драка с катафрактариями, которых и на этот раз оказалось не много, а может быть, это были остатки тех же самых бойцов, его не интересовала. Морпехи превосходили их числом и быстро окружили каждого, заставляя отбиваться от нескольких человек сразу, так что вслед за Лариным никто не увязался.
— Стой, собака! — закричал адмирал, нагоняя Иседона и занося над головой длинный меч. — Стой!
Тот бросил вожжи и закрыл лицо руками, ожидая смертельного удара, но Леха, еле сдержавшись, рубанул по оглобле, едва не перерубив ее одним ударом. Лошади старейшины дернулись еще разок и остановились. А Ларин вздыбил свою рядом с телегой, едва не проскочив мимо.
— Узнал меня, гнида? — сплюнул он, успокоив скакуна и не обращая внимания на то, что говорит по-русски. — Вижу, узнал.
Последние слова Леха произнес после того, как разглядел животный страх в глазах узколицего старика, чье сморщенное лицо буквально побелело. Иседон отсчитывал последние секунды своей жизни.
— Ты погоди умирать, — «успокоил» его Леха, опуская меч и переходя на скифский, — мне с тобой еще потолковать надо обо всем. Ой как много я хочу у тебя спросить. А помереть… еще успеешь.
Вокруг них уже образовалось кольцо из морпехов под командой Инисмея, окончательно разделавшихся с катафрактариями.
— Свяжи его и отведи обратно в дом, — приказал Ларин Инисмею, разворачивая коня, — бойцы путь окружат дом и охраняют.
— Может быть, лучше на корабль отвести? — осмелился уточнить сотник, пересчитав оставшихся в живых солдат, которых было человек тридцать, не больше.
— Нет, — мотнул головой Ларин, не в силах откладывать разговор надолго даже под страхом оказаться в окружении и погибнуть, — сейчас поговорим. А ты пока отправь гонца, узнай, что там с главными воротами происходит.

Глава девятая
Восстание рабов

Переночевав на побережье, километрах в пятнадцати от места высадки, весь первый день экспедиционная армия Чайки, не встречая никакого сопротивления, двигалась строго на север, в сторону Талса и Гадрумета. Впрочем, до них было слишком далеко, и Федор не собирался атаковать эти города и тем более подвергать их длительной осаде. Его замысел был другим.
Волею судьбы они высадились в самой Нумидии, почти на краю пустыни, начинавшейся в этих местах и уходившей в глубину африканского континента. Потери были минимальны. Никто их пока не атаковал и не препятствовал продвижению вглубь страны. По большому счету высадка прошла очень удачно и Федор, несмотря на то, что немного отклонился от намеченного маршрута, был склонен думать, что боги помогают ему. Поэтому, прежде чем исчезнуть со всей армией в пустынных плоскогорьях обширной Нумидии и отправиться прямиком на поиски армии спартанца Эндимиона, Федор решил немного «пошуметь». А поскольку в самой пустыне шуметь было особенно негде, людей здесь обитало очень мало, то он решил достигнуть крайних земель карфагенской хоры, где располагались обширные поместья столичных богачей. Тем более что до них было всего ничего — максимум два дня пути, которые его армия преодолеет без особых проблем.
Кроме того, путь через крайние владения Карфагена был гораздо приятнее. Здесь все же были озера, а не только скалы и песок. А там, где вода, там и оазисы, караванные пути, финиковые пальмы, плодородные поля и вообще вся жизнь, имевшаяся в этом регионе. Там должно было обнаружиться немало вилл и дворцов сенаторов или просто богатых землевладельцев. Весть о разрушении имущества, пусть и столь отдаленного от столицы, вряд ли останется без внимания ее высокопоставленных обитателей. Это и рассчитывал совершить Федор Чайка, прежде чем полностью раствориться в песках.
«Хорошо бы сжечь имение Ганнона, — прикидывал командир армии, покачиваясь в седле, — или даже самого Магона, а рабов распустить по стране. Пусть рассказывают о том, как великодушны воины Ганнибала. Пусть готовят „общественное мнение“ Карфагена к быстрой сдаче города».
Хотя в глубине души Федор не верил, что победа будет легкой и Карфаген сдастся, стоит ему появиться под стенами города. Он отлично помнил, какими укреплениями окружен город и о том, что до сих пор никто не смог его взять и даже не пытался. В том, другом мире, его все же взяли римляне многие годы спустя. Но теперь Чайка был абсолютно уверен — история пошла по другому пути. И что случится в этом мире — не знает никто.
Немного опасался Федор и того, что освобожденные от гнета сената рабы могут и не примкнуть к нему. А выбрать себе нового вождя и поднять восстание против всех: сената, Ганнибала и нумидийцев. Тогда возникнет еще одна проблема, кроме армии спартанца Эндимиона. Впрочем, чтобы создать такой очаг возгорания, как «восстание Спартака», у рабов наверняка не было никакого лидера. Не родился еще Спартак. Ведь все произойдет неожиданно. Да и уважал народ Ганнибала Барка. В этом Федор мог не раз убедиться, когда еще сам был начинающим плантатором и разъезжал с Акиром по окрестным имениям, выбирая лучшее и разговаривая с приказчиками. Иногда он позволял себе переброситься парой фраз с рабами, слугами и зависимыми ремесленниками, вскользь упоминая Ганнибала. Тогда еще Федор не решил, кем ему быть — помещиком или солдатом, — и размышлял об этом. Все его собеседники как один отзывались о семействе великого военачальника с уважением и даже каким-то благоговением. О сенаторах они так никогда не отзывались. Может быть, их уважение передалось и самому Федору. И теперь Чайка собирался использовать эту любовь и уважение народа для того, чтобы как можно сильнее поколебать позиции сената в предстоящих сражениях. Затем и явился. Ганнибал напрямую не запрещал ему этого, хотя и предостерегал. «Боги высоко, — рассудил Чайка, принимая решение, — а Ганнибал далеко».
От размышлений его отвлек всадник, скакавший в клубах пыли навстречу общему потоку солдат, перетекавшему через холмы в сторону недалекого уже оазиса. На горизонте показались ровные линии финиковых пальм и несколько дорог.
— Впереди два больших имения, — сообщил, подскакав, посыльный от Амада, — поля, много людей. Гончарные мастерские. Никаких войск нет.
— Великолепно, — кивнул Чайка, остановив своего коня, — передай Амаду, чтобы охватил оба имения полукольцом с сотней своих всадников. А вперед пусть отправит людей Мазика. Они должны перекрыть путь к бегству всем, кто находится там.
А когда всадник скрылся в дорожной пыли, проговорил себе под нос:
— Пора начинать гражданскую войну.
Он ехал на коне в окружении нескольких офицеров, располагаясь в голове колонны африканских пехотинцев. Со своего места Чайка видел рослого Кумаха, который, не обращая внимания на жару, вышагивал перед строем своей первой хилиархии. Осадный обоз — владения Бейды — только показался на холмах далеко позади основной колонны.
Подозвав Кумаха и приказав ему выдвинуть к имениям на всякий случай половину хилиархии, Федор дернул поводья, устремившись вперед. Офицеры последовали за ним. Когда Чайка прибыл на место, затратив на это не более двадцати минут, то сразу увидел оба имения, едва поднявшись на холм. Отсюда открывался вид на плодородную равнину, аккуратно усаженную финиковыми пальмами и разделенную на две части проселочной дорогой. По обе стороны дороги, метрах в пятистах виднелись две виллы — в каждой сразу несколько зданий различного назначения. От шикарного дома хозяина с черепичной крышей до промышленных пристроек, которые, видимо, посыльный и называл гончарными лавками. В полях, изумленно глядя на появившихся невесть откуда всадников, стояли, бросив корзины и работу, многочисленные рабы. Кто голым по пояс, кто вообще в одной набедренной повязке. Авангард Федора Чайки из чернокожих нумидийцев виднелся по всем окрестным холмам. Рассредоточившись и охватив полукольцом долину, они ждали новых приказов, поскольку воевать пока было не с кем. Испанская конница окружила оба имения, согнав всех обитателей на площадь перед домом хозяев. Судя по шуму, что доносился даже сюда, среди захваченных были и сами хозяева жизни, давно не видевшие такого обращения.
— Начнем с правого, — просто решил Федор и дернул поводья.
Когда он, проехав сквозь шеренгу испанских всадников, очутился в имении, то увидел, как в центре большого двора, запруженного повозками и корзинами с только что собранными оливками, бесновался разодетый в дорогие одежды синего цвета мужчина преклонных лет. Он был окружен толпой своих слуг, которые жались к нему, со страхом поглядывая на окруживших дом всадников.
— Что ты творишь?! Это земля сенатора Ганнона! — вскричал насмерть перепуганный плантатор в надежде испугать этим именем неизвестного ему военачальника испанцев, которым был сам Амад, молчаливо сидевший на коне. Но Федор с первого взгляда понял, что испанец еле сдерживается, чтобы не зарубить этого жирного плантатора.
Всадники Амада, направив копья на толпу, сдерживали ее на месте, но еще никого не убили. Видимо, никто и не сопротивлялся, кроме хозяина.
— Ты ошибаешься, — поправил его Федор, приближаясь на коне к месту стычки, — с этого мгновения все здесь принадлежит Ганнибалу.
— Кому? — побелел от злости плантатор. — Чтобы я, сенатор Зирт Великий, младший брат Ганнона Великого, отдал все этому мерзкому изменнику! Никогда! Убирайтесь вон, выродки вонючие!
— Вот это удача! — воскликнул Чайка, услышав, кто перед ним. — С первого раза! Боги любят меня.
И посмотрев на Амада, коротко приказал:
— Сенатора распять на воротах дома в назидание остальным. Имение сжечь, а всех слуг и рабов отпустить на свободу. Кто хозяин второго имения?
— Это тоже мое имение! — вскричал Зирт, до которого еще не дошел смысл сказанных Чайкой слов. — И оно вам не достанется! Я вызову войска и вас уничтожат, порвут на части. Скоро тут будет помощник Эндимиона, он с вас сдерет кожу своими руками!
— Здесь мне все ясно, — продолжил разговор со своим военачальником Федор, не обращая внимания на бесновавшегося сенатора, — заканчивай, а я пока поеду, посмотрю второе имение. Потом подожжешь и его. Надо управиться быстро, пока не появился помощник Эндимиона, которым нас пугает этот мертвец. Вдруг он действительно неподалеку, тогда нужно его встретить как полагается.
И, развернув коня, Федор направился ко второму имению. Амад же с большим удовольствием отдал приказ, хотя по лицу испанца Федор понял, что тот и сам привел бы его в исполнение. «Недолюбливает он сенаторов, — подумал Федор, отъезжая, — это хорошо».
Когда двое всадников спешились и направились к брызгавшему слюной Зирту, тот попытался вырваться, но сбежать не удалось. Душераздирающий вопль, долетевший даже до соседнего имения, дал знать Чайке, что приказ выполнен.
«Одним сенатором меньше», — спокойно подумал Федор, обернувшись назад и глядя на оставленное имение, откуда уже потянуло дымком. Он поймал себя на мысли, что размышляет об этом как о выполненной боевой задаче, не более. В глубине души Чайка ощутил себя немного карателем или бойцом НКВД, посланным раскулачивать богачей, но быстро прогнал эти мысли. Некоторое время назад эти сенаторы сами приговорили к смерти Ганнибала, а значит, и всех, кто воюет на его стороне, а именно на этой стороне находились все друзья Федора, он сам и Юлия с Бодастартом. Кто-то из этих сенаторов, и Чайка был почти уверен, кто, послал людей к нему домой, чтобы выкрасть жену и сына. И не будет пощады ни одному из них, пока Федор может держать меч, а тем более когда у него под началом целая армия. Ганнибал не ошибся, послав его в этот поход.
Второе имение также было окружено всадниками Амада, в кольце которых находились слуги, ремесленники и рабы. Уже зная, что хозяина здесь нет, Федор не стал расспрашивать старшего офицера, и скользнул взглядом по толпе.
— Кто управляющий этого имения? — коротко спросил он…
Рабы и слуги расступились, оставляя в центре круга невысокого лысого мужичонку, одетого в простой хитон.
— Ты служил сенатору Зирту? — уточнил Чайка, откинувшись в седле чуть назад.
Управляющий осторожно кивнул, боясь услышать приговор.
— Твой хозяин мертв, — буднично сообщил Федор, — а имение будет сожжено.
Неожиданно он умолк, вспомнив про утонувший корабль с провиантом, которого теперь не хватало для пропитания армии.
— Моим солдатам нужна еда. Прикажи перегрузить на телеги все имеющееся продовольствие. А потом я отпущу всех. Даже рабов. Теперь вы свободны. Идите в Карфаген и сообщите, что отныне все земли здесь принадлежат Ганнибалу.
— Я все сделаю, — чуть не подпрыгнул от радости управляющий, — все сделаю. Сам все погружу!
— Сам надорвешься, — усмехнулся Федор, поправив шлем, — возьми своих людей. Это будет последнее дело, которое они выполнят по твоему приказу. А потом все свободны.
Управляющий, не обращая внимания на потянувшихся за ним рабов, с лиц которых не сходило недоумение, умчался к амбарам, где вскоре закипела работа. Люди покойного Зирта быстро нагрузили семь телег зерном, соленым мясом и овощами, опустошив запасы сенатора. Разгоравшееся пламя соседней усадьбы служило им хорошим напоминанием, что стоит поторопиться. А когда все было кончено, они отдалились от имения и, остановившись на почтительном расстоянии, наблюдали, как горят дома и амбары.
— Будь осторожен, выпуская на волю народный гнев, — тихо пробормотал Чайка, сам себе напоминая предостережения Ганнибала, — и не обещай им слишком много.
Решив, что здесь больше нечего искать, Федор приказал двигаться дальше. И его войско, оставляя за собой горящее имение, углубилось в эти благодатные земли. До вечера воины Ганнибала разрушили еще несколько имений, превратив в пепел владения зажиточных горожан и засыпав несколько колодцев.
Так они шли двое суток. Никаких войск они пока не встретили, хотя из этого района уже началось массовое бегство жителей дальше на север. А Федору докладывали, что кое-где начали бунтовать рабы, услышав о том, что приближавшаяся армия освобождает всех рабов и казнит только тех, кто остается верным сенату.
— Как далеко мы будем продвигаться на север? — осмелился спросить его на третий день пути Амад, после того как они уничтожили еще несколько имений, а также пару деревянных мостов в невысоких горах рядом с оазисом, от которого расходились дороги на Гадрумет и Заму. До этих городов уже было примерно одинаковое расстояние. За эти дни армия Федора вклинилась довольно далеко во владения самого Карфагена, но серьезного сопротивления пока не встречала. Разведчики Амада докладывали, что гарнизоны прибрежного Гадрумета и Ганса готовятся к обороне, узнав о приближении еще одной, невесть откуда взявшейся армии Ганнибала.
— Брожение в народе уже пошло, — удовлетворенно заметил на это Федор, покачиваясь в седле, — а на побережье ждут, что мы скоро нападем на эти города. Это хорошо. Гарнизон Замы тоже наверняка о нас осведомлен. Но мы не будем этого делать.
— Тогда каков будет приказ? — уточнил Амад, смотревший через голову своей лошади на очередной оазис, в который входила армия.
Недавно Федор велел отправить туда авангард из всадников Амада, чтобы проверить несколько деревень и одно имение, находившиеся в этих скалах. Местность, по мере удаления от моря, становилась все более гористой.
— Нумидийцы, которых я отправил вчера в другую сторону, сообщили мне, что в двух днях пути от нас стоит лагерем какая-то армия, перекрывая дорогу на Карфаген, — проговорил Чайка, развивая свою мысль, — вероятно, это кто-то из военачальников Эндимиона. Он ждет меня. А это значит, что сам Эндимион, где бы он не находился, вынужден был перебросить часть сил сюда, ослабив собственную армию, которая противостоит Гасдрубалу. Это нам только на руку. И Гасдрубалу тоже.
— Мы уже далеко вклинились в территории, подвластные сенату, — осторожно заметил Амад, придерживая лошадь, — с трех сторон от нас уже появились укрепления врага, у которого тоже есть конница. Можем попасть в засаду.
— Ты читаешь мои мысли, — похвалил его Федор, — я думаю, что свою первую задачу мы уже выполнили. Сенат обеспокоен появлением в своем тылу неизвестной армии. На какое-то время этого страха хватит, чтобы сковать силы. А пока они поймут, что мы не движемся к столице и не собираемся штурмовать укрепления, мы уже соединимся с Гасдрубалом.
Он помолчал немного, разглядывая какую-то суматоху, происходившую среди пальм оазиса.
— Так что сегодня же мы повернем обратно на юг и уйдем в пустынные земли, — приказал Чайка. — Двинемся в обход Замы и будем искать армию Гасдрубала, которая должна находиться, по донесениям разведки, где-то в центральной Нумидии. И пусть боги помогут нам встретить ее раньше, чем армию Эндимиона, численность которой нам так и не известна.
Закончив «диктовать» приказ, Федор вдруг вскинул руку вверх. Пехота, мерно вышагивавшая за ним по дороге, остановилась, подняв облако пыли. Между пальм, которыми порос склон невысокой скалы, нависавшей над единственной дорогой, сверкали мечи и шлемы, раздавалось ржание коней. Там явно происходило сражение.
— Засада! — проговорил Амад, имевший орлиное зрение.
— Разберись с ней, — приказал Федор, — я намеревался занять этот оазис для отдыха армии, перед тем как направиться обратно в пустыню.
Амад поскакал вперед, и за ним устремилось около сотни всадников из основной колонны испанцев, ехавших рядом с пехотой прямо по твердой земле. Не прошло и нескольких минут, как Амад исчез между скал со своей сотней. А Федор, наблюдая за сражением на склоне, увидел, что все оно переместилось на другую сторону, и было совершенно не ясно, что там сейчас происходит. Но Чайка был уверен, что победа осталась за его воинами, а потому рискнул продолжить движение, окруженный лишь своими офицерами, хотя и сделав знак еще одной сотне испанцев следовать за собой. Однако, едва въехав в ущелье, Чайка быстро осознал, что долгое отсутствие настоящего противника его сильно расслабило. Едва ли не в центре территории Карфагена он позволил себе безмятежность. А зря.
За поворотом, где ущелье значительно расширялось, Чайка узрел настоящее побоище. От вертикальной скалы до ручья, прорезавшего себе в камнях довольно глубокое русло, все пространство было наполнено сражавшимися всадниками в очень похожих доспехах, и Федор с большим трудом определил, где же свои. Мост через ручей в конце ущелья был в руках противника. На склонах скалы засели лучники, поливавшие все пространство внизу стрелами. Эти, судя по синим панцирям, вообще относились к морской пехоте сената, невесть как сюда попавшей.
«Только баллист мне не хватало», — успел подумать Федор, прежде чем сам был втянут в эту мясорубку.
Баллист, к счастью, у противника не было, но драка и без них выходила нешуточная. Здесь, в узком месте, его авангард атаковала сенатская тяжелая конница при поддержке пехоты. Прорвавшись сквозь ряды испанцев Амада, шлем которого Чайка успел заметить в гуще сражения, на главнокомандующего напала дюжина всадников врага.
— Придется и самому поработать клинком. Не все же отсиживаться за спинами своих солдат, — сплюнул Федор, оглянувшись назад и понимая, что сотня испанцев, охранявшая его тылы, никак не успеет отразить это нападение, хотя и заметила противника.
Два его офицера попытались преградить путь всадникам врага, но были мгновенно убиты. Одного зарубил противник, а другого «сняли» стрелой со скалы.
— Скачи к пехотинцам! — приказал Федор своему ординарцу, выхватывая фалькату. — Пусть Кумах сбросит лучников со скал. А мы тут как-нибудь разберемся.
И не дожидаясь ответа, скрестил свой клинок с фалькатой противника, того, что оказался ближе к нему. Отразив его, Федор подставил щит под другой удар и принял на него третий, но четвертый пропустил, а тот пришелся по шлему. От хлесткого удара у него зазвенело в ушах, и даже шлем слегка съехал на сторону. Федор покачнулся в седле. Противнику показалось, что он вот-вот выпадет из него, но Чайка лишь изогнулся и неожиданным ударом из-за головы коня вдруг достал своего поединщика. Фальката задела кожаный панцирь в районе ребер, разрубая его своим изогнутым наконечником, словно топором. Всадник согнулся пополам и выронил свой меч. А Федор, быстро приходя в себя, нанес еще один, завершающий удар по плечу, едва не отрубив его.
Не успел главнокомандующий выпрямиться в седле, как в шею его лошади со свистом вонзились две стрелы, предназначенные ему, а затем еще одна впилась в бок, буквально в десяти сантиметрах от левой ноги. Конь захрипел и зашатался.
— Ах вы, суки! — выругался Федор, тщетно пытаясь заставить коня выровняться. — Издалека завалить решили. Не выйдет!
Между тем в круп коня впилось еще две стрелы. Прикрывшись щитом, он обшаривал взглядом скалы, пытаясь высмотреть своих обидчиков, но не успел — неожиданно появившись из всеобщей свалки, к нему подлетел еще один всадник в шлеме с белым плюмажем и нанес удар фалькатой, который Федор едва успел принять на щит. Удар был такой силы, что Чайка вылетел-таки из седла, а когда попытался подняться, то увидел, как его конь всей тушей падает на него. Отбросив щит, Федор успел в последний момент перекатиться на несколько шагов в сторону и мертвое животное не придавило его, обдав лишь теплой волной пыли.
Вскочив на ноги. Чайка приготовился отразить неминуемый удар сверху, который должен был нанести противник, чтобы добить почти беззащитного перед ним Федора, Но вместо этого увидел, как тот сам слетает с коня, выброшенный из седла мощным и смертельным ударом подоспевшего испанца. На глазах Чайки атака его всадников уничтожила всех врагов, кто еще оставался рядом, и помогла воинам сильно поредевшего авангарда Амада вытеснить их из ущелья за мост. С дикими криками обрушившись на врага, испанская конница буквально изрубила всадников сената в куски.
Вслед за ней последовала атака по скалистому склону горы пехотинцев Кумаха, которые вытеснили, вернее, просто сбросили вниз всех лучников, засевших там. Один из них рухнул буквально в нескольких метрах от главнокомандующего, которому только что подвели свежего коня. Вскочив на скакуна, Федор подъехал к мертвецу, желая изучить его лицо, словно это был именно тот, кто стрелял в него. Мертвый пехотинец с переломанной шеей и неестественно выгнутыми руками был одет в точно такую же форму, как и его морпехи. «Надо бы придумать какой-нибудь отличительный знак, — отстраненно подумал Федор, дергая за поводья, — а то в бою попробуй разбери теперь, кто свой, кто чужой. Может, повязки всех заставить носить на рукаве?»
Повсюду он видел десятки трупов людей и коней. Нелегко далась эта победа его солдатам. Проехав мост, вновь оказавшийся в руках его армии, Чайка оказался на небольшом перевале, с которого открывался вид далеко вперед. Конница Амада добивала остатки неприятельской армии, преследуя ее вниз по склону, и на глазах Федора уничтожила всех. Никто не ушел.
— Молодцы, — похвалил Чайка Амада, когда тот вернулся на перевал.
— Боюсь, это не все, — ответил испанец, осаживая своего коня. — Я успел допросить одного офицера перед смертью. Вон за теми холмами, буквально в одном дне пути от нас стоит та самая армия помощника Эндимиона. Он уверял меня, что там десять тысяч человек.
— Он мог и обмануть тебя, — ответил Федор, пристально осматривая песчаные холмы на горизонте, поросшие пальмами, — но мы не будем проверять это, сколько бы их там ни было. Раз появились серьезные силы неприятеля, которые могут задержать нас, отдых здесь отменяется. Немедленно разворачиваемся и уходим в пустынные районы Нумидии. Прежде чем вступить в большое сражение, мы должны соединиться с Гасдрубалом. Пора начинать серьезные действия.

Глава десятая
Иседон

Адмирал выглянул наружу сквозь узкое открытое окно второго этажа, присмотрелся и прислушался. Его пехотинцы перегородили всю улицу и оцепили дом Иседона, ожидая возможной атаки. Но пока вблизи все было тихо. Лишь далекий шум сражения раздавался со стороны главных ворот. Гонец оттуда пока не прибыл, зато недавно был гонец от командира морпехов, который отбил атаку гоплитов и обратил их в бегство. Правда, ценой половины отряда, остатки которого присоединились теперь к охране дома старейшины. Впрочем, несмотря на исходившую буквально отовсюду опасность, все это Ларина волновало не слишком сильно. Гораздо большую радость ему доставлял предстоящий разговор с пленником, привязанным сейчас к массивному креслу посреди комнаты. Леха буквально предвкушал этот разговор и не торопился его начинать, несмотря ни на что. Однако, начинать его было нужно. Ларин меньше всего хотел, чтобы его лишили удовольствия вдоволь поизмываться над предателем какие-нибудь неожиданно появившиеся гоплиты.
Он отвернулся от окна и вперил взгляд в бледного старика, от былой надменности которого не осталось и следа.
— Значит, вот ты где теперь обосновался, — усмехнулся Ларин, делая шаг вперед и скользнув взглядом по убранству широкой комнаты, стены которой были увешаны дорогим оружием, — неплохая обстановочка для беглого советника вождя. Впрочем, казну-то Палоксая ты, небось, с собой прихватил?
Иседон насупился, зыркнув на четырех дюжих охранников, что возвышались за его спиной.
— Нечего молчишь, старейшина? — продолжал насмехаться адмирал, медленно приближаясь. — Язык проглотил от страха? Не своим же трудом ты себе такие хоромы заработал, предатель.
По лицу Иседона Ларин заметил, что тот хочет что-то сказать, но присутствие охранников его останавливает, несмотря на все угрозы Ларина. И Леха сделал им знак выйти. Охранники безмолвно повиновались. Тщедушный старик ни у кого не вызывал подозрений, а каждый из них отлично знал, что адмирал и сам с ним разделается при необходимости.
— Ну, говори, — остановился Леха, — облегчи душу.
— А если скажу, где казна?.. — начал старик глухим шепотом, словно шипела змея.
— Уже лучше, — кивнул Ларин, подбадривая его.
— Отпустите? — с надеждой проговорил Иседон, поднимая испуганные глаза на Лехин доспех, обильно испачканный чужой кровью. Ларин едва не рассмеялся.
— Ведь вы же за этим пришли, да? — с надеждой проговорил Иседон, подаваясь вперед. — За золотом? Я отдам вам его, если вы меня отпустите.
Он настолько уверовал в собственные слова, что едва не вскочил вместе с массивным креслом. Но не получилось. И старейшина сбивчиво забормотал, поглядывая на дверь, за которой дожидались сигнала охранники.
— Ну что вам стоит? Зачем я вам нужен? Я знаю, что город вот-вот падет. А в дальней гавани меня ждет корабль, готовый к отплытию. Я еще могу успеть и за это отдам вам все золото Палоксая, если вы отпустите меня. А сам уплыву далеко отсюда и..
— Видно ты, старик, совсем из ума выжил, — отчетливо проговорил адмирал, скрестив руки на груди и вперив немигающий взгляд в пленника, уже поверившего, что может так легко купить скифского военачальника, — золото это, конечно, хорошо. Но я его и так заберу, если оно здесь, как ты говоришь. Скифский царь — настоящий, а не тот, которому ты когда-то служил, — будет рад. Это его золото по праву. Но не для того я за тобой так долго гонялся, чтобы вот так просто отпустить…
На улице послышался шум. Ларин развернулся назад и, сделав несколько шагов, прильнул к окну. Прислушался. Но шум не возрастал, а наоборот вскоре затих. Его солдаты стояли без движения по всей улице, и он, успокоившись, вернулся к допросу.
— Так о чем это мы? — проговорил он, словно припоминая. — Ах да, о золоте. Наверняка в этой казне есть золото, которое Палоксай получил за то, что воевал против нас. Я слышал, вам кто-то щедро заплатил. Ты случайно не знаешь, кто?
Иседон, похоже, воспринял поворот разговора как новый повод договориться. «Да он не теряет надежды подкупить меня, — мысленно усмехнулся Ларин, медленно прохаживаясь перед пленником, — вот продажная сволочь».
— Это все греки из Одесса, — забормотал старик побелевшими губами, — это они уговорили меня передать Палоксаю предложение тайных послов сената оказать сопротивление войскам Иллура. Если бы не они, то мой царь, конечно, стал бы подданным Великой Скифии, а послы этого очень не хотели. И они обильно сдобрили свое предложение золотом. Они дали так много, что Палоксай не смог отказаться. В последние годы дела нашей страны шли не очень хорошо.
— Послы сената? — Ларин остановился как вкопанный. — Какого сената?
Он, конечно, слышал, что Афины управляются чем-то подобным, но не мог поверить, что грекам из Афин есть дело до Малой Скифии. Обычно греки были каждый сам за себя, что бы не происходило вокруг. И только общая опасность заставила их объединиться в этот раз. Впрочем, отсюда Афины были не так уж и далеко, если морем. А жители этой республики основали массу колоний. Им вполне могло не понравиться столь быстрое продвижение на юг орд Илдура.
— Это Афины оплатили Палоксаю? — выдал смелую гипотезу Ларин, но ответ убедил его в том, что он жестоко ошибся. Политик из него получался хреновый.
— Какие Афины? — даже переспросил удивленный непонятливостью скифского военачальника Иседон. — Греки ленивы. Они не стали бы воевать до тех пор, пока враг не подошел бы к воротам города.
Иседон умолк на мгновение, облизнув высохшие губы.
— Нет, накануне вашего похода в Одесс прибыли послы Рима. Это его сенаторы очень обеспокоились продвижением Иллура в сторону Италии и тайной дружбой с Карфагеном.
Леха вздрогнул, услышав про Карфаген, но его вопрос еще не успел оформиться, а старейшина уже всё ему объяснил.
— Они уже тогда знали о договоре твоего царя с Ганни6алом и стремились сделать всё возможное, чтобы остановить его на дальних подступах. Проще было заплатить нам, чем посылать сюда свою армию. Тем более что это было невозможно — Ганнибал стоял почти у ворот Рима.
— Но это не помогло, — рассмеялся Ларин в лицо старику. — Несмотря на все козни, мы дошли до Северной Италии!
— И повернули назад, — спокойно продолжил мысль Иседон, — римляне так просто от своего не отступятся. Они были очень настойчивы.
— Что ты хочешь сказать? — Ларин от неожиданной догадки даже присел на скамью в двух шагах от связанного пленника. — Что все эти греческие выступления, разгоревшиеся у нас в тылу…
— Это дело рук римлян, — радостно кивнул Иседон, словно это сообщение снимало с него все обвинения в предательстве. — Сенаторы прислали даже сюда несколько кораблей с золотом. Представляю, сколько они заплатили Фивам, Афинам и Спарте, чтобы те выступили против вас! Наверное, Рим на последнем издыхании, раз решился отдать свои богатства для того, чтобы на время обезопасить себя от второго фронта.
Ларин перехватил восхищенный взгляд Иседона, устремленный сквозь него к неведомым богатствам, и понял, что старика терзает жестокая зависть, что не ему все они достались.
— Я слышал, они заплатили даже кочевым племенам в вашем тылу, чтобы те помешали вам, — вдруг сказал Иседон, все еще пребывая во власти грез о деньгах.
— Гетам? — усмехнулся Ларин. — Зря потратили деньги. Мы уже разбили их. Со дня на день Иллур будет здесь.
— Нет, не гетам, — ответил старейшина, продолжая смотреть сквозь скифского адмирала.
Ларин, однако, не обратил на слова Иседона особого внимания. Он тоже размышлял о своем.
— Ну а сколько ты подучил за меня, старая сволочь? — неожиданно перевел разговор в другое русло скифский адмирал вновь вырастая над пленником.
Иседон нехотя опустился с небес, усеянных римским золотом, на землю, и с ужасом в глазах взглянул на Ларина, стоявшего напротив.
— Я спрашиваю, сколько тебе заплатили за то, чтобы продать меня грекам? — проговорил Леха, медленно закипая от мыслей о перенесенных издевательствах и побеге от своих конвоиров. — И кто тебе вообще предложил за меня деньги, ведь бесплатно ты ничего не делаешь, это я давно уяснил. Или ты сам предложил грекам купить меня для каких-нибудь местных забав?
Старейшина все молчал, не решаясь открыть рот. А в его взгляде Леха прочитал недоумение. Тот никак не мог понять, откуда Ларин узнал о его тайной страсти.
— Вон там, у входа, на камнях лежит Каранадис, твой бывший раб, помнишь такого? — объяснил ему Леха, скривив губы. — Он мне про твои забавы порассказал немало. О том, как ты, похотливый старик, даже к нему приставал. Вот он и сбежал от такого позора, даже семью бросил. И со мной сюда вернулся, чтобы поквитаться с тобой. Жаль только не дошел, нескольких шагов не хватило. Он сам хотел тебя прирезать…
Ларину показалось, что Иседон облегченно вздохнул, узнав о том, что Каранадис убит, но он не мог позволить этому грязному старику испытывать удовольствие хотя бы в мыслях.
— Ну да ничего, — закончил мысль Леха, — я тебя сам прирежу.
Он вдруг резко наклонился к задрожавшему Иседону и рявкнул:
— Где его семья, говори!
— Я продал их в Томы, — выпалил старейшина, брызгая слюной, — в рабство, чтобы отомстить ему. Его жена теперь удовлетворяет солдат, а сыновья делают то же самое. Он мог бы жить прекрасно, если бы оказался посговорчивее.
— Он был свободным человеком, — напомнил Ларин, распрямляя спину и неожиданно успокаиваясь, — хорошо, что не дожил до этой минуты и умер, надеясь, что все это не так. Ничего, главное, что я дожил.
И он демонстративно провел рукой по ножнам меча, на которых запеклись брызги греческой крови.
— Так ты не ответил на мой вопрос, — вспомнил Ларин, еле сдерживая вновь вспыхнувший гнев, — на меня-то кто позарился? Кто-то из твоих дружков-извращенцев?
— Нет, — мотнул головой Иседон, стараясь не смотреть на Ларина, — я продал тебя родственникам убитых в Ольвии греков, которые бежали после осады в Истр и очень хотели поквитаться. Когда они узнали, что у меня гостит военачальник ненавистного Илдура, они готовы были отдать любые деньги, лишь бы содрать с тебя кожу живьем.
— Извини, что разочаровал, — дернул плечами Ларин, — у меня были другие планы насчет своей шкуры. Впрочем, деньги-то ты за меня наверняка получил вперед.
— Пришлось вернуть, — выдавил из себя Иседон, мрачно взирая себе под ноги, — тебя не смогли доставить до места.
— Неужели? — расхохотался Леха. — Ну ты меня порадовал. Это был для тебя, наверно, самый жестокий удар за последний год.
Леха так развеселился, услышав об этом, что подошел к Иседону и, приобняв его за плечи, обмотанные веревками, произнес:
— Старик, деньги, это не главное в жизни. Хотя такая сволочь, как ты, это уже никогда не поймет. Вставай, покажешь, где лежит золотой запас Палоксая.
И Ларин свистнул, вызывая охранников, которые тотчас появились в комнате.
— А вы отпустите меня? — произнес Иседон, вновь переходя на раболепный тон и поднимая глаза на адмирала, но не двигаясь с места. — Ведь я же нам все рассказал.
— Шевелись, — пропустил мимо ушей его вопрос Леха, — устал я тут с тобой беседовать. Дела пора делать.
И, обернувшись к ближайшему охраннику, добавил:
— Развяжите его, пусть покажет, где у него тут запрятано золото. Да не спускайте с него глаз, от этого старейшины можно всего ожидать.
Когда бледного как смерть Иседона отвязали от кресла и освободили затекшие плечи, адмирал сам подтолкнул его к выходу из комнаты.
— Давай, не задерживай, — проговорил Ларин, — ты свое дело сделал. Осталось должок вернуть, Иллура порадовать. Показывай, куда упрятал скифское золото. Далеко?
Иседон от толчка в спину пробежал несколько шагов, больно ударился о косяк двери и, разбив нос, остановился в нерешительности. Он даже посмотрел на Ларина с такой обидой, будто тот в самом деле пообещал освободить его и обманул.
— Я тебе ничего не обещал, — напомнил ему адмирал, отвечая на его мысли, — но я тороплюсь. Бой в городе еще не закончен. И если ты и дальше будешь так медленно соображать, то не проживешь дольше мгновения.
Он выхватил меч из ножен и медленно, с наслаждением, приставил его к горлу старейшины.
— О, как давно я ждал этой минуты, — пробормотал Леха.
Он медленно надавливал на рукоять, до тех пор, пока капля крови не появилась на острие и не стекла вниз по шее. Ощутив острый металл на своем горле, Иседон сломался.
— Я покажу, — прохрипел он, — это в подвале.
— Вот и молодец, — пробормотал Леха, с явным сожалением отводя меч в сторону.
Иседон жадно глотнул воздух и растер кровь на шее. Старик, казалось, был сломлен окончательно. Вжав плечи, он затрусил вниз по лестнице. Ларин и солдаты устремились за ним. «Сволочь, конечно, — подумал Ларин, глядя старейшине в спину и поймав себя на странной мысли, — но жаль будет его убивать. Какой-то он несуразный оказался».
«Закрома» оказались действительно в подвале. Но не просто в подвале, а спрятаны так, что не вынуди Ларин Иседона все рассказать под страхом смерти, сам ни за что бы не догадался. Сначала они спустились по лестнице в нижние помещения, где жилые комнаты смыкались с мастерскими. «А неплохо устроился этот старик, — решил Ларин, по дороге рассматривая особняк старейшины, водившего дружбу с местной знатью, — каменные полы, вазы, только статуй еще не хватает».
Однако вскоре нашлись и статуи. Пройдя сквозь мастерские, где на широких столах были разложены еще не собранные воедино доспехи тяжелого пехотинца, а на стенах висели копья и щиты, они оказались во внутреннем дворике. Здесь росли высокие кусты, за которыми Ларин услышал журчание воды и с удивлением увидел статую какого-то «писающего мальчика», а за ним беседку, обвитую плющом. «А этот старый педик еще и романтик, — усмехнулся Леха, поглядывая на Иседона, который быстро двигался между кустами к дальнему концу имения, — любит проводить время в приятной обстановке».
Миновав небольшие заросли в центре двора и мастерские, они оказались под навесом, где било копытами несколько коней. Обойдя телегу, на которой лежала пара ящиков и бочек, явно предназначенных к вывозу, но так и оставшихся во дворе, Иседон нырнул в небольшую дверь позади конюшни, отомкнув ее специальным ключом, что достал из своего потайного кармана на поясе. За дверью обнаружился чулан со всяким хламом, но чулан оказался с секретом. Иседон, нагнувшись, подцепил одну из досок, которая потянула три соседние и открыла потайной лаз.
— Факел нужен, — предположил Леха, заглядывая в темноту.
— Можно и так, — отмахнулся Иседон, — там дальше есть окно, сквозь которое падает свет. Снаружи кажется, что это просто подвал дома. Никто и не знает, что здесь кладовые.
— Не сомневаюсь, — кивнул Леха, — ну тогда лезь… хотя нет, пусть первым пойдет мой боец. Мало ли что там у тебя припрятано.
Один из скифов осторожно спустился в подвал, держа меч наготове. Прошел несколько шагов.
— Ну что там? — поинтересовался Ларин.
— Есть окно в дальней стене, — сообщил боец, — кое-что разглядеть можно. Бочки, тюки.
— Ну пойдем, посмотрим, что там у тебя за бочки, — пробормотал Ларин, подталкивая Иседона в подвал, и крикнул скифу, находившемуся внизу: — Принимай гостя!
Старейшина с неожиданным проворством спустился по лестнице. Затем спустился Ларин и остальные. Постояв немного, пока привыкли глаза, они действительно заметили одно узкое оконце в дальнем конце низкого подвального помещения. Здесь едва можно было разогнуться. Но, присмотревшись, Ларин увидел, что весь пол уставлен сундуками и бочками, кое-где лежали даже свернутые ковры. Открыв один из ближних сундуков, Леха увидел тусклый блеск, который нельзя было спутать ни с чем, — монеты. Он зачерпнул горсть и, перебрав пальцами, со звоном высыпал обратно.
— Золото, — констатировал Ларин, оборачиваясь к тому месту, где должен был находиться старейшина. — Ну, Иседон, если тут все сундуки с такой начинкой, то, считай, вернул долг Великой Скифии. Обещаю, после твоей смерти я замолвлю перед богами словечко за тебя…
В ответ раздалось какое-то шуршание.
— Где Иседон? — заволновался Ларин, разглядывая силуэты своих охранников.
Но ответ пришел сам собой. В трех метрах вдруг открылась небольшая дверка в стене, и Леха увидел, как тщедушный старик быстро проскользнул в проем и захлопнул ее за собой. В полнейшей тишине он услышал лязг задвигаемого засова и скрип — это провернулся ключ в замке.
— Что?!! — заорал Ларин вне себя от ярости на охранника, — Ускользнул!!! Куда ты смотрел! Догнать!
— Не успеешь! — рассмеялся снаружи ему в ответ мерзким дребезжащим смехом старик. — Дверь крепкая. Специально делал для такого случая. Пока станешь ломать, я уже далеко буду. А ты жди гостей и наслаждайся золотом, пока жив.
Услышав быстрые шаркающие шаги, удалявшиеся от потайной двери, Ларин едва не заревел от злости. Этот старик опять обманул его! И ушел живым! Леха готов был биться головой об стену. Но потом передумал и бросился к двери, спотыкаясь И перескакивая в полумраке через сундуки, среди которых Иседон так легко нашел дорогу к свободе. Леха нащупал дверь, пнул с размаху ногой. Не сломать, крепкая. На этот раз Иседон не соврал.
— Быстрее наверх! — взревел адмирал. — Он не мог далеко уйти. Догнать!
— Греки! — вдруг крикнул боец, который ближе всех подобрался к смотровому окну.
— Идут сюда, — докладывал он о перемещениях противника, — человек сто, не меньше. Большой отряд. А вон и старейшина показался, бежит к командиру. Показывает в нашу сторону.
Услышав это, Леха бросился напрямик через тюки и бочки к смотровому окну. Упал несколько раз, измазался в пыли, но добрался быстро. Пригнувшись, сам выглянул в окно, что находилось на уровне груди. Да и не окно это было вовсе, а так, узкая щелка, в которую и голова не пролезет, а только рука.
К его удивлению, окна сокровищницы выходили просто на улицу, видимо, Иседон рассудил, что никто не будет искать золото под конюшней, почти у всех на виду. А выход из той двери, через которую сбежал хитрый старик, перекрывал сарай. «Да, снаружи наверняка тоже ничем не приметная дверка выходит к сараю, никто и не обратит внимания», — раздосадованно думал Леха, но вдруг заметил гоплитов в шлемах с красными гребнями, а потом и самого Иседона, который что-то втолковывал командиру пехотинцев, слушавшему его как обычный раб. К его удивлению, старейшина больше никуда не бежал. Наоборот, когда весь отряд, подняв щиты, двинулся в сторону особняка, он затрусил обратно к подвалу, держась рядом с командиром. Ларин также успел увидеть несколько мертвых скифов из своего отряда, охранявших подходы к дому с этой стороны.
— Золото боишься бросить, скряга, — злорадно усмехнулся Ларин и вдруг в его сознании блеснула идея. Он обернулся к стоявшему рядом бойцу и. приказал: — Дай мне свой лук.
Тот быстро протянул его адмиралу вместе со стрелой. Ларин вскинул оружие, натянул тетиву, и попытался прицелиться, но окно было слишком узким. Для снайперской винтовки еще подошло бы, но из лука можно было стрелять только вслепую, уставившись в стену. И делать это надо было немедленно. Второго шанса не будет.
— Ну, помогите мне, боги, отомстить этой сволочи! — прохрипел Ларин, просунул жало стрелы наружу и отпустил тетиву, направив ее примерно туда, где мгновением раньше видел Иседона.
А затем, отбросив лук, приник глазами к щели окна. То, что он увидел, заставило его плясать от восторга. Иседон вдруг дернулся, схватившись за свое горло, которое было пробито стрелой насквозь. По его шее и рукам текла кровь, а старик судорожно тянул стрелу за древко, словно пытаясь ее вытащить обратно. Затем он упал на колени и, мгновением позже, уткнулся лицом в пыль мостовой.
— Собаке собачья смерть, — процедил Ларин сквозь зубы. — Прощай, Иседон. Я вернул тебе должок.

Глава одиннадцатая
Бескрайняя пустыня

Поднявшись на вершину песчаного холма, потрепанная в боях армия Федора Чайки замерла, повинуясь приказу главнокомандующего. Кони Чайки и Амада, ехавших рядом, остановились почти одновременно. Вечерело. Раскаленное солнце медленно, словно нехотя, падало за песчаные холмы.
— Двигаемся вон к тому оазису на горизонте, сегодня мы будем ночевать там, — проговорил Федор и добавил, облизнув пересохшие губы: — Надеюсь, что это не мираж.
Пехотинцы Кумаха, с трудом выдергивая сандалии из песка, двинулись в указанном направлении, бряцая оружием. Нумидийцы Мазика устремились вперед, обгоняя их, чтобы избежать неожиданной встречи с противником, которого Чайка ожидал уже отовсюду. Однако на этот раз всё обошлось. Не встретив никаких засад и спокойно заняв три находившихся здесь деревни, войско расположилось под пальмами на ночлег. Солдаты с огромным наслаждением предавались долгожданному отдыху у источника воды и в тени, поскольку несколько предыдущих ночей они провели под открытым небом. Проезжая к своему походному шатру, уже установленному в глубине оазиса, на берегу ручья, Чайка видел, как пехотинцы, отбросив оружие и скинув с себя шлемы, падали на колени, окуная голову целиком в воду, и жадно пили, а вернее лакали ее, стремясь быстрее утолить жажду. Честно говоря, ему хотелось сделать то же самое, но он должен был держать себя в руках, а потому выпил целый кувшин воды, лишь достигнув шатра.
Отдохнув немного на кушетке, Федор, прежде чем провалиться в забытье, вызвал к себе всех своих командиров, чтобы провести короткое совещание. А когда один за другим прибыли Амад, Кумах, Мазик и Бейда, он спросил у первого, подозвав его к небольшому походному столику, на котором развернул свиток с изображением земель Карфагена и прилегавшей к нему Нумидии:
— Где мы сейчас?
Амад в задумчивости провел пальцем от границы карфагенской хоры едва ли не до центра пустынных районов Нумидии и, ткнув им в группу небольших оазисов, остановился.
— Должны быть где-то здесь, недалеко от того места, где проходит караванный путь из центральных районов Африки.
Федор внимательно осмотрел окрестности оазисов и нахмурился, придя к неутешительному выводу, что дальше на юг простирались одни пески. Все города и более менее обжитые районы остались на севере и западе той территории, от которой они уходили все дальше и дальше, стремясь оторваться от преследования.
— А это что? — Федор указал на какой-то странный знак чуть западнее предполагаемого места их ночлега.
— Это развалины древнего нумидийского города, — пояснил уставший военачальник, только что разместивший своих всадников на ночлег, — когда-то это был богатый торговый город, в который заходили караваны, но, после того как Карфаген подчинил себе эти территории, завоевав их, город был разрушен и утерял свое значение. Там давно никто не живет. Разве что кочевники иногда забредают.
Федор перевел взгляд на Мазика, словно ожидая, что тот опровергнет слова командира испанской конницы. Однако нумидиец лишь кивнул.
— Да, все люди ушли оттуда уже много десятилетий назад, — подтвердил рослый чернокожий воин, — я слышал об этом городе, но сам там никогда не был.
— Там есть источник воды? — уточнил Федор, бросив взгляд на пустой кувшин, который его ординарец еще не успел наполнить.
— Говорят, во время той войны армия Карфагена засыпала их, чтобы город быстрее сдался, — ответил Амад, покосившись на Мазика, — видимо, поэтому город и опустел. А караваны стали забирать левее, направляясь к берегу моря мимо этих оазисов.
— Там путь легче, — согласился Федор и добавил, вздохнув: — Ладно, сейчас все свободны. Отдыхайте. На рассвете решим, что делать дальше.
Командиры разошлись, а Федор рухнул на кушетку в надежде заснуть. Но долгожданный сон пришел не сразу. Долгое время он ворочался с боку на бок, прислушиваясь к затихавшему шуму лагеря, крикам часовых, обдумывая все случившееся за последние дни. А произошло немало.
Ох и вовремя же Федор принял решение развернуть свою армию. С тех пор прошло уже семь долгих дней, а они все еще не могли оправиться от шока. Несмотря на быстрое отступление, избежать встречи с Фестом — так звали другого спартанца, командовавшего десятитысячной армией — не удалось. Его армия буквально на следующий день догнала армию Чайки, еще не достигшую равнины, и вынудила принять бой в одном из ущелий. Федор, как мог, стремился избежать этого, положение было слишком невыгодным, однако сражение состоялось. Арьергард из пехотинцев Кумаха и всадников Мазика, который атаковали тяжеловооруженные всадники Феста, прикрывал отход основных сил до самого вечера, в результате в горах Чайка потерял почти целую хилиархию, но ценой ее жизни сумел вывести остальных на плоскогорье. А уже здесь он остановился, окончательно уяснив, что Фест не отстанет от него, не получив основательного внушения, и развернул армию, приготовившись к бою на более выгодной позиции.
По данным разведки, у Феста, правой руки Эндимиона, было много тяжелой кавалерии, за счет которой он превосходил по числу всадников армию посланцев Ганнибала, но Федор рассчитывал на своих испанцев. А пехотные части были примерно равны. Расчет Федора во многом оправдался, его солдаты, и пешие и конные, проявили себя настоящими героями, но и армия Феста показала высочайшую выучку. А ее численность не давала Чайке шансов на быстрый успех, несмотря на все его таланты. Драка была страшной и продолжалась с рассвета до самой темноты, когда обескровленная и почти разбитая армия спартанца была вынуждена отступить обратно в горы, теперь уже отбиваясь от постоянных атак всадников Амада, а позже и чернокожих нумидийцев Мазика. Однако эта первая настоящая победа не радовала главнокомандующего. Из более чем восьми тысяч человек, высадившихся на берег Нумидии, после кровопролитного сражения осталось всего четыре с половиной тысячи, считая раненых. Пали также два слона, которых заманили в ловушку, а затем забили копьями и камнями. Чайка в ответ применил в полевых условиях даже артиллерию — по его совету баллисты Архимеда были доработаны и поставлены на колеса, — уничтожив немало пехотинцев врага. Но теперь Федор мог рассчитывать, по сути, лишь на половину своих сил. А следующие дни показали, что это еще не конец.
Остатки разбитой армии Феста оставили в покое Федора всего на пару дней. А затем, к его немалому удивлению, появились вновь. В основном это была конница, которая с тех пор продолжала висеть на пятках отступающей к югу армии, терзая ее на всех переправах, я при любой возможности нападая. Федор уничтожал отряд за отрядом, но они появлялись вновь. Более того, разведчики-нумидийцы доложили Чайке, что вдоль его пути, отсекая от населенных районов, продолжает двигаться корпус примерно в две тысячи пехотинцев. И хотя у Федора еще оставались силы «разобраться» с остатками этой армии, он решил избегать дальнейших сражений и уходить в пустыню до тех пор, пока преследование не прекратится.
«Что же я приведу на соединение с Гасдрубалом? — горестно размышлял Федор, лежа в один из тех дней у костра и поглядывая на звезды перед сном. — Если мне доведется принять еще одно подобное сражение, то я останусь в одиночестве, а Ганнибал решит, что я полностью провалил задание. Успехи, конечно, имеются, но какой ценой. Будем надеяться, что Эндимион отрядил остановить меня как минимум треть своей армии, и это облегчило положение Гасдрубала».
Хотя в глубине души Федор в это не очень-то верил. А чертовы спартанцы опять показали, что не зря едят хлеб наемных военачальников. И неизвестно, что в настоящий момент происходило с армией самого Гасдрубала. Конечно, она была гораздо мощнее, чем его экспедиционный корпус. Но еще до отплытия сюда Федор знал, что брату нового тирана пришлось выдержать кровопролитное сражение, в результате которого он сам зализывал раны, так и не приблизившись к заветной цели.
«Ладно, — отмахнулся Чайка от назойливых мыслей, переворачиваясь на другой бок под скрип походной кушетки, — Гасдрубал не первый день воюет, а ставки так высоки, что он обязательно найдет способ разгромить своих врагов, будь то спартанцы или посланники самого дьявола. Думаю, еще несколько дней — и мы соединим наши войска».
С этой мыслью Федор отошел в объятия Морфея, вспомнив лишь о том, что до сих пор не отыскал след Юлии. Впрочем, какое-то смутное чувство подсказывало ему, что римлянка с ребенком не так уж и далеко. Не было никаких точных данных о ее местонахождении, но Федор, привыкший доверять своей интуиции, был уверен, что она где-то здесь. Вероятнее всего в Африке, и боги выведут его на нужный путь, вновь соединив их. А потому, отогнав последние сомнения, позволил себе заснуть.
На рассвете он умылся водой из ручья, затем наскоро перекусил в одиночестве. То, что он ел, уже нельзя было назвать изысканной трапезой главнокомандующего. Запасы провизии, которые солдаты армии Ганнибала везли с собой и постоянно пополняли, проходя через густонаселенные районы, теперь истощились, и Федор, поневоле подражая своему кумиру, ел то же, что и простые солдаты. Все они были сейчас в одной упряжке и, чтобы выжить, им предстояло еще неизвестно сколько прорываться сквозь эти забытые богами земли.
После завтрака Чайка вызвал к себе командира нумидийских разведчиков с докладом и тот сообщил ему, что почти на день пути нет никаких врагов. Ни пеших, ни конных.
— Преследователи отстали, — объявил Федор, дождавшись, когда к нему вновь прибудут остальные военачальники, — мы вновь поворачиваем на запад и двигаемся к заброшенному городу. А оттуда к Заме. По дороге мы получим нужные сведения относительно местонахождения войск Гасдрубала и Эндимиона.
Первыми, еще до выхода основных сил, оазис покинули нумидийцы Мазика, на которых лежала обязанность организовать дальнюю разведку во все стороны от продвигавшихся войск. Отдохнувшая за одну ночь в «человеческих условиях» армия передвигалась довольно быстро и к вечеру они добрались до границы песков, за которой вновь начинались плоскогорья.
Здесь, в одной из песчаных впадин, очень напоминавшей некогда плодородную долину, они наткнулись на заброшенный город, обозначенный на карте. Вернее на то, что от него осталось за десятки лет песчаных бурь. Город был не особенно большим, но когда-то, судя по всему, густонаселенным. Остатки крепостной стены опоясывали его по кругу, но сейчас ее можно было свободно преодолеть сквозь множество проломов.
— Да, боги Карфагена не пощадили этот город, — пробормотал Федор, ехавший на коне в голове колонны африканских пехотинцев, первой приближавшейся к мертвому городу. Как военный, по разрушениям, даже почти занесенным песком, он видел, что этот город подвергся жестокой осаде и яростно сопротивлялся. Его долго бомбардировали осадными орудиями и, возможно, всех защитников-нумидийцев, оставшихся в живых, просто уничтожили, а город почти стерли с лица земли. Впрочем, для Федора стало откровением, что у нумидийцев, которых он держал только за кочевников, были столь хорошо укрепленные города. Оказалось, были. Не слишком много, но такие города существовали. Можно было вспомнить ту же Заму, в сторону которой они двигались, или Цирту, столицу союзного царька Сифакса. Федор видел мало нумидийских городов, можно сказать, совсем не видел. Но из этого еще не следовало, что их совсем не было. Не требовалось также большого ума, чтобы понять, — Карфаген был явно не заинтересован в том, чтобы нумидийцы укреплялись и богатели самостоятельно. И сейчас перед Чайкой лежало одно из таких свидетельств внутренней политики.
«Наверное, нумидийцы, как китайцы для русского, — размышлял Федор, остановив коня у въезда в развалины и разглядывая следы прежних боев, — только на первый взгляд все на одно лицо. А на самом деле все разные. Может, и среди них немало талантливых каменотесов да оружейников сыщется, если подучить».
Можно было пройти прямо через развалины, торчавшие из-под песка, а можно было и обойти их. Федор двинул армию прямиком, однако неожиданно слоны наотрез отказались проходить через это место. Огромные животные остановились как вкопанные на границе мертвого города и заревели, вращая огромными бивнями из стороны в сторону и пугая лошадей. Даже Исмек, лично вмешавшийся в дело, ничего не смог изменить. Пришлось направить слонов и часть обоза вокруг развалин, чтобы не задерживать движение колонны.
— Гиблое место, — как-то вскользь обронил Мазик, ускакав прочь.
Над головой парили, раскинув крылья, несколько стервятников. Федор, проезжая по мертвому городу, невольно присматривался к обломкам стен и башен, торчавших из-под слоя песка. Местами ветер обнажил кости мертвых людей, правда, отчего они погибли и как давно, было не ясно. Но слишком уж зловещим выглядел этот город даже посреди дня. Впрочем, предположение, что его все же посещают кочевники, оказалось верным, — на краю города финикийцы обнаружили остатки недавнего стойбища.
— На север ушли, человек двадцать, — заметил остроглазый Амад, проезжая мимо.
— Думаешь, разведчики Эндимиона? — насторожился Федор.
— Не знаю, — ответил командир испанцев, — но похоже на нумидийцев. Отряд небольшой. Может быть, просто кто-то из местных, а может, и нет.
— До Замы уже не так далеко, — проговорил Федор, прикрывая рот ладонью от налетевшего песка, — нужно быть осторожнее. Мы не знаем, кто сейчас владеет этим городом. Так что не помешает усилить разведку. Прикажи Мазику сделать это.
Вскоре мертвый город остался позади. Несмотря на тщательные поиски источников воды, удалось найти лишь несколько колодцев, засыпанных песком. Весь следующий день они также провели без воды, используя имевшиеся остатки в бурдюках. Вскоре вода совсем закончилась.
Люди и животные страдали. Несколько десятков раненых умерло, а лошадей пало. Одна из них рухнула в песок прямо на глазах Чайки, едва не придавив своего всадника.
— Если завтра мы не дойдем до какой-нибудь реки, — решил Федор, облизывая соленые губы и глядя на дергавшуюся в конвульсиях лошадь, — то погибнем здесь просто от жажды.
К счастью, по мере продвижения все дальше на северо-запад природа постепенно менялась. На следующий день изможденная армия Чайки преодолела последние километры пустыни и двигалась уже по обширному плоскогорью, ограниченному с трех сторон невысокими горами. И чем дальше продвигалась армия, тем выше становились горы.
В конце концов путники услышали шум воды. Федор, убедившись, что это не слуховая галлюцинация, сделал привал и дал армии насладиться долгожданной водой. Колонна остановилась у одного из невысоких хребтов, с которого стекало вниз сразу несколько ручьев. Не имея возможности превратиться в полноводную реку, почту самого подножия они уходили под землю, орошая окрестности. Поэтому здесь, внизу, росли уже не только чахлые колючки, на которые Чайка устал смотреть за время передвижения по пустыне, но и довольно высокие кустарники. Хотя до настоящего оазиса еще было далеко. К своему удивлению, Федор не встретил в пути ни одного бедуина на верблюде. Размышляя об этом, он вспомнил кое-что из прошлой жизни, уразумев, что верблюда в эти края еще не завезли, а вот лошадей здесь было в избытке. Нумидийцы коней любили и обращаться с ними умели.
— Зама стоит в горах? — уточнил Федор у Мазика.
Напившись воды, оба сидели на придорожном камне, поглядывая в сторону своих солдат, которые пили сами и приводили коней на водопой, благо экономить воду больше было не нужно. У ручьев выстроились целые очереди, но столпотворения не было, все умело контролировалось командирами. Люди и животные пили, не мешая друг другу. Издалека было видно слонов, которые не только пили, но и обливали из хобота свои массивные тела, издавая при этом громкий рев, означавший блаженство.
— Да, — кивнул нумидиец, — город примыкает одной стороной к хребту.
— Далеко еще? — поинтересовался главнокомандующий, изучая горные хребты, которые окаймляли горизонт. Там, вдалеке, почти белое от жары небо смыкалось с горами.
— Дня за два дойдем, — ответил Мазик, — может быть, раньше.
— Отправь туда своих людей немедленно, — приказал Федор, — не позднее завтрашнего утра я хочу знать, кто владеет городом.
Рослый нумидиец молча поднялся и, вскочив на коня, исчез по направлению к горам. За ним устремился отряд человек в сто. А Федор, дав солдатам еще пару часов отдыха, приказал двигаться дальше, сам оставаясь на месте. Когда с ним поравнялся обоз с катапультами, Чайка жестом подозвал к себе Бейду. Смуглолицый воин повернул коня и приблизился к валуну, на котором сидел главнокомандующий в окружении нескольких телохранителей.
— Сколько ты потерял орудий в последнем бою? — уточнил Чайка, и, услышав ответ, приказал быть готовым к новому сражению.
— Скоро Зама. Город мы штурмовать не будем, если он в руках врагов, но когда они узнают о том, что мы проходим рядом, возможно, нам вновь придется столкнуться с противником на открытой местности.
Однако Федор зря волновался на этот счет, хотя принесенные разведчиками Мазика данные ошеломили его. Город был пуст и сожжен дотла, причем недавно. Следы мощного сражения виднелись повсюду вокруг него, и все указывало на то, что Зама была взята армией Гасдрубала. А сама эта армия уже двинулась дальше, в сторону Карфагена. Разведчики проследили путь, но никаких частей арьергарда настичь не удалось,
— Ерунда! — отмахнулся повеселевший Федор. — Значит, мы в двух шагах от него. Немедленно ускорить наши передвижения. Ночевку сократить. Выступаем по темноте.
Армия Чайки шла форсированным маршем еще три дня, и лишь к исходу последнего Федор, поднявшись на очередной перевал в голове колонны пехотинцев, неожиданно встретил там отряд разведчиков Гасдрубала. Его люди появились на перевале неожиданно — несмотря на то, что здесь уже прошли нумидийцы и испанская конница, — человек двадцать с фалькатами в руках вдруг выскочили из-за валунов и преградили дорогу хилиархии. Шедшие первыми воины Кумаха сразу выступили вперед чтобы защитить Чайку, но тот жестом остановил их. Опасности не было. Он узнал предводителя разведчиков с первого взгляда. Да и тот здоровяк в запыленных доспехах, что возвышался за его спиной, тоже был хорошо знаком Чайке.
— Я сразу понял, что это ты, едва получил весть о том, что за нами идет целая армия и как зовут ее командира, — нагло заявил предводитель разведчиков, обращаясь к Чайке и ничуть не смущаясь тому, что разговор происходит во всеуслышание, — мы тут немало повоевали, а ты что-то припозднился, друг.
— Да, мы давно тебя ждем, — крикнул здоровяк, потрясая фалькатой, — уехал к морю и не вернулся! Мы думали, ты погиб.
Охранники Федора, удивленные такой фамильярностью неизвестного пехотинца, одетого в доспехи армии Карфагена, посматривали на Чайку, ожидая приказа изрубить в куски эту горстку самоубийц, рискнувших встать на пути целой армии. Но главнокомандующий медлил с таким приказом. Его раздирали радостные чувства.
— Мне нужно было побывать в Италии, Урбал, — проговорил наконец Федор, — а теперь я здесь. И мы снова будем воевать вместе.
Не в силах сдерживать свои чувства, Федор спрыгнул с коня и обнял друзей. А потом вместе с ними прошел до края перевала, с которого открывался вид на обширную долину, буквально запруженную людьми и лошадьми. Огромная численность армии Гасдрубала впечатлила его. Казалось, здесь находилась вся испанская армия, верные нумидийцы и кельты, которых только удалось навербовать.
— Эндимион ждет нас для решающего сражения в двух днях пути. Битву у Замы он уже проиграл, — проговорил Урбал, поправляя шлем. — Это его последний шанс остановить нас на пути к Карфагену.
Федор обернулся на своих молчаливых пехотинцев, скользнул взглядом по осадному обозу и сказал уверенно:
— У него не выйдет. Теперь нас уже не остановить.

Глава двенадцатая
Блокада

Драка за особняк Иседона продолжалась не меньше часа. Неизвестно, рассказал ли командиру гоплитов старейшина про свой золотой запас, но атаковали они с таким остервенением, словно Иседон обещал отдать им все свое золото. Ларин еле выдержал этот натиск, да и то лишь с помощью подоспевшей из-за внешней стены команды морпехов с одной из квинкерем. Его люди полегли в том бою почти все.
После жестокой схватки, в которой отряд гоплитов был уничтожен полностью, Ларин еле разыскал у входа в дом тело мертвого Каранадиса, заваленное трупами греков и скифов.
— Извини, браток, — сказал он, останавливаясь над ним, и вздохнул, вытирая тыльной ладонью пот со лба, — не построить нам теперь ракетные силы на устрашение врагов наших. Но Иседону я отомстил, можешь не сомневаться.
Обернувшись к стоявшим чуть поодаль бойцам, он приказал:
— Спрячьте его тело пока в доме, а потом похороните.
Бой за главные ворота еще не закончился и Ларин со вновь прибывшими силами направился туда, не забыв оставить для охраны золотого запаса три десятка воинов. Больше пока выделить не мог.
Греки сопротивлялись упорно, до самого вечера, хотя бегство мирных жителей началось почти сразу же после появления скифов. Отцы города, если не считать Иседона, проявили завидное мужество и остались в Одессе до конца. Никто не сбежал, хотя и мог, поэтому почти все они попали в руки Ларина, который казнил особенно рьяных, а остальных взял в плен, заставив показать, где они хранят городскую казну и личные сокровища. После чего все они были переправлены на квинкеремы под конвоем.
— Отвезу вас к Иллуру в подарок, — объявил их участь адмирал, — пусть он решит, что с вами сделать.
Ларин был так зол на Иседона, что отдал греческий город на разграбление своим солдатам сразу же после победы, решив не щадить его. Тем более что дольше двух дней он не собирался здесь задерживаться. Правда, перед тем как разрешить скифам творить все, что угодно, Леха объехал все выведанные адреса старейшин города, взяв с собой несколько телег, «провинившегося» Инисмея и двадцать морпехов с «Узунлара». Перетряхнул дома и лавки купцов, а обнаруженное превзошло все его ожидания.
— Богатый городишко, — подытожил Леха, когда на его глазах забили доверху золотом последнюю телегу, — не зря мы сюда наведались.
Однако захваченных с собой телег не хватило для вывоза добра, и он отправил за новыми, приказав перевозить их содержимое прямиком в порт и грузить на «Узунлар». А когда были забиты все его трюмы, то и на другие корабли. Помимо золота и серебра, в лавках местных купцов обнаружилось множество хорошего оружия и доспехов. Все это хозяйственный адмирал тоже не побрезговал прихватить с собой, благо после победы кораблей у него тоже прибавилось. Он даже не знал, как их все увести отсюда, — чтобы сделать это, не хватало моряков и гребцов.
На второй день вечером Ларин как раз стоял на палубе «Узунлара», размышляя над этим и поглядывая за прибывавшими из города телегами, как вдруг заметил в море одинокий парус. Это была триера, и она шла прямиком в Одесс.
— Кто бы это мог быть? — удивился адмирал, пристально вглядываясь в морские просторы, к счастью свободные пока от других кораблей. Леха немного нервничал, так как изменил время пребывания в Одессе с двух дней на три, поскольку не ожидал столь большой военной добычи. При штурме города он понес ощутимые потери и появись вдруг под стенами или с моря какая-нибудь греческая армия, ему пришлось бы худо. Ларин понимал, что нужно было побыстрее убираться отсюда, но не мог вот так запросто бросить все, что вдруг попало к нему в руки.
Триера между тем, не таясь, двигалась прямиком в Одесс и вскоре вошла в его гавань. Ларин полагал, что это какой-то местный греческий корабль с ничего не подозревавшим экипажем возвращается себе на погибель в родной город. Он приказал впустить корабль без лишнего шума в гавань, из которой ему было уже не выбраться. Каково же было его изумление, когда адмирал узнал скифскую триеру из собственного флота, стоило ей подойти поближе. Вскоре триера ткнулась носом в пирс, и на него спрыгнул скифский боец, который разыскивал самого адмирала. Оказалось, что это был посыльный от Токсара.
Встретившись с адмиралом, он молча протянул ему свиток.
— Посмотрим, что так срочно решил сообщить мне Токсар, не дождавшись моего возвращения, — проговорил Ларин, разворачивая послание, — наверное, он уже взял город.
Однако, пробежав глазами написанное, Ларин с удивлением увидел письмо от самого Иллура. Скифский царь, окончательно разбив гетов, неожиданно прибыл со своим войском под стены осажденных Том. Но не об этом спешил сообщить своему подданному Иллур, не найдя его там, где он должен был находиться. Скифский царь писал о том, что сарматы предали его и, войдя в сговор с римлянами, атаковали укрепления в Крыму. Боспорские греки, недобитые после нескольких кровопусканий, также осмелились поддержать их, предоставив для войны свои оставшиеся корабли. Ларину предписывалось с имевшимся флотом немедленно вернуться в Крым и принять участие в боевых действиях, отразив нападение. Сам царь также выдвигался туда с частью войск.
— Эх, Исилея, Исилея, — пробормотал Лежа, сворачивая письмо в трубочку, — вот я кончилась наша любовь.
Сначала адмирал даже немного загрустил. Теперь сарматы становились официальными врагами, и при встрече, если такая случится, он должен будет зарубить свою полюбовницу. Или она его. Тут уж как повезет, судьба Тарнары была еще памятна адмиралу. Впрочем, Ларин узнал эту новость даже с некоторым облегчением, теперь его странная сексуальная зависимость от этой женщины, все время появлявшейся из ниоткуда, закончилась. Не было больше у прекрасной амазонки никаких прав на Леху Ларина.
— Все к лучшему, — выдохнул Леха, рассуждая вслух сам с собою и приободряясь, — вернусь в Крым, посмотрю на жену. Давно я что-то Зарану свою не видел. Да и сын без отца растет. Нехорошо. Надо бы и проведать.
Иллур требовал немедленного отплытия. Однако Леха уже вошел во вкус и, несмотря на приказ царя, оставил в силе собственный приказ — грабить город до завтрашнего вечера и лишь затем отплыть отсюда в сторону Том.
Проведя ночь в особняке одного из старейшин, который он использовал как временный штаб, на рассвете Ларин решил лично осмотреть окрестности, благо до вечера время еще было. Корабли уже готовились к отплытию, но скифы продолжали перетряхивать дом за домом. Проезжая по утреннему городу во главе сотни Инисмея — коней захватили здесь же в Одессе, остались от поверженных катафрактариев, — адмирал на каждом углу встречал своих бойцов, что-то выволакивавших буквально из каждой двери.
— Ничего грекам не оставим, — радостно потирал руки Леха, вспоминая о том, что две трети населения успело покинуть город, — когда вернутся, придется все заново собирать и отстраивать.
Последние слова относились к тому, что накануне Ларин приказал разрушить арсеналы и оружейные мастерские, правда, верфи пощадил, поскольку надеялся в скором времени вернуться сюда с большой армией. Верфи могли пригодиться и скифскому флоту. Однако письмо от Иллура все изменило, и Ларин приказал верфи сжечь, но отсрочил приказ до самого отплытия, чтобы не привлекать дымами лишнего внимания. Мало ли что.
Выехав за ворога, скифы направились к дальней гавани, у подножия холма, где Ларин лишний раз убедился, что некоторые купцы, успевшие вовремя покинуть атакованный город, скрылись в неизвестном направлении на своих кораблях.
— Семь кораблей можно было привязать, — подытожил адмирал, разглядывая невысокий пирс, рассчитанный на прием небольших судов, на котором виднелись следы побега: несколько брошенных тюков и расколотых амфор, — правда, только «торговцев». Триере сюда не особенно удобно подходить.
Инисмей, молча взиравший на пристань среди скал, только кивнул.
— А корабля Иседона-то нет, — усмехнулся Ларин, вспомнив, как старик упоминал о нем, — значит, прихватил кто-то из его «друзей». Не погнушался.
Покинув небольшую пристань, скифы проехали дальше вдоль холма. Затем путь их стал извилистым, начал забирать вверх, петляя между скальных выступов, и вскоре отряд втянулся на настоящую горную дорогу. По краям ее росли невысокий живописный кустарник и сочная трава с какими-то красными цветами.
— Красиво здесь, — расслабился Ларин, наблюдая окрестные пейзажи, — неплохое место греки подобрали для поселения.
Он даже остановился ненадолго, чтобы обернуться и посмотреть с высоты на город, раскинувшийся перед ним. Поскольку никаких пожаров пока не было, отсюда с холма все выглядело мирно. Город как город, живет обычной жизнью. На улицах копошатся люди, в порту тоже царит оживление, начинается обычный день торговой фактории.
— Просто жаль покидать его, — продолжил мечтательно Ларин, прищурившись на неяркое солнце, слегка подернутое дымкой невесомых облаков, — а, Инисмей?
— Таких городов у нас на пути еще немало будет, — хмуро ответил сотник, не разделявший оптимизма хозяина, — надо бы дозор вперед выслать. Греки могут вернуться.
— Ничего, — отмахнулся Ларин, на которого напало благодушное настроение, — они так пятки смазали, что до самой Греции небось уже добежали. А это все скоро нашим будет, навечно.
Однако вскоре адмирал понял, что расслабляться еще рано. Едва его отряд, обогнув очередную скалу, выехал на край холма, из-за которого открывался вид на прилегавшие к побережью земли, Ларин тут же заметил далеко внизу какое-то движение. Дорога, петляя, уходила влево и вниз, продолжая огибать неровности, и пропадала в обширном лесу, который занимал все пространство под холмом. А из леса, блестя на солнце медью шлемов и наконечниками копий, бодро выходил отряд гоплитов в красных плащах. Все гоплиты были копейщиками и в левой руке несли по щиту, на котором даже с такого расстояния Леха рассмотрел уже знакомую не понаслышке «лямбду».
Адмирал невольно натянул поводья и осадил коня. Инисмей остановил своего, и колонна скифов замерла, еще не выехав на открытое места
— Спартанцы, — проговорил Леха, как бы не веря своим словам, — пришли-таки.
Некоторое время он раздумывал, бросить ли своих людей в атаку сразу или еще выждать, но по мере того, как отряд выходил из леса, стало ясно, что одной сотней тут не победить. Спартанцев было человек пятьсот, во всяком случае, в передовом отряде, а за ними шли другие гоплиты. Колонна, мелькавшая между деревьями в лучах солнца, «тянула» минимум на несколько тысяч. А ее конец вообще терялся в лесу.
— Следом идут, вероятно, фиванцы, — проговорил Ларин, — принесла нелегкая. Не могли на денек задержаться.
Скифы слишком долго наблюдали за передвижениями пехотинцев внизу и те вскоре сами заметили их. Раздалась команда, первая шеренга гоплитов присела, прикрывшись щитами и ощетинившись копьями. За ними тут же выросла вторая стена из щитов и копий.
— Ты смотри, — усмехнулся Ларин, увидев мгновенные перестроения спартанцев, — боятся. Атаку ждут. Нет, ребята, тут вам не Фермопилы. Не сезон сейчас. — И обернувшись к Инисмею, он махнул рукой. — Возвращаемся в город. Надо подготовиться к встрече дорогих гостей.
Пока отряд скакал по горной дороге в сторону Одесса, Ларин лихорадочно размышлял, стоит ли принимать бой. У него уже почти все было готово к отплытию. «Может, ускорить загрузку кораблей, запалить город да отплыть себе спокойненько, не дожидаясь вечера, — думал он, раскачиваясь в седле, — зачем мне сейчас воевать? Дело сделано. Только время терять зря да людьми рисковать. И так морпехов поубавилось почти на треть. А этих гостей еще неизвестно, сколько сюда пожаловало. Да и царь ждет».
Окончательно уверившись, что бой в поле принимать не стоит — конницы у него не было, — а осада только задержит его, Ларин решил начать немедленную эвакуацию. И хотя его так и тянуло сразиться с этими хвалеными спартанцами, взвесив шансы на успех, он решил отложить «выяснение отношений» на потом. Когда у него окажется под рукой гораздо больше солдат. Сейчас же адмирал уже не видел ничего зазорного, чтобы выполнить приказ Иллура.
Ворвавшись как вихрь в город, Ларин приказал охранникам запереть ворота и приготовиться к нападению. А сам проскакал в сторону порта и, достигнув верфей, спрыгнул с коня.
— Скачи к Темиру, — приказал он Инисмею, который тоже собрался последовать примеру хозяина. — Пусть готовит «Узунлар» к отплытию и передаст остальным капитанам мой приказ сделать то же самое. Немедленно выходим в море, не дожидаясь вечера. А я тут… разберусь. И скоро сам буду.
Инисмей ускакал, оставив половину эскорта адмиралу. Ларин между тем окинул взглядом все хозяйство местных корабелов: на подпорках стояли пять триер, почти собранных из тесаных бревен, и еще два каркаса.
— Не бывать вам кораблями, — словно извинился Ларин перед ними и приказал изготовить несколько факелов. А когда рядом заполыхали огни, Леха взял из рук морпеха один из потрескивавших факелов и, не раздумывая, двинулся к ближайшему каркасу. Недостроенная триера долго не хотела загораться. Тогда раздраженный адмирал приказал прикатить бочку со смолой, стоявшую на соседнем складе, и облить каркас. Трое скифов бросились выполнять приказание. Поднатужившись, они выкатили из сарая огромную бочку и опрокинули ее содержимое внутрь почти готового судна. Когда все это было сделано, Ларин приблизился и бросил туда факел. Жирный черный дым быстро пополз вверх.
— С остальными поступите так же, — при Леха, вновь запрыгивая в седло и направляясь, к недалеким уже пирсам, — затем подожгите захваченные триеры в порту, а потом возвращайтесь на «Узунлар». Мы скоро отплываем.
Когда он поднимался по сходням своего флагмана, позади него в небо вздымалось уже несколько черных столбов дыма, великолепно различимого на фоне почти белого неба. Ларин на ходу окинул взглядом порт, в котором стояла невообразимая суматоха, — сотни солдат поднимались на свои корабли, волоча на себе награбленное. Вернее то, что успели раздобыть к настоящему моменту. Приказ адмирала застал их врасплох.
— Как вернутся все люди, немедленно отплываем! — бросил он Темиру, встречавшему его у борта. — К городу подходит армия греков. Скоро нас окружат с суши, поэтому мы уйдем морем.
— Вам стоит на это посмотреть, — как-то странно проговорил капитан «Узунлара», жестом приглашая адмирала на корму, откуда тот мог взглянуть на море.
Когда Ларин, пройдя между метательными машинами и мачтой, приблизился к парапету, то увидел горизонт, усеянный парусами. Большой флот приближался с юга к Одессу. Он двигался с попутным ветром и развил такую скорость, что легко мог перехватить все корабли скифов, даже если флот Ларина покинет гавань немедленно.
— А это, я полагаю, афиняне, — едва не рассмеялся Леха. — Твою маман! А все так хорошо начиналось.

Глава тринадцатая
Взять Карфаген

Чайка едва успел увернуться от удара рослого воина, длинный меч которого просвистел прямо над его головой. Не успел этот катафрактарий пронестись мимо, схлестнувшись со скакавшим позади него испанским всадником, как щит Федора сотряс новый удар. На этот раз он в последний момент заметил брошенный в него дротик. К счастью, тот угодил в умбон и отскочил в сторону.
Конные порядки противника, пытавшегося остановить их атаку, были разорваны и Чайка, первым вылетев на вершину небольшого холма, увидел перед собой шеренги пехотинцев, ощетинившиеся остриями копий. Позади них уже виднелись обозы, а еще дальше походный лагерь.
— Победа близка! — прохрипел Федор, вздымая коня на дыбы и налетая на ближнего пехотинца.
Ударом копыт боевой конь сшиб пехотинца, но получил удар в бок, который достиг цели. Копье застряло у него в брюхе. Разворачиваясь направо и налево в седле, Чайка успел разрубить три шлема своей чудовищной фалькатой, прежде чем пехотинцы вонзили в бок его коню еще два копья. Животное пошатнулось и стало оседать на круп.
Скатившись на землю, Федор удержал свое оружие и, отбиваясь от пехотинцев противника, отступил назад, осматриваясь по сторонам. Левее и чуть позади него продолжалось конное сражение, ржали кони — падали замертво сраженные стрелами и мечами всадники, — справа несколько испанцев атаковали копьеносцев, но здесь, на вершине холма их было человек десять, не больше. Чайка вдруг понял, что в пылу атаки оторвался со своими бойцами от основной группы всадников Амада, с которыми начинал этот бой. Они были рядом, метрах в тридцати, но могли не успеть, поскольку пехотинцы противника попытались вновь занять холм и медленно, словно нехотя, двинулись вперед, выдавливая с него солдат Гасдрубала.
Двое копейщиков подскочили к Федору, нанося короткие удары. Чайка был вынужден отступить. Он пятился, отражая удар за ударом. Рядом с ним оказались еще семеро бывших всадников, потерявших коней и теперь яростно вращавших мечами. Один из них пал на глазах Чайки, пронзенный сразу тремя копьями. Положение стремительно ухудшалось. Конное сражение с греками — а в армии сената Федор без особого удивления увидел наемных катафрактариев из Коринфа и Аргоса — происходило в стороне и Чайку с несколькими храбрецами могли убить гораздо раньше, чем испанцы доберутся сюда. Федор уже допускал мысль об очень быстром отступления, поскольку умереть героем накануне победы ему совсем не хотелось, тем более что Юлию он пока так и не нашел. А от мертвеца в поисках толку мало. Чтобы спасти из плена семью, надо сначала выжить самому.
Неожиданно позади раздались дикие крики — это началось стремительное наступление хилиархии африканских пехотинцев, избавившее его от позора. Впереди всех, бешено потрясая клинками, бежали две знакомые фигуры.
— Ну, этих-то мы дождемся, — сплюнул он, решив больше не отступать и отбивая щитом очередной выпад копья, направленный ему в голову. Затем он перешел в контратаку и серией ловких ударов он зарубил одного из врагов, заставив второго сделать пару шагов назад.
Выжившие в этой мясорубке испанцы дрались чуть поодаль, а пехотинцы противника, прежде чем вновь перейти в оборону, решили наказать хотя бы тех, кто был сейчас перед ними, и на Федора напали сразу четверо. Но тут невдалеке раздался дикий рев, сопровождавшийся ржанием коней и криками ужаса, и все они на мгновение отвлеклись, что дало возможность Чайке заколоть одного и ранить второго.
Это ревел слон. Один из тех, что привел сюда Федор и которых Гасдрубал с радостью бросил в бой против конницы Эндимиона. Чайка успел заметить, как слон нагнул свою массивную голову и, подцепив окованными бивнями коня, поднял над собой его истекающую кровью тушу, а затем сбросил ее вниз. Следующим ударом бивней разъяренный слон повалил на землю сразу трех греческих катафрактариев и принялся топтать их своими ногами.
Но окончание этой драмы Федор так и не увидел. Он еле успевал отбиваться oт точных ударов, один из которых угодил ему в шлем, а другой проверил на прочность боковые крепления кирасы. К счастью, доспехи выдержали удары копьеносцев, а подоспевшие на помощь Летис и Урбал быстро утихомирили этих двоих ловкими ударами фалькаты.
— Что же ты бросился в атаку вместе с конницей? — пожурил его Урбал, когда бой был почти закончен, а войска Эндимиона уже отступали по всему фронту, бросая оружие. — Позабыл, что командуешь всем правым крылом?
Лагерь спартанца был взят силами Чайки с ходу. В этом бою удалось пленить многих знатных офицеров и даже захватить еще пять слонов. Победа казалась полной.
Федор молча усмехнулся. Сейчас он стоял на одной из башен захваченного лагеря и вместе с друзьями наблюдал за догоравшим сражением. Чайка действительно поддался порыву, которому не должен был поддаваться главнокомандующий такого ранга, и устремился в атаку вместе с испанцами. Больно уж красиво они в нее шли.
Перед боем Гасдрубал назначил его командовать правым крылом, передав Чайке для усиления все его «бывшие» африканские хилиархии, с которыми он впервые вступил на эту землю, вернее го, что от них осталось после первого поражения от Эндимиона на плоскогорьях Нумидии. И теперь под его командой вновь были почти такие же силы, с которыми он отплыл из Сицилии.
Тогда же, перед грандиозным сражением у Эль-Кефа, которое должно было решить судьбу армии сената, стоявшей на пути в Карфаген, Чайка успел выпить с друзьями вина в своем шатре и узнал все подробности похода Гасдрубала. Оказалось, что большую часть проведенного здесь времени армия Гасдрубала отступала и терпела лишения, несмотря на казавшуюся мощь. Сначала вся эта махина в погоне за Масиниссой зашла в пустынные земли, где неожиданно столкнулась с армией поджидавшего их Эндимиона. Для Федора, узнавшего обо всем из уст самого Магона, это уже не было новостью, но вот Летис рассказывал о том сражении просто взахлеб.
— Ну и досталось же нам! — почти с восхищением расписывал Летис детали того поражения, отпивая из кувшина. — Пехота у этого Эндимиона была отменная. Почти как у нас. И было ее ничуть не меньше. Они зажали нас в ущелье и били до самой ночи, пока не истребили несколько хилиархий. От нашей осталась половина, еле унесли ноги, Урбал не даст соврать.
Урбал подтвердил, молча качнув головой. По его лицу было видно, что эти воспоминания не столь радуют его.
— А потом этот спартанец и нумидийцы Масиниссы гоняли нас по пустыне много дней кряду, — продолжал вещать Летис, — ведь его армия оказалась едва ли не больше нашей, и Гасдрубал ничего не мог с ним сделать, до тех пор, пока не представился случай поймать в мышеловку нумидийского царька. В этом нам помогла кельтская конница. И уж когда это случилось, мы отомстили сполна. Кельты загнали нумидийцев прямо на нас, и пехоте досталось добивать отступающих всадников Масиниссы. А доспехов-то на них нет. Вот уж где я отыгрался. Завалил человек десять.
— Так Масинисса убит? — с надеждой вопросил Федор, решив не уличать разглагольствовавшего Летиса во лжи. Двоих или троих с его физической силой и выучкой тот еще мог «завалить», но десять всадников даже Летису было никак не одолеть. «Хорошо еще не сказал двадцать, — осторожно, чтобы не обидеть друга, усмехнулся Федор, — поскромничал».
— Его войска разбиты, но сам Масинисса ушел, — пояснил спокойно Урбал. — Говорят, ускакал в Ливию, а может быть, и здесь скрывается, неподалеку. Он же местный, тут каждый холм знает. Гасдрубал обещал за него награду.
Урбал помолчал немного и добавил:
— Зато почти все его подданные, из тех, что выжили, теперь воюют за нас.
— В самом деле? — не слишком удивился Федор, припоминая историю васконов.
— Ну да! — опять заговорил Летис. — А куда им деваться? Царь в бегах, вся земля под нами. Да и многие его подданные оказались не прочь служить Ганнибалу добровольно. Правда, после того, как наш командующий что-то им пообещал, я не знаю, что именно…
— А что Сифакс? — вспомнил про союзника Федор.
— Сифакс воюет с нами, но он привел с собой лишь половину воинов, — поделился информацией Урбал, — остальных оставил в Цирте.
— И не только он оставил там солдат, — вставил слово Летис, загадочно ухмыльнувшись.
— Почему? — удивился Чайка. — Что ему там охранять? Его столица ведь не лежит на пути в Карфаген.
— Ты бы видел, сколько солдат мы оставили охранять Цирту, — усмехнулся Летис, выливая остатки вина из кувшина себе в глотку одним движением, — а вернее дочь Гасдрубала. Если бы все они были здесь, мы разбили бы Эндимиона гораздо быстрее.
— Они все охраняют дочь Гасдрубала? — ухмыльнулся Федор.
— Ну да, — хохотнул Летис, вновь хитро прищурившись, — Масинисса-то сбежал. Вдруг объявится да умыкнет красотку.
— Ты потише, — осадил его Урбал и оглянулся по сторонам, словно их могли подслушать даже в шатре Чайки, — наш командующий не любит, когда обсуждают его дочь.
— Да ладно, — отмахнулся здоровяк, — вся армия об этом знает.
После этого сильно захмелевшие друзья поведали Чайке, что продвижение армии Гасдрубала по глубинным районам Нумидии привело к тому, что все земли, по которым они проходили, перешли под его контроль. Гасдрубал тут же объявил мобилизацию новых подданных, и теперь под его началом находилась не менее внушительная армия, чем та, с которой он некогда высадился на побережье. Правда конницы в ней было едва ли не больше, чем пехоты, но появление армии Федора несколько исправило положение. Особенно Гасдрубал был рад слонам, с помощью которых он сумел обратить в бегство гордость Эндимиона — конные порядки греческих катафрактариев.
— Вообще, этот спартанец навербовал в армию сената массу греков, — «пожаловался» Урбал, — и они, надо сказать, немало потрепали нам нервы. Одно дело, быстрые, но слабо вооруженные нумидийцы, и совсем другое — катафрактарии. Да и греческая пехота поначалу тоже противостояла нам очень успешно. Пока мы ее не истребили почти всю.
— А где еще сенату брать свежих наемников? — поделился соображениями Федор. — Если собственный главнокомандующий взбунтовал всю армию и вышел из-под контроля? Хорошо еще скифов сюда не позвал.
— Кого? — вскинул тяжелую голову Летис.
— Забудь, — отмахнулся Федор, решив не просвещать друга насчет Иллура, данника его бывшего благодетеля, о делах которого он уже поведал друзьям, рассказав заодно и о Юлии. — Вы-то за Ганнибала по собственной воле воюете?
Захмелевшие друзья невольно приумолкли. В шатре воцарилась тишина.
— Когда узнали правду, зачем мы здесь, — признался Урбал, — было время, сомневался. Хотя я этого давно ждал. Слишком уж независимо вел себя наш главнокомандующий в переговорах с сенаторами.
— Теперь он, скорее, новый тиран, — поправил его Чайка, — и теперь лично ему подчиняется почти вся Испания, Южная Италия и Сицилия. Даже Сиракузы на его стороне — выступили против Рима и нашего сената Я свой выбор сделал. Да и вы, похоже, тоже. Дело за малым — взять Карфаген.
— А я не против! — вдруг заявил Летис, хлопнув ладонью по столу. — У нашей Утики с Карфагеном давние счеты.
«Вот оно, — подумал Федор, глядя на раскрасневшегося Летиса, — зерно гражданской войны. Давние обиды соседей живут долго и вспыхивают с новой силой, стоит лишь измениться ситуации. Словно и не было долгих лет мира и спокойствия. Брат на брата, против отца и всех остальных. Знакомая ситуация».
Впрочем, знакомой она была Чайке лишь по историческим книжкам. Сам-то он в революциях и гражданских войнах в прошлой жизни не участвовал. Возрастом не вышел. А вот здесь «повезло». Многое пришлось увидеть лично и поучаствовать, а сколько еще придется увидеть. «Мощный, но не смертельный удар опасен скорее для того, кто его наносит, — вспомнил Федор мудрое изречение стратегов, размышляя о затянувшейся войне с Римом, которая обернулась против самого сената, — впрочем, на все воля богов. Иначе, наверное, и быть не могло. А мне, главное, во всей этой суматохе разыскать Юлию».
Чайка часто корил себя за то, что не предпринял пока толком никаких поисков, не разослал гонцов во все стороны света. У него, конечно, были на то серьезные причины — по воле Ганнибала он должен был оказаться здесь и воевать до победного конца. Вести за собой армию. Но внутренний голос по-прежнему продолжал нашептывать Федору, что Юлия и сын живы. Более того, предчувствие подсказывало ему, что они не так далеко от него, как ему кажется. «Ладно, — пытался взять под контроль свои мысли Федор, — вот подойдем под Карфаген, приступим к осаде — это дело не быстрое, — тогда и смогу предпринять нужные усилия. Я найду их. Иначе и быть не может. Иначе, мне и жить незачем».

Следующую неделю армия Гасдрубала продолжала двигаться в сторону столицы, наводя ужас на приверженцев сената, стягивавших в Карфаген последние силы. На этом пути произошло еще несколько менее значительных сражений, но командовали ими уже помощники спартанского главнокомандующего, первые успехи которого сменились чередой поражений. А вот в армию Гасдрубала вливалось все больше солдат и ополченцев, желавших вместе с ним войти в Карфаген и отомстить ненавистному сенату. Гасдрубал ловко разжигал страсти, подливая масла в огонь на своих выступлениях перед народом, которые он проводил в каждом крупном захваченном городе.
— Ну просто оратор, — заметил как-то на это Федор, послушав одну из таких речей, которую Гасдрубал произнес на этот раз сидя в седле перед воротами осажденной крепости. Ни один защитник не пустил в него стрелы, хотя мог. Напротив, после такого «внушения» в армию Баркидов влился весь гарнизон горной крепости, сдавшись без боя. Ее защитники просто открыли ворота.
Грандиозное сражение у Эль-Кефа, ставшее переломным моментом кампании, произошло чуть западнее Замы, взятой ранее. Больше крупных городов на пути к столице не было, но Гасдрубал почему-то не спешил. Вместо того чтобы немедленно приступить к походу на главный город, он направился вместе с армией еще дальше к западу, а потом свернул на север и вскоре достиг Утики, к большому удовольствию Летиса.
Как и предполагал Федор, давний соперник Карфагена воспользовался ситуацией и немедленно перешел на сторону Баркидов, предоставив в полное распоряжение Гасдрубала свои арсеналы и пополнив его армию пятью тысячами отборных пехотинцев и тремя сотнями всадников. Почти то же самое происходило и на восточном побережье, вдоль которого не так давно двигалась армия Федора Чайки. Гадрумет и ряд более мелких городов, после непродолжительных колебаний, приняли сторону Баркидов, лишь Тапс сохранял верность сенату. Но Чайка понимал, что отрезанный по суше от столицы, он не сможет долго сопротивляться, даже если его снабжать морем. Падение этого небольшого города было лишь делом времени. Ведь когда падет сам Карфаген, никто из его подданных уже не осмелится противиться африканской армии Ганнибала.
Эндимион, по данным разведки, отошел уже в столицу и готовил город к длительной обороне. Вряд ли сенат был очень доволен его успехами, но слухов о том, что командующего распяли или наказали за поражения как-то иначе, в армию Гасдрубала пока не просочилось.
Карфаген был мощнейшей крепостью на всем Средиземноморье, и Чайка понимал, что взять этот рубеж обороны, пусть и последний, будет не просто. Гасдрубал разделил армию на три потока. Ее авангард, ни много ни мало десять тысяч пехотинцев плюс конница, был поручен Чайке, для того чтобы он первым выдвинулся к городу, обошел его с востока и замкнул кольцо окружения, оказавшись на побережье.
На этом пути Федору пришлось двигаться сквозь богатейшие и самые плодородные земли хоры Карфагена, на которых он некогда сам присматривал себе участок. Чайка не стремился предавать все огню и мечу, понимая, что после победы придется все восстанавливать. Как ни крути, а это была земля финикийцев, которую Ганнибал, отобрав ее у сената, наверняка собирался использовать для награды своих верноподданных. Но однажды, неподалеку от огромного имения, Чайке пришлось отбиваться от нападения конницы Эндимиона, пытавшейся преградить ему путь, и после сражения, стоившего ему многих лучших воинов, Федор в ярости приказал эту усадьбу сжечь. Именно исполинские размеры дома, выстроенного на греческий манер, помогли всадникам врага напасть неожиданно. Узнав, что это было одно из имений Ганнона, Чайка ничуть не расстроился, а наоборот, даже повеселел.
— Ганнибал будет доволен, когда узнает, чей дом мы спалили, — усмехнулся Федор, выслушав доклад своих людей, — огонь не тушить. Пусть лазутчики сената знают, что мы приближаемся и петля сжимается у них на шее все туже. Идем дальше.
Наконец, настал день, когда передовые отряды Федора Чайки, завершив долгий обходной маневр и не приближаясь к городу ближе, чем на десять километров, вышли к побережью моря, окончательно отрезав его от связи с глубинными землями. Дальше лежал полуостров, на котором располагалось еще несколько мелких городов и прибрежных стоянок для кораблей. Стратегического значения они не имели. Но Чайка все же отправил туда Урбала с тремя хилиархиями и приказом привести к покорности всех, кто окажет сопротивление, остальных же принимать с миром. А сам остался в бухте, на виду Карфагена начав возводить укрепленный лагерь. Осада предстояла долгая, в этом Федор ничуть не сомневался. Более того, Карфаген вряд ли был в восторге от такого соседства и мог выслать сюда несколько кораблей или даже флот с десантниками, чтобы выбить Федора из этой бухты, откуда он мог невооруженным глазом наблюдать за осажденным городом. Чем Чайка и занимался, частенько поднимаясь на ближайшую скалу и созерцая далекий Карфаген, занимавший практически весь полуостров. День был жаркий, и огромный город тонул в белесом мареве морских испарений. Без бинокля Федор, конечно, не мог рассмотреть все детально. Далековато было. Но и без него, пытаясь проникнуть взором сквозь марево, он словно наяву представлял себе, как копошатся люди на стенах, подготавливая город к осаде.
На море тоже было беспокойно — корабли сената, распустив паруса, беспрепятственно покидали город и уходили в открытое море. Морской блокады Гасдрубал добиться пока не мог, хотя и обещал Федору, что скоро должен прибыть его флот, перевозивший армию.
— Куда плывут? — размышлял вслух Федор, наблюдая за активностью на море. — Небось, на Сицилию плывут или в Рим. За подмогой. Ну да ничего, наш новый тиран им скоро покажет, где раки зимуют. А пока мы с Гасдрубалом начнем.
Честно говоря, глядя на далекий Карфаген, Федор испытывал смешанные чувства. До недавнего времени этот город был ему как родной. Здесь он нашел приют и друзей, тут стоял его дом. Здесь он любовался фонтанами, гулял по мощеным улицам и тенистым паркам этого великого города, напичканного техническими изобретениями, казавшимися просто чудом для своего времени. И вот как быстро все изменилось. По прихоти власть предержащих у него нет больше здесь ни дома, ни имения, да и сам он едва не сложил голову в этих придворных интригах. Было за что затаить обиду на тех, кто сейчас укрылся за этими стенами. И все же Чайке не хватало злости, чтобы со спокойным сердцем рубить фалькатой своих бывших сограждан. Ему нужен был повод, чтобы в душе окончательно порвать с ними. И повод нашелся.
На третий день к нему прискакали посланцы от Гасдрубала с сообщением, что все основные силы уже прибыли на свои места, рассредоточившись вокруг Карфагена двойным кольцом, сквозь которое никто бы не смог прорваться. Город был окончательно отрезан по суше ото всех коммуникаций. Инженерные части Гасдрубала начали возводить вдоль стен собственные укрепления. Чайке надлежало прибыть завтра утром на военный совет для обсуждения начала штурма.
— Передай, буду обязательно, — на словах сообщил он гонцу, а когда тот ускакал, заметил отряды Урбала, возвращавшегося из «местной командировки» по пыльной дороге. Сразу за командиром шли какие-то пленники под охраной конвоя. Приглядевшись, Федор разглядел, что на этих людях, связанных одной веревкой, надеты доспехи римских легионеров.
— Кого ты мне привел? — усмехнулся Федор, когда Урбал поравнялся с ним и остановился, вытирая пот со лба. — Неужели эти римляне отбились от своих в море и по ошибке приплыли сюда?
— Когда мы напали на их стоянку в двух днях пути отсюда, — заявил Урбал, — они выглядели так, словно находятся в окрестностях Рима. Наше нападение было для них полной неожиданностью. Они приняли нас за друзей.
— За друзей? — переспросил Федор, нахмурившись.
— Да, — кивнул Урбал, — их командир уверяет меня, что они приплыли сюда вместе с отрядом кораблей Марцелла по просьбе сената и не скоро собирались отплыть назад.
— А какие дела у Марцелла с сенатом Карфагена? — уточнил Чайка, отвернувшись от моря и пристально посматривая на пленников, словно пытаясь понять, кто из них главный.
— Вот я и подумал, — с ухмылкой заметил Урбал, — поскольку вы с Марцеллом тоже друзья, тебе будет интересно поговорить о нем с этими моряками.
— И ты, как всегда, прав, — ответил на это Федор, — отведите их в лагерь к моему шатру.
Там Чайка приказал развязать рослого римлянина и втолкнул его в свой шатер, чтобы поговорить наедине. Сопротивления он не боялся, конвой окружал шатер плотным кольцом, а вместе с ним вошли послушать этот разговор Урбал и Летис, в компании которых Чайка спокойно обсуждал любые, даже государственные проблемы.
— Ну, так зачем Марцелл приплыл сюда? — удивил пленника знанием латыни Федор, скрестив руки на груди. — Мало мы ему доставили забот в собственной акватории.
Пораженный римлянин смерил удивленным взглядом командира финикийцев и ответил, не став запираться.
— Я простой солдат и мне известно лишь то, что Марцелл привез в этот город по просьбе одного из ваших сенаторов какую-то ценную пленницу, — проговорил он. — Марцелл прятал ее ото всех, и я не видел ее лица. Моя задача была охранять его со своими кораблями. Теперь ведь у нас мир с сенатом.
— Пленницу? — переспросил Федор, и голос его против воли дрогнул. — Как ее звали?
— Не знаю, — устало ответил римский легионер, потирая запястья, — слышал только, что с ней был еще ребенок. Мальчик.
У Федора все поплыло перед глазами, и он даже схватился за фалькату, но, увидев, как римлянин в страхе отскочил в дальний угол, усилием убрал ее обратно в ножны.
— Не бойся, — успокоил его Федор, криво усмехнувшись и взяв себя в руки, — я тебя не убью. Ты принес мне хорошую весть.
На следующее утро он прибыл в лагерь Гасдрубала, который был устроен неподалеку от укреплений Карфагена и перекрывал главную дорогу внутрь страны. Накануне пришло известие, что появился флот Гасдрубала и занял все близлежащие гавани, почти блокировав Карфаген с моря. Во всяком случае, корабли, находившиеся на его внутреннем рейде, в том числе и небольшой флот Марцелла, теперь тоже оказались в западне. Немногие из них решились бы прорываться в одиночку. Флот сената сразу поумерил свой пыл, не решаясь пока на открытое сражение. Разведка докладывала, что кораблей у сената не слишком много, и Федор долго не мог взять в толк, куда же они подевались, ведь внутренние гавани огромного города могли вместить исполинский флот. Сообщение, пришедшее из-за моря через пару дней, объяснило многое.
— Мой брат атакован огромным флотом и окружен в Таренте, — хмуро сообщил ему при очередной встрече Гасдрубал, — римляне смогли высадить десант недалеко от Брундизия и отрезать его с суши. В этом им помогли корабли Карфагена. Ганнибалу на помощь движутся отряды кельтов и гарнизоны соседних городов, но они могут не успеть.
— Чтобы помочь Ганнибалу в Италии, нам надо сначала закончить дела здесь, — высказался Федор, который лишь вскользь сообщил о Марцелле своему главнокомандующему, утаив детали, а сам уже давно думал только о том, как побыстрее проникнуть за стены Карфагена и разыскать Юлию. — Мы же не можем снять осаду и просто уйти. А он продержится, в этом я не сомневаюсь. Ганнибал великий полководец.
— Ты прав, Чайка, — кивнул Гасдрубал, скрестив руки на груди, — мой брат сможет о себе позаботиться, да он и не просит помощи. Ему нужен Карфаген. И мы не будем терять время. Немедленно начинаем штурм. Завтра на рассвете.
Выйдя из шатра главнокомандующего, Федор прошел сквозь бурливший лагерь и поднялся на одну из башен. Оттуда он посмотрел в сторону высоких зубчатых стен Карфагена, перегородивших самую узкую часть полуострова от края до края. Со стороны суши было выстроено целых три линии обороны, три стены друг за другом с мощными башнями. В лучах закатного солнца огромный город выглядел как неприступная твердыня. Чайка поймал себя на мысли, что за всю его историю никому из завоевателей еще не удавалось проникнуть за эти стены, с тех самых пор, как они были возведены.
— Ничего, — тихо проговорил он, с ненавистью вспомнив Магона, так изощренно отомстившего ему, и Юлию с Бодастартом, томившихся в плену за этими стенами, — я смогу. У меня просто нет выбора.

Александр Прозоров, Алексей Живой
Возмездие

Глава первая
«Неприступные стены»

Просвистев над ухом, стрела унеслась дальше, и тотчас Федор услышал позади себя сдавленный стон. Едва не задев его самого, стрела все же нашла свою жертву. С глухим чавканьем она вонзилась в плечо артиллериста, возившегося с торсионами баллисты. Тот рухнул на землю, истекая кровью, и на чем свет стоит, поминая лучников, засевших на стенах Карфагена.
– Ублюдки! – выругался Летис, находившийся вместе с Урбалом и Чайкой, на башне передовой линии укреплений, и потряс кулаком, угрожая лучникам противника, – ну, я до вас доберусь. Подождите, немного осталось.
– Позови лекаря, – приказал Федор одному из артиллеристов, бросив быстрый взгляд на раненного, который, сжав зубы от боли, пытался самостоятельно вытащить стрелу. И добавил, уже обращаясь к нему, – а ты не трепыхайся, целее будешь.
Раненый артиллерист нехотя подчинился, хотя по всему было видно, что сильная боль терзает его. Просто лежать и молча жать помощи, было выше его сил. Однако, он привык доверять командиру, который пользовался среди солдат большим авторитетом, а потому затих, и стал ждать лекаря, стиснув зубы, чтобы не кричать. К счастью помощь прибыла быстро, бойца оттащили в сторону, расстегнули панцирь и занялись ранами. По раздавшимся вслед за этим крикам, которые мгновенно смолкли, Чайка понял, что лекарь быстро вынул стрелу.
– Терпи казак, – проговорил он вполголоса, обращаясь к потерявшему сознание бойцу, – атаманом будешь.
В этот момент еще две стелы, пущенные со стен, пронеслись над головой Федора. Одна из них даже задела его шлем, но чиркнув по блестящему металлу, отлетела в сторону, не причинив вреда.
– Лучше пригнись, – посоветовал стоявший рядом Урбал, – лучники явно тебя заметили, а перед началом штурма Гасдрубал вряд ли хотел бы остаться без командующего западным крылом.
– Не дождетесь, – усмехнулся Федор, но все же присел, спрятавшись за зубцом стены, прежде чем снова выглянуть наружу.
А посмотреть было на что. Если на мгновение забыть о стенах самого Карфагена, возвышавшихся на расстоянии полета стрелы, то осадные укрепления, возведенные прямо напротив этих стен, тоже заслуживали внимания. Инженеры Гасдрубала постарались на славу, недаром осадный обоз в Карфагенской армии, как по привычке называл ее Федор Чайка, был самым мощным. Строить укрепленные лагеря, наводить мосты и переправы, рыть траншеи для инженеров, служивших теперь Баркидам, было не в новинку. Уже не раз они доказали свое умение в борьбе с римлянами и греками, а вот теперь приходилось применять это умение против своих соплеменников.
«Да, – поймал себя на неприятной мысли Федор, скользнув взглядом по зубчатому верху городских стен, – и там финикийцы, и здесь. Брат на брата». Однако, поразмыслив немного, решил, что те, кто прячутся за стенами этого, некогда любимого им города, и, особенно, те, кто ими управляет, уже давно ему не братья. А сам Карфаген он все также любил, хотя и стоял теперь под его стенами с внушительной армией, желавшей предать его огню. «Интересная штука, жизнь, – мысленно усмехнулся Федор, рассматривая город, в котором появился много лет назад и неожиданно быстро обрел здесь все, чего был лишен в Италии, а потом опять все потерял, – и кто бы мог подумать, что все так повернется».
Город, расположившийся на полуострове, казался огромным и неприступным. На перешейке, отделявшем Карфаген от материка, строившие его в древности финикийцы возвели сразу три ряда укреплений высотой примерно метров в пятнадцать, а толщиной никак не меньше десяти метров. Со стороны моря полуостров защищала только одна стена, зато существовала еще одна внутренняя, отгораживавшая город от акватории порта. А между ними в минуты опасности прятался карфагенский флот, надежно защищенный со всех сторон. Сейчас, однако, кораблей там было не слишком много, одна часть сенатского флота погибла, а другая ушла в Италию, чтобы помочь римлянам захватить Тарент и умертвить самого Ганнибала, решив тем самым исход войны. Но Федор сомневался, что у них это получится и надеялся, что они смогут управиться с Карфагеном раньше.
– Еще посмотрим, кто быстрее, – пробормотал он, хотя уверенности, после осмотра укреплений, в его словах не прибавилось. История еще не знала примеров взятия этой цитадели финикийцев, если не вспоминать те далекие годы, когда Карфаген еще был небольшим поселением и зависел от своих соседей-нумидийцев, то и дело разорявших молодую торговую факторию набегами.
Продолжая осмотр, Федор припомнил, что укрепления Карфагена возвышались не только над землей. В мощных зубчатых башнях, разделенных на этажи и напичканных метательными машинами, были устроены многочисленные подвалы, уходившие под землю также почти на десятиметровую глубину. Во всяком случае, так ему показалось, когда он там однажды очутился по торговым делам вместе с Акиром. Эти сооружения были отведены в основном под арсеналы, но использовались по назначению далеко не все, – хватало казарм и складов в самом городе. И чтобы подвалы не пустовали в мирное время, там оборудовали разнообразные склады для многочисленных торговцев, а в некоторых даже тюрьмы или отстойники для только что захваченных рабов, откуда их разбирали все те же торговцы, постоянно нуждавшиеся в рабочей силе.
– Такую стену тараном быстро не расшатаешь, полжизни уйдет, – разочарованно пробормотал Чайка, и добавил мечтательно, – Взорвать бы…
Однако, никакого динамита у него в запасе не имелось. И в такие минуты Федор жалел о том, что не захватил с собой из будущего сюда и пары ящиков взрывчатки или хотя бы гранатомет. Очень бы пригодились. Но, как говориться, не подготовился, поэтому приходилось обходиться подручными средствами. До сих пор Федор как-то выкручивался. «И на этот раз справлюсь, – подбодрил он себя, переводя взгляд на Урбала и Летиса, также взиравших на близкий Карфаген сквозь зубцы укреплений, придвинутых вплотную к городу, – боги пошлют мне идею».
Вспомнив о богах, он, продолжая скользить взглядом по усеянным разнообразными строениями холмам Карфагена, что возвышались за третьей стеной, не мог не заметить древней цитадели, венчавшей собой самый высокий и живописный холм, различимый отовсюду, даже со стороны моря. Это была Бирса, самое старое строение города. У подножия Бирсы, этого Федор не мог видеть, но помнил отчетливо, находилась широкая, мощеная камнем площадь, куда сходились три улицы, – Форум Карфагена. А хорошо различимая вершина холма была увенчана величественным пирамидальным зданием.
«Храм Эшмуна, – отметил про себя Федор, словно вспоминая местные достопримечательности, – бога здоровья и врачевания».
О здоровье богатые финикийцы, проживавшие в этом городе, действительно привыкли заботиться. Да и медицина была у них в почете. Впрочем, отцы-основатели этой богатейшей торговой фактории понимали, что для собственного спокойствия, заботиться нужно не только о себе. В городе существовала разветвленная сеть канализации и водоснабжения и вода, к большому огорчению Гасдрубала, подавалась не по акведуку с окрестных вершин, где находились ближайшие источники. Внешний водопровод, само собой, командующий велел бы перерезать в первую очередь, едва появившись под стенами. Но в Карфагене на случай войны имелись собственные подземные хранилища воды. Настолько обширные, что от них даже питалась сеть фонтанов, разбросанных по всему городу и служивших местом отдохновения и увеселения народа. Чего стоил только знаменитый «Фонтан тысячи амфор», о котором знали далеко за пределами Карфагена.
Струйка пота стекла по лицу из-под шлема, заставив Федора вздрогнуть и отогнать воспоминания о фонтанах, в тени и прохладе которых можно было отдохнуть посреди жаркого дня. Он не испытывал жажды, воды в лагере было предостаточно, однако, такого комфорта, в котором нежились зажиточные жители Карфагена в походном лагере армии Гасдрубала, конечно, не было.
– Ничего, это ненадолго, – пробормотал Федор, сплевывая от досады, и вспоминая свой уютный особняк в квартале зажиточных воинов и торговцев средней руки под названием Мегара, в котором теперь жил кто-то другой, – Жаль губить такую красоту, а что делать. Его нынешние хозяева без боя ничего не отдадут. Особенно Магон и Ганнон, им ведь тоже жаль все терять.
Его взгляд еще долго блуждал по кварталам бесконечного города, выхватывая из общего ряда знакомые строения, а затем перекинулся на морскую акваторию, где, словно ленивые акулы в ожидании добычи, дремали квинкеремы Гасдрубала, сторожившие выход из гавани.
«В общем, как ни крути, – подумал Федор, скрипнув зубами, – а отсиживаться за такими стенами, имея к тому же большие запасы воды и продовольствия, можно долго. Только, меня надолго не хватит. Как представлю, что эта римская сволочь может в любой момент поднять руку на мою жену и сына, которых держит при себе, как заложников, – просто выть хочется. Надо что-то придумать, чтобы эта неприступная твердыня все-таки пала».
А поразмыслив еще немного, он даже молча усмехнулся: «Не зря же боги перенесли меня в это время. Значит, у них был для меня какой-то план. Может быть, это именно он?».
Раздавшийся неподалеку стон, вывел Чайку из созерцания окрестностей великого города. Это пришел в себя раненый артиллерист, который стонал, пока лекари с помощью солдат грузили его на носилки, чтобы отнести в местный лазарет.
– Будет жить? – поинтересовался Федор, когда носилки проносили мимо него.
– Будет, – кивнул низкорослый лекарь в забрызганном кровью хитоне, – правда, снова в бой ему не скоро. Отлежаться надо.
– Пусть лежит, – кивнул Федор, – он хороший артиллерист, а осада долгая. Такие нам еще пригодятся.
Когда же носилки унесли вниз по лестнице, Чайка обвел взглядом оставшихся артиллеристов замерших в ожидании его команды, и вдруг, повысив голос, рявкнул:
– А вы чего расслабились? Быстро заряжайте баллисты и чтобы те, кто это сделал, пожалели о том, что родились на свет. Цельтесь вон туда, под навес на стене. Там должно быть много солдат.
Артиллеристы встрепенулись. На баше стояло две баллисты. Расчет одной из них мгновенно выполнил команду «заряжай», а расчет второй, понесший потери, тоже не слишком задержался. Раненного подменил другой боец из спейры пехотинцев находившихся здесь же, в башне, на случай вылазки защитников города.
– Вот это хорошо, – поддержал воинственные приготовления Летис, невольно схватившись за рукоять подвешенной к поясу фалькаты, – а то, сколько можно сидеть без дела.
Федор ничего не ответил, молча кивнув. Он был согласен с другом. Хотя с тех пор, как они отрезали Карфаген от мира по суше и по морю, Гасдрубал предпринял уже не один штурм. Но все они, сколь бы яростны не были, так и не позволили прорваться даже за первую линию укреплений. Защитники стояли насмерть, понимая, что это их последний шанс уцелеть. Если они не удержаться на стенах, то крах сената неизбежен. Впрочем, за такими стенами не смог бы удержаться только совсем бездарный полководец, а насчет Эндимиона, несмотря на все поражения, Федор такого сказать не мог. Дрался тот не плохо, хотя и не так хорошо, как Гасдрубал. Именно поэтому первый сейчас отсиживался за стенами, а второй их штурмовал.
– Давай, – перехватив озадаченный взгляд Урбала, махнул рукой Чайка. Взгляд этот был ему понятен, защитники могли принять обстрел за начало нового штурма, и главнокомандующий вряд ли бы одобрил такие самовольные действия, но Федору вдруг очень захотелось взбодрить солдат Эндимиона на свой страх и риск. Тем более, что последний штурм был уже дней десять назад, а наступившее с той поры затишье показалось ему целой вечностью.
Обе баллисты вздрогнули, послав свои каменные гостинцы в полет. Просвистев положенное расстояние два ядра, почти одновременно, ударились в навершие стены, выбив из нее каменные брызги. По приказу Федора артиллеристы целились в небольшое строение, возведенное недавно из бревен прямо на стене, неподалеку от высокой башни. Это был какой-то навес, чей козырек выступал над стеной на пару метров, скрывая от посторонних глаз, все, что там происходило. Федор подозревал, что под козырьком находилось устройство, позволявшее с помощью рычагов опрокидывать огромный чан со смолой прямо на головы штурмующих солдат. В Карфагене не было Архимеда, но и без него толковых оружейников, способных придумать нечто подобное, среди финикийцев и служивших им народов, хватало. Подозрения Чайки были не беспочвенны, – этот навес появился сразу после второго штурма и находился в непосредственной близости от башни с воротами, то есть, на стратегическом направлении. Именно сюда во время прошлого штурма, прежде всего, попытались взобраться солдаты Чайки, когда им было приказано захватить башню и открыть ворота, к которым так и не смогли подтащить таран.
– Эх, выше надо было брать! – от досады взмахнул рукой Летис, не увидев после залпа ни одного размазанного по стене вражеского солдата, – вы куда целитесь, лентяи, ослепли что ли?
– Ничего, пристреляются, – философски заметил на это Чайка, – они свое дело знают.
И артиллеристы, услышав такие слова, его не подвели. После первого залпа на стене уже началась суета, а после второго, когда одно из ядер угодило в край навеса, разметав в щепки левую опорную балку, настоящая паника. Раздался явно различимый скрежет и навес покосился вперед. Казалось, обрушиться вниз, ему мешает только то, что балки уперлись в стену. Из-под под навеса с воплями стали выскакивать солдаты, но Федор сначала не мог понять, отчего они подняли такой шум. И лишь когда новое ядро угодило точнехонько в навес, развалив его на две части, раздался грохот, и что-то массивное упало на камни, Чайка понял, в чем дело. Последние сомнения отпали, когда по стене вниз поползла темная маслянистая жидкость.
– Я так и думал, – обрадовался Чайка своей прозорливости, они там чан со смолой поставили, и добавил, когда ему в голову пришла новая идея, – а ну-ка лучников ко мне.
Когда четверо бойцов с длинными луками возникли перед командующим, прибывшим на позиции для обычной инспекции и неожиданно затеявшим новый штурм, Федор приказал, махнув рукой в сторону сновавших по стене солдат противника.
– Видите черное пятно? Это смола. Запалите-ка мне этот сарай, да так чтобы получился настоящий пожар.
Лучники, которым изрядно наскучило сидеть без дела, с радостью принялись за выполнение приказа. Они быстро раздобыли пакли, обмотали ей несколько стрел, подожгли и пустили в указанном направлении десяток огненных гостинцев. Результат не заставил себя ждать. Вскоре, разлитая по стене смола вспыхнула, и пламя охватило не только полуразрушенный сарай, но и метров двадцать прилегавшей к нему стены. Языки огня лизали стену даже снаружи. Федор своими глазами видел, как со стены вниз сорвался человек, доспехи которого были объяты пламенем. С дикими криками он пролетел пятнадцать метров и камнем рухнул в ров, где его крик оборвался навсегда.
– Не повезло парню, – усмехнулся Летис, подмигнув Чайке и радуясь разраставшемуся шуму в стане врага. Черный дым валил уже вовсю, словно горела нефтяная скважина, заволакивая даже рядом стоявшую башню и внезапно лишив видимости артиллеристов противника. В башне тоже стояли баллисты. И даже побольше чем у Федора.
– Добавьте-ка еще пару ядер, – приказал Федор своим артиллеристам, – для порядка. И соседям передайте, чтобы отметились.
– Ох, не одобрит этого Гасдрубал, – пробормотал осторожный Урбал, которому, однако, тоже не терпелось уже принять хоть какое-то участие в сражении.
– Ничего, – отмахнулся Федор, – сарай сгорит так быстро, что он и узнать не успеет.
Артиллерия осаждавших заработала сразу с нескольких осадных башен. Сарай, после попадания очередного ядра, рассыпался огненным фонтаном, часть которого обрушилась за стену, только усилив там переполох. Ядра артиллеристов Гасдрубала забарабанили по стене, сметая с нее десятками солдат Эндимиона, но заставив и защитников прийти в ярость. Вскоре артиллерия Карфагена начала отвечать и ядра забарабанили уже по стенам укреплений нападавших. То тут, то там послышались стоны раненных. Артиллерийская дуэль быстро переросла в настоящий массированный обстрел позиций с обеих сторон.
– Да, – невольно усмехнулся Урбал, глядя, как ядра вышибают целые бревна из башен и частокола, разрушая и без того потрепанные деревянные укрепления, – Гасдрубал этого точно не заметит.
– Думаю, ему будет некогда, – в тон другу кивнул Федор, выглядывая из-за зубцов башни в сторону городских стен, – Поскольку придется отражать вылазку врагов. Как говориться, не атакуешь ты, атакуют тебя. А если мы победим, то он не будет слишком обижен на нас за эту небольшую заварушку.
– Ты здесь командир, – подвел итог Урбал, вслед за другом посмотрев в сторону ближайших ворот противника, из которых выбегал отряд пехотинцев, тащивших на себе осадные лестницы, – тебе решать. Похоже, ты сильно насолил нашему другу Эндимиону своей «легкой заварушкой» раз он решил немедленно отомстить.
– Тогда не будем отсиживаться за стенами, – решил Федор, сбегая вниз по лестнице, – мы слишком долго строили эти укрепления, чтобы дать врагу захватить их или уничтожить. Пора размяться на свободе.
А когда увидел, что оба друг устремились за ним, разрешил сделать это только Летису.
– Ты останешься здесь, командовать обороной, – приказал он Урбалу, и добавил, усмехнувшись, – должен же кто-то отчитаться перед Гасдрубалом за те глупости, что я только что натворил, если вдруг боги не пошлют мне удачу.
Отряд пехотинцев, а это были не спартанцы, как почему-то ожидал Федор, состоял примерно из трехсот человек. Подняв лестницы, они преодолели сухой ров по мосту, – едва захватив предместья, Гасдрубал приказал засыпать крайние оконечности рва, отчего вода в ров перед стеной больше не поступала, – и направились прямиком к башне, с которой был обстрелян сарай, догоравший сейчас на стене.
Когда они устремились вверх по холму, вершину которого венчали насыпь и сооруженные поверх нее укрепления армии Гасдрубала, Федор уже покинул эти укрепления через массивнее ворота и ждал гостей, выстроив своих солдат вдоль стены. Расстояние между противниками, и без того не большое, быстро сокращалось.
Солдаты Федора, затянутые в темно-синие кожаные панцири стояли, высоко подняв щиты, поскольку их начали обстреливать лучники со стен крепости. В ответ, из укрепленного лагеря отвечали свои лучники. Над головами бойцов Чайки стало тесно от стрел.
– А ну, бойцы, – воскликнул Федор, когда между передними рядами противников осталось не больше тридцати метров, – покажем этим ублюдкам, кто здесь лучше воюет. За мной, орлы Ганнибала!
Его крику вторил рев Летиса, который выхватил фалькату и бросился вперед, опередив самого Федора. Не прошло и нескольких мгновений, как сверкавшие на солнце шлемами, щитами и остриями мечей отряды сшиблись друг с другом. И первым, кто нанес удар противнику, конечно, был Летис. Обогнав своего друга буквально на несколько шагов, здоровяк двумя ногами прыгнул на щит, в испуге выставленный слегка оторопевшим пехотинцем, в последний момент узревшим какой гигант на него бежит. Это было роковой ошибкой. От такого толчка пехотинец отлетел назад, выронил щит и пропал под ногами своих сослуживцев. А Летис, размахнувшись фалькатой, словно эпический богатырь, одним ударом снес голову следующему бойцу сената. Продвижение противника он, если не остановил, то, во всяком случае, пробил в рядах наступавших широкую брешь, в которую за ним следом вклинилось еще человек пять, включая самого командующего западным крылом.
– Вперед, морпехи! – орал Федор, хлестким ударом сверху вниз разрубая неосторожно выставленную ногу своему противнику, – где мы, там победа!
Финикийцы Гасдрубала рассекли на несколько частей этот отряд, явно не ожидавший контрнаступления, и продолжали давить по всему фронту. Но, солдаты сената, оправившись от первого потрясения, тоже не собирались быстро сдаваться. Бой распался на части. Положение осложнялось тем, что солдаты обоих отрядов бились прямо под стенами. Сверху на их головы до тех пор, пока колонны не перемешались, сыпались стрелы. Артиллеристы до последнего забрасывали сражавшихся каменными ядрами. На глазах Федора, который в пылу атаки оказался с горсткой морпехов посреди вражеских бойцов, ядром пробило целую кровавую просеку. Причем было не разобрать, чье это ядро, свое и ли чужое. Оно прилетело откуда-то издалека и убило трех солдат Чайки и пятерых пехотинцев сената.
На мгновение, отвлекшись на это зрелище, Федор едва не пропустил удар в голову. К счастью, вовремя выставленный щит спас ему жизнь, – клинок противника со звоном соскользнул вниз. В ответ Федор сделал выпад и острием свой фалькаты вспорол противнику панцирь на животе. Кровь потекла по ногам пехотинца. Он еще пробовал защищаться, но Чайка добил его мощным ударом в шею. Выронив щит и меч, тот упал на выжженную солнцем землю, буквально в трех шагах от кровавой борозды, оставленной ядром и усеянной сейчас частями человеческих тел.
Оглянувшись по сторонам, Чайка понял, что они в окружении. Вместе с Летисом в его группе оставалось не больше пятнадцати бойцов, а от остальных отряд Чайки отделяло несколько шеренг пехотинцев сената. «Приплыли, – мотнул головой Федор, позабывший об осторожности и, приготовившись продать свою жизнь подороже, – жаль так глупо умирать, но зато с клинком в руке. Хотя бы весело».
Он уже собирался издать боевой клич и призвать морпехов к прорыву сквозь ряды неприятеля к своим, но то, что он увидел в следующее мгновение, его просто потрясло. Крик застрял в глотке от удивления. Летис тоже уразумевший, что жить им осталось недолго, если не предпринять срочных мер, вдруг прыгнул в сторону, ударил ближнего пехотинца сената мечом и схватился за осадную лестницу. Ее тащили на себе четверо солдат противника, оказавшиеся рядом. Еще двое морпехов помогли Летису очистить ее от цеплявшихся рук, просто отрубив их. Они не понимали, чего хочет Летис, но сделали все верно. А сам великан резким движением вдруг вздернул лестницу вверх.
– Ты что, – крикнул Федор в изумлении, – к богам поближе собрался?
Но Летис не ответил. Он лишь толкнул лестницу вперед на шеренги противника и, пока она падала, устремился по ней бегом. Летис успел пробежать по лестнице метров семь, подминая под себя солдат сената, пытавшихся прикрыться щитами. А, когда она вдруг закончилась, просто прыгнул с разбега в самую гущу врагов. Но это, как успел заметить Федор, было уже почти на самом краю отряда сенатских пехотинцев. Оттуда раздался грозный рык, и тотчас полетели головы. Летис был без щита, но этот только прибавило ему прыти. С другой стороны на выручку Летису и остальным ударили морпехи.
– Ребята, – радостно воскликнул Федор, когда заметил просеку на месте «утопленной» в порядках противника лестницы, возникшую после прорыва его друга – путь свободен. Осталось только выйти из окружения. Вперед, за мной!
Объединившись с остальными, морпехи опрокинули остатки отряда противника, которому так и не удалось добраться до башни и отомстить за обстрел. Больше того, быстро скрывшиеся в крепости нападавшие потеряли здесь половину своих людей и все лестницы.
– А ты молодец, – похвалил Федор своего друга, когда все было кончено, и они, закинув за спину вновь обретенные щиты, шагали вверх по склону, стремясь быстрее укрыться от стрел разъяренных защитников крепости, – просто герой. Гасдрубал будет тобой доволен, когда я расскажу ему об этом.
– Не стоит, – поскромничал Летис, придерживая ножны хлеставшей по ногам фалькаты, – я сам не ожидал от себя. Просто надо было что-то делать.
– А впрочем, – добавил Федор, быстро согласившись, едва заметил на башне несколько знакомых шлемов с плюмажами, – ты, лучше сам ему расскажешь. А мне итак найдется, о чем с ним поговорить.

Глава вторая
«Воля богов»

Ветер был для скифов попутным, также как и для приближавшегося с юга неприятеля, а значит, слабая надежда проскочить вдоль берега все еще оставалась. Сколь ни был грозен скифский адмирал, взиравший с кормы «Узунлара» на огромный флот греков, почти заблокировавший ему обратный путь, а сражаться с такой армадой ему не особенно хотелось. И не потому, что он боялся, ― Леха Ларин греков не боялся, он хоть сейчас бросил бы все свои силы в героическую, но последнюю атаку. Ему было просто обидно. После столь блестяще проведенного налета на неприятельские тылы, захватив столько добычи, ― корабли просели в воду почти на метр под грузом греческого золота и живого товара, ― и, сполна отомстив своему давнему врагу Иседону, Ларин немного утомился воевать. Он даже отказался от схватки со спартанцами, хотя просто руки чесались намылить шею этим самовлюбленным воякам. Ему впервые просто хотелось мирно вернуться в родную гавань.
В это утро адмирал уже настраивался на долгое и безмятежное плавание. Тем более, что Иллур вызвал его письмом не в Малую Скифию, до которой было рукой подать, а в «далекий» Крым, добираясь до которого можно было успеть немного расслабиться. Но… не тут-то было. Греческий флот, о котором так много и давно говорили, и в прибытие которого Ларин уже не верил, как во второе пришествие, все-таки прибыл. И сделал это в самый неподходящий момент.
– Нет, ну какие сволочи эти афиняне, ― возмущался скифский адмирал, поглядывая как разворачивает строй, пытаясь сомкнуть кольцо, объединенная армада греческих кораблей, большинство из которых были, без сомнения, афинскими, ― сидели бы себе дома, пока до них очередь не дошла. А тут, ― на тебе, нарисовались!
То, что ему не дадут уйти без боя, Леха Ларин понимал прекрасно. Не для того здесь собралась столько быстроходных военных кораблей. Насчитав больше сотни триер в открытом море, он перестал заниматься этим делом и безнадежно махнул рукой, даже не попытавшись определить число квинкерем. Одной больше, одной меньше, ― какая разница. Это было уже не важно. Для того чтобы пустить на дно его пусть и сильный, но не такой могучий флот было волне достаточно и половины этих кораблей.
Но, Леха просто не умел сдаваться. Загнанный в угол он всегда выбирал одно, ― атаковать. Иначе был не приучен. «Помирать, так помирать, ― примирился он со своей судьбой, ― но сделать это надо так громко, чтобы до самых Афин слух докатился, что нет сильнее скифских моряков».
– Если отрежут путь, ударим вдоль берега, Темир, ― решил не мудрствовать Леха, отдавая приказ капитану флагманской квинкеремы, который должен был транслировать его дальше, ― курс не менять. Близко только триеры неприятеля. Если попробуют остановить, мы сомнем их своей мощью…
И добавил вполголоса, чтобы его никто не услышал:
– …сколько сможем, пока не сомнут нас. Я хочу подороже продать свою жизнь.
Темир, кивнул, удаляясь.
Меж тем, греки совершали какие-то мелкие перестроения, словно никуда не спешили, и некоторое время флот Ларина двигался беспрепятственно параллельными курсами с врагом. Было видно, что грекам нелегко даются маневры. Попутный ветер помогал им догонять флот Ларина, уходивший в сторону Малой Скифии, но скорее мешал пока атаковать его, поскольку для этого всем кораблям нужно было совершить поворот на большой скорости с риском перевернуться или протаранить друг друга, а затем двинуться на сближение со скифами. Лучше всего в этом случае было обогнать флот Ларина и, развернувшись, встретить в «лобовой» атаке. Именно это и пытались сделать триеры авангарда, оторвавшиеся от основной массы кораблей.
– Боги на моей стороне! ― прокричал Леха, погрозив кулаком неизвестному наварху, ― Ураган на вашу голову. Попробуй, останови нас!
Погоня, к радости Ларина, затянулась. Одесс, вместе с «умывшимися» спартанцами, остался далеко позади и давно скрылся за целой чередой прибрежных скал. Когда настало время для битвы, погода вдруг резко испортилась, ― ветер пригнал целый табун дождевых облаков, ― не говоря уже о том, что быстро наступал вечер. Враг сомкнул, наконец, кольцо окружения, но его корабли стали быстро таять в предвечернем сумраке, наполненном влагой. Из-за дождя видимость резко упала, хотя до ночи еще оставалось немало времени.
– Смотри-ка! ― потешался Леха, удивленный тем, что боги так быстро ответили на его молитву, ― похоже, намечается шторм. Лучше и быть не может. Так, глядишь, еще и проскользнем.
Он приблизился к борту, обойдя баллисту, и схватился за ограждение, пытаясь взглядом проникнуть сквозь строй поджидавших его впереди кораблей. Триеры греков уже спустили паруса и убрали мачты, изготовившись к атаке, отчего стали почти неотличимы от морской глади. Момент истины приближался. Но Ларина это ничуть не пугало, даже наоборот. Узрев, что твориться с окружающим миром, где назревал шторм, он испытал настоящий восторг. Леха любил стихию, быть может, оттого, что сам был ей подстать. Несмотря на мощный ветер, он рискнул и приказал не снимать парусов. Его флот, ударной группой которого были сейчас квинкеремы, несся вперед навстречу судьбе, разрезая волны с такой скоростью, что корабли скифов едва ли не черпали массивными носами воду.
Адмирал, так увлекся созерцанием этого полета в быстро сгущавшихся сумерках, что даже позабыл ненадолго о том, куда они так летят. И вспомнил о греках лишь тогда, когда сквозь вой ветра до него донесся какой-то треск. Удивленный адмирал успел заметить, что «Узунлар» со всего маху наскочил на греческую триеру, оказавшуюся на его пути, разнес в щепки ее изящную корму своим окованным медными пластинами тараном, и полетел дальше, оставив греков наедине со своим любимым Посейдоном.
– Прощайте! – издевался Ларин, посмотрев туда, где только что была триера, – хреновые из вас моряки, оказывается.
Тем временем «Узунлар» проскрежетал вдоль борта еще одной триеры, переломав ей все весла, и тут же, не преодолев еще, казалось, и сотни метров, с грохотом врезался в следующую.
– Да сколько же вас тут! – выругался Леха, вдруг заметив, что «Узунлар» резко потерял ход.
На этот раз удар пришелся в носовую часть. Триера получила пробоину и вроде бы стала тонуть, но вскоре выяснилось, что она крепко застряла на таране скифского судна, пытавшегося на всех парусах прорваться сквозь греческое заграждение.
– Черт побери, – матерился по-русски адмирал, глядя в мокрую мглу прямо по курсу, – Темир, надо от нее избавиться, иначе мы дотащим эту триеру до Малой Скифии, если раньше не пойдем на дно вместе с ней.
– Убрать паруса! – нехотя приказал капитан, понимая, что теперь, потеряв ход, они могут стать добычей ближайших триер, словно стая акул притаившихся в сумерках. Но другого выхода не было. Продвигаться вперед с висевшим на таране кораблем тоже было невозможно.
В этот момент что-то звонко щелкнуло Ларина по медному шлему, отскочив в строну. Затем рядом вскрикнул морской пехотинец, – получив стрелу в шею, он рухнул на мокрые доски палубы. А вслед за этим адмирал увидел, как из мокрого мрака, словно черти из преисподней, на палубу его корабля ловко карабкаются греки с поверженной триеры. Несколько человек со щитами и мечами уже перебралось на палубу «Узунлара».
– Мне такие гости не нужны! – пробормотал Леха, чудом уклонившись от очередной стрелы, и рявкнул на стоявшего неподалеку командира морпехов, – Сбросить эту падаль в море! Очистить палубу от греков!
Тот отдал несколько приказаний и бойцы в кольчугах, размахивая мечами и топорами, бросились в драку с греческими гоплитами. Греки, которым было уже нечего терять, решили попытать счастья в абордажном бою и захватить скифский корабль. Но адмирала «степняков» такой поворот событий не устраивал.
К этому моменту греков на носу квинкеремы набралось уже человек двадцать. Скифы окатили их градом стрел, проредив немного, а с остальными схватились на мечах. Гоплиты свое дело знали, и драка завязалась жаркая, несмотря на численное превосходство скифов.
Между тем, выполняя приказ капитана, матросы убрали паруса, а гребцы дали задний ход. «Узунлар» медленно стал двигаться против ветра, со скрежетом избавляясь от мешавшего груза. Увидев и услышав это, греки заметались по палубе скифского корабля еще сильнее. Кроме того, остававшиеся до сих пор на полупритопленной триере бойцы, видя неминуемую смерть своего корабля, из последних сил, цепляясь за все, до чего могли дотянуться, принялись карабкаться вверх и вскоре на палубе «Узунлара» появилось еще дюжина гоплитов.
– Смотри по стонам! – приказал Ларин капитану, нервно хватаясь за рукоять висевшего на поясе меча и бешено вращая глазами, словно пытался пронзить взглядом окружающую тьму, – того и гляди, еще кто подкрадется. Тут же этих греков не меряно.
К счастью, его опасения оказались напрасными. Во всяком случае, пока. Бой шел уже давно, но за это время никто больше не протаранил «Узунлар», отягощенный грузом и по сути обездвиженный, хотя корабль и представлял собой легкую мишень.
Когда поверженная триера исчезла в морской пучине, избавив «Узунлар» от ненужного груза, корабль так сильно качнуло с носа на корму, что многие из сражавшихся попадали на палубу. Поняв, что пути назад уже нет, оставшиеся греки предприняли отчаянную попытку прорыва, которая им удалась. Человек семь гоплитов, прорубившись сквозь строй скифских морпехов, бросились на корму в отчаянной попытке обезглавить комсостав «Узунлара». Но скифские вожди были не из трусливых. Ни капитан, ни адмирал, ни еще пара военачальников, оказавшиеся рядом, не стали прятаться за спинами морпехов. Даже наоборот.
Когда в нескольких шагах показались греки, едва различимые во мраке по отсветам на доспехах и клинках, Ларин даже обрадовался. Его горячая кровь уже бурлила от предвкушения хорошей драки. Хотя в такой темноте, трудно было разобрать, где свои, а где чужие, и ему большого труда стоило не отдать с началом схватки приказ зажечь факелы. Адмирал понимал, – сделать это сейчас, все равно, что вызвать весь «огонь» на себя.
Вместо этого он сам шагнул вперед.
– А ну, подходи! – крикнул он и, выхватив клинок, бросился навстречу рослому гоплиту, – кто хочет первым отпробовать моего меча?
Грек выскочил из-за метательной машины и метнулся вперед, резко выбросив руку с клинком. Если бы не ловкость адмирала, то меч вонзился бы ему меж ребер. Но Ларин был не первый день на войне и угадал направление удара. Поэтому клинок лишь разрезал воздух в том месте, где он только что был. А сам адмирал, отпрыгнув в сторону, нанес мощный рубящий удар сверху. Его меч со звоном обрушился на медный шлем гоплита, спасший греку жизнь.
– Это ненадолго, – выдохнул Леха, нанося новый удар, который слегка оглушенный грек отразил уже щитом, – я тебе обещаю!
Силы были, на первый взгляд, не равны. Грек был опытным бойцом. И он поверил в то, что сможет быстро достать скифского военачальника. У гоплита имелся щит, а у Ларина нет. Поэтому он, после первых успехов, был вынужден отступить в пространство между баллистой и бортом. А гоплит, уже предвкушавший скорую смерть своего поединщика, устремился за ним.
Ларин же, зная свой корабль, использовал все «неровности» на палубе, чтобы заманить грека в ловушку. Ложным отступлением, он заставил гоплита поверить в победу и сделать ошибку. Лишь отбивая удары, Леха подался еще назад и вскоре уткнулся спиной в ограждение борта, краем глаза заметив, что его соплеменники рубятся с греками на корме.
Обменявшись парой ударов, бойцы замерли на мгновение.
– Тебе конец, – заявил гоплит, слегка опуская клинок и переводя дух. Он взирал на Ларина со злобным блеском в глазах сквозь прорези своего шлема. А на щите Ларин разглядел, несмотря на темноту, выпуклое изображение Афины.
Крепчавший шторм раскачивал корабль, палуба и снасти которого нещадно скрипели. Правая нога Лехи уперлась в какую-то поваленную бочку. Рядом стояла плетеная корзина, в которой переносили каменные ядра. Но, есть там что-то или она пустая, Леха пока не мог понять. Шум схватки на носу постепенно затихал, а здесь, у кормы, бой был в разгаре.
– Не торопись, парень, – ответил по-русски адмирал, – ты слишком размечтался.
Тогда грек в ярости рубанул его мечом. Ларин, прижатый к мокрому ограждению, на котором тщетно пытался нащупать спиной чей-нибудь забытый щит, едва отразил удар клинком. А затем толкнул бочку под ноги гоплиту. Тот оказался ловким. Услышав шум, он, словно обезьяна, подскочил вверх, но приземлился неудачно и все же задел ее одной ногой. При этом гоплит покачнулся, едва не растянувшись на палубе, и отскочил назад на несколько шагов, бешено озираясь по сторонам.
Этого Ларину было достаточно. Подхватив плетеную корзину, – а ядро там все-таки было, да еще не из самых легких, – Леха, словно заправский метатель ядра, швырнул ее прямо в грудь не твердо стоявшему на ногах гоплиту. И, промахнулся. Попал прямо в лицо. От неожиданного удара шлем слетел с его головы, а сам оглушенный боец, выронив щит и меч, распластался на палубе во весь рост, хотя мог бы и улететь за борт.
– Да я могу выступать у вас на олимпийских играх, – похвалил себя за меткость адмирал, едва выбравшийся из передряги, – взял бы все медали.
Впрочем, дело нужно было закончить. Враг был оглушен, но жив. И Ларин, подняв клинок, устремился вперед. Но, в этот момент на него сзади бросился еще один грек, на сей раз без щита. Леха, не изменившись в лице, и не разворачиваясь, хладнокровно перехватил меч в руке и, развернув его в обратную сторону, крепко сжал. Гоплит сам наскочил на него со всей прыти. Раздался чавкающий звук, который издает клинок, погружаясь в плоть, и затем сдавленный стон. Гоплит выронил меч, ноги его подкосились.
– Осторожнее надо, – «пожурил» его адмирал, выдергивая окровавленный клинок, – в таких делах.
И не дожидаясь, пока мертвое тело упадет на палубу, с разворота вонзил меч в шею распластанному на палубе греку, который уже слега пришел в себя и попытался подняться. Не успел. Клинок скифского адмирала разрубил ему горло, пригвоздив к палубе, словно вампира. Кровь, фонтаном хлынула наружу, а грек вновь откинулся на мокрые доски и затих навсегда.
Спустя мгновение рядом с Лариным появилось несколько запыхавшихся после драки морпехов во главе с капитаном «Узунлара», легко раненным в руку. Прорвавшиеся на палубу греки были уничтожены полностью.
– Уберите мертвецов, – приказал Ларин, отходя в сторону, – эти почитатели Афины испачкали мне своей кровью весь корабль.
Он втянул носом ветер, наполненный морскими брызгами, осмотрелся по сторонам, тщетно пытаясь разглядеть корабли неприятеля, и добавил:
– Поднимайте паруса, если никто больше не мешает нам плыть. Мы идем дальше.
Пока солдаты сбрасывали за борт мертвых греков, для которых страшнее такой смерти было не придумать, моряки укрепили мачты и подняли паруса. Ветер надул их мгновенно и «Узунлар», словно «Летучий голландец», вновь понесся вперед сквозь мрак, навстречу судьбе. Первое время Ларин с настороженностью вслушивался в рев ветра, боясь услышать звук очередного тарана, который мог остановить их навсегда. Но, шли минуты, бешено колотилось сердце адмирала, а ничего больше не происходило. Ничто не мешало кораблю скифов продвигаться вперед.
– Похоже, прорвались, – осторожно заметил Ларин вслух, когда прошло полчаса такого плавания, – узнать бы, где остальные наши корабли.
Темир, стоявший поблизости с рукой на перевязи, едва расслышал своего адмирала. Ветер уже просто ревел, пригибая корабль к волнам и грозился вот-вот потопить неразумных корабелов, до сих пор не снявших паруса. Капитан еще раз напомнил об этом Ларину.
– Подожди еще немного, – проговорил не слишком уверенно Ларин, едва устоявший на ногах после налетевшей волны, что смыла за борт сразу пятерых морпехов, – надо удалиться от афинян насколько возможно, чтобы они потеряли нас.
Адмирал вытер лицо рукой, ощутив на губах морскую соль.
– Если боги пощадят нас этой ночью, очень глупо будет наутро опять оказаться посреди афинских триер.
Они неслись сквозь ночь и вой ветра еще столько же времени, и лишь тогда Ларин разрешил убрать паруса. По его представлениями, скифы должны были оторваться от преследователей на значительное расстояние, если их вообще сейчас кто-нибудь преследовал. Пока убирали паруса, за борт смыло еще несколько человек.
– Ну, все, – заявил адмирал, последним скрываясь под палубой, где уже давно спрятались все остальные, накрепко задраив весельные порты, – теперь все зависит от воли богов.
Под струйками непрерывно лившейся ему на голову соленой воды, он спустился вниз по скрипучей лестнице и затем по неистово качавшейся палубе добрался до своего узкого кубрика. Там он повалился на жесткую лежанку, положившись на судьбу. За этот день он так устал, что даже смертельная опасность не помешала ему вскоре забыться сном.
«Лишь бы ветер не переменился, – успел подумать скифский адмирал, проваливаясь в забытье, – да из моих людей кто-нибудь выжил. Тогда, все не зря».
Всю ночь он слышал сквозь сон скрипы снастей и стоны корабельных палуб, которые безумная стихия проверяла на прочность. Но, корабль скифов устоял против нее. И когда Ларин отважился выбраться на палубу, он еще раз убедился в том, что последователи Гилисподиса не зря ели свой хлеб. «Узунлар» был потрепан, но не выведен из строя. Не хватало части бортовых ограждений, одну баллисту смыло за борт, вырвав вместе с креплениями из палубы, но рулевые весла были на месте и мачты тоже сохранились, – их прикрепили надежно.
К счастью этот мощный шторм оказался не продолжительным и к утру море, если не до конца успокоилось, то уже сменило гнев на милость и лишь слегка пенилось, напоминая о вчерашнем урагане. Леха осмотрел горизонт и заметил не слишком далеко полоску земли, а рядом с ней и несколько пятен, очень походивших на корпуса судов. Правда, чьи это были суда, Ларину было не разобрать. Но его успокаивало одно, чьи бы ни были, их насчитывалось не слишком много, штук пять, да и располагались они на приличном расстоянии от «Узунлара». По первому впечатлению они были также потрепаны штормом и занимались ликвидацией повреждений.
– Как думаешь, где мы? – спросил Ларин у капитана, который отдавал показания матросам, копошившимся на палубе.
– Похоже, нас отнесло не слишком далеко, – поделился соображениями Темир уже давно рассмотревший все, что происходило вокруг, – ветер ночью почти не менял направления и мы либо где-то в районе Малой Скифии, либо еще дальше.
– Значит, это могут быть наши корабли? – с неожиданной радостью в голосе предположил адмирал, и добавил уже с сомнением, – хорошо бы. Главное, чтобы греков в округе не появилось. Хотел бы я знать, куда они все подевались?
Он прошелся вдоль кормы, разглядывая пенные буруны волн, на которых раскачивалась квинкерема, и добавил:
– Ставь паруса, пора выбираться отсюда.
– Куда держим курс? – уточнил капитан.
Ларин думал недолго. Природное любопытство быстро взяло верх.
– В сторону берега. Так, чтобы пройти поблизости от этих судов и присмотреться получше. Может быть, это мои корабли. Должен же был кто-то кроме нас прорваться сквозь греков.
Ларин помолчал и добавил со свойственным ему гонором.
– Ну, а если это греки, то мы должны успеть оторваться. Хотя их всего-то несколько штук. Это не сила. Справимся.
Темир выполнил приказ и вскоре на мачтах «Узунлара» затрепыхались паруса. Ветер мгновенно наполнил их, и корабль устремился к берегам, в которых Ларин очень надеялся вскоре опознать Малую Скифию.

Глава третья
«Мятежники поневоле»

Свеча догорела и погасла, издав на прощанье легкое шипение, словно недовольная змея. Федор перевел задумчивый взгляд на другой подсвечник, где также виднелось несколько чадящих огарков: разговор в шатре командующего явно затянулся. Время уже давно перевалило за полночь, неумолимо приближаясь к рассвету, а конца этому разговору все не было. Впрочем, имелись и свои положительные стороны, – ночью беседовать было не так жарко. Да и несколько кувшинов вина, выставленные на столе, скрашивали долгий разговор. А поговорить было о чем.
– Значит, ты уверен, что сможешь пробраться в город и поднять там мятеж? – недоверчиво повторил свой вопрос Гасдрубал, отпивая глоток вина из чаши.
Кроме него и Федора Чайки в шатре уже никого не было. Разобрав в самом начале совещания все тактические вопросы, Гасдрубал отпустил Илмаха, «командующего восточного фронта», как называл его за глаза Федор, числившийся «командующимзападного крыла» армии, осадившей Карфаген. Также Гасдрубал не стал задерживать помощников Илмаха и Федора, в числе которых шатер главнокомандующего покинули Адгерон, Карталон, Амад, Кумах и Мазик. Оставшаяся часть разговора не предназначалась для такого количества ушей. Еще один представитель семьи Баркидов, – Магон, – оставался на Пиренейском полуострове, командовать, «испанской группой войск». Братья Сципионы никак не хотели сдаваться и еще держали часть испанского побережья, сконцентрировав на нем остатки потрепанных легионов и морских сил. Впрочем, пехотинцами армии Ганнибала там командовал Офир, правая рука знаменитого полководца Атарбала, поэтому Федор не сомневался, – окончательный разгром испанской группировки римлян, вопрос времени. Надо лишь взять Карфаген, чтобы развязать себе руки. А глава союзных нумидийцев царь Сифакс еще три дня назад ненадолго отлучился в Цирту, чтобы навестить красавицу-жену.
– Это будет не так легко, после того, что вы натворили со своим другом, – усмехнулся Гасдрубал, вспомнив неожиданно возникшее сражение и пожар в крепости, едва не распространившийся на всю стену, – такой шум даром не пройдет. Сенат прикажет охранять стены еще лучше.
К счастью, эта неожиданная стычка с солдатами сената при участии его друга, устроенная по инициативе Федора, сошла обоим с рук довольно легко. Федру удалось значительно потрепать гарнизон крепости и почти разбить отряд нападавших. Поэтому Гасдрубал, давно собиравшийся предпринять новый штурм, лишь легка пожурил нетерпеливых военачальников и солдат. Он понимал, что сидеть без дела под стенами гораздо труднее, чем воевать, но также отчетливо понимал, что взять Карфаген с наскока еще никому не удавалось. Слишком давно он служил этому городу. Тут нужна была военная хитрость, и Федор намекнул ему, что у него есть одна идея, которая может помочь делу.
– Как бы сильно не приказывал сенат охранять стены, лазейка всегда найдется, – произнес Чайка, также пригубив вино из раззолоченной чаши, – я в этом уверен. А, кроме того, в за городскими стенами немало недовольных. Мне доносят лазутчики, что сенат нервничает. Приказано казнить любого, только за то, что он просто произносит ваше имя.
Гасдрубал усмехнулся.
– Сенат так меня боится? Впрочем, ты прав, мне тоже доносили об этом. А еще о том, что далеко не всем, кто еще держит сторону сената нравиться, что в городе расквартирован римский гарнизон. Ненавидеть меня, еще не значит любить римлян. А теперь им приходится это делать.
– Вот именно, – кивнул Чайка, чуть наклоняясь к столу, так что блики от свечей заиграли на его кирасе, и переходя на полушепот, словно его слова мог услышать кто-то, кроме единственного собеседника, – засевшим в городе карфагенянам все еще приходится делать сложный выбор: кому служить. И, я уверен, далеко не все, кто оказался за стенами так уж ненавидят нас. Многие оказались там поневоле.
– Военачальники сделали свой выбор, – наклонил голову Гасдрубал, – теперь все, кто держит сторону сената, враги Баркидов.
– Это так. Но, если говорить о кварталах бедноты, купцов или ремесленников, а они составляют основное население этого города, – настоял на своем Федор, – то им никто не предлагал никакого выбора. А если бы предложил, то, мне думается, ответ мог бы удивить сенат. Это мощная сила и ее недовольство только растет. Мы можем использовать ее, приблизив победу.
– Уж не собрался ли ты освободить рабов? – усмехнулся Гасдрубал, снова откидываясь в кресле с высокой спинкой, и нахмуривая свои черные брови, – боюсь, мы к этому еще не готовы. Ты уже итак достаточно нашумел на юге, когда продвигался со своей армией ко мне навстречу.
– Да, я сжег немало поместий сенаторов и распустил их рабов и слуг, – подтвердил Федор, вспоминая свои «революционные» действия, – но, это было необходимо. Так мы подорвали власть сенаторов в этих районах. Стоит пообещать народу то, что ему нужно, и он пойдет за нами.
– Может быть, – нехотя согласился Гасдрубал, смерив Чайку взглядом, в котором можно было прочесть озабоченность тем, что Федор слишком много на себя брал, – но, не стоит увлекаться этими обещаниями. Сейчас уже не та ситуация. Город мы должны взять, но рабы останутся рабами, кому бы они ни служили. Нельзя обещать им свободу.
– Ганнибал предупреждал меня об этом, – не стал развивать неудобную для столь высокопоставленных лиц тему Федор, тем более, что сейчас его интересовало только одно, как быстрее проникнуть за стену, разыскав там жену и сына, – и я не призываю освободить всех рабов. В Карфагене и без них хватит недовольных политикой сената и римлянами. А, оперевшись на таких людей, мы могли бы устроить в городе если не мощное восстание, то хотя бы вызвать панику.
Федор даже встал от охватившего его возбуждения и прошелся вдоль стола, на котором между подсвечниками и кувшинами вина, лежало несколько выполненных на коже карт укреплений великого города и его окрестностей, включая морские.
– Например, мы могли бы вывести из строя источники воды, – предложил Чайка, имевший немалый опыт диверсионных действий в тылу противника, – или устроить несколько пожаров на складах с продовольствием и оружием.
– Ты хочешь отравить воду и поджечь склады? – повторил Гасдрубал, в задумчивости покачав головой, – мысль неплохая. Но, уверен, все они, хорошо охраняются. Ганнон и Магон, заправляющие сейчас в сенате Карфагена, тоже не глупцы и понимают, отчего зависит их будущее. Без штурма и прорыва мы не сможем тайно перекинуть через стены даже несколько спейр, чтобы силой захватить их.
Федор обошел стол и приблизился к своему начальнику, остановившись в двух шагах.
– А нам и не понадобиться столько солдат. Главное, суметь подобраться к источникам и складам скрытно. Их расположение нам известно. Для этого подойдет небольшой отряд опытных в таких делах бойцов или несколько мелких групп. А помощников можно навербовать на месте. Риск есть, но цель того стоит. Ведь именно для этого мы сюда и пришли.
– Кого ты хочешь послать туда? – не стал тянуть с лишними расспросами Гасдрубал, итак уже уставший от долгих разговоров. Однако, по всему было видно, что его захватила идея устроить серию диверсий, а если повезет, то и восстание в тылу противника, – ведь это дело не простое.
– Если я пойду сам, то смогу все организовать, не сомневайтесь, – выдохнул Федор, взявшись двумя руками за ремень, и затаил дыхание, ожидая ответа. Слишком много зависело сейчас от него.
– Ты хочешь пойти сам? – Гасдрубал поднял удивленные глаза на Чайку, слегка нависавшего сейчас над ним.
Федор, молча, кивнул. Карфагенянин медленно изучил его взглядом, словно пытаясь проникнуть в мозг Чайки, и, постепенно удивление в его глазах исчезало. Видимо, он припомнил, что Чайка уже не раз оставлял свои войска для того, чтобы лично поучаствовать в «спецоперациях». И, хотя такие действия не очень вязались с рангом командующего крупного соединения, которого Федор уже достиг к настоящему моменту, Гасдрубал не выказал особого возмущения. Видимо, вспомнил о тайной страсти своего брата Ганнибала, – тот тоже, если верить передаваемым вполголоса рассказам и однажды виденному в Таранте лично Федором, – любил иногда проникнуть в самую гущу врагов, переодевшись кем-либо из местных жителей, чтобы лично проверить донесения разведчиков и заодно пощекотать себе нервы. А для этого требовалось иногда отлучаться из штабного шатра.
Гасдрубал закончил свои наблюдения и, наконец, проговорил.
– Что же, в этом есть смысл. Если дойдет до восстания, то у него должен быть лидер известный и народу и военачальникам. Твое имя достаточно известно даже римлянам.
Немного помолчав, Гасдрубал, продолжил свою мысль.
– А когда сенаторы узнают, кто именно возглавляет восстание и находится в городе…
– Они начнут искать меня с удвоенной силой. Это усилит панику и отвлечет их от обороны, – осмелился заметить Федор, – все это нам только на руку.
Гасдрубал помедлил еще мгновение, но все же произнес:
– Сколько времени тебе нужно на подготовку?
От радости Чайка едва не выпалил, что готов выступать немедленно, хоть завтра. Но, к счастью, сдержался. Как бы он не хотел броситься на поиски своей семьи, – находившейся в стане врага, о чем Гасдрубалу тоже могло быть известно, – серия громких диверсий в хорошо охраняемом городе дело не легкое. Это требовало времени и подготовки. Но и особенно задерживаться Чайка тоже не собирался. Война шла не только здесь, но и в Испании, и самой Италии, где был вновь окружен Ганнибал. В любой момент положение могло резко измениться. От того, кто быстрее выиграет свое сражение, сейчас зависело все.
– Думаю, мне понадобиться несколько дней, – выдержав паузу, ответил Федор, уже прикидывая, кого из проверенных бойцов возьмет с собой, – чтобы подобрать два или три небольших отряда.
– Хорошо, – кивнул Гасдрубал, давая свое согласие на подготовку тайной операции, – Кого бы ты мог на время оставить командовать солдатами вместо себя?
Отвернувшись от Федора, он вновь принялся за вино и фрукты, словно дело было уже сделано. Карфаген взят, а сенаторы преданы казни.
– Уверен, мой боевой товарищ Урбал заслужил это, – ответ у Федора родился сам собой, – он уже командовал крупными соединениями и вполне способен заменить меня на… небольшой срок.
– Что же, – согласился и на это Гасдрубал, жестом предлагая Федору сесть и отведать закусок, – Урбал способный военачальник, мы прошли с ним всю Ливию и добрались до Карфагена. И, раз ты готов поручиться за него, я, пожалуй, дам ему шанс.
Казалось, вопрос исчерпан. Некоторое время два военачальника поглощали закуски и попивали вино, наслаждаясь трапезой. Федор молчал, уже обдумывая детали предстоящего рейда в «глубокий тыл противника» за мощные карфагенские укрепления. Гасдрубал тоже ничего не говорил, с виду увлеченный только едой. Но и в его мозгу уже складывался хитроумный план.
– Даже если тебе удастся поднять восстание, без одновременного штурма оно обречено на провал, – первым нарушил затянувшееся молчание Гасдрубал, – здесь очень важно, чтобы все случилось одновременно. А для этого понадобиться держать с тобой связь, обмениваться информацией.
– Да восстание и штурм должны случиться одновременно, – кивнул Федор, все еще пребывая в задумчивости, – в идеале восставшие должны бы захватить часть укреплений изнутри, например башню. И держать ее до подхода атакующих сил, а в нужный момент открыть ворота, обеспечив прорыв обороны в одном или даже в двух местах.
– Ты уверен, что у тебя хватит людей захватить сразу две башни? – саркастически поинтересовался Гасдрубал, – ты недооцениваешь наших сенаторов, Чайка. Как только в городе начнутся волнения, они немедленно усилят охрану укреплений. Так что, будет большой удачей, если тебе удастся захватить хотя бы одну башню или ворота.
– Боги на моей стороне и мне повезет, – отмахнулся Чайка, который уже давно полагался больше на интуицию, чем на здравый смысл и не желавший все просчитывать до мелочей, – главное, чтобы мне удалось сделать это одновременно с началом общего штурма. Последнего мощного штурма, что принесет нам окончательную победу. А для этого мне действительно нужна связь.
– У нас есть надежные люди за городскими стенами, – медленно, словно нехотя произнес Гасдрубал, погладив свою окладистую бородку, – их имена и как их разыскать я сообщу позже. Мне нужно кое-кого из них проверить, пока ты будешь готовить своих людей.
– Тогда, не будем терять драгоценное время, – Чайка встал, взглядом испрашивая разрешения покинуть шатер.
– Ты можешь идти, – кивнул Гасдрубал, все еще держа в руке чашу с вином, – я пришлю за тобой, когда у меня будет нужная информация.
А когда Чайка уже отдернул полог, чтобы раствориться в ночи, добавил.
– Но, помни. Об этом предприятии знаем только мы с тобой. Все делай скрытно. Для своих офицеров, включая Урбала, официально ты будешь откомандирован по срочному заданию в Нумидию.
«В Нумидию, так в Нумидию. Что я мальчик, что ли, – усмехался Федор, шагая в одиночестве сквозь лагерь, освещенный факелами, блики которых играли на его шлеме и кирасе, – он что, думает, что я буду трезвонить о начале операции на каждом углу? Да если бы он знал, как сильно я хочу пробраться в Карфаген незамеченным и разыскать Юлию, то вообще не заикнулся бы об этом».
В глубине души Чайка вообще думал о диверсиях и предстоящем штурме гораздо меньше, чем следовало в его положении. Тем более, что сам вызвался на эту авантюру. Шагая по предрассветному лагерю, где навстречу ему постоянно попадались конные и пешие патрули, командующий западного крыла размышлял лишь о том, как, оказавшись в Карфагене, в непосредственной близости от вероломно похищенной жены и ребенка, он сразу же займется их поисками. А война подождет. Немного, самую малость. И сенаторы и Баркиды, с их окончательным выяснением отношений, подождут до тех пор, пока он не разыщет семью. Во всяком случае, ему очень хотелось верить, что все случиться именно так.
Входя в ту часть лагеря, где располагались его войска, и, сообщив пароль маячившей у ворот страже, Чайка подумал о сенаторе Магоне, которого некогда спас от смерти и который теперь так изощренно отомстил ему за то, что Федор выбрал сторону Ганибалла. В том, что за похищением стоит именно Магон, Чайка почти не сомневался. Марцелл просто храбрый солдат, кровно обиженный на свою дочь, и сенатор наверняка использовал эту обиду, сыграв на чувствах строгого вояки.
– Найду и убью, – пообещал Чайка своему бывшему благодетелю, а теперь невидимому противнику. И добавил, вспоминая Марцелла, державшего в заложницах собственную дочь и внука, – обоих.
Следующие три дня прошли в поисках надежных людей и тайных сборах. Как командующий Федор мог отдавать какие угодно приказы и вызывать к себе всех, кого пожелает, не вызывая подозрений. Этим он и воспользовался, когда понадобилось усилить активность.
Первым делом Чайка вызвал к себе друзей, Урбала с Летисом, и обрадовал обоих. Первого высоким, хоть и временным назначением, а второго, что берет его с собой на очередную авантюру.
– Будешь командовать тут вместо меня, – сообщил он немало удивленному другу, когда тот вместе с Летисом прибыл в походный шатер командующего западного крыла, – пока я сделаю одно дельце в Нумидии.
– Тебя что, – услышав о Нумидии, все же не удержался от ерничества польщенный назначением Урбал, – отправляют к царю Сифаксу, охранять его прелестную жену?
– Думаешь, во всей Нумидии, кроме охраны этой красотки у нас больше нет других занятий? – не обиделся на шутку Федор, – нет, у меня наметилось дельце поважнее. А ты тут смотри, не расслабляйся. Есть сведения, что сенаторы готовят крупную вылазку. Если проморгаешь ее, мало не покажется. Я поручился за тебя перед Гасдрубалом.
– Не беспокойся, – стал серьезным Урбал, – не проморгаю. Гасдрубал останется доволен моей службой. И тебя не подведу.
– Я так ему и сказал, – кивнул головой Чайка, разглядывавший походную карту, что лежала перед ним на столе, чтобы убедить друга в том, что действительно собирается в Нумидию.
– Это надолго? – уточнил его смуглолицый собеседник, проследив за взглядом Чайки. При этом он поправил ножны своей фалькаты, что немного мешали ему сидеть. Урбал только что вернулся с передовой, где занимался осмотром вверенных ему укреплений.
– Не знаю, – делано развел руками Федор, – думаю, дней двадцать, не меньше. Но и, надеюсь, не больше. Так что, придется тебе тут за меня отдуваться перед командованием.
– Это не долго, – слегка ухмыльнулся Урбал, откинувшись в кресле с короткой спинкой, – прошлый раз твоя неожиданная прогулка Италию длилась гораздо дольше.
– Прошлый раз, – подтвердил Федор, вспоминая свое неожиданное похищение людьми Магона, и все события, произошедшие вслед за этим, – все вышло случайно и против моей воли. Сейчас все завершится быстрее. Боги на моей стороне.
Он помолчал немного, вспомнив о превратностях судьбы и тех опасностях, что грозили ему в Карфагене со всех сторон.
– Надеюсь, быстрее, – поправился он, отрывая взгляд от карты и переводя его с Гасдрубала на Летиса, удивленного не меньше друга, но пока молча внимавшего Федору.
– А мне что делать? – наконец раскрыл рот здоровяк.
– Нам понадобиться небольшой отряд людей, способных хорошо лазить по скалам, – начал издалека Федор, обращаясь сразу к обоим, – у нас есть кто-нибудь в живых из тех, с кем мы начинали поход на Рим?
– Со мной служат двое парней, – вспомнил Летис.
– В моей спейре, когда мы только вторглись в Нумидию, еще служило человек десять из тех, с которыми мы штурмовали замок васконов в Испании, – поделился соображениями Урбал, и уточнил с некоторым удивлением, – а ты что, собрался захватить нумидийскую крепость? Уж не за Масиниссой ли ты собрался?
– Разыщи их и пришли ко мне, – Федор взглядом дал понять, что с этого момента всякие вопросы насчет цели предприятия излишни, – мне понадобиться человек тридцать, не больше. Делать это надо не привлекая внимания, поэтому всех, кого найдешь, отправляй в барак, что на восточной стороне лагеря, рядом с конюшнями.
– Он сейчас занят солдатами из инженерного отряда, – напомнил Урбал, – а рядом расквартированы артиллеристы из осадного обоза.
– Значит, этот барак надо освободить, – приказал Федор, – переселишь дня на три-четыре всех в другой, а этот мне понадобиться.
Чайка обвел взглядом друзей и уточнил.
– Итак, примерно десять человек. Это все? Мне нужно больше.
– Идет война, Чайка – напомнил Урбал, – люди гибнут каждый день. Даже опытные бойцы.
– Ну, если из опытных бойцов того призыва больше в живых никого не осталось, – решил Федор, – то наберите мне самых смышленых и ловких из тех, что есть под рукой. Придется обучить их войне в горах по ходу дела.
– За три дня? – удивился новоиспеченный командующий, немного удивленный поведением Федора, – ты не успеешь.
– Выбора нет, – отрезал Чайка, – приступайте. Гасдрубал ждет от меня отчета о готовности нового подразделения через три дня.
Слегка удивленный Урбал все же воздержался от дальнейших вопросов и вышел выполнять приказание.
– А ты обожди, – задержал второго друга Федор, и, немного поколебавшись, добавил, глядя в глаза ничего не понимавшего Летиса, – наведайся по-тихому на склад и подбери там снаряжение для трех десятков человек. Веревочные лестницы, крюки для лазания по каменным стенам, ну, ты помнишь, что нам было нужно в горной войне против васконов.
– Помню, – кивнул Летис, – такое забыть трудно.
– И главное, – перешел Федор на доверительный шепот, – поменьше болтай языком. Никому об этом деле не рассказывай. О нем знают только ты, я и Урбал.
– Могила, – стукнул себя кулаком по груди Летис, польщенный, что ему вновь доверили участие в какой-то секретной заварушке, – а что говорить солдатам? Куда собираемся?
– Ничего толком пока не говори. Скажи, что для них нашлось специальное дело за пределами лагеря и все. Понял? – ответил Федор, смерив здоровяка испытующим взглядом, – чем меньше они будут знать до отхода, тем лучше.
– Понял, – не очень уверенно подтвердил Летис, сам еще толком не осознавший свою задачу, – а куда мы идем?
– Придет время, узнаешь, – огорошил его Федор, – недолго осталось.
Летис слегка опешил, но больше не дождался от Федора никаких объяснений и вышел из шатра, зашагав в сторону оружейных складов.
Сам Чайка тем же вечером в одиночестве, чтобы не привлекать внимания, – по легенде он отбывал в Нумидию, – отправился на берег моря, контролировавшийся на всем протяжении войсками и флотом Гасдрубала. Там, прогулявшись вдоль линии вытащенных на берег кораблей, он присмотрел себе для дела новехонькую бирему, в которой вполне можно было разместить тридцать человек со снаряжением. Капитан биремы был лично знаком Федору, надежный моряк. Но ему тоже будет дан секретный приказ: принять на борт неизвестный отряд, доставить его к месту высадки и навсегда забыть об этом. Во всяком случае, до победы.
«Тесновато получится, но щиты оставим, а два корабля это уже многовато, – решил Федор, рассматривая в сгущавшихся сумерках такие близкие, но неприступные стены Карфагена, – легче будет заметить наш подход. А на одной биреме, помоги Баал-Хаммон, как-нибудь подберемся».
План проникновения в закрытый со всех сторон Карфаген, уже почти созрел у него в голове. То была простая математика. Чтобы попасть за линию фронта со стороны суши потребуется преодолеть три стены, а со стороны моря город защищала пусть и высокая, но всего одна. Главное было незамеченными взобраться на нее, а дальше, – дело техники. Спуститься вниз в гавань, затеряться среди кораблей и народа, пробраться сквозь вторую стену в городские кварталы. Как именно преодолеть эту вторую стену, в которой имелись многочисленные ворота, охранявшиеся бдительными стражниками, Чайка еще не придумал. Но, не сомневался, что за оставшееся время придумает.
«Был бы у меня акваланг или подлодка, – вспомнил о прошлой жизни морпех, – могли бы вообще по-наглому, сквозь водные ворота прошмыгнуть. Поднырнул под цепь и уже в купеческой гавани, а там еще одни ворота, и уже в военной. Правда, быстро только сказка сказывается, а вот дело… Нет у меня ни одного акваланга, да и сам я не рыба. Поэтому придется с крюками по стеночке. Ничего, кладка там крупная, блоки мощные, найдется, за что зацепиться. Главное шума не поднимать, чтобы не заметили».
Впрочем, поразмыслив, Федор решился-таки использовать вторую бирему. Чайка хотел идти «на дело» тремя отрядами, разделившись человек по восемь-десять. Лучше бы еще меньше, да больно уж дело предстояло масштабное. Он собирался, ни много ни мало, подорвать оборону Карфагена изнутри, а такого еще никому не удавалось. Два отряда должны были глухой ночью высадиться у разных концов стены, прикрывавшей акваторию со стороны близкого берега, и, вскарабкавшись на нее по-тихому, проникнуть в город не побеспокоив стражу. Третий отряд другая бирема доставит на дальний край стены, со стороны моря. В идеале лазутчики должны были прокрасться сквозь все кордоны и вновь встретиться в обозначенном месте, где-нибудь в районе парков Мегары или примыкавших к ним огородов.
«Место встречи изменить нельзя», – ухмыльнулся Федор, в ответ на свои мысли, хотя с конкретной точкой еще не определился. Для встречи диверсантов в обширном Карфагене места было предостаточно, если хорошенько подумать.
Своих спецназовцев Федор собирался переодеть в простых горожан ремесленного сословия, а потому хотел лишить их не только щитов, но еще и панцирей со шлемами, оставив лишь оружие и снаряжение. Конечно, при встрече с противником в открытом бою шансы были невелики, но Федор в глубине души надеялся проскользнуть в город незамеченным, не смотря на все опасности и преграды.
Два следующих дня, не вводя никого в курс дела, Чайка отсматривал бывалых и новобранцев, согнанных по его приказу в отдельный барак. А когда в новом спецподразделении набралось двадцать шесть человек, – почти все низкорослые, как на подбор, словно Летис и Урбал набирали народ для службы на подводной лодке, – Чайка решил, что ему хватит бойцов и набор прекратил. Большая часть «рекрутов» была ему знакома лично, – «бывалые» ребята, прошедшие всю римскую кампанию. Почти каждого «украшал» шрам или другое увечье. Остальные тоже были не промах, каждый умел что-то делать лучше других: метать ножи, пускать стрелы, бороться в рукопашную и биться на ножах. Умения не лишние для предстоящего дела. Что особенно радовало Федора, все имели неброскую внешность, если, конечно не считать Летиса, которого можно было заметить издалека. Федор даже засомневался в последний момент стоит ли брать его с собой, вдруг кто узнает? Летис постоянно участвовал в стычках с защитниками крепости. Но решил все-таки взять. Летис уже не раз ходил с ним в подобные экспедиции и еще никогда не подводил, а над внешностью можно было поработать.
– Со многими из вас мы прошли большой путь от самого Сагунта, – начал Федор свою речь, прохаживаясь перед строем, когда окончательно определился с составом участников отряда, – остальные недавно воюют под моим началом. Но всем вам будет поручено особое задание, от выполнения которого зависит очень многое… если не все, в предстоящей схватке.
Чайка остановился, скользнув взглядом по лицам своих бойцов. На этих лицах пока читалось лишь недоумение и плохо скрываемый интерес. Все они понимали, что командующий вряд ли стал бы собирать их всех с такой поспешностью, если бы дело было пустяковым. Но и конечной цели им пока никто не говорил.
– Скоро мы покинем лагерь, – чуть приоткрыл завесу секретности Чайка, – и каждому из вас представиться возможность стать героем. Куда именно мы направляемся, я скажу вам только в день выступления. Это дело секретное. По окончании вас ждет большая награда. Тех, кто вернется, конечно. А пока отдыхайте и тренируйтесь. В ближайшее время вам понадобятся все ваши таланты.
Бойцы озадаченно переглянулись, но уточнять никто не осмелился. Даже Летис, с лица которого не сходило недоумение. Впрочем, Летис привык доверять своему другу и командиру. Остальным ничего не оставалось, как последовать его примеру. Все равно скоро все узнают. А опасности они не боялись. Ребята подобрались подходящие для лихого дела, это Федор понял сразу.
К вечеру третьего дня все было готово: бойцы, снаряжение и две биремы с экипажами, снятые с боевого дежурства в акватории по личному приказу Федора и готовые выступать в любую минуту. Вечером того же дня Чайку вновь вызвал к себе Гасдрубал.
«И как он узнал, что у меня все готово, – слегка удивлялся Федор, вышагивая на этот раз с эскортом из четырех человек через переполненный лагерь к шатру главнокомандующего, – старался ведь держать все в тайне. Впрочем, не мудрено у семейства Барка повсюду шпионы. А может, просто интуиция сработала. Какая разница, если действительно пора».
Аудиенция была не долгой. Выслушав план, Гасдрубал одобрил его.
– Пожалуй, море единственный выход в этом случае, если у тебя получиться вскарабкаться подобно кошкам на стену города, – кивнул он, слегка поразмыслив, – тем более, что известные нам подземные ходы завалены.
– Здесь есть подземные ходы? – вырвалось у изумленного Чайки.
– Были, – подтвердил Гасдрубал, – но сенаторы не хуже меня осведомлены о них. Поэтому, как только мы стали врагами, ходы засыпали. Они ведь знали, что я могу ими воспользоваться.
«А подземный ход прекрасно решил бы задачу, – слегка расстроился Федор, пораженный неожиданной новостью о самом существовании подземных проходов, – не надо было бы огород со скалолазанием городить. Но, видать, не судьба. Придется опять ощутить себя первым альпинистом».
– Возьми это, – Гасдрубал протянул Федору монету.
Чайка взял из его рук «золотого слона» и, приблизив к неяркому пламени свечи, рассмотрел три ровных зазубрины на краю монеты и одну аккуратно просверленную у самого хобота дырочку. Гасдрубал тем временем развернул подробную карту Карфагена и указал Чайке квартал неподалеку от Бирсы и форума.
– Если… – Гасдрубал слегка поперхнулся и продолжил, – Когда проберешься в Карфаген, разыщешь в квартале у монетного двора особняк менялы по имени Шагар. Покажешь ему это. Он сможет передать мне все, что ты ему сообщишь.
Гасдрубал оторвал взгляд от карты и вперил его в Чайку.
– Ну, а если тебя схватят. Ты не должен выдать сенату, кому и зачем предназначалась монета…
– Меня не схватят, – осмелился перебить его Федор, – во всяком случае, живым. А мертвые не слишком много говорят.

Глава четвертая
«Малая Скифия»

Поймав парусом ветер, «Узунлар» быстро разогнался до приличной скорости. Квинкерема скифов «выдавала» сейчас, по мнению адмирала, все четыре узла, несмотря на незначительные повреждения. Берег приближался, но еще раньше стали различимы неизвестные цели на воде. Ларин вглядывался в их очертания своим орлиным взором, стараясь поскорее понять, к чему готовиться, – то ли к новому сражению, то ли просто к дружеской встрече. После десяти минут наблюдений, за которые «Узунлар» еще ближе подошел к берегу, Ларин понял, что придется делать и то и другое. Дальняя от него группа кораблей, что держалась вместе, была явно скифской. Пять потрепанных триер и две квинкеремы. Адмирал узнал свои корабли издалека, едва их очертания приобрели четкий вид.
– Ну, хвала Тамимасадасу, кое-кто выжил, – воздел руки к нему Ларин, – уже хорошо. А это еще что за гости тут нарисовались?
Последние слова относились к двум триерам, безвольно болтавшимся рядом на волнах гораздо ближе скифских кораблей. Это явно были греки.
– Ну, две триеры, это можно сказать, никого! – радостно хлопнул себя по коленям адмирал, и весло подмигнул капитану, – а, Темир?
К пущей радости Ларина триера была, по сути одна. Поскольку вторая, как вскоре выяснилось, имела несколько пробоин и медленно погружалась в море, находясь сейчас в полупритопленном состоянии. Ее палуба то и дело скрывалась под водой, оставляя на поверхности край борта и обломок мачты, нелепо смотревшийся со стороны. Людей на этом обломке кораблекрушения уже не было. Они либо утонули, либо перебрались на соседний корабль, который, впрочем, тоже не казался перенаселенным. Однако, увидев приближавшийся на полном ходу «Узунлар», греки, которым посчастливилось после шторма оказаться посреди врагов, засуетились. Корабль был пока недвижим. Обломки весел торчали из портов. Как смог рассмотреть Ларин, едва ли треть длинных весел находилась в порядке. С таким количеством еще можно было передвигаться по спокойной воде в час по чайной ложке, но о боевом маневрировании не было и речи. На глазах скифского адмирала греки попытались поднять парус, но, когда их единственная мачта с треском переломилась после первого же порыва ветра, надежда избежать невыгодного сражения пропала навсегда. Афиняне, а это были они, похватали оружие и стали готовиться к обороне.
– Последний бой, – оценил эти приготовления адмирал, пересчитав немногочисленных гоплитов на палубе триеры, и добавил, словно размышляя вслух, – небось, на легкую победу рассчитывали, когда сюда направлялись такой армадой. Ну, сейчас я вам покажу, что такое воевать против Лехи Ларина. Навсегда запомните и еще Посейдону своему расскажете.
Он бросил короткий взгляд на Темира и приказал:
– Идем на таран.
А когда квинкерема перешла на весельный ход, добавил, обращаясь уже к командиру морпехов, который выстраивал своих солдат в центре палубы корабля.
– До тех пор, пока триера уйдет на дно, вы должны успеть перебить всех гоплитов и захватить мне парочку пленных. Хочу побеседовать с ними, прежде чем отправить на корм рыбам.
Бородач в панцире кивнул.
– Будет сделано.
Бой оказался очень коротким. «Узунлар» на полном ходу протаранил борт «плавучей мишени», которая даже не пыталась уйти от столкновения. От мощного удара триера греков, почти разломилась на две половины, – через ее палубу прошла широкая трещина, которая с каждым мгновением все увеличивалась в размерах. Вот-вот корабль должен был окончательно развалиться. Сквозь змеившуюся трещину, адмирал даже заметил гребцов на нижних палубах, где поднялась невообразимая паника.
– Хорошо же вас потрепал Посейдон, – заметил на это Ларин, – даже повоевать толком не придется.
После тарана добрый десяток гоплитов, перелетев через ограждения, оказался в воде.
– А ну, быстрее! – приказал своим морпехам Ларин, очень желавший узнать последние новости «их первых уст», – захватите мне пленников!
Закрепив несколько крюков, скифские морпехи спустились на палубу тонущего судна, где завязалась скоротечная драка. Они быстро уничтожили почти все сопротивление на корме, но на носу триеры горстка оставшихся в живых гоплитов защищалась ожесточенно и смогла унести с собой в пучину жизни почти дюжины скифов. Однако, вскоре сражение неожиданно закончилось. Израненный корабль испустил из своего чрева громкий треск и развалился на две половины. Корма и нос резко пошли вверх, а все, кто был на палубе, рухнули в воду. И греки и скифы. Лишь немногим десантникам удалось спастись, ухватившись за свисавшие веревки. Но адмирал все же получил своих пленников, которых, благодаря предусмотрительности командира морпехов уже переправили на палубу «Узунлара». Сам он был среди тех, кто взобрался на нее по веревкам, когда под ногами было лишь море. Еще троих удалось выловить из воды, остальные погибли.
Ларин, расстроенный неожиданными потерями, приблизился к двум израненным гоплитам, накрепко привязанным веревками к основанию мачты.
– Ну, посланцы Афины, – заявил адмирал, вперив в них тяжелый взгляд, – вы еще живы только потому, что мне нужны ответы. Поговорим.
Оба гоплита смотрели на него исподлобья, молча хмуря черные кустистые брови, но страха в их глазах пока было не видно. Ларин же, медленно изучавший их богатые доспехи, залитые скифской кровью, проверял свое чутье. Он знал, чтобы заговорил один, второго можно было пустить в расход немедленно. Нужно было лишь выбрать того, кто заговорит и не ошибиться. Корме того, Леха по понятным причинам очень не любил разговаривать по-гречески. Адмиралу даже приходилось напрягать сейчас свою память, чтобы задавать вопросы. Но Каранадис погиб, а других доверенных толмачей у него под рукой сейчас не было.
– Итак, – процедил сквозь зубы Леха, для начала разговора, пнув ногой одного из них, – сколько кораблей и откуда пришло к Одессу?
Оба пленника молчали, упрямо опустив головы.
– У меня не так много времени, чтобы ждать, пока вы одумаетесь… – философски заметил на это адмирал и жестом указал командиру морпехов на одного из пленников, – отправьте-ка этого вояку вслед за остальными. Он не ценит мое расположение…
Два вооруженных боевыми топорами скифа в кольчугах отвязали одного из гоплитов и потащили его к борту. Поняв, что с ним хотят сделать, грек попытался вырваться, освободил руку и ударил одного из своих конвоиров. Но второй успел «приголубить» его топориком по голове, раскроив череп. Мертвый грек рухнул на палубу, издав громкий стон. Второй пленник, не отрываясь, смотрел на происходящее, ерзая в своих путах. После этого конвоиры, ничуть не смутившись, закончили выполнение приказа. Они подтащили уже бездыханное тело к борту, подняли и сбросили в воду.
– Ну? – поинтересовался Ларин, когда все было закончено, – ты скажешь мне кто вы и откуда? Рано или поздно я все равно узнаю все, что мне нужно, но это может облегчить твои страдания.
– Я Остис, афинский гоплит, – нехотя пробормотал грек, подняв на Ларина глаза, в которых появилось желание жить.
– Сколько кораблей пришло сюда из Афин? – ухмыльнулся Леха, удовлетворенный тем, что разговор все-таки завязался.
– Я служу на триере, – буркнул в ответ Остис, – в нашем отряде было почти семьдесят кораблей.
– А квинкерем? – уточнил Ларин, щурясь на солнце и с радостью разглядывая пустынный горизонт со стороны Одесса, – ведь они тоже были в вашем флоте?
Гоплит замолчал, но перехватив короткий взгляд, брошенный адмиралом скифов в сторону командира своих морпехов, заставил его думать быстрее.
– Точно не знаю, – выдавил он, наконец, – С нами были еще фиванцы.
– О своих-то ты знаешь, – скорее заявил, чем спросил Леха, вновь обращая взгляд на пленника, и немного поторопил его, – Ну?
– Афинских было штук двадцать… – все больше теряя волю, ответил гоплит, – и фиванских еще почти столько же. Точно не знаю.
– Уже что-то, – почти добродушно усмехнулся адмирал, скрещивая руки на груди и делая несколько шагов перед пленником в задумчивости, – хорошо же вам заплатили римляне, раз вы собрали такую армаду и отправились воевать так далеко. Жадность, как говориться…
Он замолчал, не договорив, и вновь посмотрел на пленника. Грек молчал, ожидая своей участи.
– Про спартанцев не спрашиваю, – смилостивился Леха, – знаю, вы с ними не дружите. Да и по морю, они не ходят. Расскажи лучше, что стало с греческими кораблями после шторма?
Грек поднял изумленные глаза на адмирала скифов, но Леха предупредил его ответ.
– Я знаю, что ты не бог и не прорицатель. Расскажи, что сам видел.
– Наш передовой отряд из тридцати триер пытался перехватить ваши корабли у самого берега, – начал грек, – остальные шли позади.
– А, так ты, значит, из авангарда этой флотилии, – пробормотал довольный Ларин себе под нос, – прекрасно, продолжай.
– Но, ветер помешал нам догнать скифские корабли и навязать им бой до темноты, – ответил грек, – да еще этот шторм, разыгравшийся так не вовремя.
– Кому как, – вставил слово Леха, настроение которого улучшалось с каждой минутой.
– Когда вы завершили окружение, уже смеркалось, – продолжал разговорившийся грек, – и сражение я видел не все. Наша триера атаковала одну из ваших и… пустила ее на дно. Пока мы дрались, мимо прошло несколько скифских кораблей. Один из них, кажется, квинкерема, повредил несколько афинских судов, но тоже был остановлен и захвачен.
– Захвачен? – напрягся Ларин, – ты помнишь его название?
– Нет, было уже темно. Что стало с другими судами скифов, я не знаю.
– Ты мне лучше скажи, – направил его мысль в нужное русло адмирал, – что стало с вашими кораблями.
Гоплит тряхнул головой, на которой запеклась чья-то кровь, слепив волосы, словно пытался вспомнить.
– Пока шторм входил в силу, большинство триер попыталось отойти к берегу, – наконец заговорил он вновь, и в его глазах Леха увидел ужас пережитого за эту ночь, – все равно было уже ничего не видать и навархи прекратили бой. Но, ураган помешал этому. На моих глазах перевернулось почти половина кораблей из нашего отряда, и многие греки отправились на встречу с Посейдоном, который отчего-то прогневался на нас.
Посмотрев на адмирала, нависавшего над ним, словно статуя морского бога, он добавил:
– К тому моменту афинские квинкеремы приблизились к нам, чтобы помочь окончательно разбить ваши силы, но им это не удалось. Несколько из них столкнулось друг с другом, некоторые опрокинул ветер, а остальные пропали во тьме. Больше я ничего не видел. Нас носило всю ночь, мы чудом спаслись вместе с другой триерой, оказавшейся рядом. Но… тут показались вы.
– Ну, что же, – кивнул довольный Ларин, – если все так, как ты говоришь, то ты принес хорошие вести. Ваш флот, если не уничтожен ураганом, то потрепан основательно. Поэтому я тебя не убью.
На лице гоплита против воли промелькнула радость.
– Но, мои люди не поймут меня, если я доставлю тебя на берег, – поспешил успокоить его Леха, почесывая броду, – поэтому, я отправлю тебя обратно в море. Там плавает еще много обломков и, если твой Посейдон пощадит тебя, ты останешься жить. Но, договариваться тебе придется с ним самому.
И, не обращая внимания на вопли пленника, которого уже отвязывали от мачты, чтобы выбросить за борт, Ларин приказал капитану:
– Темир, идем к берегу. Нужно посмотреть, кто из моих солдат уцелел.
Когда они приблизились к группе кораблей, радости находившихся на них скифов не было предела, – они узнали корабль своего адмирала, огласив море криками. «Узунлар» опять лег в дрейф. Быстро проведя осмотр и заслушав доклады о повреждениях, которые позволяли двигаться дальше, адмирал пришел в еще лучшее расположение духа. Как минимум треть его флота находилась на плаву, а груз в трюмах также пребывал в целости и сохранности. После вчерашнего сражения и пережитого шторма это было настоящей удачей.
Пока Ларин был занят этим, к нему явился Темир с докладом. Оказалось, что капитан флагмана опознал местные берега, – они находились неподалеку от гавани Том.
– Говоришь, уже близко? – поднял голову адмирал, сидевший за длинным столом в окружении других капитанов и офицеров. Он устроил совет прямо на корме своего корабля, – интересно, кто там сейчас хозяйничает. Все еще греки или уже мы?
Вопрос остался без ответа. Да Леха его и не ждал от Темира, не посвященного во все детали налета на Одесс. Ларин вспомнил о своем задании Токсару, который должен был усиленно штурмовать город и гавань, полную кораблей. Когда они проплывали той ночью мимо Том, город и гавань уже горели.
«Начало было впечатляющим, – подумал про себя Леха, решая, куда направить свой вновь обретенный флот, – Возможно, Токсар уже взял город. А если нет, то наверняка пожег корабли. Не зря же я ему катапульту Архимеда оставил».
– Идем в Томы, – решил он, после недолгих размышлений.
«Надо глянуть, что там происходит, – оправдал он свои действия, вспомнив о приказе царя немедленно двигаться в Крым, – я же отвечаю за эту армию. А, Токсар, скорее всего, еще и не знает о нависшей над ним угрозе. Все равно мне придется плыть в Крым. Если жив, заберу его с собой, такой помощник мне и там пригодиться. Дела там закрутились серьезные. Ну, а дельту Истра охранять придется Аргиму, если царь никого еще не назначил, пока я был в отлучке».
За следующие полдня они беспрепятственно проделали большой путь, не встретив ни одного греческого корабля, словно вся эта армада сгинула в морской пучине. Наступившая ночь нового шторма не принесла, и вскоре они действительно оказались у гавани города, некогда считавшегося неприступным. Ларин стал узнавать побережье, как ни крути, уже второй раз здесь проплывал. За это время его флотилия неожиданным образом увеличилась. На рассвете к ним пристало еще два потрепанных судна. Оба были триерами из его отряда, частями все же сумевшего прорваться сквозь греческие кордоны и продолжавшими путь без своего командования в обратном направлении. Почти у самых Том они воссоединились с основной эскадрой. «Боги за нас, – ликовал скифский адмирал, получивший доклад о почти полной боеспособности обеих триер и сохранности груза, – не так страшны греки, как их малюют!».
Когда до гавани Том оставалось уже совсем немного, – это случилось ближе к вечеру, – Ларин приказал миновать город на приличном расстоянии. Хотел убедиться, что обугленные развалины стен, которые он лицезрел с борта своего корабля, не таят в себе греческих солдат и что встречать его не выйдет восставший из пепла флот. Однако, предосторожности оказались напрасны. Когда он уже почти миновал город, его эскадру заметили и вышли встречать, но не греки, а две скифских биремы, увидев которые, адмирал дал приказ остановиться и лечь в дрейф.
– Токсар просит узнать, – заявил ему поднявшийся на борт гонец, широкоплечий воин в кольчуге и блестящем шлеме, – почему адмирал решил идти сразу в Истр и просит его посетить Томы, захваченные по его приказу.
– Так значит, неприступные Томы захвачены? – делано удивился адмирал, словно и не было такого приказа, – Великолепно. А что с греческим флотом, хоронившимся в укрепленной гавани?
– Стена разрушена, – с гордостью доложил боец, принесший радостную весть, – почти все корабли сожжены.
– Почти? – против воли озадачился Леха, которого должна была обрадовать такая весть. Он просто вспомнил о своих потерях и о том, что предстоит еще воевать с остатками греческой флотилии здесь, не говоря уже о вояже в Крым, где ждали боспорские греки со своими боевыми судами.
– Часть сожгли мы во время штурма, – доложил гонец, махнув рукой в сторону полуразрушенный стены, что защищала гавань с моря, – а остальные подожгли сами греки, чтобы нам не досталось. Но, несколько нам все же удалось захватить.
– Сколько и каких кораблей вы захватили? – обрадовался адмирал, сделав шаг навстречу гонцу, что жался у борта квинкеремы, с тех пор, как поднялся на палубу.
Тот пожал плечами.
– Я был в осадной команде города, – проговорил он, – штурмовал стену на земле. А в кораблях я не сильно разбираюсь. Сам их не видел и не считал. Знаю только, что несколько удалось отбить прежде, чем их подпалили.
– Ну, ладно, – сменил, возникший было гнев на милость, адмирал, – тогда плыви обратно, обрадуй Токсара. Мы следом. Где он, кстати, обосновался?
– В городе, – опять махнул рукой скиф, – там, где главная крепость.
– В цитадели, значит, – понял Леха, – а где Аргим?
Скиф опять пожал плечами.
– Говорят, стоит под городом со своими всадниками. Вчера еще был там. Но, где он сегодня, я не знаю. Служу при Токсаре.
Леха кивнул, едва сдержав улыбку. С тех пор, как у скифов появился флот и артиллерия, далеко не все бывшие кочевники управлялись с седлом и лошадью так же хорошо, как и раньше. Появилась масса новых профессий. Кому-то пришлось стать моряком, кому-то артиллеристом, кому-то морским пехотинцем. «На все воля Иллура, – решил Леха, – на то он и царь».
Провожая взглядом гонца, спустившегося на свою бирему, которая тотчас отчалила в направлении гавани, Ларин вспомнил о приказе царя, предписывавшем ему безо всяких задержек плыть в сторону Крыма. Он же только и делал, что где-то задерживался. Впрочем, адмирал был вынужден признать, не все зависело от воли Иллура. Греческий флот, вставший у него на пути, на эту волю, например, внимания не обращал, а с ним приходилось считаться. Однако ослушавшись Иллура один раз в Одессе, Леха не собирался дожидаться в Томах второго нападения армады греков и хотел ее покинуть как можно раньше.
«Сухопутных сил здесь достаточно, как-нибудь отобьются, – думал адмирал, пока его корабли приближались к гавани вслед за биремами сопровождения. Разглядывая окрестности захваченного города, он с удовольствием заметил на берегу чуть правее гавани массу шатров скифской конницы и царившее между них оживление, – А вот и Аргим. Великолепно. Будет, кому спартанцев встретить, когда сюда доберутся. Жаль, мне не привелось».
Все корабли адмирала Ларина, миновав опущенную цепь, вошли внутрь и пришвартовались к пирсу, чудом сохранившемуся в гавани, выглядевшей как остывшее костровище. Таким же чудом смотрелись пять целехоньких триер и квинкерема, возвышавшиеся чуть дальше. На мостках в сопровождении отряда вооруженных скифов, их поджидал уже и сам «военный комендант» захваченных Том, ничуть не зазнавшийся от одержанных побед и с радостью обнявший возвратившегося начальника.
– Ну, я смотрю, ты тут славно повоевал, – похвалил Леха, своего помощника, – можно тебе лихие дела доверять, я не ошибся.
– Мы взяли город, – доложил Токсар, жестом предлагая адмиралу осмотреть все самому, – помогла катапульта Архимеда. Я такой пожар тут разжег с ее помощью, что греки не выдержали и сдались.
– Сдались? – не поверил своими ушами Ларин, поднимаясь в окружении охранников по вновь отстроенным мосткам из гавани в крепость вслед за Токсаром, – неужели, сдались?
– Не без боя, конечно, – продолжал докладывать бородач, – стены у них были крепкие. Едва одолели. Но, после того как мы взорвали наружную стену и туда проникла конница Аргима, город был окружен. Сопротивлялся отчаянно несколько дней, но пожар сделал свое дело. Помощи им было ждать неоткуда, и они открыли ворота, когда дым повалил изо всех щелей. Это случилось буквально вчера к вечеру. Ветер дул сильный, пожар раздуло быстро.
– Насчет помощи, это ты ошибаешься, – «успокоил» его адмирал, разглядывая морской горизонт, когда они уже поднялись на одну из томских башен, – она вот-вот подойдет. А могла бы и вчера появиться, если бы не тот самый ветер.
Токсар ждал продолжения молча, удивленный заявлением адмирала.
– Я сам еле ноги унес, – просто ответил Леха, немного успокоенный, что на горизонте пока было чисто. И добавил, заметив на лице верного Токсара недоумение, – к Одессу подошла морская флотилия афинян и фиванцев. А по суше еще и спартанцы. Так что недавний шторм был для меня спасением. Да и тебе, я смотрю, помог запалить город. Я же едва вырвался из окружения с горсткой кораблей, половину потерял в бою и во время бури.
Ларин помолчал, изучая лицо помощника, словно видел его впервые.
– Одна радость, этот шторм разметал корабли афинян и потопил немало. Если утонула хотя бы половина из них, то уже нам будет гораздо легче.
– А много их пришло? – озадачился Токсар от такой пламенной речи командира, – значит, надо срочно готовиться к отражению атаки с моря?
– Много, больше сотни, – не таясь, ответил Ларин на первый вопрос.
Токсар едва не присвистнул.
– Если так, то нам немедленно надо укреплять гавань и стены.
– Мысль верная, – не стал отговаривать его адмирал, – но, есть еще кое-что. Давно Иллур ушел отсюда?
– Уже несколько дней, как ускакал, – ответил Токсар, с опаской поглядывая на море, от которого теперь исходила реальная угроза, – скоро в Крыму будет.
Сообщение о спартанцах он оставил без внимания, словно их и не было.
– Какие приказы отдал?
– Он встречался с Аргимом, приказал ему взять всю оборону на себя, а мне велел лишь отправить гонца в Одесс и дожидаться вашего возвращения. Что я и сделал. Город тогда еще не пал.
– Понятно, – кивнул Ларин, прохаживаясь вдоль стены, – похоже, судьба Том его не сильно волновала. Да оно и понятно.
– А что, еще что-то случилось? – догадался по тону своего командира Токсар.
Ларин вздохнул.
– Случилось. Да еще как. Сарматы нас предали. В Крыму война. Тем письмом царь вызвал меня обратно в Крым, Так что и я задерживаться здесь не намерен. Да и твою судьбу он, похоже, предвидел. Прозорливый у нас царь.
Леха сделал еще несколько шагов вдоль стены, провел пальцами по шершавой кромке камня и добавил.
– Ну, что смотришь. Пойдем, Аргима навестим, раз он тут теперь главный. Остальное по дороге расскажу.
Ларин и Токсар спустились по каменной лестнице во внутренний двор, сели на приготовленных для них коней и покинули цитадель через главные ворота в сопровождении охраны. От этих, некогда массивных и надежных ворот, теперь оставались только внешние балки. Вся же центральная часть была начисто вынесена каким-то мощным тараном.
– Чем пользовался? – поинтересовался Ларин, разглядывая тотальные разрушения, и попробовал угадать, – катапульта?
– Она, – кивнул Токсар, – оружие превосходное. Если бы не эта катапульта, греки бы до сих пор сопротивлялись. Сидели они в городе крепко.
– Молодец, – похвалил Ларин, слегка придерживая лошадь за узду, чтобы рассмотреть следы бушевавшего огня, имевшиеся повсюду, – Пожар и, правда, был знатный. Архимеду отдельное спасибо. Поблагодарю, если еще раз доведется увидеть старика.
Миновав не один десяток обгорелых домов местного купечества и несколько амбаров, походивших на скелеты древних чудищ, скифы выехали из города через еще одни полуразрушенные ворота и оказались в поле. Невдалеке виднелся лагерь Аргима, который по привычке предпочитал жить в юрте и каменный городской уют не уважал, предпочитая ему простор.
– Городишко подлатать придется, – подумал вслух Ларин, – иначе его не удержать. А еще ведь Истр и вся дельта реки… да, солдат надо много.
У входа в лагерь их попыталась остановить охрана, но признав адмирала, пропустила к юрте главнокомандующего «первой конной». Аргим как раз трапезничал в одиночестве, обгладывая ребра кабана, который, – Лехам готов был поклясться, – еще днем бегал в окрестных лесах. Теперь же эта освежеванная и зажаренная на костре тушка, покоилась на огромном подносе в юрте у Аргима. Прямо на ковре.
– Здравствуй, Ал-лэк-сей! – радостно всплеснул руками Аргим и, отложив в сторону мясо, обнял вновь прибывшего, – давно тебя ждем. Садись, отдохни с дороги. Она, знаю, была не легкой. И ты, Токсар, садись.
– Да уж, – усмехнулся Ларин, взяв налитую собственноручно Аргимом чашу с вином, – едва на корм рыбам не ушел, вместе со всем флотом.
– Непогода была, – подтвердил Аргим, возвращаясь к трапезе, и отрезая гостям по ломтю сочного мяса, – боги гневались сильно. Но, ты, хвала богам, жив.
– Потому что боги гневались не на нас, – заявил Леха, залпом осушая чашу и наливая себе еще, вино пришлось ему по вкусу, – они гневались на греков, которые встали у нас на пути.
– Ты повстречал… в море… греков? – деловито осведомился Аргим, в перерывах между словами отрывая своими крепкими зубами по огромному куску мяса от ребер.
– Повстречал, – кивнул Ларин, как ни в чем не бывало, тоже продолжая есть, – и скоро они будут здесь, так что тебе придется их встретить достойно. А их не мало.
Аргим даже ненадолго прекратил жевать, услышав новость.
– С тобой мы всех греков отобьем, Ал-лэк-сей! – проговорил он, еще не до конца поняв, к чему клонит Ларин.
– Наш царь ведь был здесь? – на всякий случай поинтересовался адмирал, словно не был в этом до конца уверен.
Озадаченный конник кивнул.
– Приказал тебе принять командование надо всем войском? – продолжал напускать туману Ларин, дожевывая мясо.
Аргим вновь кивнул.
– А что еще он тебе сообщил?
– Вот ты о чем, – догадался, наконец, скиф, – об этих предателях сарматах, что напали на Крым?
– Именно, – похвалил его за догадливость Ларин, – тебе он приказал охранять побережье, а мне плыть в Крым со всем флотом.
– Как? – не поверил своим ушам Аргим, хотя и понимал, что Ларин не врет и не шутит, – а как же мне без тебя обороняться с моря? Ведь ты говорил, греков много идет.
– Много, – подтворил Леха, ухмыльнувшись, – До шторма было не меньше сотни кораблей. Но боги, кажется, наполовину умерили их пыл.
Аргим посчитал что-то в уме и покачал бородой.
– Все равно немало осталось.
– Оно понятно, – не стал спорить Ларин, – не мало. Я вообще чудом прорвался сквозь их триеры. Однако, сам знаешь, приказ царя это закон.
Ларин доел мясо, выпил еще чашу вина, изрядно захмелев, и продолжал держать речь на стихийно образовавшемся военном совете. От нахлынувших чувств, он стал широко размахивать руками, то и дело, задевая полог юрты.
– Ты уж извини, Аргим, – заявил адмирал, – но, кораблей я тебе оставить не могу. Итак, потерял половину после набега на Одесс.
Аргим молчал, ожидая, чем еще его порадует Ал-лэк-сей.
– Кроме того, и те заберу, что вы сами захватили. А потом в Истр наведаюсь. Туда гонцов послать надо не медля, прямо сейчас, времени мало.
– Мое дело, конечно, степь, – заявил на это Аргим, вытирая руки о штаны, – на земле я отобьюсь от любого врага. Но наступать дальше будет трудно. А без кораблей вообще никак.
– Наступать? – удивился оптимизму главного конника Леха, – да пусть боги пошлют тебе столько сил, чтобы ты мог остановить их и задержать на рубеже реки. По суше сюда идут спартанцы и фиванцы. Конницы я не видел, так что, скорее всего, только пехота.
– Я должен оставить без боя Томы и даже Истр? – не поверил своим ушам Аргим.
– Нет, я этого не говорил, – успокоил его Ларин, – и ничего такого приказывать тебе уже не могу. Бейся, как знаешь, хоть в поле, хоть в крепостях сиди. Главное устье реки не отдавай грекам и продержись до тех пор, пока мы с Иллуром не разделаемся с этими предателями сарматами. Пока не выгоним их из Крыма и время не появиться, вновь здесь очутиться.
Но, несмотря на заверения скифского адмирала о быстрой победе над врагами, по лицу Аргима было ясно, он уверен, – это будет «долгая песня». У степняка быстро поубавилось оптимизма. Впрочем, ненадолго. Выпитое вино сделало свое дело, и вскоре он опять пришел в нужное состояние.
– Ай, Ал-лэк-сей, – заявил он, хлопнув также изрядно принявшего на грудь адмирала по плечу, – Пусть хоть все греки сюда приплывут, всех прогоню обратно или здесь же и останутся!
– Вот эти слова я рад слышать! – приобнял он скифа в свою очередь, – узнаю храброго Аргима. Я сообщу царю, какой ты сильный воин. Да, впрочем, он и сам знает.
Когда сильно захмелевшая троица, откинув полог юрты, показалась на свежем воздухе, уже опускались сумерки. Ларина очень тянуло расслабиться, но подсознательный страх, что греки могут появиться в любой момент и тогда он точно не доплывет до Крыма, заставил его соображать лучше, чем он, казалось, был сейчас способен.
– Аргим, – проговорил он, разглядывая закат над морем, отлично различимый с этого места, – отправь гонца в Истр, пусть готовят флот к выходу. Завтра утром я буду там.
– Послушай, Ал-лэк-сей, – попросил вдруг Аргим таким голосом, что адмирал просто не смог ему отказать, – оставь мне хотя бы несколько кораблей?
– Ладно, – кивнул тяжелой головой адмирал, – забирай те, что вы захватили. Гребцов сам наберешь. Но корабли, что стоят в гавани Истра, извини, возьму с собой. В Крыму тоже будет битва.

Глава пятая
«Скалолазы»

Неожиданный порыв ветра бросил бирему с волны на волну. От удара, такого гулкого, словно корабль ударился о скалу, несколько человек повалилось на палубу, а двое едва не вылетели за борт. Сильно накренившись бирема зачерпнула бортом соленой воды, но, все же выровнялась и небольшой кораблик ходко пошел дальше, пробираясь сквозь ночной мрак к своей цели.
– Держаться крепче, – приказал Федор, оглядев свое суденышко, наполненное бойцами двух отрядов и гребцами, – недолго осталось.
Ночь выдалась на редкость подходящей для подобного предприятия. Море начинало пениться, предвещая шторм, но пока еще было почти спокойным. Половину луны надежно укрывала настолько плотная мгла, что Федор уже не мог различить на воде второй корабль, приземистый силуэт которого отделился от них буквально пять минут назад. На той биреме находился отряд из десяти человек под командой Ксенбала, – опытного бойца, покорявшего вместе с Чайкой и Летисом васконов. Его целью была дальняя оконечность «морской» стены. Бойцам Ксенбала предстояло высадиться там, где тянулись внешние торговые пирсы, опустевшие с началом войны. Никаких других кораблей в эту ночь согласно тайному приказу Гасдрубала в прилегавшей акватории не было.
На биреме Федора разместилось два отряда – еще одного «бывалого» бойца по имени Урад и отряд самого Чайки, в каждом было по восемь человек. Себе Федор, ясное дело, отобрал самых лучших. Под его началом служили только самые опытные и толковые «скалолазы», обвешанные сейчас веревками с крюками и готовые в любой момент прыгнуть на отвесную стену, прицепившись к ней мертвой хваткой, словно настоящие пауки. Из снаряжения взяли только крюки, короткие мечи (любимые фалькаты пришлось оставить, – слишком тяжелы) и кинжалы. Зато последних имелось у каждого в избытке, по два или три на брата. Лишь у одного имелся короткий лук, да и то на всякий случай. Пока стену не одолеют. Взяли также несколько узких веревочных лестниц.
Все были одеты словно обычные ремесленники: туники, простые темные хитоны, крепкие сандалии. Только широкие кожаные ремни, перехватывавшие грудь, пояс и лодыжки немного смазывали общую картину. А также металлическое кольцо на груди, сквозь которое был продет грубо сработанный кузнецами по заданию Федора «крюк-карабин» и короткий деревянный молоток для забивания кольев, накрепко привязанный к поясу. Но в целом: встретишь такого в толпе и, ни за что не узнаешь, что перед тобой солдат армии Ганибалла. Так, обычный мастер своего дела. Кожевник или гончар, а может оружейных дел мастер. Одним словом, – ремесленник. Даже Летиса приодели. В широком зеленом балахоне, перехваченном ремнями, и невысоком колпаке, он был похож на гнома-переростка, склонного к занятиям благородной торговлей. Понятное дело погрузка на корабли также прошла тайно, в полной темноте и подальше от любопытных глаз, – на самом отдаленном пирсе.
Время шло. Неразличимая на морской глади бирема кралась к видневшейся впереди на фоне темного неба громаде, – неприступной стене Карфагена. Защитники города упрощали задачу Федору, время от времени пуская зажигательные стрелы вдоль стены, чтобы хоть ненадолго осветить ее. Кое-где с моря были видны мерцающие огоньки, – это горели жаровни, у которых грелись воины. С неба вскоре начал накрапывать дождик, к счастью мелкий и не слишком упорный. Он, то окатывал «спецназовцев» слабыми каплями, то вовсе прекращался.
– Накройте горшки получше! – приказал Чайка. Кроме дождя, то и дело волны перехлестывали через борт, не оставляя шансов «ремесленникам» добраться до цели сухими.
Федор, стоя на носу утлого суденышка, смотрел вперед на выраставшую в размерах стену, и размышлял о своих шансах подняться на эту громадину. Шансы были небольшие, но были. Тем более, что отступать все равно уже было поздно. Он либо поднимется на эту стену, либо здесь же и останется.
Перед выступлением Федор внимательно изучал чертежи укреплений Карфагена, доставленные ему от самого Гасдрубала, и пришел к выводу, что отряд Урада он высадит у древней разбитой пристани, построенной едва ли не во времена царицы Элиссы. Пристань уже давно не использовалась и представляла собой остатки каменной ступеньки у подножия стены, разрушенной людьми. Все деревянные надстройки были с нее сняты, а проход внутрь сквозь толщу стены заложен камнями. Собственно, снаружи осталось только метров десять камня, обглоданного водой и ветрами. Не бог весть что, но для людей, возжелавших посреди ночи тайно пробраться в закрытый город, хотя бы есть за что зацепиться и откуда начать свое восхождение. Да и находились эти обломки довольно близко к берегу, занятому войсками Гасдрубала. Отсюда Федор и решил начать высадку десанта.
– Отряду Урада приготовиться, – приказал он, когда бирема на веслах неслышно подобралась почти к самым стенам.
Чайка, впрочем, как и все остальные, напряжено вглядывался то в приближавшуюся громаду стены, то посматривал наверх, где изредка чертили небо «осветительные ракеты». К счастью усилившийся дождь, ветер и темнота делали свое дело. Стрелы гасли, пролетев едва ли половину расстояния.
– Вот она, – первым обломки древней пристани заметил Летис, указав на камни, показавшиеся из темноты в опасной близости от корабля.
– Вперед, – коротко скомандовал Федор, – горшок не забудьте.
Урад молча кивнул и, закинув наглухо запечатанный горшок в специальной кожаной обвязке себе за спину, первым спрыгнул на мокрые камни.
Все действия, время и место встречи, были оговорены заранее. Еще на берегу. Когда бойцы, наконец, узнали, что им предстоит путешествие не в далекую Нумидию, а, более близкий, но оттого не менее опасный путь, – удивлению не было предела. Однако, осознав, какая задача на них возложена, никто и не вздумал выражать недовольство. Тем более, что солдатам, хоть и наемным, это не разрешалось. Напротив, все были единодушны и верили, что такой командир, как Федор приведет их к победе и зря на смерть посылать не будет. Тем более, что он сам вел их в бой. Это ощущение окрепло, после того, как Федор распределил задачи.
Людям Урада предстояло выполнить две задачи сразу: пробраться в город и устроить отвлекающий маневр. «Небольшой взрывчик», как называл это Федор про себя. Причем сделать это нужно было в любом случае, даже если все пройдет гладко. Пороха у него, к сожалению, не имелось. Зато были зажигательные горшки для баллист. Командирам двух групп было дано задние, – устроить небольшой пожар, чтобы отвлечь внимание стражников, сбив их с толку. Враг не должен был точно знать, сколько групп прорвалось в город. Федор приказал взять с собой по одному горшку всем отрядам, но сам намеревался пустить его в ход только в случае каких-либо проблем. Люди же Урада и Ксенбала рисковали собой, в том числе для того, чтобы отряд командующего западным фронтом под шумок наверняка пробрался в город.
Чтобы как-то компенсировать этот риск, Федор выбрал для себя самое трудное, – высадиться, практически, на саму стену с корабля. Никаких внешних пристаней на данном участке больше не имелось. Поэтому и набрал себе «бывалых альпинистов».
Один за другим, бойцы Урада покинули бирему, растворившись в ночи, словно черные кошки. Когда последний солдат в облачении ремесленника спрыгнул с качавшегося борта биремы на мокрые камни и чудом удержался на них, поскользнувшись и едва не рухнув в море, Федор махнул рукой, дав знак стоявшему в трех шагах капитану:
– Отчаливаем.
Бирема, заработав веслами с одного борта, тотчас пришла в движение и отделилась от разрушенного временем пирса, оставив десантников наедине со стихией и каменой стеной. Несмотря на кромешный мрак, Чайке показалось, что несколько человек уже карабкались по стене, осторожно вбивая в нее клинья и цепляясь за них крюками.
Пока они плыли положенное расстояние вдоль стены, едва не цепляясь за нее бортом, Федор видел несколько зажигательных стрел, прочертивших небо над головой. Как и полагалось, они быстро погасли. Дождь шел уже достаточно сильный, а море слегка штормило. Погода делала свое дело, играя на руку диверсантам Гасдрубала.
– Еще рано, возьми чуть правее, – приказал он капитану, когда очередная волна едва не кинула их на стену, обдав брызгами.
Вконец промокший Летис громко выругался, позабыв об осторожности.
– Что за погода! Боги позабыли о нас, Федор. Почему? Разве мы не принесли хорошую жертву?
– Не гневи богов, – успокоил друга Чайка, вглядываясь во мрак и пытаясь разглядеть намеченное для высадки место, – погода отличная. Именно такая нам и нужна. Дождь, шум прибоя и мрак.
Он посмотрел на недовольного товарища и добавил.
– Если бы светла луна и стояла тихая ночь, на нас бы уже падали горшки с горящей смолой и сотнями сыпались стрелы. А мы давно рассекаем под самым носом у бойцов сената и никто из них пока, хвала богам, не знает об этом. Надеюсь, и дальше так пойдет.
Когда корабль прошел еще сотню метров, Чайка, наконец, определился.
– Сбрось ход и причаливай, – бросил он капитану, – подходи как можно ближе к стене.
Гребцы на веслах ненадолго замерли, затормозив движение небольшого судна, а затем стали аккуратно подводить его к выступавшей прямо из воды стене. Большая часть стен Карфагена находилась на удалении от берега, но на участке высадки двух первых групп десанта она примыкала к воде. На то и был расчет.
Прибой крепчал, волны раскачивали судно, грозя разбить его в щепки о камень. К счастью, капитан был опытным и дело свое знал. Бирема медленно приблизилась к стене, почти остановившись.
– Начнем, пожалуй, – решил Федор и, махнув рукой, дал сигнал к высадке, пробормотав вполголоса по-русски, – пошли, ребята.
Стена была сложена из мощных каменных блоков, выработанных на каменоломнях, что находились неподалеку от Карфагена. Финикийцы слыли известными каменотесами на всем побережье Обитаемого моря. Глыбы у основания были огромными и почти ровной формы, но при этом время и ветер свое дело сделали, – скрепляющий их раствор повсеместно обсыпался. Поэтому щелей для того чтобы вбить кол и загнать крюк с веревкой, или даже поставить ногу, было предостаточно. Особенно в самом низу.
Поэтому его бойцы, уже имевшие опыт скалолазания, без особого труда закрепились на стене, пока бирема медленно проплывала мимо. Первая тройка просто слилась с мокрым камнем, быстро нащупав в широких щелях опору для своих ног и рук. Вскоре еще трое оказались на стене, и Федор уже приготовился сам покинуть корабль вслед за Летисом, как раздался сдавленный крик. С ним почти слился второй. Сразу двое сорвались в воду.
– А ну табань! – рявкнул Федор, – человек за бортом.
Капитан тоже был не глухой и не успел Федор договорить свой приказ, как в воду полетели веревки, а бирема сбросила ход. Несмотря на темноту и волнение, они успели быстро выловить обоих бойцов, и даже не разбить бирему о камни. Видеть в темноте Федор уже привык лучше кошки. Из-за нависавшей опасности все его чувства обострились. Казалось, он слышал сейчас сквозь ветер все, что происходило вокруг метров на сто, и видел сквозь мрак примерно также.
– Живы? – коротко уточнил Федор, оглядев промокших до нитки «ремесленников», – ну, тогда быстро на стену, времени нет. Отогреемся, когда окажемся за стеной.
И взглядом указал в направлении препятствия, которое было еще не взято. Оба бойца, переглянувшись, как могли, вытерли руки, чтобы не соскользнуть со второй попытки, и, оттолкнувшись от борта, вновь прилипли к стене. Оба тут же загнали в нее по колу, закрепившись для верности.
Федор выждал еще мгновение, больше никто не обрушился в воду, и сказал смотревшему на него Летису.
– Пора и нам за работу. Давай вперед, а я за тобой.
Здоровяк, давно ждавший, команды нащупал на стене каменную полку и, с кинжалом в руке шагнув во мрак, отделился от корабля. На спине у Летиса была привязана узкая, но прочная веревочная лестница длинной в десяток метров. Федор успел заметить, как его друг вогнал кинжал в щель и второй рукой потянулся выше, нащупывая опору для движения вверх. Не успел силуэт Летиса окончательно исчезнуть во мраке, как Федор, поправив закрепленный на спине горшок с зажигательной смесью, тоже шагнул навстречу судьбе.
Бирема ушла во тьму. Ходившая ходуном палуба под ногами пропала и теперь казалась Чайке просто образцом твердости. Особенно после того, как его правая нога соскользнула с мокрого камня. Но он успел подобно Летису вогнать короткий и широкий кинжал, – ничего лучше для этих целей не нашлось во время сборов, – в расщелину между камнями и удержался. От этого движения зажигательный горшок качнулся в сторону и звонко ударился о камень. Но, к счастью, не раскололся.
Крепко выругавшись во весь голос, благо шум волн заглушал здесь все звуки, Федор вернул ногу на место. Отдышался, постояв немного на каменной полке и слушая шум прибоя. Затем запрокинул голову, пытаясь рассмотреть край стены, но ничего не увидел. До него еще было, как до луны. Между тем, время неумолимо приближалось к рассвету. Небо пока было затянуто низкими тучам. Но, дождь когда-нибудь кончится. А Федор вовсе не хотел, чтобы первые лучи солнца застали всю его группу где-нибудь на середине стены, сделав отличной мишенью для лучников сената. Чайка предпочитал погибнуть смертью героя, не говоря уже о том, что сейчас даже эта перспектива ему не нравилась. Ему нужно было не просто избежать смерти, а найти и спасти свою семью. Поэтому Федор усилием воли отогнал мысли о поражении, встряхнулся.
– Ладно, не Монблан и Джомолунгма, взберемся как-нибудь, – пробормотал он, подбадривая себя, осторожно потянулся вверх и стал медленно нащупывать новую расщелину. А когда нащупал, то вогнал в нее кинжал и подтянулся, одновременно отыскав удобный упор для ноги, – и не такие высоты брали.
Не став уточнять, где именно он побеждал стену выше, чем карфагенская, Федор медленно и осторожно прополз по стене вверх несколько метров и здесь дал себе первую небольшую передышку. Осматриваться было еще рано, – все равно ничего не видать, даже Летиса, который карабкался вверх где-то поблизости. Зато нужно было закрепить достигнутый успех, причем в прямом смысле, чтобы не свалиться обратно в воду.
Держась крепко одной рукой с кинжалом и ногами, – пока что Федор продвигался только с помощью лезвия и своей ловкости, – он осторожно вытащил из узкого кармана заранее приготовленный колышек, загнутый на конце. Кол был выкован по его приказу из металла, как и еще несколько десятков таких же, для неизвестных кузнецам целей. Чайка дал им только размеры, а посвящать в детали, понятное дело, не стал. Да те и не спрашивали. Их дело маленькое, – делай, что велено.
Вытащив кол, он засунул его в узкую расщелину меж каменных блоков стены и, подтянув болтавшийся на поясе молоточек, забил как можно глубже. Подергал, хорошо ли забил. Кол не вынимался, засел крепко. Удовлетворенный делами своих рук, Федор сначала надел на него свою единственную веревку с петлей на конце, другой конец которой был закреплен у него на широком кожаном поясе. А потом зацепил за него и «крюк-карабин». Теперь можно было ползти дальше, но даже в том случае, если он сорвется, то пролетит вниз ровно до этого кола и не свалиться в воду. Веревка была прочная, выдержит. Длинной от силы метров пять, так что падать не высоко. Да и слететь с крюка вниз не должна, – загнутый конец помешает. А вот сдернуть ее, если изловчиться, сверху было еще можно.
Успокоившись, Федор решил провести ходовые испытания и, отдохнув немного, рассмотреть Летиса, если повезет, – ему послышались какие-то звуки, похожие на те, что он только что издавал сам. То ли здоровяк сейчас также закреплялся, чтобы не рухнуть в воду, откуда он вряд ли выберется, то ли Федору примерещилось, но толком он ничего не разглядел. Где сейчас находился Летис, выше или ниже чем он, Федор так и не увидел.
«Наверное, ниже, – решил командир отряда, – он, конечно, сильный парень, но не слишком расторопный. Будем надеяться, что все же успеет добраться до самого верха вместе с остальными. Там он нам очень пригодиться».
Подумав так, Чайка осторожно отпустил руки. Сначала одну, без кинжала, а потом и другую, лишь упершись ногами в камень и повиснув на кожаной обвязке. «Крюк-карабин» выдержал. Федор даже расслабил ноги, – ремни на груди больно впились в подмышки. Дождь продолжал моросить, почти не давая согреться, но Чайка был так увлечен процессом, что не обращал на него никакого внимания. Интересное было ощущение: висеть над морем на одном крюке без помощи руки ног. А вдруг сейчас подломиться… или ремень порвется… и лететь тогда вниз… камнем. Но, ремни не порвались, а крюк выдержал.
– Отлично, – выдохнул Федор, вновь с облегчением нащупывая ногами каменный упор, – пора и дальше двигаться. Время не ждет.
И он пополз вверх, вновь вспомнив про Летиса. Физическая сила здесь действительно нужна была не малая. Руки и ноги постоянно напряжены, продвигаться приходилось на ощупь, а отдыхать можно было редко. Да еще этот чертов горшок, постоянно норовил удариться об стену. Но Федор карабкался вверх, словно заправский альпинист, возжелавший пойти на ночное восхождение и к рассвету быть на вершине Эвереста. На спор и без кислорода.
Когда ему удалось преодолеть еще метров семь, он стал замечать слабые мерцающие огни далеко верху. К счастью эти огни, – Чайка был уверен, что это жаровни охранников, – находились довольно далеко справа и слева от того места, где он хотел преодолеть стену. Честно говоря, он уже чертовски устал и несколько раз едва не сорвался, чудом удержавшись на стене. Появление огней, пусть и означавших опасность, говорило также о том, что стена не бесконечна.
– Еще немного, – подбодрил себя Чайка, вбивая меж камней еще один крюк, и вывешивая свое уставшее тело над морем – и мы на месте. Но сейчас, надо еще чуток отдохнуть. А потом последний рывок на вершину.
Он уже настолько утерял чувство опасности, что откинул голову, и даже поболтал в воздухе ногами в плотно прилегавших сандалиях. Дождь прекратился. Ветер также почти стих. Лишь шум моря продолжал напоминать о том, что внизу существует стихия, так и не разгулявшаяся до урагана. Но, уставшего Федора это долгожданное затишье уже не волновало. Он настолько обессилел, что страх в его душе притупился. И в этот момент раздался сдавленный крик. Кто-то из его людей сорвался со стены и рухнул вниз. Вслед за криком раздался всплеск, ясно сообщивший о том, что боец не прикрепился к стене, как было приказано. Или подвело снаряжение.
– Черт побери, – очнулся Федор, пытаясь разглядеть, что происходит внизу, – говорил же, все проверить перед выходом.
Но горевать было поздно. Помочь своему бойцу он уже ничем не мог. Если тот выплывет, это окажется большим чудом.
Этот случай заставил его вспомнить о том, что он не в одиночку штурмует вражескую цитадель, а командует отрядом. Даже тремя отрядами сразу. И Чайка вновь попытался разыскать глазами Летиса и приблизиться к нему еще до того, как взберется на стену. В этот момент ветер разогнал облака, и в просвет ненадолго показалась луна, осветив Карфаген. К своему удивлению Федор заметил мощную фигуру, карабкавшуюся вверх метрах в четырех выше него. И еще несколько силуэтов дальше по стене, примерно на одном уровне с собой. Насколько Федор смог разглядеть, Летис уже почти добрался до края стены, ему оставалось каких-то три метра. Там он вдруг остановился и завозился со снаряжением. До Чайки вскоре долетел какой-то стук.
«Закрепляется, – подумал он, прислушиваясь к тому, что твориться на стенах и к своей радости не услышав ничего особенного, словно сдавленный крик сорвавшегося бойца не достиг ушей охранников, – хотя с такой скоростью мог бы уже и до гребня добраться. Впрочем, молодец, нас поджидает».
И он направился к Летису, выталкивая непослушное тело вверх и в сторону, чтобы сместиться со своей траектории. Перемещаясь таким образом, он едва не сорвался, но забив еще один крюк, и, преодолев несколько метров выщербленной каменой стены с помощью крепкого кинжала, вскоре оказался прямо под ним. К своему удивлению, протянув руку, Федор нащупал веревочную лестницу.
– Летис! – позвал он сдавленным шепотом, боясь, что его уже могут услышать охранники, – Летис!
– А, это ты, – выдохнул Летис, скорее узнав по голосу, чем разглядев под собой друга, – поднимайся. Я прикрепил лестницу.
Федор, не веря своему счастью, сдернул веревку с крюка и, целиком полагаясь на работу друга, быстро преодолел несколько метров, оказавшись рядом с сопевшим от усталости Летисом.
– Да ты просто молодец, – похвалил Федор, покачиваясь на узкой веревке, – вот бы остальные так же быстро поднялись.
– Я уже крикнул соседнему бойцу, чтобы он полз ко мне, – удивил его неожиданной сообразительностью Летис, – когда ты появился, я думал, что это он.
– А кто сорвался? – вопросил Федор, поглядывая снизу вверх на расплывчатый силуэт здоровяка.
– Не знаю, – просто ответил тот, – не видно ничего.
– До гребня уже совсем близко, – поделился мыслями Федор, – надо побыстрее добраться туда. Если выйдет закрепить лестницу и втянуть остальных.
– Идем вдвоем? – деловито осведомился Летис.
– Давай подождем хотя бы одного бойца, – решил Федор, после недолгих размышлений, – втроем все же легче. Мало ли что.
Так они висели, молча, минут десять, пока не послышался лязг кинжала, вгоняемого в щель меж камней. Вскоре рядом показался силуэт уставшего «ремесленника», а, спустя минуту, – Федор не успел толком расспросить своего бойца насчет остальных, – под ним засопел еще один спецназовец.
– Ну, все, – решил Федор, собрав четверых в одном месте, – дальше ждать нельзя. Остальные доберутся как-нибудь сами. Летис поднимайся на стену. Только… тихо.
Летис кивнул. Федор скорее догадался об этом, чем увидел, – вокруг все еще было темно, ведь благоволившая к ним луна, стараниями небесной царицы Таннит, вновь спряталась за облака. Но рассвет приближался. Бойцы находились уже под самым гребнем стены и до чуткого слуха Чайки, сквозь плеск волн, стали долетать и редкие шумы ночного города. Карфаген был осажден и ночью здесь спали далеко не все.
Силуэт здоровяка, закрепившегося на самом верху веревочной лестницы, вскоре исчез из вида. Дав ему не больше минуты, Федор последовал за ним. Еще два бойца также должны были поддержать группу прорыва и обеспечить остальным возможность подняться быстрее.
Легко преодолев по узкой веревочной лестнице метра четыре стены, – по сравнению с тем, как он поднимался до сих пор, это было просто мгновенно, – Федор вновь разглядел Летиса, в тот момент как гигант отделился от стены и перевалился через каменное ограждение. На фоне светлеющего неба он стал ненадолго заметен. Подождав еще секунд двадцать, – все было тихо, – Федор вновь «вышел» на стену с кинжалом, поскольку лестница закончилась, но, к своей радости нащупал веревку, заботливо прикрепленную Летисом. «Да здоровяк просто незаменим, – похвалил больше себя, чем своего друга Чайка, – я не зря взял с собой именно его».
И, схватившись за веревку, он вдвое быстрее добрался до самого верха. Здесь, нащупав край стены, Федор подтянулся и перебросил свое изможденное тело в бойницу между двумя массивными зубцами. А когда он в изнеможении распрямился, прислонившись к стене спиной, и ощутил под собой столь желанную горизонтальную твердь, то испытал настоящее блаженство. Рядом с ним, слившись со стеной насколько это было возможно, сопел Летис. А впереди, прямо под ними, раскинулась торговая гавань Карфагена, погруженная сейчас во мрак. Кое-где, в прочем, она была освещена тусклыми факелами и жаровнями, свет от которых выхватывал из темноты то часть стены, то нескольких стражников, то корпус «круглого» торгового корабля.
Когда то, много лет назад, в трюме именно такого «зерновоза» приплыл сюда беглый римский опцион Федор Тертуллиий Чайка в поисках спасения и поддержки. И получил все это из рук сенатора Магона, того самого, убить которого сейчас желал ничуть не меньше чем своего «родственника» Марцелла.
«Как порой в жизни все быстро меняется, – подумал Федор, на мгновение предавшийся воспоминаниям и тут же отогнавший их, – много воды утекло. Но, философией займемся позже. Сначала война».
Отдышавшись, он бросил беглый взгляд по сторонам, отметив, что ближайшая жаровня находилась почти в сотне метров справа. Там грели руки четверо бойцов сената с полном обмундировании, прислонив щиты и копья к стене. Вся остальная часть стены тонула в темноте. Возможно, там тоже кто-то был. Но костер мешал это увидеть, сгущая мрак вокруг себя. Слева на широкой стене, метрах в двадцати, возвышалась какая-то постройка, похожая на небольшой амбар. Ее силуэт был виден с отсветах другого костра, горевшего примерно там, где должны была выбраться наверх группа Урада. Амбар закрывал от света «точку перехода» группы самого Федора, но мог стать препятствием на пути другой группы.
«Не повезло ребятам, – покачал головой Федор, разглядывая, нет ли у непонятного строения людей, – пусть боги сделают их невидимками и ослепят стражников хоть ненадолго».
Приглядываясь к этому амбару, Федор заметил длинную балку, выходившую из него и нависавшую над мостовой, а также веревки, свисавшие вниз до самого пирса. Судя по всему, это был какой-то механизм, для поднятия тяжестей на стену, наподобие тех, что регулярно придумывал хитроумный Архимед в далеких Сиракузах. Сейчас у загадочного амбара никого было не видно, значит, он не представлял стратегического значения. Впрочем, расслабляться было еще рано. Несмотря на всеобщее спокойствие и на давнее отсутствие штурмов, Федор был далек от мысли, что стражники здесь вообще не делают обходов. Рано или поздно, кто-то должен был проявиться.
В этот момент рядом с ним плюхнулось на камни разгоряченное тело третьего бойца, а вслед за ним и четвертого, втащившего за собой с глухим стуком веревочную лестницу, как приказал ему Федор перед началом «восхождения на вершину».
– Все? – уточнил Федор у замыкающего.
– Я шел последним, – сообщил тот, сбросив себе под ноги моток с лестницей. Он с радостью опустился на камни и, расслабляя уставшую спину, добавил, – остальные поднимаются левее.
– Отдышись немного, а потом за мной, – приказал уже отдохнувший Федор и, хлопнув Летиса по плечу, добавил, – а ты бери лестницу. Пойдем, перевесим ее, чтобы бойцы поднялись быстрее.
Летис немедленно выполнил приказ и, схватив в охапку клубок обмотанных веревкой ступенек, словно немой призрак неслышно последовал вслед за Федором. Вообще, Чайка должен был признать, пока что здоровяк, от которого обычно было много шума, пока вел себя более чем незаметно.
Вскоре они были у амбара, почти перегородившего проход по стене. Здесь людей не было, но выглянув из-за стены, Чайка заметил метрах в тридцати каменную лестницу, что вела со стены в низ. На ней была сделана смотровая площадка для наблюдения за внутренней бухтой. Там, в чашеобразной жаровне, горел костер, у которого собралось сразу человек десять. Все были тяжеловооруженными пехотинцами в полном облачении. Они ели мясо, пили вино и хохотали, рассказывая друг другу байки, но, по всему было видно, что трапеза походила к концу и вскоре они должны были разойтись по своим постам.
– Так вот почему тут так пустынно, – с удовольствием отметил Федор, и, обернувшись к застывшему за спиной Летису, приказал, – дальше нельзя, крепи лестницу здесь.
– Но, они поднимаются дальше, – уверенно заявил здоровяк, – я видел. Надо пройти вперед.
– Ничего не поделаешь, – успокоил его Федор, вновь скрываясь за амбаром, – им придется доползти сюда. Все легче будет. А впереди нас ждет слишком теплый прием, от которого я предпочитаю пока отказаться.
Впрочем, по наблюдениям Федора, были и хорошие новости. Этот костер горел ближе, чем ему показалось вначале, а значит дальше, где должен был подниматься Урад со своими людьми, опять тянулась полоса мрака. Они вполне могли проскочить.
Летис больше не спорил. Он вогнал пару кинжалов в стену, – крюки закончились, – и примотал к ним конец веревочной лестницы, скинув ее во мрак. Ступеньки глухо стукнули несколько раз о камень, пока лестница перестал раскачиваться.
– Осторожнее, – сдавленным шепотом прохрипел Федор, – у нас тут под боком слишком много лишних ушей.
Он даже выглянул из-за угла, бросив быстрый взгляд в сторону балагуривших охранников, но те, к счастью, были слишком увлечены собственными разговорами и не обратили на шум никакого внимания. Федор успокоился и мысленно пожелал, чтобы вино у них не кончалось как можно дольше.
– Готово, – сообщил Летис.
– Прикрой меня здесь, – приказал Федор, перелезая через стену и исчезая во мраке раньше, чем Летис успел что-либо спросить, – если появятся стражники, дай знать.
Мешавший горшок он тоже на время поручил Летису.
Быстро перебирая руками и ногами, Чайка вскоре оказался на несколько метров ниже гребня стены. Здесь он позволил себе немного пошуметь, другого выхода не было: ни рации, ни сигнальных ракет он не имел.
– Эй, – крикнул Федор в темноту, – это я, Федор Чайка. Есть тут кто?
Неожиданно совсем рядом с ним, даже чуть выше раздался голос.
– Я тут. Это Харит.
– Понял, – подтвердил контакт командующий западного фронта, – а где остальные?
– Тоже здесь, мы решили подниматься все вместе. Кроме Агуна… он сорвался.
– Ясно, – Федор даже не ожидал такой удачи, уже приготовившись собирать всех до самого рассвета, – перемещайтесь все сюда. Здесь веревочная лестница. По ней вы быстро подниметесь прямо на стену. Все остальные уже там.
Когда Харит оказался на лестнице, Чайка приказал ему подождать здесь остальных, а сам пополз обратно. Под весом двух человек лестница нещадно трещала и стонала, грозя оборваться. Оказавшись на верху, Чайка проверил крепление и понял, что кинжалы уже наполовину выскочили из своего углубления.
– Закрепи получше, а то сорвется, – приказал Федор.
Летис мощным ударом вновь вогнал кинжалы в щель, а затем еще привязал конец лестницы веревкой к массивному металлическому крюку, торчавшему из стены амбара. Тот был словно специально сделан для того, чтобы привязывать сюда веревки. А те, что свешивались с массивной балки вниз, пропущенные через блок, похоже, оканчивались то ли на краю пристани, то ли были прикреплены на корме стоявшего внизу корабля. Это еще больше утвердило Федора во мнении, что с их помощью сюда втаскивали тяжеленные мешки или ящики.
Пока Летис возился, Чайка вновь выглянул из-за стены строения, проверив, что делают охранники. Тех стало меньше. Это насторожило Федора, который даже схватился за кинжал, ожидая внезапного появления гостей, провороненных Летисом, но вскоре успокоился. Пятна четырех факелов колыхались в темноте, уплывая вниз по лестнице. «Отлично, – отметил с удовлетворением Федор, – значит это стража с нижнего уровня».
В этот момент к амбару прокралось две тени, в которых Чайка опознал своих. Приказав обоим охранять подходы с двух сторон, сам он вернулся к стене, рядом с которой уже стоял Харит, тяжело дыша. Вскоре на ней показались еще двое «ремесленников». Выслушав рассказ о том, как сорвался Агун, Федор покачал головой и коротко сказал:
– Его не вернешь, а нам нужно топиться, – он поднял руку, указав на светлеющее небо, – Уже близко рассвет.
Их разговор прервал сдавленный шепот наблюдателя, что следил за «пикником» пехотинцев на смотровой площадке.
– Снизу приближается стража.
– Справа тоже какое-то шевеление. Похоже, идет патруль.
Федор напрягся, нужно было принимать решение, что делать дальше. И на это у него было всего несколько секунд.
Внезапно в двухстах метрах левее того места, где прятался отряд Чайки, вспыхнуло яркое пламя, разлившись по стене. Это было похоже на мгновенный восход солнца, разорвавший тьму и осветивший эту часть гавани.
– Вовремя Урад сработал, – выдохнул Федор, за время вспышки отметивший все детали вокруг: четырех пехотинцев, поднимавшихся в его сторону слева, отряд бойцов сената на стене справа, человек десять у подножия лестницы и гавань внизу, запруженную кораблями. Веревки, свисавшие от амбара, были привязаны к корме «зерновоза».
Однако, не только Чайка заметил своих врагов, но и солдаты патрулей сената смогли увидеть чужаков на стене. Заметив их, они вскинули оружие и с криками устремились вверх.
– Похоже, – воскликнул Федор, закидывая горшок за спину, – становиться слишком людно. За мной, ребята.
И первым шагнул на край стены, схватившись за свисавшую веревку.

Глава шестая
«И снова Крым»

В Истре он оставался недолго, – с минуты на минуту могли появиться остатки греческого флота, а Ларин не горел желанием встречаться с ним еще раз. Грозный адмирал понимал, что, несмотря на давно ожидаемое нападение этой армады, которое могло сильно осложнить ситуацию в Малой Скифии, главное сражение сейчас происходило в Крыму и окрестных степях. А значит, надо было постараться довести туда как можно больше кораблей без потерь, поскольку сарматам помогали давние враги царя Иллура, – боспорские греки. А в Боспорском царстве, хоть и не так много, как в самой Греции, но корабли тоже имелись. И, судя по всему, эти корабли беспокоили сейчас своими нападениями все скифские порты и даже хорошо укрепленный Херсонес, из которого Иллур, выгнав греков, сделал одну из мощнейших военно-морских баз собственного флота в Крыму.
Предавшись ненадолго воспоминаниям, Леха лишний раз пожалел, что не удалось в том давнем походе полностью сломить Боспор. Тогда скифы пронеслись огненным смерчем по землям этого царства и выпустили немало греческой крови, но главные города устояли, оказавшись не по зубам конной армии, лишенной обоза и осадных машин. «Ну да ничего, – мысленно пригрозил Ларин боспорским грекам, вцепившись в ограждение палубы и вперив свой взгляд в исчезавшие берега, – скоро я вернусь, и второго шанса у вас не будет. Сотру все города к чертовой матери, а корабли сожгу. Пришла пора повывести всю греческую нечисть с наших крымских границ, а потом и сюда вернемся».
Ларин стоял на корме «Узунлара», наблюдая как его выросшая в размерах эскадра, покидает берега Малой Скифии. Он забрал с собой почти все корабли, которые нашел в Истре и еще несколько снял с патрулирования дельты, оставив там лишь биремы для переброски пехотинцев, разведки и организации сообщения между опорными пунктами. Своим приказом Иллур избавил его от необходимости беспокоиться об удержании дельты реки, эта задача теперь была возложена на Аргима. Ларин понимал, что без большого количества кораблей дельту не удержать, но выхода не было. Из Аргима адмирал никакой, он словно родился в седле, а Токсара Ларин забрал с собой. Вот и выходило, что на море командовать некому. Впрочем, адмирал был уверен, что поступил верно, – в случае чего конная армия Аргима даст бой на берегу, а если надо, то и втянется в маневренную войну вдоль всего побережья, но легко захватить грекам его не удастся. Правда, они какое-то время будут главенствовать на море, но с этим пока приходилось смириться.
– Дайте срок, – пообещал Ларин на удивление пустынному горизонту, словно греки, испугавшись гнева Посейдона, вообще решили оставить Ларина и его корабли в покое, удовольствовавшись возвратом испепеленного Одесса, – я сюда еще вернусь и поквитаюсь за все, что вы тут натворите.
А в том, что греки, дождавшись фиванцев и спартанцев, вскоре попытаются устроить тут «выжженную землю», навалившись всем миром, посуху и поморю, Ларин не сомневался. Просто сейчас они видимо зализывали раны и проводили разведку, прикидывая с чего начать. Так или иначе, эта задержка вышла Ларину на руку. Он успел сообщить последние новости Аргиму и настроить его на правильную войну, а сам собрать корабли и выйти в море, выполняя царский указ. Впрочем, насчет места пребывания остатков флотилии греков, были у Ларина и еще мысли. Одна из них, – крайне неприятная.
«Кто знает, – размышлял адмирал, рассматривая морские просторы и прохаживаясь вместе с Токсаром по палубе квинкеремы, что набрав ветер парусами, ходко шла по волнам, – может они вовсе не сюда плыли и случайно на меня нарвались. Может, они дальше по морю в сторону Крыма направились и уже давно обогнали меня, не тратя сил на захват побережья?».
Он поделился своими соображениями со спутником.
– Может и так, – кивнул, поразмыслив бородатый скиф, поглаживая висевший на поясе топорик, – хотя, мне думается, что они все же сначала попробуют отбить Томы и побережье. Крым далеко.
– Не дальше, чем отсюда до Греции плыть, – возразил адмирал, нахмурившись, – для них море родная стихия. Могли уже туда часть кораблей отправить, тем более, что вдоль берега плыть не надо. Можно и напрямки, в открытое море. Так мы их и просмотрели.
– Подождем, – рассудил Токсар, – скоро сами там будем. Все и узнаем.
– Подождем, – согласился адмирал, пересчитывая свои корабли, которых набралось чуть больше двадцати, из которых шесть были квинкеремами, а остальные триерами, – больше нам ничего не остается.
Было раннее утро, солнце еще вязло в мутной дымке, словно не решаясь подняться на небосвод повыше.
– Смотри в оба, – приказал адмирал, не спавший всю ночь, которую не пожелал терять на сон, потратив на сборы своей флотилии, – а я пойду, вздремну. Если появиться что на горизонте, буди.
Токсар молча, кивнул. А Ларин, обойдя баллисту и возившихся у нее артиллеристов, спустился по скрипучей лестнице к своему жесткому топчану. Едва отстегнув меч, он рухнул на него даже не сняв сапоги. «Хорошо, что я взял с собой Токсара, – похвалил он себя за находчивость, – есть на кого оставить командование». И мгновенно уснул, с наслаждением захрапев.
На палубу Ларин выбрался только к вечеру, – никто его не побеспокоил за это время. Там он нашел только капитана, Токсар был где-то внизу. На палубе царила привычная походная суета, но никаких особых приготовлений к бою Леха не заметил.
– Ну, как проходит плавание? – поинтересовался адмирал, проследив за взглядом капитана, взиравшего куда-то вдаль. Корабль окружало открытое море, края которого уже начинали сливаться на горизонте с водой в наступавших сумерках.
– Все спокойно, – отрапортовал Темир.
– Греков нет? – уточнил Леха, изучая лицо скифа.
– С тех пор, как мы удалились от берегов, я видел лишь два одиночных корабля, шедшие нам на встречу, – проговорил Темир, скрестив руки на груди, – куда-то в сторону Вифинии.
– Думаешь, это были греки из Боспора? – приближаясь к борту, осведомился Ларин, которому уже везде мерещились только враги.
– Не знаю, – покачал головой капитан, посмотрев на море, – суда были похожи на греческие, но, кто на них плыл и куда, трудно сказать.
– Что еще ты видел?
– Не так давно справа по борту показался и затем ушел в сторону небольшой караван торговцев. Примерно пять зерновозов.
– Куда они шли? – обернулся Ларин, оторвавшись от созерцания красивейшего заката, что разгорался над почти спокойным морем.
– Думаю, этот торговый караван плыл в сторону Колхиды.
– За золотым руном, что ли? – пошутил Ларин, вспомнивший вдруг греческие басни про аргонавтов.
Но Темир, похоже, не был знаком с этой историей и шутку не оценил. Он озадачено воззрился на своего адмирала, не зная, что и сказать.
– Ладно, не бери в голову, – махнул рукой Леха, – главное, что военных кораблей греков не попадалось. Скажи лучше, когда в Крыму будем?
– Если идти также как сейчас и погода не сменится, – прикинул Темир, посмотрев на быстро темнеющие облака, – то завтра утром можем уже оказаться неподалеку от берегов Херсонеса.
– Давай, давай, – похвалил его Ларин, – туда и держи. Нам как раз в Херсонес надо. Узнаем, где Иллур, там и решим куда дальше плыть.
Токсар все не появлялся и Леха решил в одиночестве пройтись по кораблю, чтобы хоть как-то развлечься и взбодрить команду флагмана, за которым в колонну по два вытянулись все остальные корабли. Увидев капитана морпехов, он приказал ему устроить внеочередные учения и погонять своих бойцов, среди которых, после встречи с последней греческой триерой, появилось много новобранцев. Посмотрев некоторое время на «избиение младенцев» старослужащими, адмирал остался давлен. Среди «молодых» было немало крепких ребят, да и «молодыми» они могли считаться весьма условно. Большинство солдат пополнило ряды морпехов, покинув седла боевых коней, так что им больше приходилось привыкать к морю и палубе корабля, нежели к мечу или топору. Теперь «Узунлар» был вновь полностью укомплектован морскими пехотинцами.
Поверив на всякий случай готовность расчета баллисты, – Ларин велел привести ее в боевое положение, а потом разрядить, – адмирал добрался до носовой части корабля. Там, устроившись по соседству с резной фигурой, украшавшей корабль, Леха вновь устремил свой взгляд в открытое море, погрузившись в воспоминания о прошлой жизни. Ведь там были его родные места. Он вспомнил, как много лет назад где-то неподалеку они с Федором решили отправиться на морскую рыбалку из Туапсе и угодили в шторм, как им тогда показалось. А на самом деле, по воле судьбы, оказались здесь. Это было так давно, что Лехе уже казалось, что он здесь и родился, сразу став скифом. Но память ему не стерли, и бравый адмирал немного погрустил, вспомнив отца и мать, которых уже никогда не увидит, если только не провалится обратно в будущее.
– Чего зря душу бередить, – произнес он вслух по-русски, отгоняя эти мысли, – теперь я скиф. И все тут. Завтра уже дома будем.
Оглянувшись по сторонам, словно боясь, что его кто-то подслушает, Ларин замолчал. Затем, вернувшись в реальность и больше не найдя, чем себя развлечь, он ушел с палубы, оставив общий надзор за капитаном и вновь появившимся Токсаром.
Темир не ошибся. На следующее утро, они увидели желанный берег. Едва хорошо отдохнувший адмирал, и не чаявший что путешествие выйдет столь спокойным, вновь вышел на сырые доски верхней палубы «Узунлара», как заметил вдали коричнево-желтые скалы с пестрыми вкраплениями зелени. С того дня, как он покинул этот благодатный полуостров, пейзаж ничуть не изменился. Леха узнал бы его из тысячи других. Это был Крым.
– Ну, вот мы и дома, – выдохнул Ларин, разглядев на далеком берегу каменные стены Херсонеса.
– Еще не совсем, – услышал он голос Токсара, – посмотрите туда.
Ларин проследил за указующим перстом и слегка нахмурился. Не они одни спешили к стенам Херсонеса этим ранним утром. Пересекая их курс, туда же двигалась флотилия греческих триер. Шли они со стороны Боспора и сомнений в том, чьи это корабли, у адмирала не было никаких.
– Значит, не дадут нам пройти спокойно в родную гавань, – подумал вслух Ларин, но, присмотревшись к противнику и пересчитав корабли, он повеселел, – ну и ладно. Темир, Токсар, готовьтесь к бою! Нам придется сходу вступить в эту войну. Пустим на дно корабли греков, что осмелились прийти сюда всего с десятью триерами, чтобы больше неповадно было.
И добавил, весело посмотрев на своих подчиненных:
– Иллур будет доволен.
Эскадра греков заметила их слишком поздно, потому, что греки смотрели совершено в другую сторону. Ее капитан сам стремился подойти к Херсонесу как можно ближе незамеченным, и был уже почти у скалистых берегов, когда позади него показались скифские корабли. Получив сигнал, флотилия Ларина развернулась в боевой строй и охватила греков полукольцом, отрезая путь в открытое море. У скифского адмирала было вдвое больше кораблей, да к тому же они были крупнее, поэтому он не сомневался в исходе схватки.
– Похоже, здесь намечался неожиданный налет на гавань, – резюмировал адмирал свои наблюдения, – ну что же, я сорву этот план. Не вовремя вы ребята здесь оказались.
Когда расстояние между греками, уже нацелившими свои баллисты на Херсонес, и флотилией Ларина сократилось, адмирал, словно почуяв неладное, отдал новый приказ.
– Пяти кораблям с правого фланга выдвинуться вперед и отрезать им пути к возможному отступлению!
Не успел он приказать это, как греки совершили крутой разворот и направились в обратную сторону. Их предводитель, рассмотрев, наконец, что находится у него за спиной, почел за благо отложить налет на гавань Херсонеса до более удобного случая. Но в планы адмирала не входило, так просто позволить уйти назад гостям из Боспора.
– Ну, уже нет! – возопил Ларин, заметив маневр греческой флотилии, развернувшейся всем строем почти у самых стен каменной крепости, – пожаловали в гости, так гулять будем. Открыть огонь из всех орудий!
Расстояние уже позволяло и скифские артиллеристы, у которых солнце было за спиной, отлично видели свои цели. Конечно, греки тоже не вчера родились и маневрировали отменно, пытаясь уйти от прямого попадания. Но, вовремя высланные наперерез скифские триеры уже отрезали им легкий путь к отступлению, преградив беспрепятственное продвижение и заставив остальных греков снизить скорость, чтобы не протаранить своих. Кроме того, грекам приходилось плыть вдоль берега, подставляя свои борта под обстрел противника.
Едва авангард Ларина преградил грекам путь на Боспор, протаранив две головные триеры противника, как в воздухе засвистели ядра. Скифские каменные гостинцы, вышибая из обшивки целые куски дерева, дырявили борта греческих кораблей почти в упор. Греки яростно огрызались, – над головой Ларина неожиданно просвистело ядро, миновало палубу и упало в море с другой стороны корабля, не причинив никакого вреда.
– Не дрейфь, – посоветовал пригнувшемуся от этого звука Токсару адмирал, сам даже не шелохнувшись, – я заговоренный! Будешь рядом со мной, ничего с тобой не случиться.
Токсар, хоть и был не робкого десятка, все же предпочитал пригибаться, когда ядра пролетали мимо, но, находясь рядом с таким командиром, у него не оставалось выбора. Приходилось играть со смертью, гордо расправив плечи. А греки и не думали сдаваться. Когда скифы перекрыли им прямой путь домой, перегородив акваторию своими кораблями, греки в ярости принялись таранить все корабли противника, до которых им только удавалось добраться. Артиллеристы Ларина вывели из строя две Боспорские триеры своей прицельной бомбардировкой, прежде чем гости, вырываясь их окружения, всей массой контрактовали ближайшие корабли. На глазах изумленного адмирала состоялось подряд три тарана, из которых греки вышли победителями, существенно повредив его триеры, одна из которых завалилась на борт и начала тонуть.
– Черт побери! – выругался адмирал, глядя на это ожесточенное сопротивление, – если так пойдет дальше, то мне не с чем будет возвращаться в Херсонес. А ну, задавить оставшихся мощью квинкерем! Чтобы ни одна сволочь не ушла!
Токсар уже давно привыкший к странным выражениям своего начальника, исполнил приказ и три квинкеремы, включая самого флагмана, – Ларин пожелал лично участвовать в разгроме греков, – направились к месту схватки. Массированный обстрел из всех метательных орудий, который велся по врагу до тех пор, пока противники не сблизились для таранного удара, позволил скифам просто изрешетить две из четырех оставшихся триер, осмелившихся выступить против них. Увидев, что случилось с остальными, греки вновь передумали умирать героями и попытались сбежать. Одной из триер удалось, – она буквально соскочила с тарана скифской квинкеремы, шедшей с левого борта «Узунлара», – проскочить между судами и вырваться на оперативный простор. Но другую Ларин не упустил. Таран разогнавшегося до невероятной скорости флагмана нашел свою цель. Раздался страшный треск и «Узунлар» словно топором почти рассек надвое корпус греческого корабля, даже заскочив на него своим и притопив в воде. Триера, не выдержав такой нагрузки, разломилась. Но еще до того, как остававшиеся в живых гоплиты, в ярости прыгавшие по ее палубе, пошли ко дну, морпехи «Узунлара» расстреляли их с палубы из своих луков. Так что, погружавшиеся в пучину части греческого корабля были усеяны лишь телами мертвецов.
– Вот так, – заметил на это адмирал, который в порыве атаки уже был готов прыгнуть вниз, на палубу триеры, чтобы схватиться с кем-нибудь из гоплитов на мечах, – мы встречаем незваных гостей.
А обернувшись в сторону единственной триеры, которой удалось выскользнуть из окружения и удалявшейся сейчас на больной скорости в сторону Боспора, заметил:
– Не надо ее преследовать! Пусть принесет весть о нашей победе своим хозяевам, пыла у них поубавиться. А нам есть чем заняться.
Затем последовала короткая спасательная операция, во время которой кораблями Ларина было поднято на борт не меньше сотни моряков и пехотинцев с утонувших или поврежденных судов, которые не могли двигаться дальше своим ходом. За время этой операции адмирал смог оценить ущерб и взять в плен несколько десятков греков, допрос которых лишь подтвердил, что в налете на Херсонес участвовали корабли Боспора. Порадовала Ларина сообщение одного из гортаторов, что это было одно из самых боеспособных соединений и без того не слишком многочисленной флотилии городов Боспора, ввязавшейся в войну на стороне сарматов. Эти корабли пришли сюда из Феодосии и Пантикапея. Впрочем, и сам адмирал, уничтожив девять триер противника, остался без четырех кораблей, пятый же был сильно поврежден, но мог передвигаться своим ходом.
– Ладно, до гавани как-нибудь доберется, – решил адмирал, осмотрев зияющие в бортах триеры пробоины от попаданий баллисты, – недалеко осталось. А там подлатают.
Запалив для острастки еще державшиеся на воде корпуса поверженных греческих триер, флотилия Ларина двинулась к Херсонесу и вскоре ошвартовалась в его гавани под восторженные крики защитников города. Все они уже дано собрались на стенах, привлеченные видом морского сражения, неожиданно разыгравшегося у них на глазах.
– Боги прислали вас во время! – воздел руки к небесам комендант города, широкоплечий бородатый скиф в золоченой кольчуге по имени Тарман. Он лично налил вина в раззолоченную чашу Ларина, отослав слуг. По всему было видно, что у него имеется разговор к внезапно прибывшему адмиралу, который являлся еще и кровным братом царя, о чем здесь никогда не забывали.
– Может и так, – снисходительно принял похвалу Леха, – да только вы и без нас отбились бы. Сил для захвата города у них все равно не хватило бы.
Не прошло и часа, как он развалился на широкой скамье у накрытого стола, потягивая вино в «горнице» трехэтажного каменного здания, оставшегося от бывших хозяев греков. Теперь здесь располагался комендант Херсонеса, со всем своим штабом.
– Я уверен, они и не собирались штурмовать город, – подавшись вперед, вдруг перешел почти на шепот Тарман, поглаживая бороду, – Их целью было другое. Этим утром к выходу готовился караван с зерном для сухопутной армии Иллура, что стоит на побережье, у самого перекопа, отбивая сарматов. Большинство кораблей тоже там, и мы не могли дать этому каравану хорошую охрану. Но Иллур торопил нас с отправкой зерна и я разрешил сделать это сегодня утром. Момент для нападения был выбран очень удачно. Если бы зерновозы вышли из гавани чуть раньше, то все пошли бы на дно или стали бы добычей грекам.
– Видимо, кто-то шепнул их капитану, когда нужно прибыть, – предположил Ларин, отодвигая чашу и пристально всматриваясь в морщинистое и обветренное лицо собеседника, – значит, у вас тут завелся предатель.
Тарман не моргнул глазом. Он поставил свою чашу на стол, отправил в рот засахаренную сливу и проговорил медленно, с расстановкой.
– Караван готовился довольно долго, сейчас лишнего зерна нет, – сарматы нас обложили со всех сторон, – и за его сбор и отправку отвечало сразу несколько военачальников. Так что мог продать любой из них.
– Ну, ладно, – не стал «педалировать» этот вопрос Ларин, переводя взгляд с лица Тармана в окно, из которого было видно такое близкое море, – найти предателя, твоя задача. А моя, – побыстрее добраться до царя. Он ждет меня с кораблями.
– Так может быть, Ал-лэк-сей, мы вместе лучше послужим нашему царю, чем по отдельности? – хитро прищурился бородач, – у меня есть зерно, но мало боевых кораблей. А тебе как раз нужно плыть к царю. Так, может быть, ты согласишься заодно доставить Иллуру зерно?
– А почему его не отправить посуху? – вдруг подумал Ларин, вновь переводя взгляд с моря на своего собеседника, – зачем рисковать, отправляя зерно по морю, если царь все равно стоит у перекопа?
– Армии Иллура предназначается только часть зерна, – терпеливо пояснил Тарман, – остальное нужно морем доставить в осажденную Ольвию.
– Осажденную? – не поверил своим ушам Ларин, – сарматы уже и Ольвию осадили?
– Война идет по всем нашим границам, – проговорил комендант Херсонеса, – сарматы собрали большую армию и атаковали по суше много наших городов, в том числе и Ольвию. Только до Тиры еще не добрались. Хвала богам, ни одной большой крепости, еще не захватили, царь не позволил, и в Крым не прорвались. От злости Гатар лишь пожег наши пашни вдоль берега, но сил у него еще много.
– Хотят уничтожить главные верфи, – смекнул Ларин, словно, размышляя сам с собою и пропустив мимо ушей последние слова коменданта, – чтобы лишить Иллура флота. Римляне, небось, надоумили, – сарматам наш флот без надобности, они по морю не плавают.
Во время этих размышлений адмирал застыл с куском мяса в руке, но, приняв внезапное решение, поднял глаза на Тармана.
– Ну, ладно, уломал. Давай твое зерно, доставлю его по морю к царю под охраной своих кораблей. Но уж дальше, – как он решит. Пошлет в Ольвию, поплыву, а нет, кто другой доставит.
– На то и царь, чтоб решать, – обрадовался Тарман, подливая вина своему гостю.
Переночевав за стенами прекрасно укрепленного города, выдержавшего в давние времена не один штурм скифской армии до захвата и, несмотря на это, сохранившего почти все греческое величие в архитектуре, Ларин был готов следовать дальше. Пополнив запасы и оставив здесь для ремонта все корабли, нуждавшиеся в этом, адмирал отдал приказ выступать.
Осмотрев зерновозы, он узнал, что ему предстояло конвоировать в секретный порт назначения двенадцать груженых доверху кораблей. Ларин рассчитывал обойтись своими силами, но комендант, обрадованный таким удачным стечением обстоятельств, сделал широкий жест и прикомандировал к нему еще три остроносых триеры.
– Все равно, я собирался отправить их вместе с зерновозами, – пояснил Тарман, лично провожавший на пристани кровного брата Иллура, – так пусть они послужат нашему царю, как мы и хотели.
– А сил-то хватит от греков на море отбиться, если опять появятся под стенами? – на всякий случай уточнил Ларин, оглядев находившиеся в защищенной гавани корабли, коих насчитывалось от силы шесть штук.
– Мое дело, сохранить город, – туманно ответил Тарман, теребя бороду, – а море и так нашим будет, когда сарматов прогоним и с Боспором покончим. Вот вернется царь, тогда…
– Ох, не скоро он вернется, – перебил его Леха, посмотрев с высоты своего роста на коренастого, но низкорослого коменданта, – если такие дела вокруг Крыма творятся. Но, я передам своему кровному брату, что ты ему верно служишь и город в надежных руках.
Тарман слегка поклонился адмиралу, кода тот уже поднимался по сходням на борт «Узунлара».
– Отчаливай, – приказал капитану Ларин, в сопровождении верного Токсара направляясь на корму, – не позднее, чем завтра на рассвете мы должны быть на месте.
Когда караван зерновозов под охраной флотилии Ларина вышел из порта, оставив Херсонес позади, море вокруг было пустынным, словно эти места и не были самым оживленным перекрестком водных путей.
– Уважают, – самодовольно изрек Леха, оглядывая пустынный горизонт.

Глава седьмая
«Прорыв»

Он пронесся над мачтами кораблей, уцепившись за веревку, словно Тарзан, впервые ощутивший себя обезьяной. За мгновение под ним промелькнула чернота порта, разбавленная огнями редких костров и жаровен. Особенно врезались в память глупые лица пехотинцев сената, поднимавшихся по лестнице. Эти неповоротливые вояки и подумать не могли, что устройство для подъема тяжестей можно было использовать таким образом. Чтобы не сжечь ладони, Федор перекинул через веревку кожаный ремень и набрал такую скорость, что едва успел затормозить с помощью того же ремня, прежде чем приземлился на палубу зерновоза, – веревка была натянута едва ли не вертикально.
Приземлялся он практически на ощупь, поскольку в пятно света попал лишь на мгновение, пролетая мимо костра на смотровой площадке, а затем снова канул во мрак. Торговый корабль, к которому крепилась веревка, тоже тонул в темноте и Федор понятия не имел, как она там привязана. За время своего молниеносного полета он успел, однако, подумать о том, что лучше было бы спрыгнуть в воду, чем разбиться о мачту или палубу. Но воды под ним, увы, не было. Он пронесся над укрепленной камнем набережной, застроенной складами и заваленной всякими тюками, и устремился туда, где были пришвартованы корабли. Они стояли борт к борту, так плотно, что разглядеть между ними воду не представлялось никакой возможности. И, чтобы достичь ее, проходилось приземляться сначала на корабль. Тем более, что выбора у него не оставалось. Их заметили. И, судя по вспышке, не только их.
Чайка скорее почувствовал, чем увидел приближение мачты, но веревка вела не к ней, а гораздо ниже. Поэтому, едва набережная осталась позади, Федор, как мог, сгруппировался, помянул Баал-Хаммона и разжал руки, рухнув на палубу. Приземлился он удачно, прямо на корму. Грохнулся на мокрые доски палубы, перекатился через голову вперед и влип в неожиданно возникшее заграждение из мешков, набитых, к счастью, какой-то группой.
– Твою маман, – выругался Федор, потирая ушибленное плечо, и проверяя в первую очередь заветный горшок, надежно закупоренный от протечек. Тот был, к его большому удивлению, цел. Да и сам он был невредим. Тренированное тело спасло Чайку и на этот раз. Обошлось без переломов.
Федор встал на ноги, огляделся. Он стоял в двух шагах от трюмного проема, куда непременно улетел бы, если бы не куча мешков с крупой. Веревка была прикреплена к странному сооружению из блоков, установленному на корме. Рассмотреть это чудо прогресса он не успел. Глаза уже давно привыкшие к темноте, быстро заметили двух человек приближавшихся с носа корабля. В руках у них сверкнули широкие лезвия ножей.
– Держи вора! – крикнул один из матросов.
– Поживиться захотел? – крикнул другой, обходя заграждение из мешков, – это ты пожар устроил?
– Да что вы, братцы, – в тон им ответил Федор, двинувшись навстречу ближнему и ожидая скорого прибытия подкрепления, – мы люди мирные. Сами ремесленники. Зря шум не поднимаем. А вам что, не спиться?
Вскоре он понял, что перед ним были купцы, испугавшиеся за свой товар, и поэтому не стал их убивать. Ловким ударом руки Чайка выбил нож из руки первого и ударом ноги отправил его за борт. Послышался громкий всплеск.
– Вода, значит, на месте, – успокоился Федор, переместившись под прикрытием мешков вдоль ограждения борта на нос корабля, и одной рукой придерживая горшок с горючей смесью. Обидно было бы его разбить после всего, что случилось.
– Ах ты, собака, – бросился на него второй, – ну я тебе покажу, как честных купцов грабить!
– Никто вас и не грабит, уважаемый, – спокойно возразил Федор, отбивая выпад ножа, и перехватив руку, нанес удар ногой в пах. Купец взвыл, выронив нож и опускаясь на колени.
– Мы просто мимо идем, а вы нам случайно подвернулись, – пояснил он, новым ударом ноги отправляя второго купца в полет, но на сей раз не в воду. Перекувыркнувшись назад, незадачливый купец, свалился в трюм. Судя по глухому удару, летел он недолго и остался жив. Второй тоже плескался неподалеку, изрыгая проклятья на голову Федора, но не решался взобраться на борт, а греб, судя по удалявшимся звукам, к пирсу. Больше никто не попытался прогнать чужака с корабля. Поле битвы осталось за ним. Но, это не особенно успокоило Федора. Огни факелов, что держали в руках стражники, уже спустились с лестницы и приближались по набережной.
В этот момент, словно спелые бананы с пальмы, на палубу, один за другим, посыпались его бойцы. Последним рухнул Летис, едва не проломив под собой доски. К счастью, и тут обошлось без увечий. Опыт никуда не пропал.
– Скоро солдаты сената будут здесь, – коротко пояснил Федор ситуацию, – поэтому мы переплывем эту гавань по воде и выберемся вон у того костра, на противоположной стороне. Если мне не изменяет память, там ворота. Пройдем их и мы в городе. А в воде нас искать не будут.
И добавил, уже не так уверенно:
– Во всяком случае, не сразу…
– Точно, – подтвердил Летис, потирая ушибленное колено, – они подумают, что мы скрываемся где-то на кораблях или на набережной.
– Вот именно, – похвалил его Федор, – за мной.
Но, нырять не стал, – переживал, что утопит горшок, на который у него еще были виды, – а осторожно сполз по веревке в воду и, держа горшок над поверхностью, стал выгребать одной рукой на середину акватории. Остальные просто сиганули в воду, не подняв даже брызг. Одеяние «ремесленников» позволяло плыть, не рискуя отправиться на дно под тяжестью доспехов.
В этот момент незадачливый купец выбрался на берег и бросился навстречу патрулю с криками «Воры!». На берегу возникла суматоха, когда он пытался остановить солдат своим криком и только сыграл на руку диверсантам, дав им чуть больше времени чтобы скрыться во тьме. «Могут, конечно, за нами лодку послать, – возникло опасение у Федора, выгребавшего одной рукой и внимательно наблюдавшего за тем, что творилось на берегу, – но, боги на нашей стороне. Авось, пронесет».
Постепенно они отдались от набережной метров на двести. Отсюда стало еще лучше видно, что творилось на берегу. Солдаты сената обыскали корабль, но не найдя никого, как и предполагал Чайка бросились обыскивать соседние. То ли они не допросили второго пострадавшего купца о том, куда делись нападавшие, то ли решили, что в любом случае тем не зачем уходить по воде. Но, было похоже, что у них пока не возникло мысли обшарить акваторию торгового порта, тонувшую в темноте. И Чайка надеялся уже преодолеть большую часть расстояния, пока они до этого додумываются. А рано или поздно эта мысль должна была их посетить.
Впрочем, прорыв Урада сделал свое дело, отвлекая часть внимания на себя. Суматоха на стене еще не улеглась. Там что-то происходило. По гребню стены метались огни факелов. Однажды Федору даже показалось, что до него долетел отдаленный звон оружия. В общем, бойцы Урада устроили там настоящую заваруху, на первом этапе выполнив свою задачу полностью. «Только бы не все сразу полегли, – подумал Чайка, двигая уставшим плечом и еще приподнимая сильно мешавший плыть горшок над водой, – пробраться в город это еще полдела. Главное впереди».
Спецназовцы плыли, держась компактной группой. В одежде ремесленников, скрывавшей под ремнями ножи, еще как-то можно было плыть, но она все же сковывала движения, набрав воду. Чайка еще раз пожалел о том, что не захватил с собой из прошлой жизни акваланг или турбину для передвижения под водой. Но, приходилось, как всегда, обходиться собственными силами. И он прогнал предательские мысли.
– Греби быстрее! – приказал Федор Летису, который находился ближе всех, – что-то мне не нравиться эта суматоха. Надо побыстрее добраться до ворот.
– Ну да, – согласился, отплевываясь, здоровяк, который не очень любил плавать, – я и сам бы рад быстрее вылезти на берег. Да только посмотри, сколько там солдат.
Федор был вынужден согласиться. То ли Урад перестарался, то ли их ночной визит оценили по достоинству и приняли за начало массового вторжения, но пробраться по-тихому уже не получилось. Вместо нескольких караулов на стенах, к месту прорыва вызвали подкрепление. Чайки и все остальные видели, как позади них из освещенного факелами входа в караульное помещение, располагавшееся под башней, выбежал отряд пехотинцев человек в тридцать и направился к месту «вторжения». Из другой «караулки», что виднелась у противоположного конца стены, также показался отряд, который устремился навстречу первому. Это соединение должно было состояться примерно на том самом месте, где Чайка со товарищи приземлился на палубу и ушел по воде. Это уже означало, что отступление невозможно. А благополучный прорыв, между тем, еще не завершился.
«Не знаю, что стало с Урадом и его людьми, – подумал Федор, выгребая изрядно уставшей рукой к берегу, – но и у нас перспектива веселая. Ладно, вариантов нет. По-тихому не вышло, будем пробиваться через ворота. По-наглому».
Вскоре они миновали середину акватории и стали приближаться к воротам, через которые Федор наметил прорыв. Там по-прежнему было тихо. Только человек десять караульных, которых он мог разглядеть отсюда сквозь лес мачт пришвартованных «грузовиков». Набережная и склады поблизости еще тонули во тьме, и Чайка надеялся, что его план прорыва сработает благодаря внезапности. Главное, чтобы не вмешался случай.
Группа из семерых «спецназовцев» медленно и осторожно приближалась к намеченной цели, как вдруг на дальнем «морском» берегу небо озарила новая яркая вспышка. В ее отсветах Чайка заметил, как на стене стража сражается с людьми Ксенбала, запалившими башню, в которой, судя по всему, располагалось одно из караульных помещений. Нападение стало полной неожиданностью на бойцов сената. Несколько человек, охваченных огнем, сами сиганули со стены в надежде допрыгнуть до воды. Но набережная была слишком широкой, и все они разбились о камни.
Не успел Федор порадоваться за Ксенбала так эффектно «засветившего» свою группу, но выполнившего приказ, как заметил движение слева по курсу. От набережной, тонувшей во мраке, быстро отчалило судно, на котором вскоре зажглись факелы. В их свете Федор смог разглядеть, что судно не было простой лодкой, а солдаты носили непривычную карфагенянам форму. Это была бирема полная римлян и направлявшаяся к месту новой атаки.
«Черт бы вас побрал, – напрягся Федор, сдавленным голосом приказав своим бойцам всем прекратить движение и просто держаться на воде до новых приказов, – вот уж никогда не подумал бы, что римляне будут защищать Карфаген от вторжения».
Но все происходило именно так. Люди Марцелла, – а это были именно они, других римлян здесь не было, – направились прямиком к противоположной стене через всю акваторию, чтобы перехватить лазутчиков в случае бегства этим путем. Видимо у дальней «морской» стены солдат было не слишком много, все основные силы сената были сосредоточены у сухопутных рубежей, поэтому римлян использовали для защиты акватории торгового и военного порта. «Радоваться пока нечему, – решил Федор, барахтаясь на одном месте, чтобы не уйти на дно, и пристально вглядываясь, то в приближавшуюся бирему, то в ту часть набережной, откуда она отчалила, – зато, я теперь знаю, где стоят их корабли.
Бирема прошла прямо у них под носом, в каких-то пятнадцати метрах пересекла их курс. Чайка, Летис и все остальные отчетливо видели рыжие римские панцири, сновавшие за бортом, и Федор поймал себя на том, что его кулак сжимается в ярости, пытаясь нащупать рукоять кинжала. Несмотря на все, что случилось с тех пор, как Ганнибал пошел против своего сената, для Федора было дикостью видеть римлян посреди Карфагена. Еще большей дикостью было то, что они чувствовали себя здесь, как дома и никто их не убивал. Но Федор подавил эту вспышку гнева, заставив себя быть незаметным. Бирема проплыла мимо, а отсветы факелов не достигли группы финикийских солдат, головы которых виднелись над волнами. Римляне, спешившие на перехват одной группы лазутчиков, не заметили другую, буквально в двух шагах от себя.
«Ничего, – успокаивал себя Федор, пока бирема проходила мимо, – недолго вам осталось здесь расслабляться. Скоро я тут такое устрою, что вам мало не покажется. А Ксенбала вы не догоните».
– Быстро к берегу! – приказал Чайка, едва огни факелов удались на приличное расстояние, – надо достичь его до тех пор, пока еще кто-нибудь не приплыл. Выходим на камни и сразу атакуем караульных. Главное внезапность.
Последние слова у Федора вышли не слишком уверенно, поскольку шума в акватории торгового порта уже было предостаточно. Стена горела в двух местах, повсюду сновали пехотинцы сената, римская бирема приближалась к «морской» стене, а далеко позади, в том месте, где они спустились с воду, готовились к отплытию еще две биремы. Скоро даже на воде должно было стать светло и шумно, а это как раз не входило в планы Федора Чайки.
Наконец, они добрались до противоположного края рукотворного озера. Неслышно пробираясь между пришвартованных бок о бок кораблей, Федор вдруг заметил, что запоздалый рассвет все же наступил. Небо стало быстро розоветь. А это было уже совсем нехорошо. Времени до тех пор как растают последние клочья сумерек оставалось совсем мало.
Поэтому он первым выбрался на каменную мостовую, ухватившись за ее край, едва выступавший над водой. Рядом виднелись сходни корабля, сброшенные с палубы вниз. К счастью никто из римлян пока их больше не побеспокоил. Чайка не видел, чем закончилась история прорыва Ксенбала, было не до него. Главное, чтобы римляне не вмешались прямо сейчас в его дела, ведь остальные биремы были пришвартованы не больше чем в паре сотен метров левее.
Спрятавшись за сходнями, Федор осмотрелся и прислушался к окружавшим его звукам, поджидая пока рядом соберется вся группа. На ближних кораблях было тихо. Там, либо никого не было, либо все спали. До ворот было не больше тридцати метров. Стражники у ворот, а их оказалось одиннадцать человек, по-прежнему доедали свое мясо, как будто ничего не происходило, пили вино и балагурили, весело поглядывая на происходившую в других углах порта суматоху с поджогами. Выглядели они так, словно вообще не боялись никакого нападения и не верили в его возможность.
«Похоже, нам повезло, – не поверил своему счастью продрогший и уставший Федор, – этими воротами управляет какой-то ленивый вояка. Сейчас мы его накажем».
Но вскоре он понял, почему они были так спокойны. Ворота оказались закрытыми. Чтобы пройти сквозь них, было недостаточно перебить всю охрану, нужно было еще отпереть массивные засовы, привести в действие механизм и поднять решетку. Выход из порта был надежно закрыт. Но Федор так устал, добираясь сюда, что какая-то решетка и дюжина охраны уже не могли его остановить.
– Мы пойдем здесь, – подытожил он свои наблюдения, – делимся на две группы и заходим с флангов. Одной командует Летис, другой я сам. Всю охрану беру охрану на себя. Летис, возьмешь с собой двоих бойцов. Вам задача прорваться в башню и открыть ворота.
– Сделаем, не в первой, – кивнул здоровяк, поводя плечами, чтобы размяться перед предстоящей схваткой.
Федор, кинул взглядом своих людей и назвал по именам тех, кто должен был последовать за ним. Остальные, спустя несколько секунд, шли с Летисом и должны были прорваться вдоль небольшого амбара, примыкавшего к стене, к самой башне.
– Ну, все, – проговорил Федор, вынимая сразу два кинжала из мокрых ножен, – пошли.
Он поднялся и, слегка согнувшись, зашагал в сторону яркого пламени костра, от которого то и дело доносился хохот, почти не таясь. Горшок вновь болтался, закрепленный на мокрых ремнях у него за спиной. Остальные, рассредоточившись позади Федора, неслышно, словно тени, двинулись следом, сжимая в руках клинки. То, что у костра собрались тяжеловооруженные пехотинцы в панцирях, с мечами и копьями, Чайку особенно не волновало. На его стороне был диверсионный опыт.
Когда он неожиданно появился из темноты в трех метрах от огня, словно призрак, его, наконец, заметили.
– Эй, – крикнул ему один из пехотинцев, привстав и подняв копье, на которое опирался, – ты кто такой?
Смех мгновенно смолк.
– Чего ты шляешься здесь по ночам? – спросил второй, разглядывая его странный наряд, – если ты с корабля, то покажи разрешение. Комендант не позволяет здесь бродить без него.
– Вот мое разрешение, – Федор мгновенно вскинул обе руки и два его собеседника захлебнулись кровью, когда клинки вошли каждому в горло, и добавил с издевкой, – вас приветствует армия Ганнибала!
Еще двое солдат сената умерли такой же смертью, когда из темноты прилетело три острых лезвия, точно угодив в цель. Последний, правда, успел увернуться и получил клинок лишь в незащищенную руку, что вывело его из строя. Но остальные схватились за оружие.
За те несколько секунд, пока ошеломленные пехотинцы приходили в себя, разглядывая мертвецов, не все из которых еще успели даже рухнуть на камни, Федор сдернул со спины свой горшок и кинул его в костер.
– Что-то темновато тут у вас, – пояснил он, уворачиваясь от удара мечом в голову, – надо подсветить.
Подхватив копье убитого им же пехотинца, Федор точным ударом всадил его в живот своему обидчику. А потом выдернул обратно и отбил удар нового нападавшего.
– Не ждали нас? – продолжал издеваться Федор, которого схватка с врагом только раззадорила и разогрела, – а зря. Я люблю ходить в гости по ночам.
Пехотинцы сената не разделяли его веселого настроения и попытались тут же изрубить в куски, но, не на того напали. Федора было голыми руками не взять, да и не голыми трудновато. Оценив по достоинству противника, его атаковало сразу двое солдат из оставшихся в живых после первой серии кинжальных бросков «спецназа». С другими солдатами схватились трое его бойцов, но сила все еще была на стороне пехотинцев сената, – четверо против семерых. Летис выполнял приказ, его пока было не видно и не слышно.
Вращая лишь одним копьем, Федор вертелся вокруг костра, словно заправский мастер Шао-Линя отбивая удары мечей. Клинки вражеских пехотинцев свистели в опасной близости от его тела и головы, но никак не могли достать, он был словно заговоренный. Уклоняясь от ударов врага и нанося свои, пока лишь царапавшие щиты и доспехи, Чайка с тревогой поглядывал на костер, ожидая гигантской вспышки. Огонь уже начал расплавлять печать, закупорившую узкое горлышко.
«Только бы не рвануло раньше времени, – думал он, уклоняясь от очередного выпада и ускользая на пару шагов в темноту, чтобы быть подальше от эпицентра, – амбар близко, должно достать. Жаль, конечно, что не удастся запалить корабли. Эх, мне бы чуть больше времени, я бы нашел место, куда применить этот чудесный горшочек».
Наконец, он выбрал момент, сделал выпад и всадил копье в живот пехотинцу, побив юбку из кожаных ремней. Тот вскрикнул, отбросив фалькату и щит, и ухватился за торчавшее из его плоти копье двумя руками. Чайка попытался выдернуть его назад, но не смог. Тогда он выпустил застрявшее копье из рук и подхватил с земли фалькату. Он сделал это так быстро, что успел отбить удар второго пехотинца, который в ярости от смерти товарища обрушил на него всю свою мощь. Отступая, Федор подался в сторону, споткнулся о только что потерянное копье, и растянулся на камнях мостовой.
Перекатившись на спину, он уже приготовился отбивать удар лежа, но, в этот момент все пространство рядом с ним озарилось от гигантской вспышки. Печать на горшке расплавилась, и пламя вырвалось из него наружу. На месте костра возник огненный шар, и сразу несколько огненных рукавов простерлось от него в разные стороны. Один из них пронесся прямо над Федором, лишь обдав его жаром и опалив бороду. Пехотинцу сената, который стоял над ним с занесенным мечом, повезло меньше. Он вспыхнул словно бенгальский огонь и, выронив меч, бросился в сторону воды.
Чайка, позабыв обо всем, смотрел как человек-факел, издавая душераздирающие крики, добрался до воды и нырнул в нее. Чайке даже показалось, что он услышал шипение, словно в воду упала горящая головешка. Под впечатлением от дела рук своих, Федор осторожно поднялся, озираясь и в душе боясь, что спалил кого-нибудь из своих. Но, к счастью таких не оказалось. Четыре человека дрались у самых ворот. Еще четверо у самой пристани, там, где, словно после удара молнии, полыхала мачта ближайшего корабля. Язык пламени достал и туда. Еще несколько человек билось в агонии, объятые пламенем, но все это были бойцы сената. Загорелись и те, кто лежал у костра и был уже давно мертв. От них потянуло паленым мясом и Федору на мгновение показалось, что он попал в крематорий.
Дымился амбар у ворот. В отсветах разгоравшегося пожара, который потом мог вполне перекинуться на пристроенные к нему склады, Чайка разглядел, как Летис разделался с двумя охранниками, после чего исчез в чреве башни. Двое сражавшихся возле башни были его помощниками.
– Только бы там не оказалось еще дюжины солдат, – пробормотал Федор, бешено озираясь по сторонам, – Летис, конечно, силен, но времени у нас не хватит. А где же мои бойцы?
Наконец, он узнал, в тех, кто сражался у пристани своих солдат. Вернее, уже одного, который теперь бился сразу с двумя бойцами сената, прижавшими его к воде. Больше никого из тех троих, что начали вместе с ним бой, он не узрел. Значит, погибли.
– Надо помочь парню, – решил Федор, отряхнул дымившуюся одежду и, выдернул копье из мертвого тела своего недавнего поединщика, – иначе у меня совсем не останется людей. С кем я тогда буду поднимать восстание в этом городе?
Затем он приблизился к месту схватки и, не раздумывая, метнул копье в одного из пехотинцев. Просвистев положенное расстояние, копье воткнулось в спину, пробив доспех насквозь. Его сослуживец на мгновение с удивлением воззрился на умирающего товарища, но тут же был убит «спецназовцем» точным ударом в горло. Не стоило предоставлять ему такой шанс.
– Жив? – скорее констатировал, чем спросил Федор, когда его боец оказался рядом. Он подошел, тяжело дыша, схватка отняла у него много сил и если бы не Чайка, могла бы закончиться совсем не так.
– Я, – да, – кивнул тот, и указал на два мертвых тела в одеждах ремесленников, распростертые на камнях и изрубленные в куски, – а остальным не повезло.
– Идем в башню, – поднимая вверх фалькату, проговорил Федор, уловив какое-то движение на набережной, – а то здесь становится слишком людно.
И они оба, огибая костер, бросились бежать в сторону ворот, которые все еще были закрыты, хотя победу в схватке у башни одержали бойцы армии Гасдрубала. Оказавшись рядом Чайка вновь оглянулся назад. То, что он увидел, его ничуть не обрадовало.
От места стоянки военных кораблей к ним легким бегом приближалась центурия римлян в полном вооружении. В голове колонны солдат, тащивших на себе массивные скутумы, Чайка разглядел центуриона в шлеме с поперечным плюмажем. На отвлеченные мысли времени не имелось, римляне вот-вот должны были приблизиться на расстояние полета копья, и тогда их мгновенно могла накрыть волна пилумов. А видны финикийцы были замечательно, – пожар, охвативший амбар и торговый корабль, разгорался. Да и рассвет почти наступил. Небо светлело на глазах. На стороне финикийцев был только дым от пожарища, то и дело закрывавший их от глаз преследователей.
К счастью в это мгновение он услышал за собой скрип поднимавшейся решетки. Деревянные ворота в этой башне, хоть и были массивными, но не имели столь гигантских размеров, как в других башнях. Летис уже распахнул их, отбросив в сторону обтесанное бревно, служившее засовом, так что от «свободы» Федора и его бойцов отделяла только решетка. Когда планировал возможное развитие событий, Чайка специально держал в уме именно эту башню. Она была самой удачной для нападения, – находилась дальше всего от внешней стены и не выделялась своими габаритами. Путь отсюда вел в квартал мелких ремесленников и бедноты, где было много складов и трущоб, и где было проще затеряться на первых порах.
Когда решетка начала приподниматься, римляне были уже на расстоянии броска. Центурион заметил Чайку и его людей, но, приказ не отдавал, – видимо хотел взять живыми, чтобы преподнести в подарок Марцеллу. Федор нервно посматривал на прутья решетки, которые поднимались слишком медленно, готовый броситься под нее, едва просвет станет достаточным для того, чтобы пролезть. Наконец, когда прутья были на метр от земли, из башни выскочили двое «ремесленников», – бойцы Летиса.
– Где он? – коротко спросил Федор, глядя на римлян, которые все же начали отводить руки назад для броска. Чайке показалось, что время остановилось. Несколько мгновений он в упор смотрел на то, как легионеры готовятся к метанию пилумов, и лишь затем скомандовал, не дождавшись ответа:
– Атака! Быстро под решетку!
Когда их накрыла волна пилумов, двое среагировали мгновенно, но третий не успел. Его пригвоздило к решетке, прошив беззащитное тело, словно подушечку для булавок. Руки обвисли, по спине, из которой торчала длинная рукоять дротика, ручьем текла кровь, и «ремесленник» стал медленно подниматься вверх вместе с решеткой.
Когда пилумы забарабанили по камням, – центурион, похоже, отчаялся взять их живьем, Чайка отскочил в сторону и упал в открытую дверь, что вела в башню. На голову ему тотчас свалился кто-то огромный, едва не раздавив. Это был Летис.
– Тьфу-ты! – сплюнул он, едва не приземлившись прямо на голову Чайке, – а я – то думал, это кто-то из местных пожаловал. Ты живой? Ну как решетка, поднимается? Я убил всех, кто ее охранял и подпер рычаг. Должна идти хорошо.
– Летис, – проговорил Федор, вскакивая на ноги, и не вдаваясь в долгие объяснения, – ты молодец, но ее надо срочно опустить, иначе нам не уйти.
И добавил, увидев изумление в глазах друга.
– Там отряд римлян. Решетка даст нам время, чтобы оторваться от преследования.
Но, когда Летис, уяснив новый приказ, уже направился обратно вверх по узкой лестнице, Федор остановил его.
– Я сам. А ты беги вниз и жди меня снаружи.
Здоровяк нехотя подчинился.
– Я догоню, – пообещал Федор и, не теряя больше времени, бросился наверх, перепрыгивая через три ступеньки.
Когда он вознесся на второй этаж, где находился приводной механизм, то увидел сразу три изуродованных трупа сенатских пехотинцев. У одного была неестественно вывернута рука, у второго просто не хватало головы, а третий был пригвожден копьем к столу, за которым имел несчастье отужинать вместе с товарищами. Стулья были перевернуты, нехитрая, но массивная мебель поломана. У Федора возникло ощущение, что по комнате пронесся внезапный смерч, разрушая все на своем пути.
Узрев рычаг, на который Летис, недолго думая, взвалил тело еще одного мертвеца, чтобы создать противовес, Чайка бросился к нему, обходя завалы. С трудом сбросив труп с рычага, он вернул решетке обратный ход, и сам опрометью бросился вниз. Сердце стучало как барабан. По его подсчетам максимум, на что он мог рассчитывать, – это проскочить перед самым носом римлян. Задержись он хоть на одно лишнее мгновение и все. Придется принимать героическую смерть в неравном бою с целой центурией легионеров. Все равно никто из своих уже не поможет.
Но, боги хранили его. Выскочив наружу, сквозь дым от пожара Федор узрел буквально в десятке метров слева от себя первую шеренгу римлян, а справа решетку, которой осталось опуститься не больше чем на полметра, перекрыв ему единственный путь к бегству. Доли секунды хватило на то, чтобы заметить изумление и ярость на лице римского центуриона, не ожидавшего увидеть здесь одного из беглецов, и то, что его солдаты уже израсходовали свой запас пилумов, разбросав их по мостовой.
Центурион, находившийся ближе всех, бросился ему наперерез, размахивая мечом. Федор отмахнулся от удара, отведя римский клинок в сторону и успев даже поцарапать панцирь острием фалькаты. Затем ударил центуриона ногой в грудь, на мгновение отбросив того назад и, не оглядываясь больше, бросился к решетке.
Чайка метнулся вправо, перекатился через голову и, выпрямившись, проскользнул под решеткой за мгновение до того, как ее заточенные прутья вошли в соприкосновение с камнем мостовой. «Вот она, свобода»! – ликовал Федор, пытаясь подняться, но не смог. Он с изумлением ощутил, что один из прутьев решетки успел зацепить ремень кожаной обвязки, перекинутой через плечо и пригвоздить его к земле. Чайка дернулся еще и еще раз, но безрезультатно. Он попался. Федор слышал радостные возгласы легионеров уже тянувших к нему руки, и готовился к страшной и позорной смерти. Но, тут вдруг над ним промелькнула широкая тень, горячий воздух прошелестел по затылку и раздался звонкий удар металла о камни, вслед за которым он почувствовал свободу. Ничто больше не держало его. Сверх того, чья-то сильная рука схватила его за грудки и отшвырнула на пару метров от решетки.
Это был Летис. Освободив друга, он успел еще всадить свой клинок в живот легионеру, посмевшему приблизиться к решетке. И лишь потом отскочил от нее, под яростные вопли римлян, безуспешно пытавшихся достать его своими короткими мечами сквозь отверстия.
– Прощайте, друзья! – крикнул им Федор по-латыни, поднимаясь на ноги и срывая с себя остатки портупеи, – вы скоро вновь услышите обо мне!
И вместе с Летисом и двумя уцелевшими бойцами он исчез в лабиринте примыкавших к башне улиц, распугивая первых торговцев, уже потянувшихся в порт.

Глава восьмая
«Советник Фарзой»

Плавание вдоль западных берегов Крыма проходило вполне спокойно. Сарматы имели большую армию, их приходилось опасаться пока только на суше, – флота у них, к счастью не было. Именно по этой причине царь Гатар и подбил к войне греков Боспора. Идея была понятной, – зажать скифское государство в Крыму со всех сторон и уничтожить. Да только, благодаря дальнему походу Иллура, в котором те же сарматы поначалу играли роль союзников, государство скифов теперь растянулось от Крыма до самого Истра, увеличив свою территорию в несколько раз. Правда, из-за такого резкого появления новых земель, появились и новые проблемы. Теперь приходилось охранять гораздо более протяженные границы, чем полуостров Крым с прилегающей к нему полосой степей.
Если бы Лехе не помешали продолжить свое наступление, то очень скоро границы Великой Скифии, впитав в себя земли Малой, стали бы еще обширнее, распространившись на исконно греческие территории. Кое-где, на протяженной линии фронта, так оно уже и было. Скифы добрались до Фракии и Македонии. Правда, местами это соединение произошло мирно, там, где новые земли скифов сомкнулись с землями Филиппа Македонского. Но Филипп волею судьбы оказался единственным греком, с которым еще не отказывался иметь дело молодой царь Иллур. Зато, что касалось остальных греков, – фиванцев, афинян и спартанцев, игравших в этой истории заглавную роль, – то, Леха был уверен, их черед все равно наступит. Не сейчас, так чуть позже. Надо только разбить сарматов, так подло предавших своих соседей в самый разгар наступления на юге.
Впрочем, эта, простая на первый взгляд, проблема, при ближайшем рассмотрении оказывалась не такой уж простой. Сарматы не дети. Не зря их боялся даже наставник царя Иллура – старец Фарзой. Ларин всей информацией не владел, но и он знал, что сарматские земли простирались от причерноморских степей далеко на запад, вбирая в себя почти все то, что он в прошлой жизни называл Украиной, Молдавией и Белоруссией. Их столица, Метрополь, стояла на Борисфене, судя по всему именно там, где в будущем возникнет небезызвестный город Киев, если история не изменит своего пути. Карродун находился на Днестре, ну а печально знакомый Ларину городок Ерект, был похоже, предтечей Тирасполя. Как далеко простирались владения сарматов на север, Леха даже не представлял. Слышал только краем уха еще в той же прошлой жизни, что сарматы кочевали аж по территории Валдайской возвышенности, а она от Крыма была не то чтобы в двух шагах. Впрочем, для бешеной собаки, то есть для доброго коня, семь верст не крюк. Кочевники, на то и кочевники, чтобы на месте не сидеть.
– Ладно, разберемся как-нибудь, – попытался подвести итог своим стратегическим размышлениям адмирал Ларин, расположившийся на корме «Узунлара».
Но, скользнув взглядом по песчано-желтым берегам, все же добавил в раздражении, понимая масштаб проблемы, которую предстояло решить.
– Нет, ну, везет же, этой греческой сволочи! Еще бы чуть-чуть и я бы их дожал. Никакие спартанцы с афинянами меня бы не остановили. А теперь надо сначала сарматскую конницу истребить, прежде чем доведется обратно вернуться. Продержался бы там Аргим до моего возвращения.
Впрочем, Ларин понимал, что дальнейший путь его целиком зависит от воли Иллура. Быть может, надеждам коменданта Херсонеса не суждено сбыться, и зерно дальше будет конвоировать кто-то другой, ибо быть ему моряком только до встречи с царем. Неизвестно, какое задние приготовил ему кровный брат, – море скифское охранять, или вновь по степям мотаться, променяв палубу на верного коня. Чем ближе подходил караван к месту встречи с царем, тем сильнее Леха ощущал в душе какое-то смятение. Но, в глубине души грозный адмирал боялся себе признаться, что опасается он новой встречи не со всеми сарматами, а только с одним. Вернее, с одной. Поскольку ничего хорошего из этой встречи, если она состоится, уже не выйдет.
– Чертова баба, – даже сплюнул в сердцах адмирал, вцепившись в ограждение, и продолжил думать вслух, пробормотав тихо себе под нос, – может, погибла уже, в каком-нибудь сражении? Так было бы лучше.
Но что-то подсказывало ему, что Исилея жива.
К вечеру караван зерновозов под охраной флотилии адмирала обогнул длинный мыс, далеко выдававшийся в море. Разглядывая его, Ларин заметил отряд всадников, который наблюдал за кораблями, даже не пытаясь остаться незамеченным. Этот отряд, или такой же, Леха замечал уже несколько раз за прошедшее время.
– Давно за нами следят, – озвучил его мысли Темир, приблизившись к адмиралу.
– Да, наш царь, я думаю, уже знает, что к нему плывут гости, – кивнул Леха, посмотрев на своего капитана, – долго еще плыть?
– Скоро уже прибудем на нужное место, – сообщил капитан, и, прищурившись на солнце, вновь осмотрел берег, – еще до темноты.
– Значит, до самого перекопа не поплывем? – уточнил Ларин.
– Тарман указал мне это место, – разъяснил капитан квинкеремы, поправив акинак на поясе, – зерно нужно было доставить туда.
– Ну и отлично, – согласился Ларин, поведя плечами, и припоминая что, как раз где-то здесь, он в не таком уж далеком прошлом, строил первый секретный флот вместе с пленными греческими инженерами Гилисподисом и Калпакидисом, – похоже, я знаю ту гавань. Места нам для швартовки хватит. Да и с царем скоро увидимся.
Адмирал не ошибся. Прошло не более двух часов, как его караван поравнялся с обширной гаванью, далеко врезавшейся в берег. Окрестные скалы густо поросли лесом и полностью укрывали от глаз морского наблюдателя, все, что там происходило. Но Ларин был прав. Он находился в том самом месте, где впервые зародился скифский флот, втайне от всего кочевого мира.
Едва они поравнялись с этой укромной, но вместительной гаванью, как у самой воды вновь появился отряд всадников, пустивший несколько стрел в воздух. Этот сигнал означал, что их приглашают пристать.
– Ну, вот и прибыли, – сказал Леха, упрев руки в бока, и добавил, обращаясь к капитану, не отходившему от него ни на шаг, – сворачивай к берегу. Да, поживее. Темнеет уже, а скалы тут острые.
Он зря опасался. Темир свое дело знал и вскоре весь его флот, включая зерновозы, пришвартовался за скалой, отлично скрывавшей не малых размеров гавань. Здесь, были выстроены отличные пирсы, вдоль которых хватило места для всех кораблей. Пока шла швартовка, Ларин успел рассмотреть, что вдоль скал постоянно снуют летучие конные отряды, а в глубине, за деревьями, течет какая-то жизнь.
Когда адмирал спустился по сходням на пирс, его встретил высокорослый скиф, в сопровождении отряда их двадцати лучников, назвавшийся командиром охранения этой гавани и предложивший Ларину подняться наверх. Ларин кивнул, сообщив в свою очередь, кто он, и поймав себя на странной мысли, что когда-то место этого скифа занимал он сам. «Что-то я совсем размяк от этих воспоминаний, – взбодрил себя адмирал, поднимаясь по высеченным в скале ступеням вслед за охранниками наверх, – надо встряхнуться, война все-таки».
Леха не стал задавать много вопросов, пока не оказался наверху, где узрел среди деревьев знакомые постройки, – частокол, за которым прятались многочисленные амбары и склады. Именно здесь он тогда наблюдал изготовление метательных машин с последующим испытанием. Командир охранения повел его к одному из больших строений, и, указав на него, добавил.
– Здесь вы можете отдохнуть, а завтра царь ждет вас к себе.
– А что наш царь, Иллур, где-то здесь? – уточнил Ларин, обводя взглядом окрестности, но, нигде не заметив большого скопления войск. Видимо, армия стояла вдалеке отсюда.
– Нет, – просто ответил скиф, – вчера он срочно отбыл в столицу, и приказал мне направить вас туда, как только прибудут корабли с зерном.
– Так он уже знает, что я привел с собой караван с зерном, – вспомнив про береговых наблюдателей, все же усмехнулся Ларин, за спиной которого стоял верный Токсар, – А что он, в таком случае, приказал делать с караваном, если мне придется уехать в Неаполь?
– О караване с зерном я позабочусь, – кивнул начальник охраны.
– А мои корабли? – продолжал пытать его вопросами Ларин, который пока еще по привычке ощущал себя адмиралом.
– Ваш флот останется здесь до новых распоряжений, – ответил тот, спокойно посмотрев в глаза адмиралу, – таков приказ царя.
– Ну, что же, – успокоился Ларин, – теперь хотя бы ясно, что будет завтра.
И, обернувшись к Токсару, добавил.
– Идем, Токсар. Отдохнем перед дорогой. Завтра мы поскачем в Неаполь.
Вопреки заветам диетологов будущего, Ларин лег спать, плотно перекусив на ночь свежайшим ягненком и выпив не меньше двух кувшинов вина. И выспался, надо сказать, прекрасно. Наутро он не стал тратить драгоценное время на осмотр местных достопримечательностей, – царь, все-таки ждал, – а лишь вызвал к себе Темира, и, в присутствии начальника местной охраны, наказал капитану флагмана следить за флотом до его возвращения. Охрана каравана с зерном с него уже была снята, теперь этим занималась небольшая местная флотилия, приютившаяся среди изрезанных скал бухты, показавшейся адмиралу безразмерной, – столько кораблей было в ней спрятано от посторонних глаз. Мысленно он еще раз похвалил царя за столь удачный выбор места для дислокации своего первого секретного объекта.
Покончив с поручениями, Ларин сел на отличного коня, которого ему подвели, и, в сопровождении отряда своих охранников из тридцати человек, также снабженного всем необходимым, поскакал в Неаполь, благо дорогу представлял хорошо. Не раз ему приходилось покрывать это расстояние туда и обратно. Вместе с собой он взял всех своих верных командиров, что еще были живы, несмотря на множество битв, которые им пришлось пройти вместе с Лариным, а уж он-то не стремился избегать опасностей. Рядом с ним скакал Токсар, вновь по необходимости ставший всадником, и два сотника: Инисмей и Уркун. Не хватало только Гнура, сгинувшего на просторах Малой Скифии.
Выехав вскоре из густого соснового леса, который примыкал к побережью, Ларин оказался на развилке широкой дроги, что вела вдоль него. Здесь он осадил коня, припоминая, в какую сторону следует держать путь, но вскоре сориентировался. Если повернуть налево, где виднелись в основном поросшие лесом скалы, и то за день можно было добраться до оборонительного вала, который предусмотрительно возвел Иллур на узком перешейке, предвидев вторжение сарматов. Та же идея через много сотен лет придет в головы белогвардейских генералов. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, – перегородить узкое место мощной преградой, было вполне логично. Эта уловка, похоже, сработала и сарматы до сих пор не смогли пробиться я в Крым, несмотря на всю свою мощь. Кони все же не птицы.
– Значит, нам туда не надо, – проговорил себе под нос адмирал, переводя взгляд в другую сторону, где ландшафт становился более пологим. Дорога петляла меж каменистых холмов, лес на которых уже почти не рос, и, вскоре, терялась в полях. Где-то там начиналась степная зона Крыма, а к ней примыкала долина реки Салгир, которую в незапамятные времена старейшины племен избрали для строительства новой крепости. Ларин припомнил трассы белокаменных плато, что тянулись до самых крепостных стен нового города, делая их почти неприступными. С двух сторон столица скифов была защищена крутыми склонами балки, а с юга, где природной защиты не было, имелась мощная оборонительная стена, прикрывавшая территорию Неаполя.
Место для новой столицы, как припомнил Леха, старейшины выбрали не только для строительства крепости на случай возможной войны. Неаполь был удачно расположен и для того, чтобы вести бойкую торговлю. Ведь скифы к тому времени, уже начали осваивать морские просторы и наводить контакты с местными греками. Поэтому выросший в долине Салгира город кочевников, отстроенный по греческому образцу, сразу же оказался стоящим на перекрестке основных путей Крыма: от Перекопа – к Херсонесу и от Феодосии с Пантикапеем – к Каркинитиде. А пути эти совсем не пустовали, поскольку в те времена Иллур еще не пришел к власти и не нарушил перемирие с греками.
– За полдня доскачем, – пришел к выводу Ларин, сообщив эту «новость» Инисмею, гарцевавшему рядом на своем скакуне.
– Не будем в стойбище заезжать, хозяин? – вдруг подал идею сотник, – Как раз по пути.
Ларин и сам знал, что путь в его собственные земельные угодья, где паслись его стада, и дожидалась верная наложница Зарана, растившая сына, почти совпадал с дорогой до столицы. Стоило лишь свернуть налево по узкой тропинке, утоптанной копытами коней, не доехав буквально нескольких километров до ворот, чтобы увидеть подросшего сына и его мать. Да только Лехе от этой мысли вдруг опять стало как-то не по себе. Вроде бы он туда и собирался, как только выпадет свободная минутка, но, как только это стало возможным, испугался чего-то. Словно до сих пор таил от Зараны свою связь с амазонкой, хотя давным-давно все ей рассказал и был ошеломлен ее покорным поведением.
– Позже заедем, – объявил он Инисмею строгим голосом, – когда царя повидаем. Заждался он уже нас.
И, наддав скакуну пятками, пустил его во весь опор. Отряд устремился за ним. Пролетая чуть позже мимо заветной дорожки, Ларин старался туда не даже смотреть, словно и не было там его родного стойбища.
Поняв облако пыли отряд из тридцати скифов с адмиралом во главе, вскоре прибыл в Неаполь. Обменявшись с охранниками парой слов, Ларин сотоварищи въехал в город через ворота одной из башен, оказавшись на круглой тридцатиметровой площади, покрытой слоем известковой крошки. Народу здесь сновало не меряно, и пешего и конного. Но, отряд адмирала быстро пробил себе дорогу. Выезжая с площади, Леха уже примерно знал, куда дальше направиться, – прямиком домой к Иллуру. Вождь всех скифов, хотя и не одобрял столичной жизни, которая некогда довела его народ до изнеженности и полного разложения, но дом в столице имел. На всякий случай, чтобы иногда принимать в нем дорогих гостей из тех, кого не принимал у себя в юрте. Туда Леха и направил своего скакуна, тем более, что охранники у ворот не знали, где именно сейчас находится царь, а дорогу к дому адмирал помнил хорошо. В этом доме они, вместе с другом Федей, провели как-то ночь в путах, ожидая своей судьбы. Их будущие благодетели, тогда как раз решали, как быть с дерзкими пленниками, и хотели преподнести в дар Иллуру, как рабов. Но, боги распорядились иначе.
Проскакав по широкой улице, состоявшей в основном из особняков в греческом стиле, с колоннами и портиками, – здесь некогда жила знать, которую Иллур, прейдя к власти «раскулачил», а дома раздал своим военачальникам, – адмирал оказался у ворот до боли знакомого особняка. Тот не выделялся особым величием среди других, этого Иллур не допустил бы, – так, особняк средней руки, словно в нем жил обычный зажиточный купец, а не царь Великой Скифии. Но, к своему удивлению, допросив охрану, знавшую кровного брата Иллура в лицо, он узнал, что царя здесь нет.
– Так, где же он? – удивился Ларин, продолжая беседовать с царской охраной, не слезая с коня, – он давно ждет меня.
– Царь, едва прискакал, тотчас отправился в дом старейшины Фарзоя, – сообщил ему рослый охранник, – велел передать вам, когда прибудете, чтобы вы искали его там. С тех пор он еще не возвращался.
– А что случилось с Фарзоем? – еще больше озадачился Леха, но тут же, осекся. Ответ на этот вопрос ему мог дать только сам царь. Слугам о таких людях рассуждать было запрещено.
– Дайте мне человека, чтобы показал дорогу, – произнес Ларин, не дождавшись ответа, – я отправлюсь туда немедленно.
Начальник охраны Иллура сделал знак и к отряду адмирала присоединился боец с акинаком на боку. Встав впереди колонны, он быстрым шагом направился по известному только ему пути. Леха тронул коня и медленно поехал следом.
«Интересно, что там случилось с этим Фарзоем, – размышлял Ларин под мерный стук копыт по вымощенной камнем улице, – я, конечно, его давно не видел, но, когда это было в последний раз, он был еще крепким стариком. Хотя и предпочитал жить здесь в Неаполе, а не в юрте. Впрочем, уже тогда лет ему было крепко, ведь Фарзой был советником еще у отца нашего дорогого царя. Помирает, что ли?»
Ларину припомнилась их первая встреча, когда он еще неотесанным дембелем, едва просочившимся на гражданку из морпехов, и тут же так неосторожно угодившим в прошлое, предстал пред пронзительными очами мудрого старца. Старец носил тогда длинное серое одеяние, говорил мало и выглядел задумчивым. Его грудь украшала витая золотая цепь, на которой висела бляха с вычеканенным орлом. Еще тогда Лехе показалось, что этот задумчивый дедушка мать родную прирежет и не поморщиться. Он прожил долгую жизнь, и, похоже, не зря считался мудрецом и носил титул советника самого царя. Но вот теперь, похоже, пришел и его черед.
Когда адмирал прибыл к дому Фарзоя, стоявшему, к его удивлению, в нескольких кварталах от дома царя, его опасения подтвердились. У ворот дома, который выглядел еще более незаметным, чем царский дом в Неаполе, был рассредоточен отряд лично охраны Иллура, который оцепил дом кольцом и никого к нему не подпускал. Но для прибывшего адмирала сделали исключение. Впрочем, не успел Ларин соскочить с коня на мостовую и сделать несколько шагов по неширокой лестнице вверх, как двери отворились и навстречу ему вышел сам Иллур.
– Горе нам, Ал-лэк-сей, – вместо приветствия сообщил ему кровный брат, обнимая за плечи, – наш мудрый Фарзой умер.

Тем же вечером они сидели вдвоем во дворе дома Иллура у горевшего под открытым небом очага, и пили вино, – обряд похорон должен был начаться только завтра, а им требовалось многое обсудить уже сегодня. Время не ждало.
Кроме них во дворе, окруженном высокой каменой стеной, не было никого. Оба сидели на ковре, кинутом прямо на землю. Здесь же располагалось вино в кувшинах и фрукты, а над огнем жарилась мясо на вертеле. Если бы не дом с колоннами и портиками посреди многолюдного города, сходство с обычной трапезой в степи было бы полным.
– Хорошо, что ты прибыл, Ал-лэк-сей, – объявил Иллур, делая большой глоток, – у нас много дел. Перед смертью Фарзой завещал мне разбить сарматов. И это сейчас главное.
По всему было видно, что царь скифов расстроен, потеряв своего советника.
– Там, откуда я прибыл, тоже есть дела, – осмелился возразить Леха, немного уставший с дороги и быстро захмелевший, вино у царя было крепкое, – греки прислали огромный флот к Истру. Часть его разметала буря, хвала богам, но сил у них еще хватит, чтобы устроить Аргиму веселую жизнь.
Царь откинулся назад, посмотрев на звездное небо.
– Греки подождут, Ал-лэк-сей, – проговорил он, резко отставив чашу, которая опрокинулась.
Вино пролилось на землю, а она из струек даже добралась до углей, издав злобное шипение.
– Греки подождут, – повторил царь, вперив в него свой тяжелый взгляд, – Аргим удержит Малую Скифию. А нам с тобой здесь предстоят дела посложнее. Сарматы атаковали мои владения по всему фронту, подло ударив мне в спину. В Крым они прорваться не смогли, но у Гатара много воинов. Он пожег все ближние к морю селения и атаковал Ольвию, которая сейчас в кольце.
– Я слышал, – покачал хмельной головой Леха, – они хотят уничтожить наши главные верфи. Гилисподис то еще жив?
– Жив, – отмахнулся Иллур, – у Ольвии крепкие стены. Но, не в нем дело. Хотя и его жизнь для меня важна. Без флота нам не выжить. Судьба скифов уже давно не только в степной жизни, хотя многим старейшинам это до сих пор не по вкусу, но и в дружбе с морскими богами. И ты в этом преуспел, Ал-лэк-сей.
Помолчав мгновение, Иллур закончил мысль.
– Но, сейчас я приготовил тебе другое дело.
Леха даже замер, услышав каким пророческим тоном произнес его кровный брат эти слова.
– Прежде всего, нужно снять осаду с Ольвии, – продолжал Иллур, как ни в чем не бывало, и даже принялся собственноручно отрезать мясо от закопченной туши, кинув один кусок на блюдо брату, другой себе, – это мы сделаем обязательно, хотя Гатар и привел туда свою главную армию. Очень хочет взять и спалить этот город, словно это моя столица. Даже большую часть воинов увел от границ Крыма, лишь бы успеть. И поэтому мы с тобой вы вскоре сами покинем Крым, где отсиживаемся до нужного времени, нанесем удар и вернем себе прибрежные степи.
– А почему он нас предал? – вдруг вопросил Леха, дожевав кусок мяса, и тут же осекся, увидев злобный блеск в глазах брата, словно этот вопрос взбесил царя. Но, все же закончил свою речь, – ведь Гатар долго воевал с нами против греков, вместе в дальний поход ходили… с амазонками. И вдруг, такое. Это ведь римляне его, говорят, надоумили?
Иллур оторвал взгляд от огня и вперил его в кровного брата, словно тот был неразумным ребенком, раз спрашивал об этом. Долгое время они сидели молча, слушая только треск углей. Ларин боялся нарушить тишину первым. Наконец, царь вновь заговорил.
– Фарзой уже давно предупреждал меня, что нет у нас врага важнее сарматов. Потому что они, – такие же как мы.
Иллур поднял опрокинутую чашу, а Ларин плеснул ему вина из кувшина. Царь выпил и, на этот раз, медленно поставил недопитую чашу на плоский камень.
– Их царь Гатар имеет множество земель, но давно мечтает получить выход к морю. По морю легче торговать. И здесь наши желания сходятся, только у меня этот выход давно есть, и даже флот уже есть. А Гатар, несмотря на всю свою конницу, должен просить помощи у греков Боспора и в торговле и в войне. Он, как и я, мечтает построить огромную кочевую империю и многого уже добился. Только выйти к морю ему мешает моя страна. И Гатар отлично понимает, – пока я жив, выхода к этому морю, он никогда не получит.
Иллур замолчал ненадолго, отправив в рот засахаренное яблоко. Прожевал, запил вином, бросил взгляд на звезды и продолжил свою речь. Лехе оставалось, только молча слушать.
– Поэтому он принял мое предложение участвовать в совместном походе в надежде, что этот выход у него появится и без войны со мной. Но, я все время направлял его отряды дальними от моря путями, тянул время, получая свое, и, в конце концов, Гатар не выдержал.
– Но, – выдавил из себя Ларин, – если ты знал, …то есть думал, что они на нас нападут, почему же мы тогда зашли так далеко по Истру? Почти до Греции дошли, я даже успел посмотреть на римские земли. А у нас за спиной был такой враг.
Леха был уже настолько пьян и возмущен недальновидностью Иллура, что осмелился покритиковать политику кровного брата, невзирая на последствия.
– И даже Фарзой тебе говорил, мол, надо разбить сарматов. Куда же мы попер…, то есть, пошли тогда? Надо же было этого Гатара приструнить, чтобы остальным неповадно было.
К его удивлению Иллур не впал в ярость, а заговорил так, словно извинялся.
– Я знал о его желаниях, но думал, что мне хватит времени полностью разбить гетов, тогда бы все вышло иначе, но… тут вмешались римляне. Они знали о моих распрях с сарматами. Их золото и стало последней каплей, перевесившей на этих весах.
Ларин долго молчал, пережевывая мясо и «переваривая» услышанное. С римлянами ему было теперь все ясно, но вот с Карфагеном, где шла междоусобная война, выходили одни вопросы. Леха по долгу службы уже пообтерся в высших сферах, но никак не мог понять, на чьей стороне они с Иллуром теперь воюют. Пока Карфаген оставался единым, все было в порядке. Но теперь… Иллур вроде бы крепко дружил с сенатором Магоном, с которым у него были давние дела. А лучший кореш скифского адмирала Федор Чайка, переметнулся на сторону Ганнибала. Тот сам захотел быть царем и ясное дело, сенаторов теперь недолюбливал. Однако, все военные действия, которые скифы до сих пор вели на южном фронте, как бы поддерживали усилия Ганнибала захватить Рим. Именно Ганнибала, а не сенаторов. Попытавшись самостоятельно ответить себе на все эти вопросы, Леха окончательно запутался и в итоге, решил поступить просто. Спросить Иллура напрямик, а там, будь, что будет.
В голове шумело, слова как-то не очень клеились друг к другу. «Чертово вино, – подумал адмирал, – хорошо вставляет. Надо будет спросить у царя, кто ему такую вещь привез».
– Послушай, брат, – начал Леха осторожно, – ты помнишь, моего друга… ну, того, с кем мы едва не угодили к тебе в рабство, а потом он приплывал послом от Карфагена.
– Твой друг прибыл ко мне от Ганнибала, – поправил его Иллур, которого не мог сбить с толку даже хмель, – старейшины Карфагена тут ни при чем. Да он и не скрывал этого.
– Значит, – обрадовался Леха, – мы… дружим с этим самым Ганнибалом? А как же твой… друг Магон?
Иллур перевел взгляд с тлевших углей и впервые посмотрел на своего кровного брата так, словно тот удивил его своей прозорливостью.
– Я понял, о чем ты, Ал-лэк-сей, – медленно ответил царь, – Я многим был обязан этому влиятельному советнику из далекого Карфагена. Он помогал мне деньгами, когда я был еще просто одним из вождей. Он поддерживал меня в борьбе против греков и даже собирался купить у нас часть земли, чтобы основать в Крыму торговую гавань Карфагена. Он был мне нужен и был мне почти другом. Но…
Иллур перевал взгляд на огонь и проговорил:
– Но после того, как он подружился с Римом, на моей земле появились сарматы. Он выбрал себе не тех друзей, Ал-лэк-сей, и теперь я ему ничего не должен.
Ларин устало выдохнул. Значит, они с Федей по-прежнему были на одной стороне.
Но это было еще не все, что хотел сообщить ему царь. Опрокинув остатки вина в рот, Иллур сказал:
– Пока продолжается погребальный обряд Фарзоя, ты можешь отдохнуть в своей земле. Я пришлю за тобой, чтобы сообщить о том, что ты сделаешь для меня дальше.
– Как долго я могу там пробыть? – уточнил Леха, не поняв рад он, или не рад этому известию.
– Несколько дней. Я отправлю много воинов и прикажу насыпать большой курган на его могиле невдалеке от Неаполя. Похоронить с ним всех его наложниц и слуг, а также коня, чтобы жизнь в ином мире для него была такой же похожей на бескрайнюю степь. Мудрый Фарзой и там ни в чем не должен испытывать недостатка.

Глава девятая
«Свои среди чужих»

Федор едва удержал руку Летиса, который уже дернулся за кинжалом, чтобы таким образом удовлетворить любопытство торговца рыбой, воззрившегося из-за своей тележки на четырех расхристанных «ремесленников», бежавших ему на встречу из порта в этот ранний час.
– Не надо, – шепнул Федор.
– Он может нас выдать, – нехотя согласился Летис, пробегая мимо тележки с рыбой.
– Он нас все равно не запомнит, – ответил на это Чайка, чуть замедляя бег, и быстро приходя в хорошее настроение, – А, кроме того, не стоит убивать всех подряд, ведь мы хотим вернуть себе этот город. Надо же будет потом кому-то торговать здесь рыбой.
Пробежав еще пару кварталов, по знаку Чайки они остановились рядом с обветшалым сараем. Дальше начинался небольшой рынок, к которому примыкал целый район, состоящий из длинных амбаров и складов. Все эти трущобы дальним концом примыкали к огородам в хорошо знакомом ему квартале Мегара. Кварталы богачей и центр города остались в другой стороне. На торжище уже копошились первые посетители, – в Карфагене, как любом южном городе, вставали рано.
– Подожди, надо осмотреться, – решил Федор.
Они спрятались за небольшой забор, примыкавший к сараю, присели и немного перевели дух. Отсюда беглецы могли наблюдать за дорогой. На улице, вдоль которой они бежали из порта, не было видно никаких вооруженных преследователей. Только редкие пока прохожие. Чайка, впрочем, специально петлял во время бега и за это короткое время они успели несколько раз свернуть, стараясь запутать возможных преследователей. А в том, что погоня будет обязательно, он и не сомневался. Слишком уж много шума наделала их попытка «по-тихому» пробраться в Карфаген.
– Теперь они долго не успокоятся, – выдохнул Федор, убедившись, что в ближайшие пять минут им ничего не угрожает, – весело мы сюда пробрались, ничего не скажешь. Секретная операция.
– Ты же сам видел, сколько их там оказалось, – развел руками Летис, – пришлось немного повоевать. Зато порт запалили, вон, какой дым поднимается. Не иначе пожар на корабли перекинулся.
Чайка обвел взглядом Летиса, на тунике которого было видно несколько пятен крови, а один рукав был почти оторван. Двое уцелевших бойцов тоже выглядели слегка потрепанными, да и неуместные теперь ремни кожаных обвязок, с кольцами на груди, могли вызвать недоумение у прохожих.
– Пожар хороший, спору нет, – кивнул Федор, сглатывая слюну, – только для нашего дела важна тишина, а мы уже подняли на ноги весь гарнизон. Они же могли подумать, что начался штурм.
– И хорошо, – отмахнулся Летис, – пусть подергаются.
– Пока они теперь успокоятся, время должно пройти, – покачал головой Федор, словно осуждая не в меру рьяного друга, – в общем, нам отлежаться надо где-то хотя бы до темноты, пока патрули перестанут рыскать по улицам.
На этот раз Летис спорить не стал.
– Снимите с себя верхние обвязки с кольцами, – приказал Федор, закончив свои наблюдения над внешним видом «ремесленников», – избавьтесь от них. Они нам теперь ни к чему. Хорошо бы, наверное, и одежду другую достать… На всякий случай.
Он еще раз бросил настороженный взгляд на улицу, что вела в сторону порта, – в дальнем конце угадывалась какая-то суматоха.
– Ну да ладно, пора идти, – проговорил он, – Летис, оторви себе второй рукав, пока и так сойдет. Мы все же не под богачей работаем.
– Одежду можно и позаимствовать, – предложил Летис, погладив ножны кинжала.
– Не надо лишнего шума, – пригрозил Федор, – если что, купим. Ты забыл, – мы же опять в Карфагене, здесь можно достать все, а не только одежду для честных торговцев.
Кроме заветной монеты, были у Федора и еще деньги для таких целей. Не слишком много, но были. После «размолвки» с Ганнибалом сенат не стал менять свою валюту на другую. И это было диверсантам сейчас только на руку, – по обе стороны Карфагенских стен были в ходу одни и те же монеты.
Летис с хрустом оторвал поврежденный рукав балахона и с помощью ножа разделался со вторым, бросив все это через забор в сточную канаву. Несмотря на разветвленную систему водопровода, в Карфагене еще имелись во множестве и такие канавы. Водопровод, дело дорогое. А для кварталов попроще и такого дренажа хватало. Свои обвязки с кольцами все бойцы, включая Федора, сняли, выбросив туда же. Глядя на бурую вонючую жижу, в которой утонули их обноски, Чайка рассудил, что сразу их не найдут даже здесь, а когда найдут, будет уже поздно.
– Вперед, – приказал Федор, – нам пора. Найдем себе какое-нибудь убежище.
Миновав полупустой рынок, они углубились в район складов и амбаров, быстро растворившись среди рабочего и торгового люда, не обращавшего на них никакого внимания. День уже входил в силу, а война, царившая вокруг Карфагена, казалось, совершенно не затронула его привычный уклад. Люди все также поднимались ни свет, ни заря, и отправлялись на рынок по своим делам. Кто торговать, а кто покупать. «Война войной, – в который уже раз повторял себе командир диверсионного отряда, – а торговля по расписанию. Великое дело привычка».
Шествуя между складами, многие из которых были уже открыты и разгружались, сновавшими туда-сюда грузчиками в одних туниках или набедренных повязках, Федор внимательно всматривался, пытаясь обнаружить какой-нибудь заброшенный амбар. Пока что им владела только одна мысль, отыскать такое строение, проникнуть внутрь и отлежаться там до темноты. Наличие замка на воротах его не пугало, у всех бойцов имелись соответствующие навыки, – главное, чтобы место было тихое.
Так они бродили не меньше часа, постепенно удаляясь от припортовых районов, где то и дело сновали патрули, пока им не улыбнулась удача. Отряд из четырех «ремесленников» забрел уже к самой границе Мегары, где начинались возделанные на случай войны поля, когда взгляд Федора упал на приземистое обветшалое здание склада, притулившееся рядом с еще одним таким же. Оба дальним концом примыкали к невысокой каменной стене, за которой начинались огороды, в свою очередь упиравшиеся в обширный парк, а «фасадом» выходили на другой узкий и грязный переулок, скорее похожий на тропинку между заброшенных сараев. Этот проход был сейчас абсолютно пустынным. Несмотря на давно начавшийся торг, никто из приказчиков не спешил открывать двери этих амбаров. Только за поворотом, в дальнем конце этого прохода царило небольшое оживление, – там виднелось несколько человек. То и дело оттуда доносился громкий девичий смех.
– Аллилуйя, – воскликнул Федор, озадачив своих спутников странным словом, – это место нам подходит. Если что, можно уйти огородами.
Он еще раз покрутил головой и, не заметив никого рядом, приказал:
– Вы двое, встаньте в десяти шагах, и смотрите по сторонам. А ты, Летис, разберись с замком. Только не ломай сразу, сделай все аккуратно.
Здоровяк, казалось, обиделся.
– Не бойся, – пообещал он, поводя плечами, – когда-то отец пытался сделать из меня хозяина гончарной мастерской и приучить к работе с глиной. Я знаю, что такое мягкость.
Федор, никак не ожидал от своего грубоватого друга таких речей, даже рот раскрыл от удивления. Но, Летис, достав кинжал, уже возился у ворот, на которых висел большой ржавый замок. Неизвестно, что там наколдовал неудавшийся гончар, но вскоре раздался легкий скрип и дверь в амбар отворилась. Когда Федор приблизился, здоровяк протянул ему свои руки. На одной из них лежал замок, а на другой кинжал.
– Вот и все, – констатировал Летис, – плевое дело.
– Молодец, – похвалил Федор, – Из тебя получился бы неплохой грабитель.
Зайдя первым внутрь, Чайка осмотрелся. Почти все помещение амбара занимали полуразобранные телеги, застывшие в разной стадии ремонта, а у дальней стены имелась большая копна сена. По всему было видно, что у владельцев этого промысла дела шли не слишком хорошо. Возможно, потому, что отдыхать они любили больше, чем работать. Из окон мелось всего три узких отверстия под самым потолком. Одно прямо над входом и еще два каждой стене, сквозь них внутрь падали узкие полоски света, едва разгоняя полумрак. Впрочем, в обветшалых стенах сарая было достаточно щелей, чтобы смотреть за тем, что происходит снаружи, вовсе не прибегая к окнам под самой крышей.
– Нам подходит, – решил Федор, удовлетворенный осмотром, – Заходите все сюда.
Когда диверсанты оказались внутри, столпившись у входа, Федор сообщил.
– Здесь отдохнем до темноты. Один наблюдает за окрестностями, остальные могут спать. Летис, дай-ка сюда замок.
– Зачем он тебе? – удивился здоровяк, все же протягивая его Федору.
– Повешу снаружи, чтобы все выглядело натурально, – заявил он, направляясь к выходу, и добавил, – оставлю его открытым, чтобы всегда можно было сдернуть в случае чего.
– А ты куда? – удивился еще больше Летис.
– Пойду, осмотрюсь и разыщу неприметную лавку, где можно без лишнего шума купить одежды, – нехотя пояснил Чайка, поправляя складки своей туники, скрывавшей кинжалы, – пора нам ее поменять. Наверняка, нас уже описали всем соглядатаям Магона и солдатам Марцелла.
– Я с тобой пойду, – заявил здоровяк, делая шаг следом.
– Не стоит, – поднял ладонь Чайка, – ищут группу бойцов, а ты, Летис, среди нас был самым… приметным. Так что, отдохни пока, а я и один справлюсь.
Летис нехотя подчинился и, пнув ногой ближайшую телегу, заявил одному из солдат.
– Тогда я иду спать, а ты будешь дежурить первым.
Оставив своих людей в амбаре, Федор осторожно выбрался наружу и, никем незамеченный, быстро вставил замок в проушины. Они, хоть и были тоже из металла, но казались такими ветхими, что, потяни за одну из них, казалось, отвалятся вместе с доской. Глядя на них, Чайка впервые подумал, что и среди многоликого сообщества купцов Карфагена, прославившихся своими талантами, тоже имелись свои нерадивые представители, не следившие за хозяйством, как следует.
«Впрочем, кто его знает, что за проблемы у хозяев этого амбара, – подумал он, направляясь в соседний переулок, где в прошлый раз слышал девичий смех, – может быть, их просто убили римляне или сенатские солдаты, а имение еще просто не успели прибрать к рукам».
Последнюю мысль, Чайка поспешил отогнать. Ему совсем не хотелось, чтобы вдруг в это тихое место заявились римские солдаты вместе с каким-нибудь квестором, чтобы описывать имущество и повстречались там с не выспавшимся Летисом. Он и в нормальном то состоянии не очень любил беседовать с чиновниками, а сейчас, случись такая ситуация, вообще мог поставить под угрозу срыва всю операцию. «Господи, пронеси», – просто помолился на этот случай Федор, и продолжил свою вылазку.
Пройдя сотню метров, он оказался рядом с двухэтажным покосившимся особнячком, у входа в который толпилось и шумело просто неприличное для такого медвежьего угла количество народа. Трое каких-то подмастерьев в лохмотьях прямо на улице тискали трех девиц явно легкого поведения. Все были в изрядном подпитии уже с утра, что удивило Федора. Подняв голову, он скользнул взглядом по окнам покосившегося строения, рассмотрел грязные занавески, уловил доносившиеся оттуда стоны, и отмел последние сомнения. Диверсанты обосновались на постой всего в сотне метров от борделя для бедняков. Такие заведения имелись в Карфагене во множестве. Сенаторы всегда думали даже о том, как успокоить тех, кто зарабатывал гроши в самом богатом городе «Обитаемого мира».
«Конечно, можно было бы и прямо здесь обосноваться, – подумал он, проходя мимо и отворачиваясь от призывного взгляда показавшейся в дверях красотки, – весело провели бы время до вечера. Летис бы не отказался, даже после ночного прорыва. Правда, слишком много лишних глаз. Еще донесет кто. Ничего, в сарае оно спокойнее будет. Надо отдохнуть, чует мое сердце, ночка будет не скучнее прошлой».
Оставив бордель позади, он, вновь оказался на пустынной улочке, с которой вскоре свернул на другую такую же, потом на третью. Народу постепенно прибывало, по всему было видно, что он приближался к более населенным местам. В целом, район, который он выбрал для того, чтобы отсидеться до темноты, его устраивал. По меркам культурного Карфагена это были не просто склады, а настоящие трущобы. А таких здесь имелось не так уж много.
Наконец, спустя полчаса, стали появляться лавки. Народа также прибывало на глазах. Пару раз Федор даже видел патрули сенатских солдат, при виде которых его так и тянуло прижаться к стене. И, каждый раз, он с большим трудом заставлял себя этого не делать, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но, в третий раз, заметив бодро шагавший в конце улицы отряд из дюжины бойцов, Федор не стал испытывать судьбу и нырнул в ближайший сарайчик, где продавали какие-то лохмотья.
По счастливой случайности, он нашел именно то, что искал. Народу в лавке было мало, весь товар просто свален в кучи на дощатых подставках, чуть приподнятых от грязного пола. «Похоже, здесь отоваривается голытьба, – решил Федор, присматриваясь к тому, что происходит на улице, – это хорошо».
Когда отряд тяжеловооруженных пехотинцев прошагал мимо, Чайка вынул руку из-под балахона, разжав рукоять кинжала, и подошел к хозяину, который с безучастным видом сидел на скамье в углу своей лавки, разглядывая ползавших по товару мух.
– А что, приятель, – начал разговор Федор, – найдется у тебя пара хороших туник? Деньжата имеются.
И он с видом миллионера похлопал себя по поясу, за которым глухо звякнул тощий кошель. Хозяин прервал свои наблюдения за живой природой и воззрился на Федора с таким видом, словно тот был ему не интереснее сонной мухи.
– У меня весь товар отличный, – заявил хозяин бесцветным голосом, – выбирай любую.
И отвернулся от стоявшего перед ним клиента, снова возвратившись к своему занятию. «Да ты просто купец от природы, – мысленно усмехнулся Чайка, – уж не в твоем ли сарае, мы обосновались».
Впрочем, такое отношение его только радовало. Чем меньше им сейчас интересовались, тем лучше. Покопавшись в тряпье, Федор довольно быстро разыскал несколько серых туник среднего размера. Пахло от них так, словно это был не новый товар, а какой-то сильно поношенный и плохо постиранный «секонд-хенд». Чайка долго думал, прежде чем положить их в холщовый мешок для покупок, который он уже взял у хозяина. «Не подхватить бы тут какой-нибудь ползучий лишай, – озадачился Чайка, – или того хуже, проказу».
– А товар-то новый? – без особой надежды на правдивый ответ поинтересовался он у заклинателя мух.
– Отличное качество, – пробубнил хозяин, не поднимая головы, – все пошили еще до осады. Бери, не пожалеешь.
«Делать нечего, – решил Федор, которого начинала догонять дикая усталость. Сказывалась бурная ночь, проведенная в погонях и драках, – придется рискнуть. Все равно, другое искать некогда. Надо успеть вернуться назад и самому хоть немного поспать».
Он медленно направился к выходу, но минут двадцать еще пришлось помучиться с новым одеянием для Летиса. В Карфагене было все, но с размерами для крупных людей, как и во всем мире, тоже имелись небольшие проблемы. В конце концов, он отыскал под кучей хлама безразмерную тунику грязно-коричневого цвета. «Летис в ней будет похож на землекопа, – ухмыльнулся Федор, засовывая ее в мешок вместе с остальным барахлом, – или на гончара».
– Слушай, а чего тянуть, – обратился он к хозяину, так и не выходившему из медитации, – я переоденусь прямо здесь?
Хозяин вяло кивнул и Федор, забравшись в угол, укрылся от посторонних взглядов, быстро скинул свое одеяние, прикрыл им кинжалы и натянул новую тунику, подпоясавшись ремешком. Получилось неплохо. Даже кинжалы, вновь оказавшиеся под одеждой, не слишком заставляли ее топорщиться.
– Потянет, – решил Чайка, бегло осмотрев себя в медное зеркало, как ни странно имевшееся на этой барахолке.
Расплатившись и закинув мешок за плечо, он сделал круг по кварталу. За это время Федор сориентировался точнее, в какой части Карфагена он находился, и заодно посмотрел, нет ли хвоста. Похоже, никто его персоной не интересовался. Пестрое племя торговцев жило своей обычной жизнью, которой не слишком мешала даже война. Удовлетворившись увиденным, – Чайка сообразил, как далеко он находится от предполагаемого места встречи трех диверсионных групп, – он направился обратно.
За время этой прогулки, надо сказать, он довольно далеко ушел от складов и теперь находился вблизи центральных районов великого города. Низкие окрестные строения уже не могли скрыть от него ни крепостной стены с одной стороны, – той, что прикрывала Карфаген с моря, как ему показалось, – ни упирающегося на другой стороне в небо огромного живописного холма Бирсы, увенчанного пирамидальным храмом Эшмуна. Храм бога здоровья и врачевания стремился в небо примерно в нескольких километрах от Федора, шагавшего сейчас в обратном от центра города направлении. Где-то там, у подножия Бирсы, раскинулся Форум Карфагена, широкая, мощеная камнем площадь, куда сходились три главных улицы, плотно застроенные семиэтажными домами.
Все шло спокойно. По дороге ему лишь однажды повстречался отряд пехотинцев, выполнявший роль патруля. Но, Федор уже так вошел в роль местного жителя, коим и являлся не так давно, что посмел остановить их командира, не слишком увлеченно рассматривавшего прохожих и уточнить, где здесь находится монетный двор. Солдаты с мечами и круглыми щитами замерли за спиной своего начальника, не особо заинтересовавшись личностью Федора.
– А у тебя что, есть лишние монеты? – весело подмигнул ему начальник караула, поправив медный шлем на голове и предвкушая возможность поживиться. Но, радость его угасла, когда он рассмотрел затертую тунику и грязный мешок за плечами собеседника. Рассчитывать здесь было особо не на что.
– Откуда? – пожал плечами Федор, – дела у хозяина идут плохо. С тех пор как этот проклятый Ганнибал осадил город, мы едва сводим концы с концами.
Он тряхнул мешком за спиной и добавил, переходя на доверительный шепот.
– Вот, хозяин велел отнести старьевщику поношенную одежду, может быть, выручу за все это хоть что-нибудь.
Начальник караула не разделил его уверенности, но услышав про Ганнибала, посоветовал:
– Проваливай своей дорогой. А если увидишь в этом районе подозрительных незнакомцев, сразу сообщи мне. За них обещана хорошая награда, и если тебе повезет, ты быстрее выручишь несколько монет, чем за все барахло, что таскаешь у себя за спиной.
– Если увижу, сразу сообщу, – ответил Федор, изобразив сильное желание сотрудничать с властями, – лишние монеты мне не помешают. А что случилось? Сегодня утром был какой-то шум в порту, мы даже видели дым от пожара.
– Ничего особенного, – поскромничал начальник караула, рассматривая что-то за спиной Чайки, словно перед ним никого не было, – просто несколько шпионов Ганнибала пробралось в город. Но, мы их скоро поймаем и казним.
– Желаю вам поскорее разыскать их, – поддержал разговор Федор, – а то мой хозяин не сможет спокойно спать, зная, что по городу разгуливают эти шпионы.
При этом он даже слегка поклонился. А когда разогнулся, то солдаты уже шагали дальше своей дорогой. Подождав, пока отряд скрылся за углом, Федор продолжил путь, изрядно повеселевшим.
«Значит, за наши головы уже объявили награду, – ухмылялся он, пробираясь закоулками, – неплохое начало. Интересно, может они уже знают и мое имя? Впрочем, слава подождет. Сначала надо провернуть хотя бы одно дело. Не могу дождаться ночи, чтобы узнать, кто из моих солдат пробрался в город».
Вновь пройдя мимо борделя, улица напротив которого была на этот раз абсолютно пуста, – судя по усилившимся стонам, все гуляки, которых он видел в прошлый раз, вернулись в свои пастели и вновь предались утехам, – вскоре Чайка оказался у заветного амбара.
Осмотревшись по сторонам, на всякий случай он несколько раз прошелся туда-сюда, и, лишь затем, приблизился к дверям.
– Летис, это я, – сообщил Федор, ковыряясь с замком, который мирно висел на своем месте никем не тронутый.
– Вижу, – ответили из амбара, – что-то ты задержался. Мы уж хотели идти тебя разыскивать.
Приоткрыв дверь, Федор проскользнул внутрь и втянул за собой мешок.
– Ну, как тут? – поинтересовался Чайка, – никто не приходил?
– Тихо, – ответил за хмурого Летиса один из бойцов, стоявших на карауле, после того как запер дверь засовом изнутри, – за все это время только пара каких-то гуляк прошлась мимо с диким хохотом. Да еще двое каких-то сумасшедших полуголых крестьян, парень с девкой, прямо за углом нашего амбара улеглись на траву и стали…
– Представляю, как вам было тяжело за этим наблюдать, – усмехнулся Федор, кидая мешок на ближайшую телегу, – впрочем, ничего странного. Тут в двух шагах публичный дом. Ребята просто не дотерпели.
Чайка пристальнее посмотрел на хмурого друга, примостившегося на краю телеги, и уточнил.
– А ты чего не спишь?
– Уснешь тут, – пробубнил тот в ответ, неопределенно махнув рукой.
– Это зря, – пожурил его Чайка, – сегодня наше время, – ночь. И она у нас будет бурной. Так что, нужно выспаться всем. Я, например, валюсь с ног.
– Чего это ты приволок? – поинтересовался Летис, подходя к мешку.
– Это ваша новая одежда, – ответил Чайка, направляясь к стогу сена, – нас уже повсюду разыскивают. Даже награду назначили, так что, переодевайтесь. В этом нас не сразу опознают.
– Награду, говоришь, – переспросил Летис, вытягивая огромную тунику странного цвета, и принюхиваясь к исходившему от нее запаху, – ты хочешь, чтобы я это надел? О, боги, она еще и воняет.
– А что делать, – заявил Федор, погладив себя руками по груди, – как видишь, я уже переоделся.
Летис вздохнул, и, пробурчав «Я буду похож на вонючего землекопа», нехотя скинул старую одежду. Его примеру последовали оставшиеся бойцы.
– Что ты там говорил о награде? – спросил Летис, рассматривая себя с омерзением и медленно приближаясь к стогу сена, где Федор уже готовил себе лежанку, собираясь отойти ко сну.
– Не переживай, – подбодрил его друг, – лучше походить на живого землекопа, чем на мертвого героя. А насчет награды, ты не ослышался. По дороге сюда я побеседовал с начальником одного из караулов, повстречавшихся мне, и он сообщил, что за нашу голову уже назначена награда. Нас повсюду ищут, друг мой.
– Ты разговаривал с начальником караула? – Летис тут же забыл про свою тунику и даже повеселел, – ну, ты даешь, Федор! А вдруг он тебя узнал бы? Молодец! Я всегда говорил, что ты самый отчаянный командир. Это надо же додуматься!
– Ладно, не хвали, – отмахнулся Федор, шурша сеном и переворачиваясь на бок, – просто захотелось немного встряхнуться. А сейчас приказываю всем спать. Дежурим по одному. Я последний.
– Ты не повесил снаружи замок, – напомнил Летис, – вдруг, кто увидит?
– Мы нашли неплохое место, – отмахнулся Федор, – за столько времени здесь прошло всего пар человек. Будем надеяться, нам повезет, и боги не оставят нас. А потом, скоро стемнеет, и тогда нам вообще ничего не грозит, до тех пор, пока мы сами не двинемся в город.
Так и случилось. Остаток дня прошел спокойно, никто не потревожил прятавшихся в амбаре диверсантов из армии Ганнибала. За это время Федор и его люди успели отлично выспаться. Чайка, отсчитывавший время по внутренним часам, принял последнюю смену караула у Летиса. Дождавшись, пока на небе зажгутся звезды, и ночь вступит в свои права, он разбудил остальных.
– Пора.
Осторожно сняв засов он, еще бережнее отворил дверь, и осмотрелся. Ночь была лунной, но узкие улицы тонули во мраке и казались безлюдными. Лишь издалека по-прежнему доносился женский смех. «У жриц любви не бывает перерывов, – усмехнулся Федор, выходя наружу, – а нам пора за дело».
Кода все четверо оказались на улице, Чайка поправил кинжалы под туникой, немного размял ноги и руки, потянул плечи, и сказал, еще раз взглянув на звезды:
– Ну, вот и наше время пришло, Карфаген.

Глава десятая
«Моя семья»

Спал он в ту ночь отлично, утонув в ласках Зараны. Верная наложница, узнав о неожиданном возвращении своего любимого господина, приняла его так жарко, что Ларин и думать забыл о своих сомнениях. Он вдруг осознал, что здесь его всегда будут любить и ждать, где бы его ни носило, и что бы он не натворил. Такой уклад его вполне, казалось, устраивал. Правда, совесть от этого еще больше покусывала, хотя по местным законам он и не должен был относиться к Заране, как к жене. Но, проклятое сознание, полученное Лехой еще в прошлой жизни, до конца уклад скифов принимать отказывалось. Упрямый он был парень.
Впрочем, это были его личные проблемы и терзания, которые никого больше не волновали. Иллур, едва узнал о рождении сына у своего адмирала от рабыни, тут же подтвердил ему, что парень будет считаться свободным и в будущем станет настоящим воином, а не рабом. Живи да радуйся, папаша. Но, все эти приключения с амазонками вдали от родного Крыма, в последнее время Леху только расстраивали. Так что теперь, узнав о предательстве сарматов и оказавшись в родном стойбище, которое стало ему после рождения сына настоящим домом, Ларин вдруг успокоился. Словно что-то встало на место, или вышла игла из сердца, мешавшая спокойно жить.
После этой ночи с Зараной, которая не переставала его любить и ждать все эти годы, буйный командир кочевников и скифов-мореходов вдруг осознал, за что он сейчас воюет. Если до этой ночи, он бился в сражениях за своего царя и кровного брата, а когда случалось, то и за друга Федора, то теперь, в этой войне, все было иначе. Сарматы были у самых границ, буквально в нескольких днях пути. Угрожали его дому. Они могли ворваться сюда, убить Зарану и его малолетнего сына. А этого Леха допустить не мог. Никак.
«Хватит с меня любовных приключений, – решил Леха, мирно дремавший сейчас не открывая глаз на полу своей командирской юрты, развалившись с Зараной на шкурах, – пора и семьей пожить, сколько отпущено, хоть и трудно это кочевникам».
За пологом юрты уже должен был наступить рассвет, но здесь царил теплый полумрак. Угли жаровни, мирно тлели в углу, подсвечивая юрту слабым желтоватым сиянием. Леха осторожно приоткрыл глаза и посмотрел сначала на спавшую, уткнувшись ему в плечо, Зарану. А потом и на сына, которого оставили ночевать тут же, чтобы смог наглядеться на отца, да привык к нему немного. Видел-то его всего раз. Ларину со дня на день опять в поход нужно было собираться, а потом что будет, – одним богам известно.
«Пойду, пройдусь, – решил Леха, осторожно отползая в сторону, чтобы не задеть расставленные повсюду чаши и кувшины, оставшиеся после небольшого вчерашнего пиршества, – проветрюсь, да подумаю о жизни. С утра легче думается».
С некоторых пор у Лехи, который сам себе удивлялся, появилась и укоренилась привычка думать. Он корил себя за это и пытался жить как раньше, лихо и быстро. Но, то ли от того, что теперь ему приходилось командовать массой людей и техники, то ли по какой другой причине, но эту вредную привычку, что так сильно мешала ему жить, искоренить пока не удалось.
Удалившись от лежбища, он осторожно приподнялся, благо юрта позволяла. Также осторожно, чтобы не разбудить спящих, надел куртку и штаны. Аккуратно влез в мягкие кожаные сапоги, стянутые специальными завязками на щиколотках, а затем ловкими движениями заправил в них штаны, чтобы не замочить росой. Посмотрев через плечо на видевших десятый сон наложницу и сына, бравый адмирал отодвинул полог и выскользнул наружу, в утренний туман.
Здесь он, наконец, распрямился во весь рост, привычно провел рукой по шевелюре, а затем почесал пальцами небольшую бородку. Солнце еще не вышло из-за далеких гор и над его стойбищем, особенно в низинах, стоял плотный туман. Торчавшие из него повсюду островерхие макушки юрт, казались Ларину сейчас жилищами каких-то подводных существ, можно сказать, хатками бобров. А сам туман огромным живым организмом, с которыми скифы вполне мирно сосуществовали.
Несмотря на рассветный час, воздух был густым, напоенным ароматом хмеля и можжевельника. Ларин втянул его всей грудью, посмотрел на лошадей, пасшихся на ближайшем пригорке, и тихо произнес:
– Господи, хорошо-то как!
Он даже раскинул руки в стороны, словно птица, желавшая взлететь, и закрыл глаза. Но, летать ему и не требовалось, – в это мгновение Леха итак был на верху блаженства.
Постояв несколько минут, Ларин все же открыл глаза и осмотрел свои владения. Туман потихоньку растворялся, расползаясь по низинам и обнажая сочную зелень лугов. Здесь, поблизости от главного стойбища, подаренного ему Иллуром, паслись кони. А чуть подальше, за небольшим леском, который тоже принадлежал проводившему время в походах адмиралу, паслись стада коз и овец. В целом Лехино хозяйство, под присмотром мудрой наложницы, процветало. Не пугало Зарану даже то, что в него входило еще два надела земли, располагавшиеся чуть дальше от Неаполя, вместе с несколькими сотнями людей. Тех, кто был воинами, Ларин вечно брал с собой в походы, а их семьи и остальные трудились по хозяйству.
Присмотревшись, Леха заметил, что по краю пастбища проехал пастух на небольшой лошаденке. Впереди него сидел мальчуган, цепко державшийся за холку лошади, на которой не было видно никаких признаков седла и удил. Пацан был чуть старше Лехиного сына, а может быть, даже ровесником. Отсюда было не разглядеть.
Сыну бравого адмирала шел четвертый год. Как припомнил Ларин, спал он сегодня также на шкурах, в одном исподнем, но прикрытый накидкой. Специальная люлька-кроватка, сплетенная из прутьев и похожая на большую корзину, все еще имелась в хозяйстве, и была прикреплена тут же веревками к опорным брусьям юрты. Зарана как-то призналась Ларину, что иногда еще укладывает сына в ней, если тот сильно устал, хотя «няньки-помощницы» из скифских женщин ее за это осуждают.
– Правильно говорят, – поддержал их тогда Леха, – здоровый парень уже вымахал, на коня пора, а ты его все в люльке укладываешь.
– Так ведь воспитывать некому, – нарочито пожаловалась Зарана, прильнув к плечу своего мужа-хозяина, – ты же все в походах.
– Ничего, – отмахнулся Леха, – будет время, сам займусь воспитанием. А пока приставлю к нему дядек из старых скифов, пусть научат парня военным премудростям. Ему воином быть. А нянек у него хватает.
Зарана спорить не стала. Помощниц и помощников по хозяйству, которым она управляла в отсутствие мужа, хватало. В тайне она тихо радовалась тому, что ее сын не будет рабом. Большего счастья она от жизни и не ждала.
Еще в прошлый раз, посетив стойбище, Ларин придумал имя своему отпрыску. Не порядок ведь, если ребенок есть, а имени нету. За давностью времени и текущей войной он все не успевал заняться этим вопросом, и Зарана в тайне уже называла ребенка по-своему, но долго так продолжаться не могло. Вернувшись из очередного похода, Леха слегка поразмыслил и постановил назвать сына Василием. Васей, то есть. Не взирая на обилие скифских имен, которые бытовали в этой среде.
Зарана долго смаковала имя на вкус, потом посмотрела на светловолосого малыша, который весь пошел в Леху, от восточных корней матери пока еще ничего не проявив, и согласилась.
– Пусть будет Вася, – все же с легкой грустью согласилась она, вспоминая те имена, что в тайне подбирала сама, – раз тебе так нравиться.
– Василий, отличное имя для будущего богатыря, – гордо подтвердил Леха, и добавил с легким сомнением в голосе, – Были такие… у нас в древности.
Зарана не смогла припомнить ни одного богатыря с подобным именем, который прославился доблестью в ближних степях, но мужу поверила. Знает, раз говорит.
– Василий Алексеевич ты теперь, – сообщил Леха пацану, насторожено смотревшему не него исподлобья, как затравленный волчонок.
Впрочем, похороны Фарзоя затянулись, – видимо Иллур решил соорудить своему верному советнику колоссальный курган, один из тех, которому в далеком будущем предстояло волновать археологов и золотоискателей, – и потому у Лехи выдалось даже несколько свободных дней. Царь уже второй день не присылал за ним, а Ларин, вечно рвавшийся в бой, на этот раз было тому несказанно рад.
Пока Леха наслаждался рассветом и царившим на земле покоем в одиночестве, за его спиной послышалось легкое шуршание. Полог осторожно откинулся и наружу с заспанным лицом и спутанными волосами вылез его отпрыск, одетый почти в такие же рубаху и штаны, как у отца, только гораздо меньших размеров. На ногах его тоже красовались настоящие мягкие коричневые сапожки, которые он натянул собственноручно. Увидев их впервые, Леха невольно залюбовался. С детской обувью, как впрочем, и с большинством взрослой, здесь все обстояло просто, – шили на заказ. Если денег нет, ходи босиком, климат позволяет. Но у Ларина средства имелись, не последний человек он был в этом государстве.
– С добрым утром, Василий Алексеевич, – ухмыльнулся Ларин, с высоты своего роста поприветствовав сына в полголоса, – мать то, спит еще?
Парень кивнул, протирая глаза кулаками.
– Ну и пусть спит, – смилостивился адмирал, который разговаривал с сыном по-русски.
Зарана, надо сказать, по наущению мужа учила сына разговаривать не только по-скифски, но и на родном наречии отца, которое хоть и считала странным, но сама освоила. И тот уже неплохо разговаривал на обоих языках. Во всяком случае, понимал все, что говорил ему отец.
Леха приобнял сына за плечо и легонько подтолкнул в сторону пасшихся на пригорке коней.
– А мы с тобой пойдем-ка, прогуляемся немного.
Не говоривший пока лишнего слова Василий подозрительно взглянул на рослого мужчину, которого все называли его отцом, и нехотя подчинился.
Было еще довольно свежо, но оба так и остались в рубахах, словно не ощущали прохлады. Даже наоборот, она их бодрила. Медленно переставляя ноги в кожаных сапогах по мокрой траве, они обогнули несколько ближних юрт, где жили помощники Зараны, поднялись вверх по склону метров на двести и вскоре были у края табуна. Здесь и остановились, рассматривая стреноженных коней. Ларин с давно забытым ощущением радости от быстрой скачки, которое ему в последнее время редко удавалось испытать, а отпрыск его с опасением, поскольку не знал, зачем его привели к сборищу этих больших животных.
– Ну, коней ты, конечно, видел уже, – начал разговор Леха, – знаешь, что за скотина такая.
Парень кивнул, посмотрев на отца в ожидании продолжения.
– Только вот мать рассказывала, что ты еще в седле ни разу не сидел. Говорит, мал ты еще… А я вот думаю, что самое время тебе с ними поближе познакомиться. Скиф без коня это не скиф.
Он прервал свою речь и посмотрел на сына.
– Или боишься?
Василий в свою очередь перевел взгляд с отца на коней, рассматривая их так, словно это были диковинные жирафы, потом обратно, и, наконец, отчетливо произнес.
– Не боюсь я их.
– Ну, вот и отлично, – удовлетворенно кивнул Леха, – сейчас я тебе покажу, как надо держаться в седле.
Пастух, увидев хозяина, уже давно оттирался неподалеку, не решаясь прервать его разговор с сыном. Но тут его час пришел.
– Послушай, – обратился к нему Ларин, обдумывая слова, – я хочу парня на коня посадить.
Скиф, стоявший сейчас не земле чуть поодаль, понял его правильно. Василий все же был еще достаточно мал, чтобы обучаться езде на норовистом коне. Попросить же для мальца лошаденку поспокойнее бравому коннику Лехе Ларину, известному своими подвигами, было как-то не с руки. Засмеют потом бородатые скифы. Скажут мол, не всадника и воина растит, а слабака. Не убивать же пастуха, как ненужного свидетеля. Все скифы когда-то были детьми и делали свой первый шаг, хотя молва и утверждала, что рождались они сразу на коне. К счастью, слуги у него подобрались правильные.
Пастух, поняв хозяина с полуслова, быстро оглядел коней и подвел к нему лошадку среднего роста, распутав ей передние копыта. Коник был не низок, не высок, но фигурист и нравом обладал вполне спокойным.
– Этот подойдет, – пообещал скиф и все же допустил небольшой промах, поинтересовавшись, – принести седло?
Но, Ларин посмотрел на него таким взглядом, что пастух умолк, всем своим видом показав, что сболтнул лишнего. И так было ясно, что будущему герою седло ни к чему. Обучаться нужно без него.
Ларин подхватил сына под мышки и быстро усадил на холку коня, Василий даже ойкнуть не успел. Животное, до той поры изучавшее ближайшие кусты, слегка повернуло голову, воззрившись на адмирала. Впрочем, больше конь никак свое недовольство не выказывал, стоял себе смирно, помахивая хвостом, и позволив мальчугану справиться с первым испугом. Словно он и не был породистым скифским скакуном, призванным уходить от погони.
Леха, между тем, мог законно гордиться своим отпрыском. Хотя в его роду всадников не было, больше педагоги да пролетарии умственного труда, Василий, едва оказался на коне, крепко вцепился в гриву и не отпускал ее ни на мгновение. Ему было страшно, но он, ни за что не хотел показать этого. Первое правило езды малец, похоже, понял сам без объяснений.
– Ну, как тебе конь? – поинтересовался Ларин, таким тоном, словно его отпрыск уже проскакал отсюда до Ольвии и обратно, и даже подмигнул пастуху, наблюдавшему за всей этой сценой.
Парень, со священным трепетом взиравший на это большое животное, преодолел свой страх, с усилием отцепил одну руку и погладил его по загривку.
– Хорошо, – вымолвил он, вздрогнув, когда конь неожиданно фыркнул и повел ушами, отгоняя появившихся мух.
Солнце уже показалось на небосклоне, перевалившись через горы, и его свет залил все крымские равнины.
– Ну, тогда пора проверить лошаденку в деле, – решил Леха, прищурившись на солнце, и без всякого предупреждения шлепнул животное по крупу.
Этого оказалось достаточно, чтобы конь преобразился. Он заржал, встрепенулся и, сделав несколько шагов вперед, остановился. Василий не закричал от страха, но от неожиданности вцепился в гриву животного мертвой хваткой, прижавшись к нему. Ларин, однако, не позволил коню опомниться и снова наподдал по задним частям тела. После этого, конь сорвался со своего места и проскакал уже метров двадцать прежде, чем снова остановиться на склоне холма.
Все это время отпрыск Ларина болтался из стороны в сторону на спине лошади, отчаянно пытаясь удержаться, но, когда конь неожиданно замер, рухнул-таки вниз на траву. К счастью, Василий до последнего цеплялся за гриву, поэтому «вылетел из седла» довольно удачно, сначала сполз, а потом не слишком больно ударился плечом, перекатившись пару раз.
«Пусть потом хоть одна сволочь скажет, что я его слишком жалел», – Леха с удивлением поймал себя на мысли, что присутствие пастуха, да и других наблюдателей, появившихся за это время, превратили его общение с сыном почти в политический акт. Ему вдруг стало важно, как оценят его сына остальные обитатели стойбища, пусть даже и не воины.
«Только бы не сломал себе ничего, – думал отец, шагая к месту приземления, – а то мать мне не простит».
Но, Ларин-младший держался достойно. Пока Леха, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, шагал к нему, он сам поднялся и молча стоял, потирая ушибленные места и поглядывая на лошадь, что щипала траву, как ни в чем не бывало.
– Не ушибся? – спросил адмирал, приблизившись и положив руку сыну на плечо.
Тот наклонил голову и отрицательно мотнул ею, не вымолвив не слова. Он был испуган и, казалось, вот-вот расплачется, но терпел, стиснув зубы.
«Ладно, – решил Ларин, разглядывая перекошенное от боли и обиды лицо сына, – для начала хватит. Первый опыт получен, а остальному дядьки научат». Он еще раз ощупал плечи Василия, но, кроме небольших ссадин ничего не обнаружил. Переломов не было. В целом падение прошло удачно.
– Молодец, – похвалил он сына на глазах у подошедшего пастуха, – всадником будешь.
И добавил, глядя в глаза, сыну, который мгновенно успокоился, услышав похвалу от отца.
– Только, чуть попозже. Подучиться надо немного, но, для первого раза вполне неплохо. Пойдем-ка, еще один урок покажу.
Обернувшись к пастуху, Ларин добавил.
– Подходящий конь. Как уеду из стойбища, ты будешь учить моего сына сидеть на нем. А как научится, да подрастет маленько, – будем из него настоящего воина делать.
Пастух кивнул, довольный такими словами, ему от хозяина выходило сплошное доверие.
Ларин увел сына на другой конец стойбища, где, небольшим обособленным «поселком» в дюжину юрт, жило несколько его личных охранников, включая сотника Инисмея. Все они сейчас дожидались вместе с Лариным весточки от Иллура, с радостью предаваясь неожиданно выпавшему отдыху. В этот ранний час многие уже не спали, хотя некоторые предпочли остаться с женами в юртах и наслаждались их ласками. Другие же предпочитали лихие забавы и, оседлав коней, ускакали в поля на охоту, благо в окрестностях водилось множество полевых грызунов и птиц. Ларин же, завидев, как трое из его бойцов ускакали вдаль, задумал показать сыну, как нужно пускать стрелы. Не заходя в свою юрту, что находилась в стороне, он направился к этому «анклаву» и надеялся перехватить кого-нибудь из своих бойцов с луком.
К счастью долго искать не пришлось, на шкуре у крайней юрты сидел сам Инисмей и точил наконечники своих стрел, затем заботливо укладывая их в колчан. Рядом лежал его большой двояковогнутый луг, сделанный из рогов животного. Заниматься с оружием для скифа, было больше сродни удовольствию, чем рутинной повинности.
– Приветствую тебя, Инисмей! – первым поздоровался Леха со своим сотником, – не спиться?
– Благодарю, хозяин, – ответил бородач, приостановив свой ритуал и бросив взгляд на Василия, – За прошедшие дни я отлично выспался. Мне много не надо. Вот теперь отдыхаю со своим луком.
– Он-то мне и нужен, – сообщил ему Ларин, приближаясь, – хочу сыну показать, как стрелы пускать. Пора ему уже готовиться в воины, да лук в руках научиться держать.
– Это верно, – кивнул сотник, вставая, и протянул Ларину свой лук, – пусть попробует. Скифу без лука никак.
Ларин взял из рук сотника мощный лук, оценил его тетиву и понял, что сыну с таким ни за что не справится. Слишком много сил требовалось даже взрослому, чтобы растянуть эту тетиву. Не зря скифские луки славились такой дальнобойностью. Но, прежде чем устраивать показательные выступления и пускать стрелы на глазах у сына, Ларин все же протянул ему лук.
– Попробуй, – приказал он, – растянуть тетиву.
Василий удивлено посмотрел на отца, а затем, словно заправский стрелок, одной рукой ухватился за среднюю часть, а другой за тетиву и попытался потянуть ее на себя. Он напрягался долго, весь покраснел от натуги, но тетива даже не шелохнулась. Инисмей, глядя на его усилия, улыбнулся, но большего себе не позволил. Ларин младший, хоть и был еще ребенком, но Лехин гонор ему уже передался, мог сильно обидеться. Инисмей, конечно, этого не боялся, но понимал, что зря обижать ребенка не стоит. Тем более, что тот старался изо всех сил.
Наконец, Василий устал настолько, что лук выскользнул из его рук и упал на траву. Леха смотрел на сына, ожидая, что будет дальше. Но и на этот раз Ларин-младший не разревелся, а, отдышавшись, заявил.
– Я все равно его разорву, отец!
– Вот это дело, – усмехнулся Ларин, весело подмигнув сотнику, – конечно, разорвешь. Только подрасти немного. А пока, смотри, как из него стрелы пускают. Научишься, сможешь любую добычу бить, а потом и врагов наших.
Адмирал взял из колчана Инисмея стрелу, приладил ее и, заметив на дереве, что стояло на другом конце луга, белку, прицелился. Зверек, словно почуяв неладное, запрыгал по ветке и в то мгновение, как адмирал спустил тетиву, вдруг мгновенно провалился в листву, словно испарился. Стрела вонзилась в ветку, где только что сидела белка, расщепив ее. Но зверек вскоре появилась на нижних ветках и, как, ни в чем не бывало, продолжала разыскивать пищу, словно поддразнивая Ларина.
– Эх, – расстроился адмирал, – давно не держал в руках.
И потянулся за другой стрелой. Но и вторая стрела лишь прошила листву дерева, оставив белку невредимой. Когда раздраженный неудачей Леха потянулся за третьей стрелой, сотник осторожно заметил.
– А может это, лесной дух, явился нам в виде белки? Может, его не стоит убивать?
– Если дух, – ответил Леха в раздражении, – то его и убить невозможно.
Но, когда он вновь натянул лук, белки на дереве уже не было. Но, тут Ларин заметил движение выше, над деревом. Там, тяжело размахивая крыльями, летела небольшая стая куропаток.
– Вы-то мне и нужны, – решил он и, мгновенно сменив цель, с лету выпустил стрелу вдогон куропаткам.
Просвистев положенное расстояние, стрела ворвалась в группу куропаток и пробила грудь одной из них. Взрыв пуха и перьев возник в воздухе и просыпался на траву.
– Вот это другое дело, – ухмыльнулся Леха, видя, как пронзенная куропатка рухнула на землю, – а ты говоришь, дух.
Малец был впечатлен.
– А ты меня научишь стрелять так же? – произнес он, когда Ларин отдал лук Инисмею и направился вместе с сыном осматривать добычу. Это была самая длинная фраза, которую пока что Ларин услышал от него.
– Конечно, – потрепал по волосам сына бравый адмирал, – будешь из лука садить, еще лучше меняя. Только подрасти немного.
К юрте они вернулись, бодро шагая вместе. Василий забыл про свои ушибы и гордо тащил куропатку, пронзенную стрелой. Он ее и предъявил Заране, когда та вышла на свет божий, проснувшись и не найдя никого рядом.
– Мама, – заявил Василий, высоко поднимая куропатку с торчавшим из груди обломком стрелы, – смотри, кого мы поймали. Мы были на охоте. Я скоро тоже буду так стрелять.
– Охотник ты мой, – обняла его длинноволосая девушка, улыбнувшись, – весь в отца.
Парень тут же уполз в юрту, разыскивать нож, чтобы отрезать ей голову, как посоветовал Ларин, а потом отдать женщинам, чтобы те сварили из нее хорошую похлебку. Леха задержался у входа, приобнял Зарану.
– Хороший парень получился, – заявил он, спустя несколько минут молчания, – моя порода.
Зарана молчала, она была счастлива. А Леха, смотревший в дальний конец своих земель, примыкавший дороге на Неаполь, заметил, как оттуда появился вооруженный всадник. Не останавливаясь, он гнал лошадь прямо к стойбищу бравого адмирала. «Ну, вот и пришла пора снова в поход готовится, – подумал Леха, как то отстраненно, – закончился наш отдых. Хорошо, хоть с сыном побыл»

Глава одиннадцатая
«Ночной совет»

Федор, Летис и двое бойцов уверенно продвигались по узким проходам между складами, приближаясь к своей цели. Как ни крути, а Федор здесь был аборигеном, и город знал, хотя бывал в этих кварталах нечасто. Место встречи с другими группами, заброшенными в Карфаген, было назначено заранее. Изменить его было нельзя. Оставалось надеяться, что никто из разведчиков-диверсантов не попал в руки к сенаторам или солдатам Марцелла, которые выбили из них место встречи.
«Никогда не думал, что стану подпольщиком, – криво усмехался Федор, осторожно переставляя ноги по скользким камням, в этих местах убирали плохо, – вот угораздило. Знать бы еще, сколько наших уцелело. Отряд Ксенбала тоже нарвался на римлян. Ну, погоди у меня Марцелл, скоро я до тебя доберусь».
Но, чем бы ни грозил Федор своим врагам, начинать нужно было с общего сбора. Прежде требовалось понять, сколько у новоявленного подполья, главой которого теперь являлся Федор Чайка, имелось людей и куда направить свои усилия. Наметить цели, что выводить из строя, кого атаковать. Мысли у Федора имелись, нужны были люди. Даже если представить, что все пробрались без потерь, на что Федор и не рассчитывал, поглядывая на свою группу, от которой осталась лишь половина, все равно народу было очень мало. А Карфаген город большой.
– Сворачивай за мной, – приказал шепотом Федор шедшему следом Летису, когда дорога вновь разделилась на две.
Вскоре группа Чайки, миновав еще пару складов, уперлась все в ту же невысокую стену, отделявшую их от огородов.
– Куда теперь? – прохрипел Летис, едва не уткнувшись Федору в спину.
– Перемахнем через эту стену, – пояснил тот, отдышавшись, – там пройдем немного огородами до парка и на его границе нырнем в канаву. По ней еще немного до моста и мы на месте.
– Мы что, встречаемся на мосту? – удивился Летис, – а не слишком ли это нагло? Охрана наверняка еще рыщет по городу. Темно, конечно, но могут заметить.
– Я горжусь тобой, – не сдержал усмешки Чайка, пробуя кладку стены рукой, – нет, Летис, мы встречаемся под мостом. Он довольно широкий. Да и не мост это, а виадук. Так, течет там ручеек в общую канализацию. Место тихое, особенно ночью. Да к тому же оттуда как раз недалеко до большой трубы, где начинается оросительная система, соединенная с фонтанами.
– А это нам зачем? – продолжал недоумевать здоровяк.
– Потом узнаешь, – отмахнулся Федор и ловким движением взобрался на невысокую стену.
– Патрули там бывают? – догнал его новый вопрос снизу.
– Вот сейчас и проверим, – озадачил неугомонного друга ответом Чайка, спрыгивая на влажную землю, – давай за мной.
Пока его бойцы, один за другим, преодолевали препятствие в виде выщербленной каменной стены, отделявший квартал складов от «аграрного сектора», где были разбиты огороды, Федор всматривался в темноту, раскинувшуюся перед ним. Собственно, не такая уж это была темнота. Ориентиров и посреди ночи хватало. В центре города, словно маяк, по периметру светилась огнями жаровен Бирса, был ясно различим на ее вершине пирамидальный храм Эшмуна, где никогда не гасли огонь. «Нет на вас бомбардировочной авиации, – невольно подумал Чайка, – пара налетов и моментально навели бы полное затемнение».
Чуть левее, там, где угадывался Форум и кварталы многоэтажных зданий, населенных мелкими торговцами, тоже кое-где мерцали огни. То ли это светились другие храмы, то ли даже ночью народ не отказывал себе в развлечениях, и война тому была не помехой. «Странно, – подумал при этом Федор, – будь я в осаде, ввел бы комендантский час Нечего гражданским шляться по ночам». Впрочем, освещенных огнями мест было не так много. Возможно, светились только главные улицы, площади и перекрестки, где располагались патрули. И Чайка благоразумно решил держаться от этих мест подальше. Во всяком случае, ночью.
За центром Карфагена, с другой стороны, вновь начинались укрытые мраком районы, которые Федор безошибочно определил, как квартал богачей. Именно там находилось хорошо знакомое ему поместье сенатора Магона. «Надо бы туда наведаться, – промелькнула шальная мысль, – но только не сейчас. Позже».
Когда последняя тень сиганула со стены и мягко приземлилась прямо на грядки, Федор подал команду продолжать движение и первым устремился вперед. Пригнувшись, он прошагал метров двести по мягкой земле вдоль посадок, – что здесь росло, было не разобрать, какие-то кусты, похожие на томаты, – а, затем свернул и пошел прямо через поле. Стало очень темно, поэтому Федор вел группу, больше полагаясь на интуицию и собственные ощущения, чем ориентируясь по звездам или далеким огням. Позади него шагал Летис, то и дело, чертыхаясь, когда проваливался в какую-нибудь яму или застревал в кустах.
«Не промахнуться бы мимо канавы, – стал беспокоиться Чайка, когда они почти миновали огороды и впереди темной громадой замаячили деревья парка, – где-то здесь должна быть».
К счастью канва скоро обнаружилась, причем самым ясным способом. Посадки внезапно закончились и Федор, споткнувшись, покатился вниз. Несколько раз перекувыркнувшись через голову, он вытянул руки вперед и, наконец, остановился, уткнувшись руками в каменистое дно канавы. Все бы хорошо, если бы по дну канавы не тек мелкий ручеек и руки бравого диверсанта оказались по локоть в какой-то вонючей жиже. Ладно, еще с головой туда не ушел.
«Твою маман, – выругался Федор, осторожно давая задний ход, – а вот и она, родимая. Нашли».
– Ты где? – раздалось сверху злобное шипение Летиса, – Федор!
– Да не шуми, – успокоил его командир, – здесь я. Упал. Зато канаву нашел, спускайтесь все сюда.
Пока остальные трое спускались на дно довольно глубокой канавы, словно ров отделявшей огороды от парка, Федор прикидывал в каком направлении двигаться дальше. Вообще-то, когда у него был дом в Карфагене, он жил не так далеко от этого района. В огороды никогда не выбирался, но в этом парке бывал. Гулял пару раз в Акиром. И как-то запомнил, что канаву отделяло от посадок благородных пальм, роз и других растений изгородь из заостренных кольев средней величины. Эту изгородь, видневшуюся с другой стороны канавы, Федор мог различить, несмотря на темноту, глаза уже привыкли вполне. Поэтому Чайке не составило особого труда сориентироваться, что идти нужно налево.
Определившись, он зачем-то подождал еще минут пять, то наблюдая за звездами, то посматривая вдоль канавы, словно надеялся увидеть силуэты диверсантов из других групп, пробиравшиеся в том же направлении. Но, здесь никого не появилось. То ли они добирались до места встречи другими путями, то ли просто опаздывали. О других вариантах Чайка предпочел пока не думать.
– Вперед, – приказал Федор, и устремился вдоль канавы, лишь слегка пригнувшись. Канава была достаточно глубока, чтобы скрыть передвижения человека в полный рост. Видимо ее назначение было двойным, на случай пожара она могла служить преградой огню. Оставалось следить за тем, чтобы не упасть в воду.
Так они шли минут пятнадцать, пока впереди не показались размытые огни. Свет был какой-то странный, он не просто колебался, но еще и перемещался, как показалось Федору. Озадаченный Чайка остановился и присмотрелся. Огороды заканчивались, да и территория парка тоже. В неясном свете, освещавшим невесть что в этом месте, Федор разглядел далеко впереди силуэты невысоких особняков. Канава уходила влево, а дальше начинался городской квартал, примыкавший к парку и огородам.
– Ну, и где твой мост? – удивился Летис.
Федору указал ему на сгусток темноты в насыпи, что виднелся на том самом месте, где канава забирала влево, и даже хотел пояснить словами, но в этот момент сверху послышался шум, ставший объяснением этого странного сияния. Слова застряли в горле у Чайки. Этот шум Федор ни с чем не мог спутать, бряцая амуницией и оружием, к ним приближался отряд пехотинцев, чья поступь была Чайке хорошо знакома. И, судя по всему, это был не просто патруль из нескольких человек.
– Бойцов тридцать, не меньше, – выдавил из себя Федор.
– Уходим обратно? – осведомился здоровяк, уже нащупывая рукоять кинжала за поясом.
– Нет, давай бегом вперед, – выдохнул тот и подтолкнул Летиса, – вон туда к повороту.
Преодолев канаву вброд, все четверо пробежали по мокрому песку еще метров двадцать и, когда солдатские башмаки стучали уже почти у них над головой, нырнули в черный проем, внезапно открывшийся перед ними. Это была какая-то выложенная камнем огромная труба, уводившая в неизвестность. По дну, также как и в канаве, текла вода, доставая бойцам примерно по колено.
Федор прильнул спиной к каменной кладке, затаив дыхание, остальные сделали тоже. Но этот отряд, похоже, не интересовался их делами, а шел куда-то по своему заданию. Когда топот башмаков и хохот затихли вдали, Федор, наконец, выдохнул, – опасность миновала. Но, тут же ощутил на своей шее холодную сталь клинка, впившуюся ему в горло.
– Кто такие? – поинтересовался, едва не дыша ему в ухо, до боли знакомый голос, – и что вам тут надо?
– Хвала богам, – осторожно произнес Федор, стараясь не делать резких движений, – Ксенбал, ты выжил. Рад… видеть тебя.
Нож тут же исчез, а Федор, который уже слегка привык и к этому мраку, разглядел перед собой плечистую фигуру.
– Мы уже начали беспокоиться, что ты не придешь, – заявила фигура, – я здесь уже давно. Думал, это шпионы сената увязались за нами и навели солдат.
– А люди Урада? – уточнил Федор, невольно потирая шею.
– Они тоже, – ответил Ксенбал, – те, кто выжил…
– Где они? – спросил Федор, пытаясь рассмотреть еще хоть кого-нибудь в этой кромешной мгле, кроме говорившей тени Ксенбала.
– Идите за мной, – просто сказал Ксенбал, – чуть подальше мы обнаружили еще одну трубу, не меньше. Она уходит в стону и там даже можно развести огонь, который не будет заметно с дороги.
– Веди, – согласился Федор, сам оказавшийся впервые в этих катакомбах, и, передвигаясь по колено в воде, побрел за едва различимым Ксенбалом.
Летис и остальные, озадаченные не меньше, последовали за своим командиром. Ксенбал шел молча лишь изредка подавая голос, чтобы не потерять остальных и Федор больше ориентировался по шуму его передвижений в воде. Прошло минут пять этой игры в прятки, Чайке показалось, что труба уходит влево. Затем впереди показалось какое-то неясное пятно света и силуэт Ксенбала, с кинжалом на поясе, стал хорошо различим. Затем пятно стало еще ярче, и мрак вокруг раздвинулся. Оказавшись рядом с источником света, Федор действительно узрел еще один проход, уводивший в сторону. Там на куче песка, образовавшего островок посреди текущей воды, бойцы из подразделений Урада и Ксенбала, умудрились даже развести огонь из досок неизвестно как попавшего сюда ящика. Костерок был небольшой, но Федор давно так не радовался огню.
– А вот и мы, – поприветствовал Федор всех собравшихся, и добавил, пересчитав бойцов у костра, – рад, что вы живы.
– Извини, угостить нечем, – усмехнулся Ксенбал, вставший от него справа, – все гостинцы мы раздали римлянам по дороге сюда. Могу предложить только погреться. Тут мокровато.
– Я видел лишь часть вашего прорыва, – заявил Федор, скрещивая руки на груди, – вы молодцы. На моих глазах к вам направилась бирема, полная римлян, но вам удалось уйти.
– Удалось, – ответил Ксенбал, подавив вздох, – но, не всем.
– Да и наш прорыв вышел не самым тихим, – как бы извиняясь вставил слово Урад, на лице которого виднелся свежий шрам, – пришлось пошуметь немного.
– Что поделать, – «простил» его командир всего соединения диверсантов, обводя взглядом собравшихся бойцов, – война есть война. Конечно, нам нужно было проникнуть сюда без лишнего шума. Но, Карфаген, сейчас последняя опора сената, и он охраняет ее как может. Мой отряд, несмотря на ваше прикрытие, тоже не смог избежать шума и потерь. Главное, что мы здесь… хоть и не все.
Его обступало сейчас всего пятнадцать человек, – половина отправлявшихся в этот рейд бойцов погибла, заплатив жизням за прорыв еще в самом начале операции. Федор против воли отметил, что одежда на всех теперь другая, более подходящая. Как и он сам, командиры решили переодеть своих бойцов. Все сейчас были закутаны в какие-то лохмотья, больше подходившие носильщикам или рабам, но никак не благородным воинам из армии Ганнибала. Справившись с первым замешательством, Федор, наконец, начал военный совет. То, для чего они здесь все сегодня собрались.
Для начала он решил расспросить, о том, что происходило с ними за последний день.
– Где вы провели этот день? – спросил Федор у Ксенбала.
– Прорвавшись по стене, мы не смогли пробиться в торговый порт, – рассказал Ксенбал о деталях своего прорыва, – римляне, те самые, которых ты видел, отсекли нас от него. Поэтому нам пришлось устроить пожар и до последнего отступать в сторону военного порта. А там солдат было гораздо больше. Но, в тот самый момент, когда мы уже решили, что выхода нет и нам придется подороже продать свои жизни, нам повезло.
Ксенбал сглотнул слюну и продолжил.
– Когда наверху стало совсем жарко, мы спустились вниз по веревкам и преодолели канал у ворот военного порта вплавь. А затем вновь взобрались по стене и под самым носом у охранников порта проскользнули в хранилище кораблей. Никто и не заметил, что мы там. Они не могли представить, что с той стороны можно взобраться на стену.
– Вы ночевали в военном порту? – удивился Федор, переминаясь с ноги на ногу, вода была прохладной, – вот это да. Даже от вас я такого не ожидал. Молодцы.
– Не совсем, – отказался от незаслуженной похвалы Ксенбал, проведя рукой по волосам, – мы лишь прошли сквозь это хранилище ночью. Там полно солдат и это чудо, что нас не заметили. А ночевали мы уже выбравшись из военной зоны в заброшенном сарае, где находился остов какой-то древней триеры. Это было так близко от военной гавани, что туда никто не заглядывал даже утром, хотя повсюду сновали патрули, поэтому весь остаток дня мы тоже провели там. Ну, а ночью, едва стемнело, мы пробрались сюда.
– Ну а ты, Урад? – повернулся к нему Федор Чайка, – расскажи, с какими приключениями ты добирался сюда.
– Мы тоже шли сюда весело, – усмехнулся бывалый боец, вновь погладив свой шрам на щеке, – с самого начала, едва мы взобрались на стену и напоролись на патруль, все пошло очень весело…
– Я видел, – сократил его рассказ Федор, – и вспышку и вашу драку. Благодаря вам мы смогли проскочить в гавань без потерь. Зато потом…
Он осекся.
– Впрочем, не будем терять время, – заговорил он вновь, сделав несколько шагов в сторону костерка и слегка погрев озябшие руки, – все мы сейчас здесь, а там, за внешней стеной, наша армия ждет от нас решительных действий. До последнего дня, я не мог посвятить вас в детали нашего задания, но теперь… могу.
Он разогнулся и, расправив плечи, заговорил быстрее, глядя в глаза то Ксенбалу, то Ураду, то Летису, стоявшими рядом молчаливыми тенями.
– Мы здесь, для того, чтобы заставить этот город сдаться.
Сказав это, Федор поймал на себе недоуменные взгляды некоторых солдат, – все пятнадцать уставших и раненных человек стояли сейчас по колено в воде, спрятавшись под землей в какой-то канализационной трубе, и не очень походили на несокрушимую армию возмездия, но в сознании Чайки это было именно так. И Федор продолжил.
– Мы пробрались сюда, чтобы стать ночным кошмаром для толстозадых сенаторов, которые предали нашу родину и пошли на союз с Римом, только для того, чтобы уничтожить Ганнибала. Каждый из нас уже сделал свой выбор. А я отобрал вас для этого дела, потому что вы лучшие из тех, с кем я служил с начала римского похода.
Он переступил с ноги на ногу.
– Нас всего пятнадцать человек. Пока, пятнадцать. И сенат уже знает о нас, но понятия не имеет, зачем мы здесь. Так вот, – мы здесь, для того чтобы посеять хаос и панику среди тех, кто защищает сейчас стены Карфагена. Разрушить последние надежды сената на то, что они могут отсидеться за неприступными стенами, поднять восстание и подготовить город к сдаче изнутри, еще до того, как наша армия прорвет оборону снаружи.
– Но, как мы это сделаем? – искренне удивился Ксенбал, – нас ведь всего пятнадцать человек.
– Начнем с паники, – заявил Чайка, положив руки на пояс, – Запасов в городе достаточно, но они не безграничны. Однако, есть самый главный резерв, лишившись которого сенат не сможет долго удерживать народ от волнений, – вода! Мы будем разрушать коммуникации Карфагена, одну за другой. Прежде всего, мы выведем из строя резервуары с питьевой водой, питающей город. Как только это случиться по городу начнет распространяться паника.
– Но они, наверняка хорошо охраняются, сенаторы тоже не глупцы, – высказал сомнение Урад, – да и нужно знать, где находятся входы в эти резервуары.
Федор похлопал себя по груди, словно хотел проверить, не потерял ли он то, что лежало за пазухой, но обнаружив, что небольшой кожаный свиток с ценнейшей информацией на месте, успокоился. Его передал Чайке Гасдрубал, после того, как они наметили цели для первых диверсий.
– Мне известно, где находятся эти резервуары, – заявил он, вытаскивая свиток и поднося его к огню, – а как они охраняются теперь, и охраняются ли, мы узнаем сегодня ночью. Разговоров хватит, остаток темноты мы потратим на разведку. Смотрите!
Командиры отрядов и несколько ближних бойцов склонились над куском кожи, испещренным чертежами коммуникаций. В неровном свете костра, который должен был вот-вот догореть, на нем угадывалось несколько центральных районов Карфагена, где были сконцентрированы основные резервуары, и лишь несколько хранилищ воды находились на окраинах и всего один в районе порта, в цитадели. Между ними были протянуты линии, означавшие трубы.
– Ты хочешь отравить воду? – как ни в чем не бывало, поинтересовался Ксенбал.
Судя по тону, он допускал и такой вариант, на войне все средства хороши.
– Все городские источники, – нет, – не колеблясь, ответил Федор, – достаточно будет сделать так, чтобы вода перестала в них поступать и ушла в землю, например. Из них пьют все, а не только римляне и солдаты сената. В городе сотни тысяч людей и я не хочу лишних жертв. Уверен, достаточно будет вывести из строя всего два-три резервуара, как пересохнет много питьевых колодцев, не считая фонтанов, и паника нам обеспечена. Для начала.
Помолчав немного, Федор криво усмехнулся и добавил.
– Пожалуй, я пошел бы на то, чтобы отравить колодцы только в одном месте, – там, где питаются римляне. Если нам удастся просто отравить наших врагов, не теряя время на открытый бой с ними, боги нас не осудят. А если узнать, из какого колодца пьет воду сам Марцелл… хотя его я придушил бы собственными руками, оставив яд для менее ценных врагов.
– С чего начнем? – вдруг подал голос Летис, которому надоело просто разглядывать карту. Он замерз и ради того, чтобы разогреться, готов был атаковать любую крепость прямо сейчас.
Федор решил его поощрить. Ткнув пальцем в определенный квадрат коммуникаций, прятавшийся под центром гигантского города, он приказал:
– Прямо сейчас мы разойдемся. Выйдем из этой трубы, и каждый из отрядов направится на разведку резервуаров. Ты, Ксенбал осмотришь подходы вот к этим двум хранилищам. Одно находится под фонтаном «Тысячи амфор», второе в квартале от него.
Командир первой группы кивнул, но уточнил.
– А как он выглядит, этот вход?
– Вам нужно искать одиночное строение, похожее на небольшую одноэтажную лавку, с той лишь разницей, что оно совсем не имеет окон и выстроено в форме пирамиды. Внутри лестница, уходящая вниз. Через нее можно попасть в зал, вернее бассейн, где храниться питьевая вода.
– Ты хорошо осведомлен, Федор, – ухмыльнулся Ксенбал, – значит, удача будет на нашей стороне.
– Конечно, – ничуть не усомнился Чайка, ни разу не бывавший в этих хранилищах, – нужно только разыскать резервуары и удостовериться в том, что их вообще охраняют. Искать их можно и днем, но мы должны проверить также, что происходит вокруг них ночью.
Ксенбал кивнул.
– Ты, Урад, со своими людьми осмотришь вот эти два отстойника, – коротко проинструктировал Чайка второго командира, – ну а мы, Летис посмотрим сегодня на вход в то хранилище, из которого питается источник у Форума.
Урад, внимательно посмотрев карту, запомнил объекты, не став донимать Федора лишними вопросами.
– До рассвета вы должны все осмотреть и вернуться в свои норы, – напоследок проинструктировал Чайка подопечных, – кстати, убежища у вас надежные или нужно искать новые?
– Мы сегодня ночевали на постоялом дворе, у торгового порта, – озадачил его ответом Урад, – вернее, это так называется. После начала блокады, в городе застряло много иноземных купцов со всеми слугами, которым разрешили жить до освобождения у самой стены настоящим табором. Там стоят палатки, хибары, даже сделано жилье из вытащенных на берег лодок. Народу тьма. Ночью они там спят, а днем торгуют. После прорыва, мы смогли сойти за бродяг и найти приют в хибаре у одного еврея, когда убедились, что нам не уйти далеко от патруля. Он не отдал нас римлянам и не задавал вопросов, но взял за это хорошие деньги.
Урад приумолк на мгновение, усмехнулся и закончил отчет.
– Их мы «одолжили» у другого торговца, чуть раньше.
«Нужно раздобыть денег, чтобы не попасться по-глупому на грабеже, – решил Федор, вспомнив о предстоящем контакте с «резидентом» Гасдрубала в квартале менял, – не стоит из-за такой ерунды, как деньги, ставить под угрозу всю операцию».
– Значит, вам сегодня ночевать негде, – кивнул с пониманием Федор, – ну, а у Ксенбала я не спрашиваю. В военный порт возвращаться не стоит. Придется всем вместе еще раз использовать то убежище, где ночевали мы. Там было спокойно. Ну, а утром, как отдохнем, я решу, где разместить группы на долгий срок. Нам нужны надежные убежища.
Чайка показал на карте примерное расположение сарая и, вздохнув, добавил.
– После выполнения первого задания все собираемся здесь. Место тихое.
Лучше он пока ничего предложить не мог, но надеялся, что все пройдет гладко, а уж завтра он что-нибудь придумает. Пока же этот сарай не вызывал у него подозрений.
– Все, – закончил он совещание, глядя на угли почти погасшего костра, – расходимся.
Федор пока не стал посвящать всех в последнюю часть своего плана, которую считал главной, – найти и освободить Юлию с Бодастартом. Он не посвятил в нее даже Гасдрубала, но именно для достижения этой цели он и затеял игру со смертью.

Глава двенадцатая
«Новый поход»

Ларин резко натянул поводья коня, едва не подняв его на дыбы, и, махнув рукой, указал своему сотнику на правый край сражения, где «костобоки», дрогнув под яростным натиском скифов, отступали.
– Инисмей, бери свою сотню и скачи туда, – крикнул Леха, задыхавшейся от бешенной скачи и уставший от сражения, которое шло под стенами Ольвии уже много часов с самого рассвета, – мы должны разбить их сегодня, во что бы то ни стало.
Когда сотник, издав боевой клич, ускакал в указанном направлении вместе со своими людьми, доспехи которых блестели на солнце как рыбья чешуя, внимание Ларина привлекло другое внезапное передвижение конных масс. Остановив коня, он даже развернул его, чтобы получше рассмотреть то, что происходило почти у него в тылу. А там, за конными массами скифов, растекшимися по склонам прибрежного холма, с которого открывался отличный вид на близлежащую равнину и побережье, начиналась внезапная атака амазонок Оритии. В пылу сражения отряд, примерно в тысячу конных воительниц, проскользнул за спинами собственной армии и нанес точечный удар по отрядам Арчоя, прикрывавшим на левом фланге небольшую балку, поросшую кустарником. Опрокинул их и сейчас устремился в прорыв.
– И зачем им туда? – не мог понять Ларин, внимательно вглядываясь в происходящее из седла, – когда все сарматы уже отступают, они собрались на верную смерть.
Однако, спустя несколько минут ему стал ясен план Оритии. Эта узкая балка другим концом выходила к самому побережью в том самом месте, где находились внешние пирсы Ольвии. После того, как войска Иллура, внезапным ударом опрокинув охранение сарматов у самого перекопа, неожиданно оказались здесь и с ходу нанесли второй удар по скоплению сарматской конницы, воинам Гатара пришлось временно отступить. Пока царь сарматов оправился от первого потрясения, – выставив заслоны у Крыма, он никак не ожидал столь быстрого появления скифов здесь, – воины Иллура захватили окрестности города, и освободили его жителей. Царь и его кровный брат получили доступ в спасенный город, дождавшийся помощи, но не стали отсиживаться за его крепкими стенами. Не для того пришли.
Требовалось нанести еще один мощный удар по войскам Гатара, которые лишь немного отошли вглубь побережья, но по-прежнему были очень сильны. Пока скифы восстанавливали порядок в окрестностях, с юга подошла армия Арчоя, в которой насчитывалось сейчас без малого пятнадцать тысяч всадников. За то время, что Ларин не видел своего бывшего начальника, Арчой навел полный порядок в землях непокорных бастарнов, и даже помог царю сломить сопротивление гетов, но ставка его находилась все там же, вблизи гор. Теперь, однако, ситуация изменилась. И, по приказу царя, Арчой оставил в своих землях небольшую армию и гарнизоны в укрепленных городах и поселках, сам же выступил к морю, для решающего сражения с сарматами.
За два дня, пролетевшие до решающего сражения, к Ольвии подошел флот скифов, часть которого вошла в гавань, под защиту стен. Но, несколько кораблей, поврежденных после внезапной атаки боспорских греков, были решено оставить пока на внешних пирсах. И в то самое утро, кода сарматы, не дожидаясь нападения, вновь появились в пределах Ольвии, Ларин лично отдал приказание Гилисподису и его помощникам осмотреть корабли на предмет ремонта. Чем трудолюбивый грек с хорошо обученными помощниками и занимался с самого рассвета. Когда началось сражение, он решил не прерываться, успокоенный присутствием целой армии защитников, а также самого царя и его кровного брата, лично занимавшегося флотом.
Все утро, пока скифы ломали копья о костяные доспехи сарматов, – отряд «костобоков» принимал участие в сражении, – Гилисподис ремонтировал корабли эскадры экс-адмирала Ларина, вновь переведенного на сушу для руководства конной армией, поскольку грандиозных морских сражений пока не предвиделось. Лехе сразу не понравилось это инфантильное поведение греческого мастера, однако, пока новая битва складывалась вполне удачно, у него не было особых опасений. В пылу сражения он даже позабыл о корабелах, гораздо интереснее было то, что происходило на плоских холмах, окружавших Ольвию. Здесь столкнулись две огромные конные армии, ни в чем не уступавшие друг другу и жаждавшие победить. Сарматы, потому что стремились пробить выход к морю и захватить этот богатый город, главную цитадель скифского флота, а скифы, понятное дело, стремились этого не допустить и прогнать со своих земель захватчиков.
Драка была жуткой. Экс-адмирал лично сломал три копья в сшибках с «костобоками» и даже погнул об эти древние доспехи из конских копыт свой меч. От его панциря, сделанного из металла, и сверкавшего на солнце шлема отскочило пять стрел, – доспех был кузнецами сделан на совесть. «Прогресс не остановишь, – бодро думал новоиспеченный командир конной армии, которому был поручен правый фланг в этом сражении, отбрасывая погнутый меч и принимая новый из рук своих многочисленных ординарцев, окружавших его в бою, – костяной доспех не плох, но железо свое возьмет. Природа природой, а кузнецов у нас больше, так что победа будет за нами»
Поначалу сарматы едва не добились победы. Одна лава накатывала за другой, центр войска, которым командовал сам Иллур, не прятавшийся от смерти, прогнулся так, что вот-вот должен был рассыпаться под мощным натиском сарматов. Стрелы, тысячами пускавшиеся отличными лучниками с обеих сторон закрывали солнце. Но скифы выстояли и начали побеждать. Сначала контратака не левом фланге, ослабила удар сарматов в центре, а затем Иллур и сам атаковал корпус Гатара, едва не пленив сарматского царя. Тот отступил, почтя за благо спасти свою жизнь, чтобы продолжить сражение.
Затем свое слово сказал экс-адмирал Ларин, нанося удар по правому флангу. В общем, к исходу дня сарматы медленно, но верно, вытеснялись скифскими ордами с прибрежных холмов все дальше в степь. Но, тут-то все и случилось. Амазонки, почти не принимавшие участия в сражении, чему Леха, надо сказать, был несказанно рад, все-таки вступили в дело. Да еще как.
Кто командовал отрядом, пробившим оборону Арчоя, со своего места Ларин не видел, но это был мастер своего дела. Кинжальный удар рассек тонкую оборону скифов в этом месте и воительницы лавиной прорвались в тыл, очень быстро достигнув побережья.
– Чего же она хочет, – не понимал до конца Леха, гарцуя на своем скакуне, пока его воины атаковали правый фланг неприятеля под началом своих сотников, – неужели сжечь корабли? Резонно, только ведь все равно не выскочит обратно. Это же верная смерть.
Однако, то, что произошло вслед за этим, Ларина просто обескуражило. Амазонки опрокинули несколько отрядов, попытавшихся им помешать, и прорвались так к самому морю. Ларин вообще позабыл про конное сражение, не отрывая глаз от внешних причалов Ольвии.
Греки, занятые ремонтом, неожиданно увидели своих врагов воочию, а не с высоких каменных стен, и это произвело на них должное впечатление. На берегу началась паника и суматоха. Забыв о деле, работники бросились врассыпную. Кто – то попытался убежать вдоль берега к таким близким воротам, кто-то бросился в море, но все было тщетно. Уничтожив небольшое охранение, – последний рубеж, защищавший корабелов, – воительницы ворвались на пристань. Но, прежде чем начать все крушить, они устроили настоящую охоту за людьми. Бинокля у Ларина не было, но он и так отлично видел, что они не просто убивали всех, кто метался вдоль пирсов, пытаясь увернуться от копыт сарматских коней, а хватали их и вязали веревками. Так они скрутили человек десять и лишь затем быстро подожгли все корабли, что стояли у пирсов. Дым пожарища затянул побережье, вызывав вопли радости у сражавшихся неподалеку от Ларина сарматов.
– Да что они творят, – не хотел верить своим глазам Леха, – в плен, что ли корабелов моих хотят захватить?
По всему выходило, так. Перекинув своих пленников через седла, эти неистовые бабы устроили суматоху у самых ворот города, проскакав мимо и побив из лука немало народа. Ларин продолжал следить за их передвижениями больше, чем за своими войсками, но дым пожарища мешал этому. Однако, к его изумлению, состоялось то, чего он вообще допустить не мог никак. Амазонкам удалось вырваться из окружения вместе с пленниками по самому краю левого фланга, вновь найдя брешь в построениях Арчоя, бойцы которого продолжали атаковать сарматов.
– Это как понимать? – в недоумении спрашивал себя Ларин, медленно осознавая происшедшее, – это что, они моего лучшего инженера умыкнули вместе с подмастерьями? А кто мне флот строить будет теперь? Ну, чертовы бабы, подождите у меня, я до вас доберусь.
Но, прежде чем ему представилась такая возможность, требовалось закончить сражение победой, а это далось нелегко. Бой длился до самого заката. Сарматы, словно живые мертвецы в костяных доспехах, после нескольких ощутимых кровопусканий, отступлений и, казалось бы, неминуемого разгрома вновь, оказывались на своих рубежах. На место одного убитого сармата тут же вставал другой.
Со скифами, надо сказать, происходили похожие метаморфозы. Леха Ларин со своими сотниками еще не раз ходил в атаку, трижды избегал неминуемой смерти, но Великая Богиня и богиня Табити хранили его для семьи. Сарматское копье, сбив с него шлем, лишь оцарапало голову, но не повредило крепкий череп морпеха и глаза остались на месте. Удар меча лишил его наплечника, раскроив пополам пластину из металла и заставив на мгновение усомниться в умении скифских кузнецов. А, прилетевшая неизвестно откуда стрела, лишь чиркнула по бедру, вонзившись в бок боевого коня. Леха выжил, а вот конь под ним был вскоре убит. А потом еще и еще один.
Про то, что творил сам Иллур, можно было слагать песни. Леха не сомневался, так оно и будет, но потом. А сейчас, он был рад уже тому, что с наступлением сумерек решительный удар скифов, которых повел в бой сам царь, смог переломить хребет сарматскому сопротивлению. Гатар, потеряв почти половину войска, с позором отступил от стен Ольвии. Разведчики, преследовавшие его основные силы до самой темноты, донесли, что царь сарматов ушел далеко в степи, в глубину своих земель, отступая к берегам Борисфена.
– Неужели, до самого Метрополя подался, – не переставал удивляться Леха, все еще не веривший своему счастью, – если так, то это настоящая победа! Прибрежные степи снова наши.
Он сидел у костра на берегу моря в компании Иллура и Арчоя, которые держали военный совет, сразу же после того, как была одержана победа в этом кровопролитном сражении.
– Может и так, – невесело кивнул Иллур, залпом опрокидывая кубок вина в рот, – да только я не верю, что Гатар сдался. Он проиграл одно сражение, но вновь будет здесь, как только залижет раны.
Вождь скифов был изможден сражением, еле стоял на ногах, и был легко ранен в плечо, но старался не подавать вида, предаваясь пиршеству вместе со своими военачальниками. Впрочем, остальные члены совета сами были в таком же состоянии, Арчой вообще еле мог стоять, – сарматский меч полоснул его по бедру. И только хорошие доспехи не дали сарматам отрубить ему ногу. Раненый скиф, которому знахари уже осмотрели и обработали рану, сидел, морщась от боли. Несмотря на рану, он не мог позволить себе лечь, хотя знахари ему и советовали сделать это, – царь ждал объяснений.
Арчой явно проморгал контрудар амазонок, которым удалось сжечь пять еще пригодных для плавания триер. Но, не это беспокоило царя, примешивая к сладкому вкусу победы, горечь раздражения от случившегося. Как и подозревал экс-адмирал, целью амазонок Оритии были не столько корабли, сколько их строители, – греческий инженер с помощниками. Им действительно удалось пленить Гилисподиса и двенадцать мастеров, без которых вся верфь Ольвии в одночасье осиротела. Строить корабли стало почти некому.
– Как ты мог пустить их! – вскричал в гневе Иллур, бросив раззолоченную чашу в огонь и, указывая на город, чьи стены, подсвечивались изнутри многочисленными кострами, выделяясь зубцами на фоне ночного мрака, – зачем мне этот город, если в нем не строят корабли?
Арчой, стиснув зубы от боли, поднялся, а потом упал ниц перед царем.
– Я виноват во всем, – пробормотал он, не отрывая голову от земли, – позволь мне искупить кровью свою вину.
Арчой вынул из ножен акинак и протянул царю.
– Убей меня, я достоин смерти!
Глядя на умудренного опытом военачальника, который стоял перед ним на коленях, Иллур сжалился.
– Если я убью тебя, кто будет бить со мной сарматов? Ведь настоящая война только началась.
Он в раздумье прошелся мимо застывшего в раболепной позе Арчоя, на повязке которого проступила кровь. Тот не двигался, ожидая своей судьбы. Наконец, Иллур принял решение.
– Я знаю, как ты искупишь свою вину, – заявил он, останавливаясь.
Арчой осторожно приподнял голову, посмотрев снизу вверх на царя. Леха наблюдал все это с противоположной стороны костра, поглядывая попеременно на обоих. К счастью, не его участке прорыва амазонок не случилось. Однако, решение вождя коснулось и его дальнейшей судьбы.
– На рассвете ты возьмешь свой корпус и отправишься вслед за Гатаром. Разыщешь наших пленников и отобьешь их. Без пленников не возвращайся.
Арчой воспринял наказание, как должное.
– Я найду их и верну в город, – пообещал он, вставая, – или погибну в бою. Я не знаю только одного, как выглядит этот… Гилисподис.
– Мой брат отправится с тобой, – неожиданно добавил Иллур, – он отлично знает этого грека и всех его подмастерьев.
– Я? – Ларин чуть не подавился засахаренной сливой, но перчить царю не смог, лишь пробормотав, – но, если их увезут до самого Метрополя, нам что осадить его, невзирая на всю армию сарматов?
– Если понадобиться, да, – не моргнув глазом, отрезал Иллур, – без флота Скифия больше не может существовать. Если пленников убьют, это будет большая потеря для меня, и пока я найду новых инженеров, уйдет время. Поэтому Арчой возьмет с собой все свое войско, а ты возьмешь свое. У вас будет достаточно сил, чтобы отбить десяток пленников.
Иллур помолчал немного и добавил, в свою очередь, поглядывая на лица собеседников: серьезное у Арчоя и обескураженное неожиданным поворотом у Ларина.
– Но, говоря откровенно, мне нужен только один. И ты знаешь, о ком я говорю.
Последние слова относились уже только к Лехе.
– Торопитесь, – предупредил царь, закрывая ночной совет, – Гатар понимает, кто у него в плену, и наверняка уже решил, что делать с ними. У вас мало времени.
Адмирал вздохнул и проглотил сливу, запив ее вином, которое уже не казалось ему таким сладким. Что-то подсказывало ему, что этот поход не ограничиться парой дней скачки до берегов Борисфена и заведет его далеко. «Похоже, не избежать мне новой встречи с амазонками, – горько вздохнул Леха, всматриваясь в ночной мрак над морем, – это судьба. А от судьбы не уйдешь, сколько не бегай».

Глава тринадцатая
«Водный мир»

Федор осторожно выглянул из-за края стены, убедившись, что караульные не смотрят в его сторону. Махнул рукой. Летис и остальные, один за другим, проскользнули вдоль стены, поднявшись по веревочной лестнице на крышу соседнего дома. Сделали они все это так быстро и неслышно, что командир диверсантов мог гордиться своими подопечными, – караульные на другой стороне улицы даже не шелохнулись.
Когда все его люди взобрались на крышу, Федор так же тихо последовал за ними, благо лестница была закреплена надежно. Сделали это заранее, едва стемнело, укрепив лестницу со стороны глухого переулка, чтобы не терять времени в момент атаки.
Расположившись у самой кромки крыши, Федор вновь посмотрел вниз. Теперь помещение, в котором находился вход в резервуар с водой, находился прямо под ними, буквально в нескольких метрах. Снаружи его охраняло четверо бойцов сената. Внутри, по данным разведки тоже могло находиться человек пять.
Столь малое число охранников удивило Федора, но факт оставался фактом. За последние дни его бойцы провели разведку всех обнаруженных подземных водохранилищ. Оказалось, что вход в каждое из них охраняет не более десяти-пятнадцати человек. Внутрь никому пробраться не удалось, но Чайка предполагал, что вряд ли за наружной дверью прячется целая хилиархия, – больно уж помещение было маленькое. Правда, только снаружи. Что там внутри, до конца было не ясно. Днем охрана не уменьшалась, а ночью не усиливалась.
Понаблюдав пару дней за поведением солдат на выбранных для атаки объектах, Чайка решил, что ждать дальше нельзя. Либо это была ловушка, либо сенат действительно не допускал даже возможности атаки на свои резервуары. Сильных волнений в городе пока не происходило. За любое упоминание имени Ганнибала или его брата, стоявшего с армией под стенами Карфагена, людей казнили. Федор сам несколько раз наблюдал подобную картину. По городу в целях устрашения и поисков прорвавшихся разведчиков постоянно курсировали вооруженные патрули солдат сената или римских легионеров, но последние редко удалялись на большое расстояние от военного порта, где по непроверенным данным базировался сам Марцелл. В общем, пока что с помощью террора сенату удавалось держать народ в узде, а ситуацию под контролем. Тем более, что поиски выживших посланцев Гасдрубала ничего не дали, – большинство было убито во время прорыва, – а оставшиеся пока себя никак не проявили. Все было тихо. Поэтому, в конце концов, Федор стал склоняться к мысли, что сенат не верит в существование реальной угрозы для резервуаров, решив, что уничтожил всех шпионов.
Существовал только один выход, чтобы проверить это предположение. И Федор решился провести рискованную разведку боем сразу в трех резервуарах, расположенных в самом центре города. Это должно было случиться буквально на третью ночь его пребывания в Карфагене.
– Пора напомнить о себе, – пробормотал Федор, разглядывая из-за края плоской крыши, на которой лежали сейчас все его бойцы, лениво перемещавшихся вдоль здания охранников, – а то Магон раньше времени решит, что я умер. Я не доставлю ему такого удовольствия, да и Юлию лишний раз волновать не стоит.
От мысли, что его жена и сын находятся в такой близости от него, Федор иногда впадал в возбуждение, которое все время требовало от него немедленно предпринять поиски римского убежища, в котором их содержат. Но это было не менее трудно, чем преодолеть стены Карфагена. Однако, Федор вынужден был ненадолго отложить эти поиски, поскольку сначала требовалось устроить царство хаоса в этом городе. Он был уверен, очень скоро его жена и ребенок будут спасены, сколько бы римлян не стояло между ними.
План нападения был прост до безумия: ночью перебить наружную охрану, прорваться внутрь и вывести из строя систему водоснабжения. Ни динамита, ни пороха у диверсантов Гасдрубала, понятное дело, не имелось. Поэтому просто взорвать резервуары Федор не мог. Поджигать хранилища воды тоже смысла не видел. И Чайка решил действовать по наитию. Судя по чертежам, все эти резервуары имели устройства слива воды в канализацию. Просто не могли не иметь. Добравшись до них, Федр планировал либо открыть их, спустив воду, либо вывести из строя навсегда. В идеале нужно было сделать и то и другое. В крайнем случае, оставались глиняные трубопроводы, которые далеко не везде были проложены под землей. Имелись и выходы на поверхность, о некоторых Федору было известно. Однако, начать он решил именно с резервуаров.
Вход в резервуар находился в одном из населенных кварталов и несколько перекрестков невдалеке отсюда были освещены факелами даже ночью. Но, само невзрачное здание «коллектора», вероятно, чтобы не привлекать к себе внимания толпы, находилось на берегу сточной канавы, и было с двух сторон окружено глухими стенами соседних зданий. Одна из этих стен была задней стеной караульного помещения, в которой был расквартирован отряд из тридцати бойцов. Возможно, присутствие поблизости воинского подразделения, вселяло спокойствие в охранников, которым всегда могли прийти на помощь, но Федора это не остановило. Правда, в этот раз приходилось надеяться только на то, что все выйдет действительно тихо.
Атака сразу на все три хранилища должна была начаться с минуты на минуту. Никаких «ракетниц» или другого шума не предполагалось, все было решено с командирами отрядов заранее. Учитывая, что за прошедшие дни количество бойцов в каждой группе не увеличилось, – Федор еще не посещал «резидента», не брал денег, и не успел навербовать в свои ряды новых сторонников Ганнибала, ограничившись лишь сменой убежища, – дерзость плана граничила с безумием. Но, Чайка решил начать эту партизанскую войну своими силами, больше надеясь на опыт своих диверсантов, чем на количество новобранцев. Да и секретность здесь играла не последнюю роль. «Вот когда дойдет до уличных столкновений, там и навербуем боевиков из недовольных, – успокаивал себя Федор, посматривая в сторону трех своих помощников, – а такие обязательно найдутся. Ну, а если нам сейчас все удастся, то в помощниках отбоя не будет»
– Летис, – позвал друга Федор, – давай.
Услышав команду, огромный Летис, словно пружина разогнулся, встал во весь рост и, выбросив вперед сразу обе руки, метнул кинжалы в охранников. Два глухих стона охранников сената, пораженных с такого расстояния в шею, были ему ответом. Остальные бойцы, вслед за Летисом, метнули каждый по кинжалу, выполняя приказ. Метать сразу с двух рук, как Летис, они не умели. Один промахнулся, и Федору пришлось заканчивать работу за него. Когда избежавший смерти пехотинец метнулся в сторону двери, чтобы за ней укрыться, Федор, не мешкая, швырнул нож, который вошел тому сзади в шею. Мастерство, оточенное за годы боев, никуда не исчезло. Пехотинец упал на колени, выронил щит на камни и сам уткнулся лицом в них.
– Быстрее вниз, – скомандовал Федор, оглядывая пустынную улицу, – мы должны успеть.
Скоро должна была произойти смена караула, и Федор надеялся, что изнутри еще не заметили, что менять больше некого. Окон в помещении не было, новая смена караула выходила в определенное время, и встреча с Чайкой и его бойцами должна была стать «приятной неожиданностью».
Спустившись с невысокого здания по веревкам вниз, как заправские альпинисты, – всем бойцам за время горных сражений с васконами такое приходилось проделывать не раз, – диверсанты, словно тени, переметнулись на другую сторону пустынной улицы. Там Федор и остальные бегло осмотрели мертвецов, оттащив их в сторону от чадившего у входа в «коллектор» единственного факела и спрятав под стеной, чтобы не бросались в глаза. Вокруг, к счастью, никого не было. Город спал, а увеселительных заведений в этом районе не имелось.
Очень кстати пришлось оружие охранников, среди которых Федор обнаружил свою любимую фалькату. Быстро взвесив ее на руке, он ощутил позабытую на время приятную тяжесть этого оружия. Летис тоже позаимствовал у мертвеца фалькату, не забыв вернуть в хозяйство и свои кинжалы, предварительно отерев с них кровь. Щиты брать не стали, предстоял бой в узком пространстве, где они могли только помешать диверсантам. Бойцы Чайки и без щитов стоили не мало.
Не успели Федор и остальные вооружиться, как поблизости скрипнула дверь, и послышались шаги, отдававшиеся гулким эхом в длинном коридоре. «Смена шагает, – напрягся Федор, в два прыжка оказавшись у входа с фалькатой в руке, он прижался к стене, – а проход-то глубокий, далеко ведет». Рядом с ним затих Летис, сжимая кинжал.
Все произошло, как он и надеялся. Два стражника в полной амуниции расслабленной походкой вышли наружу, и, сделав несколько шагов, остановились, озираясь по сторонам в поисках своих сослуживцев. Вслед за ними показался третий, дальше Федор ждать не стал.
– Ну, где эти лентяи? – еще не понимая, что случилось, вопросил один из солдат, глядя в темноту, сгущавшуюся сразу за небольшим кругом света от факела, – сколько можно их ждать.
– Мы здесь, – крикнул из темноты Федор, и, когда все трое повернулись на звук незнакомого голоса, метнул нож.
Не дожидаясь, пока мертвец с ножом в шее, рухнет на землю, Федор бросился к открытому проходу. Летис метнул кинжал во второго воина, но, на этот раз, промахнулся. Тот успел развернуться и клинок лишь отскочил от нащечника шлема, едва не разорвав ему ухо. Кинжал Летиса все же смог слегка оцарапать бойцу щеку, но это пустяковое ранение только привело солдата в ярость. Впрочем, бросок Летиса все же позволил Чайке выиграть секунды. Пока пехотинец ощупывал окровавленную щеку и выхватывал меч, Федор в два прыжка оказался рядом и с лету рубанул его фалькатой. На этот раз промашки не вышло. Боец даже не успел вынуть меча из ножен, как лишился почти половины плеча, несмотря на кожаный нагрудник. А Чайка тем временем метнулся к третьему солдату, который, увидев, как обернулось дело, бросился бежать в сторону караульного помещения. Вопль «Нападение!!!» целых три секунды звучал над тихой улицей, пока его не догнала фальката, в страшной ярости брошенная Летисом вместо кинжала. Мощное оружие, набрав скорость, легко пробило доспех со спины, словно бронебойный снаряд, и вышло из груди, заставив беглеца мгновенно умолкнуть, ткнувшись лбом в песок. Тот упал, со звоном ударившись шлемом о камни мостовой и выронив свое оружие. Под ним тут же образовалась темная лужа.
– Должен быть четвертый, – как бы сам себя попытался убедить Федор, проговорив эти слова шепотом.
– Да что тут у вас происходит? – словно в ответ на его слова послышалось из открытой двери, и наружу показалась четвертая голова в шлеме с плюмажем, но увидев Федора и два трупа своих товарищей, тут же попыталась скрыться назад и захлопнуть за собой узкую дверь. Но, Чайка не позволил.
– Ты куда собрался? – будничным тоном поинтересовался он, ударом ноги возвращая дверь в раскрытое положение, – а ну, назад!
Но, солдат, позабыв про дверь, отбросил щит и уже прыгал через три ступеньки вниз по длинной лестнице, сжимая в руке только меч. Федор метнулся за ним и, размахнувшись, насколько позволяла высота коридора, рубанул фалькатой. Он метил в голову, но удар пришелся по спине. Меч соскользнул с медного задника шлема, закрывавшего шею, и вспорол кожаный нагрудник. Боец охнул, споткнулся, рухнул вниз головой. Пролетев еще несколько ступенек, его тело остановилось. Нагрудник быстро промок от крови.
Здесь в коридоре было темно. Зато впереди внизу, метрах в десяти, мерцал какой-то слабый огонек, видимо стол, на котором стояли свечи. Дальше один Чайка решил не соваться. Вместо этого он вернулся на поверхность, где столкнулся нос к носу с Летисом и остальными, которые собирались последовать за ним.
– Ну что, догнал? – деловито осведомился здоровяк.
– Догнал, – кивнул Федор.
– Это хорошо, – спокойно добавил Летис, – только, что делать будем? Этот парень, которого пробила моя фальката, все же успел перед смертью разбудить караул и сюда бежит по меньше мере человек двадцать. Скоро они будут здесь.
Федор обернулся в указанном направлении и прислушался. Из-за стены казармы действительно доносился топот множества ног и звон амуниции. Сражаться с целым отрядом они были не готовы, но и отступать Федор не собирался.
– Отходим? – без особой надежды уточнил Летис, которому было все равно, – или как?
– Нет уж, – заявил Чайка, сдергивая с крепления факел и спускаясь по лестнице, – идем в низ. Мы пришли уничтожить этот резервуар и не уйдем отсюда, пока дело не будет закончено. Все за мной.
Летис глянул на единственную дверь, ведущую в этот странный домик, и повиновался. Остальные вслед за ним исчезли в дверном проеме. Последний солдат закрыл изнутри на засов массивную дверь, обитую металлическими пластинами. Едва он сделал это, как на площади, утонувшей во мраке, появились солдаты сената.
– Посмотрим, что они тут прячут, – пробормотал Федор, выходя с фалькатой и факелом из коридора на ровную площадку.
Как он и предполагал, перед ним открылось нечто вроде караульного помещения, где могли находиться одновременно не более дюжины солдат. Даже спейру здесь было не спрятать. Посреди четырехугольной комнаты, площадью примерно в пятнадцать квадратных метров, вытянулся длинный стол и пара лавок. У стен, в которых не было окон, виднелось еще несколько лавок пошире, видимо, на них караульные спали. На столе мерцало с десяток свечей в глиняных плошках. Вокруг них стояли миски с недоеденным мясом, хлебом и овощами. Несколько полупустых кувшинов с вином. По всему было видно, что здесь только что закончили трапезу.
– Ну вот, – произнес Федор, поводя факелом из стороны в сторону, и замечая еще одну полукруглую дверь в соседнее помещение, – как я и подозревал, сенаторы не слишком верили в нападение. Солдат здесь, похоже, больше нет.
– Зато снаружи есть, – спокойно заметил на это Летис, услышав глухие удары в дверь наверху.
– Это точно, – не стал спорить Федор, – дверь, к счастью прочная. На некоторое время хватит, а мы пока тут осмотримся. Думаю, найдем какой-нибудь выход.
Пройдя с факелом сквозь караульное помещение, Федор с натугой приоткрыл вторую дверь, которая была не заперта. Она оказалась почти полностью из металла и была очень тяжелой. В царившей за ней темноте угадывалось большое пространство, откуда на него пахнуло сыростью.
– Мы на верном пути, – подбодрил себя Федор.
Больше не ожидая внезапного нападения, но, все же держа фалькату наготове, он первым шагнул дальше в узкий коридор, нагнув голову. Коридор тянулся метров пять и вел дальше вниз. Шагая по широким ступеням на полу, Чайка проник через него в следующее помещение, открывшееся внезапно и, посветив себе факелом, обнаружил большой бассейн со сводчатым потолком.
– Ого! – чуть не присвистнул от удовольствия Федор, зачерпывая воду ладонью и убедившись в том, что она пресная, – да здесь купаться можно. Летис, не желаешь?
– Нет, – отмахнулся здоровяк, еле протиснувшийся вслед за своим другом, и проворчал, – я желаю поскорее разнести здесь все и вернуться на поверхность. Что-то я не очень люблю общаться с подземными духами.
– Не бойся, от духов я тебя сумею защитить, – усмехнулся Федор, продолжая разглядывать резервуар, вдоль стен которого шла каменная дорожка шириной примерно в метр. На дальнем конце двадцати метрового бассейна, ширина которого составляла на первый взгляд не более четырех метров, Чайка разглядел несколько сводчатых арок, за которыми опять же зияла чернота. У каждой из этих арок имелось какое-то запорное устройство издалека напоминавшее гигантские шестеренки.
– Отлично, – кивнул Летис, поигрывая фалькатой, блеснувшей в отсветах факела, – а что ты скажешь о солдатах сената, который скоро сломают дверь и будут здесь?
– Не беспокойся о них, – отмахнулся Федор, довольный результатами первого осмотра, – ты лучше прикажи остальным войти сюда и закрыть вторую дверь. Даже если бойцы сената сломают наружную, с ней они провозятся еще дольше. А мы пока тут поговорим с духами.
Летис развернулся, чтобы передать эти команды двум бойцам, что замыкали немногочисленный отряд.
– Да, и пусть возьмут свечи со стола, сколько смогут унести, – добавил еще распоряжение Федор, водивший факелом из стороны в сторону, – никак не пойму как они тут освещали этот зал, когда все строили. Должны же быть здесь хоть какие-то источники света.
Здоровяк исчез, вернувшись назад, а Чайка прошелся вдоль каменного хранилища с факелом, который освещал только небольшое пространство вокруг него. Но и этого было достаточно, чтобы с течением времени понять, – резервуар был не таким уж большим. Для почти миллионного города с разветвленной системой питьевых колодцев и фонтанов воды здесь было не слишком много. Конечно, это хранилище было не единственным. Но, все же, Чайка ожидал увидеть гораздо больше воды, сконцентрированной в одном месте. «Неужели мы нарвались на самый маленький резервуар, – озадачился командир диверсантов, – вот ё-мое. Надеюсь, остальным повезло больше».
Сделав еще несколько шагов, он вдруг увидел то, что его сильно обрадовало. Из стены торчал факел, закрепленный на специальном кронштейне. Метрах в пяти виднелся еще один. Федор посмотрел на свой факел, который начинал чадить и немедленно поджег оба. Когда те разгорелись, он заметил еще три на другой стороне бассейна. Вернувшись назад, поджег и их. Когда появился Летис и два бойца, со скрипом закрывшие дверь, Федор как раз заканчивал поджигать последние, отчего в мрачном помещении, стало светло как днем.
– Я так понимаю, – заявил Летис, щурясь от яркого света, – свечи мы принесли зря.
– Пожалуй, – кивнул Федор, медленно продвигаясь вдоль влажной каменной стены, – я тут нашел, чем подсветить помещение. Хотя, не надо выкидывать все свечи, кто знает, что там впереди.
Двое бойцов, уже высыпавшие содержимое своих карманов на камни, чертыхнувшись, подобрали несколько свечей.
– Идем вперед, – приказал Федор, – посмотрим, что там за сооружения.
Неожиданно Чайка поймал себя на мысли, что неверно оценил емкость этого бассейна. В ширину он, конечно, был не очень велик, но попытавшись рассмотреть дно, Чайка его не увидел. Это был какой-то Байкал в миниатюре. Резервуар был явно сделан в разломе скальной породы и напоминал скорее надстроенную расщелину, чем полностью рукотворное произведение архитектуры. В глубину тут было метров десять не меньше.
– Интересно, что тут еще припасли для нас местные инженеры, – пробормотал Федор, слегка удивленный этим строением. Простое на вид, оно явно несло в себе следы точного расчета.
Обогнув бассейн, Чайка остановился напротив одного из арочных проемов, перекрытых узкой и длинной перегородкой, приводимой в действие системой блоков, сквозь которые была пропущена веревка, намотанная на внушительных размеров барабан. Эта конструкция повторялась пять раз.
– Уже кое-что, – довольно промурлыкал себе Федор, неторопливо расхаживая от одной «запруды» к другой, осматривая механизмы шлюзов и то, что находится за ними. От каждой «запруды» в толщу камня вел прорубленный тоннель и он был пустым. Сразу за последней, крайней, конструкцией имелся проем, но уже без всяких загородок. От него начиналась еще одна лестница в пустоту. «Что-то мне эта симметрия начинает напоминать, – подумал Чайка, интуиция которого подсказывал ему впереди новые открытия, – кажется, стоит посмотреть, что там еще сотворили для нас гномы подземелья».
– Ну, что ты там нашел? – поинтересовался Летис, который, изнывая от вынужденного безделья, вдруг достал откуда-то из-за пазухи кусок мяса с хлебом и стал есть.
– Ты что, позаимствовал это у стражников? – ухмыльнулся Федор, озадаченный поведением друга, – как ты можешь в такой момент есть?
– А что, – не понял его Летис, не переставая жевать, – мертвым еда ни к чему, а я уже сильно проголодался, пока мы ждали наступления ночи. Неизвестно еще, сколько тут торчать по твоей милости, пока выберемся.
В этот момент до них донесся приглушенный треск, а вскоре послышались и глухие удары уже в металлическую дверь.
– Первый рубеж пал, – спокойно констатировал Федор, и, посмотрев на друга, добавил, – Не волнуйся, слишком долго мы здесь не задержимся. Это не входит в мои планы.
– Отлично, – кивнул Летис, прожевав последний кусок мяса, и покрепче сжимая фалькату, – тогда показывай дорогу наверх. А то мне в этом мокром подземелье как-то не по себе. Того и гляди гости нагрянут.
– Подожди еще немного, – охладил его пыл Чайка, – и скоро ты все увидишь. А лучше иди-ка сюда и помоги мне повернуть этот барабан.
Он вместе с Летисом вернулся к дальней конструкции.
– Я возьмусь за рычаги справа, а ты слева и повернем его вот сюда, – приладив факел и фалькату к стене, стал рассказывать Чайка порядок действий, который показался ему верным, – колесо должно повернуться и потянуть за собой заслонку вверх. Как только она приподнимется, вода из бассейна польется в трубу.
– И что будет дальше? – не понял Летис, – куда она потечет?
– Не знаю, – пожал плечами Федор, – устроим потоп где-нибудь в центре города или просто в канализацию сольем весь запас, какая разница? Самое главное, что она уйдет отсюда и запас иссякнет. Давай быстрее, здоровяк, а то нам могут помешать незваные гости.
Летис перестал умничать, бросил фалькату, и схватился за деревянные рычаги огромного колеса. Они с Феодором поднажали, но колесо едва скрипнуло, почти не сдвинувшись с места.
– Навались! – подзадорил друга Чайка, и приказал двум оставшимся бойцам, – а вы что расслабляетесь? Беритесь за второе колесо и делайте как мы!
Поднапрягшись, Федор и Летис, сдвинули, наконец, колесо и заслонка немного приподнялась вверх. Тотчас они услышали мощное бурление где-то глубоко внизу, а на поверхность бассейна поднялось несколько огромных пузырей воздуха. Бросив колесо, Федор перегнулся через заслонку и посветил вниз факелом. Там бурлил поток воды, уходя в неведомом направлении.
– Пошло дело, – радостно крикнул Федор, – а ну, здоровяк, давай еще приподнимем эту заслонку. Пусть быстрее выливается.
Выдохнув, они вновь поднатужились, сделав целый оборот барабана. Заслонка поднялась вверх так высоко, что почти уперлась в каменный свод. Внизу теперь ревел настоящий водопад.
– Ну, хватит, – решил Федор, заметив, что и у его бойцов дело спорилось, вторая заслонка была открыта также высоко, – надо остальные открывать. А эту… хорошо бы вообще сломать, чтобы ее закрыть не смогли никогда.
И он с надеждой посмотрел на Летиса.
Тот понял друга буквально. Сначала он отломал от барабана несколько деревянных рычагов. Затем с помощью верной фалькаты проделал в деревянной заслонке дыры. Брусья заслонки были хорошо подогнаны, и даже скреплены узкими металлическими пластинами для надежности, но Летис со своей гигантской силой все же ухитрился оторвать пару пластин и расковырять в пазах отверстия, в которые вогнал обломки рычагов. Заслонка была надежно заблокирована.
– Просто мастер! – похвалил друга Федор, наблюдавший за работой, которую Летис выполнял самозабвенно, крушить он любил, – Чтобы я без тебя делал.
Вскоре диверсанты открыли и разломали, таким образом, все шлюзы. Вода в бассейне стремительно убывала, обнажив уже почти три метра каменной стены. «Эх, был бы динамит, – поймал себя на мысли порядком уставший Федор, – не надо было бы так корячиться».
– Что теперь? – спросил Летис, уставший не меньше.
– Гасим здесь свет. Берем каждый по факелу, – приказал Федор, – и в боковой туннель.
– Еще дальше? – озадачился Летис.
– Я же сказал, духов беру на себя, – хлопнул его по плечу Чайка, – за мной. Я вас выведу на поверхность. Назад все равно пути нет.
И первым скрылся в узком тоннеле. Летис все же бросил взгляд назад, откуда доносились методичные удары, – дверь вот-вот должна была рухнуть, – и, вздохнув, сдернул ближний факел со стены. Остальные бойцы разбежались по краям бассейна и «обесточив» его, устремились за своим командиром.
А Федор уже скакал по ступенькам коридора и был почти уверен в том, что увидит, когда тот кончится. Он ожидал увидеть там точно такой же бассейн и… круто ошибся. Этот бассейн был втрое шире, чем первый. Настоящее подземное озеро, у которого также не представлялось возможным определить дно. Он и края-то с одним факелом не смог рассмотреть, а увидел их только после того, как рядом оказались все остальные бойцы отряда, подсветив эти подземные чертоги. Такое количество воды в знойном Карфагенском климате было настоящим золотым запасом. Но, неизвестно по каким причинам никакой отсекающей двери между резервуарами в тоннеле вообще не было. Видимо никто не мог подумать, что вход сюда когда-нибудь отыщет враг. Чайка с опозданием удивился даже тому, что первая дверь оказалась открыта. Как-то слишком просто все. Либо сенаторы, в самом деле, были так уверены в собственной недосягаемости, либо местные охранители просто расслабились. Хотя могло быть и то, и другое. В любом случае Чайка уже понял, что так рвались они сюда не зря. Первый удар в сердце обороны Карфагена уже был нанесен, хотя последствий его себе никто еще не представлял.
– Хорошая работенка, – натужно рассмеялся Федор, поворачивая очередной барабан на пару с Летисом, когда он пробежался в дальний конец этого озера и пристроил факел, – я-то думал, нам придется громить глиняные трубы, а не упражняться в гимнастике.
– Ну да – согласился крепыш, – давненько я так не разминался. Это даже веселее, чем убивать солдат сената.
Полную иллюминацию они теперь устраивать не стали, хотя на этот раз им предстояло открыть целых десять заслонок, чтобы слить это подземное море. Ограничились «подсветкой» только тех мест, где работали. Диверсанты как ненормальные носились от одной заслонки к другой и висели на барабанах, напрягая последние силы. Вся эта круговерть так измучила Чайку, что вновь навела на мысль, о безотлагательном изобретении взрывчатой смеси. «Стоило бы отыскать какого-нибудь ученого грека и заставить его придумать порох, – думал Федор, напрягая мускулы, – если удастся, то столько сил и времени сэкономит. И не сосчитаешь! Этому изобретению просто цены не будет, да и желающих его купить хватит. Дело верное».
За своей монотонной работой, они едва не забыли об опасности. А воины сената все же сломали дверь в первый резервуар и, не найдя никого, бросились в погоню по единственно возможному пути.
Когда Федор с Летисом, кряхтя от натуги, провернули и заклинили восьмой барабан, взявшись за девятый, а двое других диверсантов попытались открыть последний, в дальнем конце подземного озера с низким сводчатым потолком показались яркие огни.
– А вот и погоня, – как-то отстраненно заметил Федор, резко отпуская барабан и выпрямляясь.
– Что делать? – промычал Летис, который все еще пытался в одиночку дотянуть заслонку до нужного уровня.
– Для начала брось свой барабан, – посоветовал Федор, сдергивая факел со стены и перехватывая фалькату покрепче, – все равно уже остальное не успеем. Но и того, что мы сделали, хватит, чтобы это озеро заметно обмелело.
Летис подчинился, отпустил барабан и, подхватив с мокрых камней свое оружие, стал высматривать приближавшихся врагов. Первые трое бойцов, заметно опередив группу из десятка человек, уже бежали по узкому краю бассейна, преодолев половину пути. Первый бежал с мечом и факелом в руке, второй был лучником и даже выпустил сходу стрелу в сторону бойцов Чайки, собравшихся у входа в тоннель. Это было не сложно, все четверо стояли с факелами, и представляли собой отличную мишень. Лучник, однако, промахнулся. Стрела ударилась о стену над головой Летиса, расплющилась и отскочила в воду.
– Ну, я тебе сейчас покажу, – взревел здоровяк, делая шаг навстречу.
Федор лихорадочно соображал, как поступить. Они зашли уже слишком далеко, два резервуара повредили, задание, можно сказать выполнили. Дело оставалось за малым, спасти свои жизни. Никакого подробного плана подземелья, или как выбраться из этого подземелья у него не было, поэтому приходилось полагаться на интуицию. Тем более, что расстояние между ними и преследователями стремительно сокращалось. И Чайка решился на единственно возможный вариант.
– Летис и Татин, – приказал Федор, обращаясь к своим бойцам, – бросьте факелы в воду и постарайтесь задержать здесь преследователей некоторое время. Они сами вам посветят. Место узкое, у вас должно получиться.
– Хорошо, – кивнул Летис и заговорил тоном, не предвещавшим ничего хорошего бойцам сената, – уходите, мы вас скоро догоним. У меня уже руки чешутся познакомиться с ними поближе.
После того, как новая стрела ударилась в камень над его головой, Летис швырнул факел в озеро и тот, зашипев, как разозленная змея, мгновенно потух. Татин сделал то же самое. Теперь источники света оставались в руках только у Федора и второго бойца.
– Убейте человек пять, а потом бегите за нами. Я разведаю дорогу, найду выход и буду ждать вас там, – пообещал Федор, бросив взгляд на сенатского воина, который уже добежал почти до того места, где стояли диверсанты.
– Бегите! – крикнул Летис.
Чайка не стал дожидаться исхода схватки, но, все произошло так быстро, что он успел заметить, как Летис, перехватив фалькату, нанес разящий удар и отрубил руку с факелом своему поединщику. Раздался дикий крик, факел погас, а сам несчастный с громким всплеском рухнул в воду и, похоже, захлебнулся. Метнув кинжал, Летис убил и лучника, завладев луком, который отбросил своему помощнику. Пока Федор исчезал с оставшимся бойцом в проходе, он видел, как Татин мгновенно приладил стрелу из колчана, к тетиве и выпустил ее в нападавших. Раздался крик и новый всплеск.
«Лук, это удача, – промелькнуло в голове у Чайки, который тяжело дыша, отмерял ногами все новые метры по каменному полу тоннеля, ведущего в неизвестность, – теперь они продержаться дольше».
А еще он вдруг подумал, что его подопечные дрались, словно разъяренные спартанцы, защищая узкий проход в Фермопилах. Если они будут защищать этот тоннель с таким же упорством, то шансы на успех еще велики. Главное, чтобы дальше повезло.
Этот тоннель оказался гораздо длиннее, чем первые два. Пробежав метров тридцать, Федор, наконец, увидел выход. Но, что его более всего озадачило, в конце тоннеля он увидел свет. Там колебалось пламя от такого же факела, какой он сам держал в руке. «Этого нам только не хватало, – напрягся Федор, сжимая покрепче рукоять фалькаты, – чтобы нас зажали с двух сторон».
Но отступать было поздно. Он хотел было потушить свой факел и раствориться во тьме, но решил, что те, кто находился впереди, осведомлены о здешних тоннелях больше, чем он и знают, что отступать тут некуда. Тогда он решил положиться на судьбу и продолжил свой бег. К его изумлению те, кто стоял у выхода из тоннеля, ничуть не испугались приближения огней, даже напротив.
– Я здесь! – раздался приветственный крик, – идите быстрее!
«Бегу», – мысленно ответил Федор, и, поднимая фалькату для удара, выскочил на широкое пространство. Но, занесенная для удара рука, проделала лишь половину положенного расстояния, заставив лезвие замереть в воздухе. В ярком свете факела перед Чайкой появились не солдаты сената, а два каких-то бородатых «приказчика», одетые, впрочем, в достаточно дорогие зеленые хитоны, расшитые по краям золотыми нитями. Увидев выскочивших из тоннеля вооруженных «дервишей», они отпрянули назад, прижавшись к стене. Тот, что был повыше, от страха выронил факел из руки, который упал в воду очередного резервуара и погас. Оружия при них не было.
– Кто такие? – сразу перешел к делу Федор, приставляя остро отточенный конец фалькаты к горлу своего первого собеседника, – и что здесь делаете? Только быстро, я очень устал и у меня мало времени.
Его помощник таким же способом обезопасил второго. «Приказчик» онемел от страха, и чтобы подтвердить свою решимость Чайка слегка поднажал на фалькату. По горлу «немого» стекла тонкая струйка крови.
– Я… Я… Исмал, – прохрипел, наконец, тот, – инженер.
Он покосился в сторону спутника.
– Это мой помощник. Мы осматривали резервуары по приказу сенатора Ганнона… он опасается, что на них может быть совершено… нападение.
– Инженер, который отвечает за резервуары, – проговорил Федор, невольно усмехнувшись, – вот это удача! Ну как, проверил, все работает?
Тот не понимая радости Федора, осторожно кивнул.
– Это хорошо, – согласился Чайка, немного отводя лезвие от горла Исмала, – а сенатор был прав, нападение действительно может состояться. Вернее, оно уже состоялось. А здесь вы что делали, так далеко от выхода?
Федор чуть повел факелом и сам же ответил на вопрос.
– Понятно, здесь третий резервуар, последний. Примерно такой же, как первый. Так вы, значит, его осмотрели и обратно собирались. Ждали охранников, вероятно?
– Мы решили с него только начать обход, чтобы потом вернуться назад. Открыли все двери и взялись за работу, – проблеял Исмал, уразумев в чьих руках он находился, – а два оставшихся мы еще не успели осмотреть. Мы хотели провести там много времени, а наш факел быстро стал гаснуть, вот и ждали солдат с той стороны хранилища. Послали верхом человека, чтобы они шли нам навстречу с факелами.
– Верхом? – переспросил Федор, в недоумении посмотрев на своего спутника.
– Так быстрее. Здесь недалеко есть выход на поверхность, – закивал Исмал, изменившись в лице, – я могу показать, если вы нас не убьете. Я уважаю воинов Ганнибала, а сенаторам служу только потому, что они меня заставили.
– Ладно, может быть, я пощажу тебя, – заявил Федор, опуская острие, – только сначала ты покажешь нам, как выбраться отсюда. И еще…
Он махнул клинком перед лицом Исмала, заставив его вновь вжаться в стену.
– Как быстро опустошить этот резервуар?
– Поднять заслонки, – ответил инженер, – и вода уйдет в сливной канал.
– Ну, про заслонки я уже догадался, – кивнул Федор, – а куда ведет этот канал?
– Из двух первых резервуаров, если подавать воду медленно, можно долго питать одиннадцать источников воды в центре города, источники у Форума, а также особняки трех сенаторов.
– А если подавать ее быстро? – уточнил Чайка, поглядывая назад и невольно прислушиваясь.
– Если открыть заслонки полностью, то будет потоп, – ошеломленно пожал плечами Исмал, – Вода вырвется изо всех колодцев и труб, затопив часть улиц и домов. Для города это будет бедствие, потерять столько воды.
– Я знаю, – спокойно ответил Федор, и посмотрел на последний целехонький резервуар, – А этот… куда пойдет вода? Жаль, времени нет уничтожить его, как те, что у меня за спиной.
– Этот питает бани, в которых моются солдаты, – совершенно поникшим голосом сообщил Исмал, – бани находятся прямо над нами.
– Бани? Отлично! – просиял Федор, – а ну, инженеры, оба за работу. Открывайте заслонки. Устроим этим ублюдкам последнюю помойку за счет государства!
Оба тщедушных работника, не посмев возражать, как могли стали тянуть колесо. Федор сначала с недоверием смотрел на их усилия, решив, что вряд ли получится что-нибудь путное. Летис в одиночку не мог провернуть это колесо. Но, у инженеров получалось это на удивление легко. Буквально за десять минут, они открыли три заслонки из пяти. Оказалось, что диверсанты не использовали один «переключатель», который регулировал усилия на натяжном барабане, не зная о нем. «Да, знание, сила, – вынужден был признать Чайка, – Просто ученики Архимеда все это строили. А мы столько времени зря потеряли. Надо будет взять этого парня с собой, да потолковать по душам в тихом месте. Полезный кадр мне попался».
Пока инженеры открывали заслонки, дойдя уже до четвертой, Федор осмотрелся. В устройстве берегов этого резервуара имелись различия. Позади десяти метровой площадки, на которую выходил тоннель, сразу же начинался еще один. А в конце вытянутого резервуара больше не было заметно никаких ходов. «Значит, это и есть путь наверх, – догадался Федор, – надо быстрее отсюда сваливать, пока они не наладили обратное сообщение по верху. А то нам полный финиш настанет».
В этот момент в проходе послышался топот подкованных башмаков и в круг света вбежал запыхавшийся и окровавленный Летис, бешено вращая глазами. Следом, едва не ударившись ему в спину, когда здоровяк резко остановился, показался Татин, все еще державший в руке лук. За его спиной виднелся почти пустой колчан. Инженеры, увидев этих солдат, вновь бросили свое занятие, остановив заслонку на полпути. Но, Чайка решил, что итак хватит. Вода весело шумела, уходя в «коллектор» местных бань, где скоро должен был состояться настоящий потоп. Федор даже представил, как разбушевавшаяся вода смывает пришедших расслабиться солдат сената и легионеров.
– Живы? – коротко бросил Федор, приближаясь к Летису, – ранены?
– Пока живы, – отмахнулся здоровяк, растирая кровь по панцирю, – это меня запачкали те, кто стремился догнать нас. Их изрядно поубавилось, но все же еще много. Скоро будут здесь.
Услышав, что стало с их охраной, инженеры от страха едва не свалились в бассейн.
– Это выход? – уточнил Федор, схватив Исмала за хитон, и указав острием фалькаты в сторону второго тоннеля. Тот кивнул.
– Идем, – приказал он всем, и пояснил вновь прибывшим, – здесь есть второй выход. Надеюсь, нас там не ждут, но время терять нельзя. А это наши новые помощники-инженеры. Они пойдут в центре группы. Выберемся, все объясню.
Освещая путь факелом, Федор первым устремился по лестнице, что круто забирала вверх. И это его обрадовало. По всему выходило, что они больше не плутали по мокрым подземельям, а стремились к выходу на поверхность, чтобы вновь увидеть солнечный свет. Наконец, перед ними возникла такая же металлическая дверь, что была открыта в первом «бункере». Здесь же дверь была закрыта. Из-за нее, как показалось Федору, раздавались пока вполне мирные звуки попойки охранников.
Федор поневоле остановился, притянул к себе за хитон главного инженера и, приставив к его горлу фалькату, тихо уточнил:
– Почему закрыто?
– Так положено, – еле выдавил тот из себя, – надо постучать и сказать, что это я. Тогда откроют.
– Давай, – подтолкнул его вперед Федор, приставляя острие к спине несчастного инженера, – только без фокусов.
Исмал, сглотнув слюну, громко ударил три раза в дверь.
– Это ты, Исмал? – раздалось оттуда.
– Я, – подтвердил инженер, – откройте.
– А чего назад вернулся, – удивился охранник, не спешивший выполнять просьбу, словно что-то заподозрив, – мы же послали гонца, как ты просил.
Федор невольно обернулся назад, ожидая, что с минуты на минуту пожалуют гости из подземелья.
– Так надо, – просто ответил инженер, – забыл кое-что из чертежей в хранилище.
Инженеров здесь все же уважали, поэтому после такого исчерпывающего объяснения, Федор, наконец, услышал скрип засова и в темноту коридора, – факел он уже погасил, – проник луч света. Чайка не стал терять время. Оттолкнув Исмала назад, он первым предстал перед охранником, сразу заметив, что за его спиной, метрах в пяти, за длинным столом пьют вино еще шестеро. Помещение, как две капли воды, походило на то, что они уже видели, пробираясь сюда. «А паники здесь еще нет, – удовлетворенно подумал Чайка, выхватывая кинжал, – Похоже, успели».
– Не ждал? – просто спросил Чайка, заметив изумление в глазах пехотинца, который был в кожаном панцире, но не стал даже брать в руки щит или меч, впуская обратно мирных инженеров, – а зря, устав караульной службы надо чтить.
И резким движением всадил кинжал ему в живот. Кинжал оказался крепким, вспорол кожаный панцирь направленным ударом. Федор знал, куда бить и где у доспехов слабые места. Этот охранник еще не успел осознать, что мертв, а Федор отскочил под его прикрытием в сторону, освобождая проход остальным. Метнулся к столу.
Надо отдать должное охранникам, среагировали те мгновенно. Двое ближних схватились за мечи, а третий за лук, лежавший тут же на лавке. Федор едва успел увернуться, нырнув в угол к пустым лежанкам, как стрела прошила воздух, впившись в чье-то тело. Затем, не прошло и пары секунд, вторая стрела просвистела в том же направлении. Лучник садил как из пулемета. Изогнув шею, Чайка заметил, как истекает кровью, и корчиться в судорогах Исмал, которому стрела пробила горло, а рядом с ним со стрелой в груди лежит его мертвый помощник. «Твою маман, – пришел ярость Чайка, вскакивая на ноги, – таких «языков» потерял».
Два брошенных из тоннеля кинжала утихомирили лучника и одного мечника. Татин, вырвавшись на простор, смог сразить еще одного оставшимися стрелами. Федор, метнувшись к столу, скрестил клинок с четвертым, оттесняя его к дальнему выходу. А Летис, не мудрствуя лукаво, просто перевернул огромный стол со всем, что на нем было, и сшиб с ног двух оставшихся охранников, придавив их сверху. Пока они выбирались из-под стола, диверсанты закололи их отточенными движениями. И только Федору понадобилось чуть больше времени, чтобы расправиться со своим поединщиком. Больно уж шустрый попался. Отбив несколько ударов, Чайка поразил его сначала в ногу, потом в руку, а потом добил издевательским ударом в горло, когда тот раскрылся. Нападение было столь стремительным, что никто из охранников не успел полностью вооружиться.
– Здесь все, – констатировал Чайка, вытирая окровавленный клинок об одежду своей жертвы, – идем наверх.
Ему послышался какой-то шум снизу, заставлявший торопиться. Время работало против них. Но, Федор все же на мгновение задержался взглядом на телах убитых инженеров, вздохнул, и поскакал по ступенькам наверх.
Откинув засов, он осторожно приоткрыл дверь, которая выходила на глухую улицу. Снаружи занимался рассвет, но длинная ночь еще не полностью отступила, воздух был серым. Рядом с дверью Федор не заметил никого, кроме трех бойцов сената, мирно болтавших о своих делах. С ними расправились быстро. Пара кинжальных бросков, один удар фалькатой и все.
– В переулок, – приказал Федор, выдергивая свой кинжал привычным движением из тела жертвы, – пока здесь не стало слишком жарко.
Диверсанты, отбросив в сторону фалькаты, чтобы не привлекать внимания прохожих, быстрым шагом покинули улицу. Летис еще внизу сорвал с мертвого инженера хитон и с трудом натянул на себя, чтобы скрыть кровь на своем. Едва сдерживаясь, чтобы не побежать, они прошли целый квартал и оказались на людном перекрестке. Здесь, несмотря на ранний час, царила невообразимая суматоха.
Однако, быстро осмотревшись, Федор не стал приставать к прохожим с вопросами. Ему и так было все ясно. Из обычного колодца на другой стороне улицы бил в небо трехметровый фонтан воды, отчего на перекрестке образовалось уже настоящее озеро. Еще один поток воды струился по соседнему переулку. «Началось», – констатировал Федор, растворяясь в толпе обезумевших горожан вместе со своими спутниками.

Глава четырнадцатая
«Погоня за пленниками»

Проскакав еще метров двести, Леха заметил в густой высокой траве четверых всадников, быстро уходивших по склону холма, и опознал в них собственных разведчиков. Они тоже его заметили, свернули с прежнего курса и вскоре встретились с Лариным в ложбинке, поросшей со всех стон молодыми деревцами, откуда их никто не мог заметить.
– Ну, что? – коротко спросил Леха, не слезая с коня, – догнали войско?
– Догнали, – подтвердил командир разведчиков, входивших в личную армию Ларина, постоянно следовавшую за ним в этой войне, – мы приблизились насколько, что видели все и даже слышали разговоры.
Он сглотнул слюну, от быстрой скачки во рту у скифа пересохло.
– Нам даже удалось захватить пленника и допросить его.
– И где он? – поинтересовался Леха, с деланным удивлением осматривая доспехи скифов и взмыленных коней, – где вы его потеряли?
– Теперь он уже беседует с богами, – не моргнув глазом, ответил старший, поправив колчан со стрелами за спиной, – не тащить же его с собой, нас могли заметить и преследовать. Но мы успели поговорить с ним.
– Ясно, – одобрил действия своих разведчиков Ларин, сам ведь когда-то был одним из них, – что же он вам поведал?
– Сарматы разделились по приказу Гатара, – продолжил доклад всадник, лошадь которого фыркнула и тряхнула гривой, – Теперь впереди нас идет два отряда, точнее, две армии. Один, под предводительством царя, движется прежней дорогой. А другой…
Ларину на мгновение показалось, что командир разведчиков подбирает слова, чтобы не задеть чувств своего хозяина.
– А вторая армия состоит из амазонок и уходит в сторону Еректа. Все пленники находятся там.
– Кто командует отрядом? – медленно проговорил Ларин, не особо желая услышать ответ.
Но услышал именно то, чего боялся.
– Исилея, хозяйка Еректа.
– Вот это номер, – окончательно пал духом бравый адмирал, поднимая глаза на своих разведчиков, которые были отлично осведомлены о его приключениях с амазонками, хотя и помалкивали в присутствии хозяина, – значит, все-таки, Исилея.
– Сама Орития и часть амазонок остались с царем Гатаром, – подтвердил скиф.
– Раз так, то ждать больше нечего, – решился Леха, словно рассуждая сам с собою, и окончательно запутал разведчиков, постановив, – так тому и быть.
И лишь чуть позже добавил:
– Возвращаемся к стойбищу Арчоя.
Вместе с разведчиками и сотней своей охраны во главе с Уркуном, он проделал обратный путь до места дислокации основных сил. Это было недалеко. Скифы уже второй день шли по стопам сарматов, но те уходили не напрямую к Днепру, или Борисфену, как его называли греки, а сильно забирали в другую сторону, еще дальше на запад. Ларин никак не мог понять, почему они делают такой крюк, но, судя по тому, что он узнал только что, все встало на свои места.
– Силы сарматов разделись, – спрыгнув с коня, сообщил он Арчою, сидевшему у костровища, на котором жарилось мясо. И, пристроившись рядом, рассказал остальное.
Плотно перекусив, военачальники поднялись. За это время оба лишь насыщались, особенно не обмениваясь мыслями. Обоим итак было все ясно.
– Надо атаковать, – высказался, наконец, Ларин, вытирая руки о штаны.
– И чем скорее, тем лучше, – согласился мудрый Арчой, – Иллур нас уже давно ждет обратно.
– Сегодня же, – пообещал Леха, вспомнив вдруг лицо Исилеи, красивое и властное, – как только настигнем, сразу же нападем. С ходу.
При этом он с силой сжал рукоять меча.
– Только, Ал-лэк-сей, – протянул в задумчивости Арчой, почесав бороду, – нам тоже придется разделиться. Один из нас должен атаковать армию с пленниками, а другой прикрывать его. Если оставить Гатара без присмотра, то он легко может зайти к нам в тыл и отрезать от моря. Возможно, это ловушка.
– Не думаю, – отмахнулся Леха, – просто решили подальше увезти пленников, вот и разделись. Гатар же идет обратно к своей столице.
– Сейчас идет, – кивнул Арчой, продолжая теребить свою бороду, – а ночью может развернуться и с рассветом быть уже под Ольвией. Кони скачут быстро.
– Ну, хорошо, – согласился Леха, не в силах больше спорить, – тогда ты оставайся следить за армией Гатара, я же поскачу за амазонками. Вызволю пленников и вернусь.
– Это моя ошибка, – напомнил Арчой.
– Ничего, – отмахнулся Леха, – в этот раз я тебе помогу, а, если что, и отвечу за тебя.
Видя, что Ларина не переубедить, Арчой согласился.
– Пусть боги будут на твоей стороне, – напутствовал он Ларина.
– Они всегда на моей стороне, – ухмыльнулся бравый адмирал, потерев след от копья на своих доспехах.

Сражение с амазонками состоялось тем же вечером. Скифы преследовали и догнали арьергард армии сарматов в очень удобном для нападения месте, на переправе через небольшую речку. Едва завидев фигуры, затянутые в кожу доспехов, хорошо различимые в вечернем свете солнца, Ларин приказал:
– Атаковать, немедленно!
Небольшая армия, которой командовал адмирал, насчитывала почти пять тысяч человек. Вполне достаточно, чтобы захватить несколько городов или даже небольшую область. Например, Ерект, со всеми окрестностями. Амазонок, по данным разведки, было не более трех тысяч. Армия Гатара насчитывала в несколько раз больше солдат, и почему царь сарматов решил отдать всех пленников Исилее, Ларину было не ясно. Он, однако, не слишком над этим задумывался, имевшихся сил амазонкам хватало для защиты пленников. И он был уверен, что сарматов нужно атаковать как можно быстрее, до тех пор, пока они не ушли слишком далеко вглубь своей территории. Впрочем, это Ларина тоже не пугало. Амазонки уже давно находились на своей территории, а Леха готов был преследовать Исилею хоть до самого Еректа, если понадобиться.
Головной отряд скифов, растекшись лавой, спустился с поросшего лесом холма, – местность уже начинала меняться, деревьев становилось все больше, – и набросился на колонну амазонок, которые, похоже, не подозревали, что их преследуют. Осыпав воительниц, еще находившихся в воде, градом стрел, скифы на полном скаку врубились в порядки сарматов и опрокинули их строй прямо в реку. Но, амазонки тоже не зря считались воинственными. Потеряв после внезапной атаки человек пятьдесят, они выбрались на берег и здесь развернувшись, встретили врагов лицом к лицу.
На скифов посыпались ответные стрелы, – амазонки били в упор из своих длинных луков, – которые значительно проредили порядки наступавших. На другой берег выбралось гораздо меньше солдат, чем ускакало в первую атаку. А те, кто выбрался, столкнулись с ожесточенным сопротивлением воительниц. Амазонки с распущенными волосами, которые ветер вырывал из-под шлемов, вращающие длинными мечами на фоне закатного солнца, выглядели впечатляюще. Леха против воли вновь залюбовался своими врагами, даже, несмотря на то, что от этих длинных мечей гибли его лучшие воины. Не каждый день идешь в атаку против сотен вооруженных женщин.
– Хорошо дерутся, чертовки! – пробормотал Леха, глядя, как его солдаты с большим трудом выбили амазонок с берега, отвоевав себе сначала лишь небольшой плацдарм.
Ларин, подобно монгольскому хану будущего, наблюдал за сражением с вершины холма на другом берегу.
– Да, бой-бабы, – это опасно, – резюмировал он результаты первой атаки, стоившей ему немалых потерь, – хорошо, что в других армиях таких бойцов не держат.
Утешало только то, что арьергард амазонок полег весь. Попытавшись продолжить преследование скифы натолкнулись на основной отряд, но были отброшены назад и вернулись к берегу.
– Пусть ждут, пока переправятся основные силы, – ответил адмирал посыльному, прискакавшему с докладом с другого берега, – похоже, с этими чертовками слишком быстро не выйдет. Придется растянуть удовольствие.
Преследование затянулось. Когда его армия переправилась на другой берег, разведчики доложили, что войска хозяйки Еректа не задерживаясь уходит в глубь сарматских земель не оставив даже заградительного отряда.
– Не может быть, – подумал вслух Леха, – не настолько же они глупы, чтобы решить, будто я перестану их преследовать. Что-то тут не чисто, может Арчой прав?
Но отставать от амазонок он не собирался. Леха уже почуял вкус крови, как собака вцепившаяся в раненного медведя, и не собирался отказываться от своей добычи. Тем более, что Иллур ждал его только с победой, а Ларин даже за Арчоя, можно сказать, поручился. И теперь все зависело только от него самого.
Никаких вестей о том, что их кто-то окружает и ли заходит в тыл пока не поступало. Однако, уже не так далеко было и до Еректа. Поэтому, Леха отдал приказ немедленно устремиться в погоню, догнать и атаковать армию Исилеи. Пленников, по словам разведчиков, везли в голове колонны, на виду у начальства.
В погоне и новой атаке участвовали пятьсот человек. Следующая стычка состоялась в ложбине, по которой проходила дорога, медленно, но верно, уходившая в лес. Места для наступления широким фронтом здесь было мало, но скифы все же попытались. За поворотом их встретили лучники градом стрел. Те, кто доскакал, в ярости обрушили на амазонок удары своих копий, а затем в ход пошли мечи.
На этот раз амазонок было больше, они перегородили всю ложбину, а дополнительные отряды лучников, спешившись, засели на верху холмов с обеих сторон. Драка, между тем, была жестокой, но недолгой. Остановив скифов на некоторое время и ослабив удар, уничтожив при этом почти две трети отряда, амазонки вновь оттянулись назад и, отбиваясь от наседавших скифов, стали уходить дальше в лес. К вечеру преследование пришлось прекратить, разведчики потеряли сарматов из вида.
– Он словно со мной играет, – решил Леха, узнав об этом. Он сидел у костра со своими сотниками и ел мясо, пребывая в плохом состоянии духа. – Не ввязывается в большое сражение, а словно хочет заманить подальше. Арчой, видно, прав. Да что толку? Пленников все равно нужно отбить.
Он прекратил жевать, обвел взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, своих сотников и приказал:
– С рассветом вы должны разыскать их. Завтра мы устроим этим амазонкам настоящую битву.
А поднявшись, добавил:
– Последнюю. И освободим пленников.
А про себя подумал «Устал я за ними гоняться, пора и обратно к морю. Иллур заждался. А царь ждать не любит».
Кода первые лучи солнца поднялись над верхушками сосен, – открытые степи уже давно остались позади, – скифы были уже давно в седле. Вся армия устремилась в погоню. Ларин отдал приказ сначала выследить сарматских воительниц и немедленно доложить. На этот раз атаковать он решил сам.
К его удивлению сарматы нашлись быстро. Их лагерь стоял на другом берегу небольшой реки, и, воительницы, хорошо отдохнув ночью, только собирались покидать его. Узнав об этом, Ларин пришел в ярость.
– Так они даже не стремились уйти подальше? – только и смог вымолвить изумленный адмирал, и добавил, обращаясь уже только к одному ему известному собеседнику, – значит, хочешь показать, что не боишься меня? Что ты все еще тут хозяйка, в своем чертовом Еректе.
Он выхватил акинак, сжав его рукоять, искусно украшенную золотым орнаментом, и дернул поводья коня.
– Можно по лесу обойти лагерь и ударить в голову колоны? – в раздражении спросил он у разведчика, гарцевавшего на коне перед ним.
– Будет сложно подойти незамеченными, – ответил разведчик, – лагерь охраняется разъездами со всех сторон.
– Ничего, мы попытаемся, – отмахнулся адмирал, – показывай дорогу.
А обернувшись назад, крикнул.
– Инисмей, бери своих людей. Со мной пойдет три сотни всадников. Уркун, остальные под твоей командой ударят прямо по дороге. Начинай прямо сейчас. И пусть твой удар будет таким сильным, что они позабудут обо всем.
Уркун, быстро кивнул, подтвердив приказ. А Леха, увлекая за собой большой отряд всадников, растворился в лесу. Разведчики вывели их сначала на берег ручья, который впадал в небольшую речку, пробрались вдоль него примерно с полкилометра и лишь затем оказались у брода. Здесь Ларин переправился на другой берег, стараясь не поднимать лишнего шума и озираясь по сторонам. Все прошло тихо, ни одна ветка не шелохнулась, но Леха отдавал себе отчет, что на этой земле у всех деревьев есть глаза и уши. Вряд ли ему удастся полностью скрыть передвижение трех сотен всадников, скорее бравый адмирал надеялся на атаку Уркуна, которая отвлечет на себя все внимание. И она не заставила себя долго ждать.
Где-то далеко справа послышался топот копыт множества коней, а вслед за этим крики и звон оружия.
– Началось, – выдохнул Ларин, поднимая коня по заросшему деревьями склону, – не теперь держись, любовь моя. Скоро я приду к тебе на свидание.
Они благополучно поднялись по склону и, никем не замеченные углубились в лес, двигаясь вдоль дороги. Когда звуки сражения остались далеко позади, разведчики, наконец, свернули направо, взяв курс на лагерь. По прикидкам Ларина, они уже должны были обойти его и теперь приближались к тому месту, где могли повстречать сарматских воительниц, спешно покидавших свое стойбище. Леха очень надеялся, что Исилея, узнав о нападении, первой покинет его вместе с пленниками и жаждал быть на дороге еще до того, как она там окажется.
Но, встреча с прекрасными воительницами состоялась гораздо быстрее, чем ожидал скифский военачальник. Едва они преодолели последний холм, за которым начиналась та самая ложбина с дорогой, как увидели внизу, буквально метрах в двадцати отряд спешившихся амазонок. Их было человек тридцать, все с луками в руках. Судя по всему, это было охранение, прятавшееся в лесу на случай прорыва или внезапной атаки скифов.
Увидев своих врагов, амазонки среагировали мгновенно. В Ларина и его бойцов тут же полетели стрелы. Несколько человек рухнуло с коней, одна стрела просвистела над головой адмирала, еще две впились в ствол соседней сосны.
– В атаку! – заорал Ларин, прикрываясь щитом от новой волны стрел, и пуская коня вскачь, – за мной!
Проскакав положенные двадцать метров, он собрал на своем щите целый ежик стрел, но был еще жив. Леха с размаху рубанул мечом по голове ближнюю амазонку, почти раскроив той шлем, затем воткнул клинок в грудь другой, только что ссадившей с коня бородатого скифа своей стрелой и еще не успевшей зарядить лук. Выронив его, мертвая красавица рухнула на траву, рядом со своим конем.
Шеренга скифов с копьями, скакавшая вслед за ним, быстро проредила прекрасных лучниц. На глазах адмирала его воины проткнули копьями человек десять, стальных же быстро зарубили мечами. Амазонки сражались до последнего, но погибли почти все. Лишь трем удалось вскочить на коней и ускакать вниз, поднимая тревогу.
– Вперед, за ними! – вновь завопил Ларин, – никто не должен уйти из этого лагеря.
Больше всего Ларин боялся сейчас не сарматских стрел или копий, а того, что Исилея уже покинула лагерь вместе с пленниками, оставив его в дураках. Чем ближе он находился от нее, тем больше ему казалось, что прекрасная амазонка затеяла все это лишь с одной целью, заменить его к себе. Только вот зачем? «Неужели, хочет отомстить, – лихорадочно думал Леха, погоняя коня, и вспоминая давний разговор, когда после ночи любви Исилея предлагала ему перейти на свою сторону, – но, ведь это не я ее предал. Это сарматы напали на нас. А она что же, любовь от войны не отличает. Или простить не хочет, что отказался стать сарматом. Эх, бабы, бабы, вас не поймешь».
В душе его волновала встреча с бывшей полюбовницей, но он также понимал, что вряд ли она теперь будет с ним миловаться. Даже предай он своих, вряд ли сарматы приняли бы его, после того, что он сделал с их войском в недавнем сражении. Но Ларин и не думал предавать Иллура, слишком многое у него в жизни изменилось за последнее время. Особенно, после посещения Крыма. Нет, не та уже была ситуация и эта встреча несла кому-то из них верную смерть.
Впрочем, об одном он зря беспокоился. Исилея никуда не торопилась и, похоже, не думала прятаться. Едва отряд скифов выскочил из леса на дорогу и направился к лагерю, раскинувшемуся в какой-то сотне метров, адмирал тотчас увидел ее. Прекрасная амазонка сидела на коне в доспехах, но без шлема, и ветер развевал ее длинные волосы. Длинный меч, срубивший не одну голову, свисал сбоку седла. Вокруг нее находилось много других воительниц, окруживших ее кольцом, но не слишком много, чтобы остановить Леху. Основная драка шла на дальнем краю лагеря, там он ясно различил черные доспехи амазонок, плотными рядами перегородившие всю ложбину от края до края. Их там было целое море, а скифов отсюда он различить даже не смог. Видно, люди Уркуна пока не смогли опрокинуть этот заслон и дрались еще где-то на подступах.
«Значит, вся армия здесь, – решил Ларин, – вот и отлично, покончим со всеми проблемами разом. Не люблю долго тянуть».
Приближаясь к тому месту, где находилась Исилея, словно не замечавшая атаки скифов в тылу и раздававшая приказания своим воительницам, Ларин заметил Гилисподиса, которого держали две крепкие на вид амазонки в десятке метров от коня своей начальницы. Там же находилось еще несколько пленных греков из Ольвии. «Значит, жив еще, – выдохнул Ларин, – держись Гилисподис, недолго тебе мучиться осталось».
Исилея «заметила» атаку отряда Лехи Ларина, только тогда, когда мертвые амазонки начали падать со своих коней метрах в тридцати от нее, а стрелы засвистели над ее головой.
– Не убейте пленников! – предупредил адмирал ординарца, скакавшего рядом, гарцуя на коне посреди свалки, – они нам живые нужны.
Лишь тогда Исилея посмотрела в ту сторону и увидела дерущихся скифов, во главе которых бился бравый адмирал, скосивший уже не одну красивую голову на своем пути.
– Я иду, любовь моя! – крикнул Ларин, схлестнувшись с очередной воительницей, которая своим длинным мечом едва не расколола его щит, отрубив от него почти треть, – подожди немного. Управлюсь только с твоими подружками.
Пригнувшись под очередным ударом, грозившим лишить головы его самого, Ларин все-таки достал и эту амазонку, вонзив ей свой меч прямо в бок. Согнувшись пополам, девушка рухнула вниз, истекая кровью, и заставив Леху, лишний раз поморщиться от мысли, что он вынужден убивать женщин. Но, такую судьбу они выбрали себе сами, решив стать на путь войны. И конец здесь тоже был предрешен. Если ты запросто можешь отправить на встречу с богами множество мужчин, то жди, что рано или поздно, кто-то из них отплатит тебе тем же.
Бой, однако, еще не был закончен. Скифы лихим наскоком истребили половину охранения Исилеи, которая по-прежнему оставалась на месте, словно дразнила Ларина своим пренебрежением к опасности. Разделавшись с очередной амазонкой, поразившей его в плечо, Леха вышиб ее из седла точным ударом клинка и вдруг услышал за своей спиной топот сотен копыт, от которого задрожала земля.
«Уркун, что ли, решил в обход ударить?», – с непониманием развернул Ларин голову, и увидел, как целая лавина воительниц в черных доспехах вдруг выскочила из-за холма, перекрывая ему путь к отступлению. Их было даже на первый взгляд не меньше пятисот, против от силы двух сотен, оставшихся от авангарда, пришедшего сюда вместе с адмиралом.
– Твою мать, засада, – выругался Ларин, гарцуя на коне, и высматривая пути для возможного отступления, но их не было, – Арчой был прав.
Амазонки надежно отрезали его от леса позади, перекрыв также дорогу.
– А ты подготовила мне подарок, любимая! – взъярился Леха, бросая коня в сторону Исилеи, до которой было уже рукой подать, – ну, я сейчас до тебя доберусь!
Он проскакал не более трех метров, прежде чем ему на встречу устремилось сразу три конные амазонки. Одну он сшиб своим яростным ударом клинка, от удара меча второй в щепки разлетелся его собственный щит, а длинный меч третьей нашел его голову. Измочаленный шлем слетел с нее и, со звоном в ушах, Леха рухнул на землю, потеряв сознание. Когда пришел в себя, руки у него были уже связаны. Во рту Ларин ощутил вкус какой-то грязной тряпки. Над ним склонилось несколько воительниц, быстро опутывая ноги тонкими веревками. Леха попытался дернуться, то тщетно.
– Свяжите его покрепче и в обоз, – услышал он над собой знакомый голос, – Орития была права. Это оказалось слишком легко.
Ларин опять попытался дернуться, но его сознание потушил новый удар по голове.

Глава пятнадцатая
«Меняла Шагар»

Меняла по имени Шагар, по лицу которого было нетрудно определить его национальную принадлежность, жил на широкую ногу. Особняк менялы помещался буквально в паре сотен метров от монетного двора Карфагена, на взлете холма Бирсы. Из окон дома открывался прекрасный вид на центр города и гавань, а также на море, где были видны корабли Гасдрубала, блокировавшие все подходы к гавани. Здесь повсюду сновали патрули. Поэтому, несмотря на осаду, пока было спокойно. Никому и в голову не могло прийти, что именно здесь обосновался резидент Гасдрубала, на встречу к которому прибыл командир диверсантов.
Прибыл один и не сразу, а спустя несколько дней. Да и то, только после того, как осуществил первый удачный налет на охраняемые объекты. В глубине души Федор и не хотел обращаться к нему за помощью до тех пор, пока у него не будет о чем отрапортовать своему командующему, который ждал от него вестей за тремя линиями неприступных стен. Сегодня утром такой повод, наконец, появился.
Сообщив, что пришел обменять крупную сумму, Федор был препровожден слугами Шагара, больше походившими на охранников с плохо скрытыми в складках одежды кинжалами, в комнату с единственным узким окном и единственным входом. «Разумные предосторожности, – одобрил Федор, присев на лавку у небольшого стола и осматривая толстую раму с решетками, после того, как слуги вышли, встав снаружи, – отсюда ни в окно не выпрыгнешь, ни сквозь дверь не сбежишь».
Так он просидел минут десять, но ничего не происходило. То ли меняла был занят с другим клиентом, то ли вообще отсутствовал. Чайке ничего не оставалось, как сидеть и ждать. Когда он заскучал и уже начал беспокоиться, а не сдал ли его этот меняла властям и не спешит ли уже сюда отряд пехотинцев, чтобы его арестовать, как что-то едва заметно шелохнулось в двух шагах.
– Это ты меня искал? – раздался у него за спиной скрипучий голос, от которого Чайка даже вздрогнул, – так неслышно в комнате появился этот человек, проникший сюда через потайную дверь.
Федор обернулся и, прежде чем ответить, осмотрел невысокого седовласого старика еврейской наружности. В простом черном балахоне тот был похож скорее на монаха средневековья, чем на менялу из Карфагена. Впрочем, менялы здесь не имели униформы, а одевались, кто как хотел. У богатых, как известно, свои причуды. А от монаха этого лысеющего дедушку с острым носом отличала толстая золотая цепь с брошью в виде птицы. Чайка мог поклясться, что похожую вещицу уже когда-то видел.
– Что за деньги ты хотел показать мне? – проскрипел меняла, усаживаясь на пустующую лавку у стола, и с недоверием разглядывая посетителя, не походившего на богатого клиента, которых Шагар чуял за версту, – сколько? Показывай. Времени мало.
– Так, несколько монет, – не выдержал Федор, решив его немного подразнить.
Брови Шагара поползли вверх. Но, прежде чем тот успел позвать слуг и выпроводить бесцеремонного гостя, столь наглым образом оторвавшего от дел уважаемого человека, Федор вытащил из-за пазухи горсть монет и высыпал их на стол.
– Вот, что я хотел тебе показать, – проговорил он, когда монеты перестали скакать по столу, – это все, конечно, мелочь. Но, вот эта монета…
Чайка ткнул пальцем в «золотого слона», на краю которого красовались три ровных зазубрины, а у самого хобота виднелась одна аккуратно просверленная дырочка.
– …должна тебе понравиться, – закончил Чайка, – она многого стоит.
– Пожалуй, – резко сменил гнев на милость Шагар, схватив монету своими скрюченными пальцами и рассмотрев поближе, а потом, одарив пронзительным взглядом собеседника, – пройдем в другую комнату. Выпьем немного вина. Там и поговорим обо всем.
– Это можно, – согласился Федор, убирая заветную монету вместе с остальными обратно в кошелек, – а то здесь слишком людно. Да и вида никакого, а я люблю простор.
Новая комната оказалась еще меньше, но в ней было одно существенное отличие от первой, – окно без решетки, выходившее на город. Панорама открывалась отличная, все было как на ладони, и Федор оценил выбор места по достоинству. Для тех разговоров, что они вели, лучшего места не придумать. Их никто не видел, а они видели все, что нужно и могли спокойно разговаривать, обсуждая планы предстоящей кампании. Вино, к его удивлению, тоже было. И неплохое. Чего не сказать о закуске.
Отпив из чаши вина, которое он сам себе и налил за неимением слуг, Федор обратился в слух.
– Вот и о старом Шагаре вспомнили, – пробормотал меняла, открывая окно, сквозь которое в закрытое помещение ворвались звуки города.
– Пришел час, – подтвердил Федор, – теперь нам нужны все верные люди. Гасдрубал сказал, что я могу держать связь с ним через тебя. Кое-что я уже предпринял и теперь у меня есть, что ему сообщить.
– Я слышал, – подтвердил Шагар, усаживаясь напротив, – Карфаген уже начал бурлить.
– И это только начало, – пообещал Федор.

Одновременный налет всего на три резервуара прошел как под копирку, – везде успех, – и оказался очень эффективным. Были выведены из строя множество источников в густонаселенных районах Карфагена, на некоторое время затопивших пять площадей, считая рыночный Форум, и множество мелких улиц. Кроме того, была полуразрушена городская баня, в которой как раз мылись солдаты. Многих просто вынесло на улицу, а кое-кто утонул, захлебнувшись.
Торговля в этот день была почти парализована. В довершение всего, схлынувший в сточные канавы поток, снес или подтопил множество теснившихся у Форума лавок, лишив многих торговцев средств к существованию. На этот побочный эффект Федор не рассчитывал, – он не хотел разорять мелких купцов, – но, ничего было уже не изменить. Первая же диверсия ударила в самое сердце Карфагена, поразив многих. Отрезанный от внешнего мира город теперь начинало лихорадить изнутри. Отряды Федора не досчитались всего двух человек, а в его группе вообще все были целы, если не считать нескольких царапин.
Когда, в тот же вечер, Федор, сменив свою окровавленную одежду на синий хитон приказчика средней руки, направлялся в квартал неподалеку от Бирсы и Форума через центр Карфагена, вода уже спала. Ушла сквозь камни мостовой в песок, ненадолго осчастливив своими парами местных жителей, никогда в жизни не видевших такого количества пресной воды одновременно. Пока в стихийно возникших озерах держалась вода, дети и взрослые купались прямо на улицах, ничуть не смущаясь, что вода быстро смешалась с грязью и нечистотами. Впрочем, их «радость» вскоре сменилась глухим унынием, грозившим перейти в отчаяние, поскольку сенат немедленно ограничил выдачу воды. Уже после полудня, когда весть о случившемся разнеслась по городу с быстротой молнии, у всех действующих источников были выставлены караулы из вооруженных пехотинцев сената и вместе с ними появились длинные очереди за водой. Кое-где Чайка даже заметил в качестве охранников римлян, а на двух постах опознал и спартанцев Эндимиона, который теперь отвечал за оборону взятого в кольцо города. Обозленные резкой нехваткой воды горожане буравили солдат недовольными взглядами, а кое-где даже вступали в перепалки, но до открытых столкновений пока не доходило. Все же некоторый запас воды оставался, и сенаторы немедленно пустили его в дело, чтобы успокоить чернь.
«Это хорошо, – размышлял Федор, спокойно обходя патрули, которым было сейчас не до диверсантов, справиться бы с тем, что они уже натворили, – если в дело пустили «НЗ», значит все идет по плану. Резервы у сената не безграничны и до массовых беспорядков осталось недолго».

Некоторое время Федор и меняла молчали. Наконец, Шагар обернулся к Чайке, словно хотел что-то спросить, но Федор опередил старика.
– Надо, чтобы пошли слухи, что это сделал именно я, – удивил его странным заявлением Федор, – и мое имя стало известно сенаторам.
Шагар, который только пару минут назад узнал, кто именно прибыл к нему в качестве связного, был ошеломлен.
– Это неразумно, – попытался переубедить он Федора, – твое имя итак слишком известно. Если власти узнают, что ты находишься в стенах Карфагена, они утроят облавы, чтобы схватить тебя и казнить принародно, в назидание другим. Эндимион устроит за тобой настоящую хоту.
– Этого я и хочу, пусть понервничают, – как ни в чем не бывало, заявил командующий западным крылом фронта, временно переквалифицировавшийся в диверсанты.
– Ты либо сумасшедший, который хочет, чтобы его быстрее казнили, – произнес после недолгого молчания Шагар, смотревший на собеседника с прищуром, – либо знаешь что-то, чего не знаю я. А это почти невозможно.
Он вновь замолчал, пытаясь вынудить Чайку на откровенность, но тот лишь подлил масла в огонь.
– Вот именно, почти… Но, хватит об этом, – заявил Федор, немного нагибаясь вперед, чтобы достать рассыпчатое печенье, всего несколькими дольками которого угостил его радушный хозяин, – Скажи мне лучше, есть ли у тебя на примете надежные люди, которых можно взять в дело. Я собираюсь осуществить еще несколько тайных… операций, которые должны быстро привести к массовым беспорядкам. Но, у меня для этого слишком мало верных людей, а здесь нужен размах и без помощников не обойтись.
Проклятое печенье все время разламывалось, никак не желая идти к Федору в руки. Наконец, он подцепил маленький кусочек и отправил его в рот. Вкус оказался «не фонтан». Чайка запил все это сладким вином и лишь после этого вернулся к разговору.
– Сколько тебе нужно людей? – уточнил меняла.
– Человек пятьдесят, если говорить только о вождях, – спокойно ответил Федор, – а исполнителей, способных противостоять в уличных столкновениях солдатам, нужно хотя бы несколько сотен. Карфаген большой.
Шагар молчал почти минуту, прежде чем ответить.
– Ты задумал поднять восстание, Чайка?
Теперь настал черед Федора молчать, обдумывая свои слова. Конечно, сам Гасдрубал дал ему этого человека, значит, Шагару можно было доверять. Однако, во все подробности высокой политики этот старик либо не был посвящен, либо был, но предпочитал хранить молчание о своих знаниях. «Черт его разберет, – думал Федор, изучая через окно панораму великого города, который вскоре должен был стать ареной для уличных боев, – стоит ли ему рассказывать о своих планах. Если сорвется быстрый мятеж еще полдела, после раскачаем. Но, вот если Юлию с Бодастартом куда-нибудь переправят еще до того, как я успею разыскать их, это конец».
Однако, он пришел к выводу, что придется доверить старику свои планы. Продаст, так продаст, от судьбы не уйдешь. А в одиночку такое дело, что он задумал, не поднять. Поэтому Федор кивнул в ответ на вопрос.
– Да, восстание будет. Оно должно случиться как можно раньше, чтобы подготовить новый штурм.
– А когда будет новый штурм? – вновь уточнил скользкий старик.
– Видимо, не раньше, чем я подниму восстание в городе, – спокойно ответил Федор, словно речь шла о сущей безделице, – и, лучше всего, если восстание случиться одновременно с новым штурмом. Главное, чтобы нам никто не помешал.
Федор нагнулся вперед, словно боялся, что их услышат, и быстро спросил, словно продолжая тему:
– Кстати, как ведут себя римляне, и где прячется Марцелл?
– Они хозяйничают в военном порту, где стоят их корабли, по городу маршируют редко. Наши сенаторы держат их на расстоянии, понимая «любовь» народа Карфагена к ним, – ответил Шагар, взглядом указав на военный порт через окно, – но, Марцелл живет не там.
– А где? – не смог сдержать любопытства Федор, – где он прячется?
– Зачем тебе Марцелл? – прищурился больше обычного старик, – у тебя что, к нему, личные счеты?
Федор не знал, осведомлен ли Шагар насчет его жены и ребенка, но предпочел замять этот вопрос. Пусть думает, что хочет. Но Чайка уже корил себя за то, что позволил себе быть таким несдержанным.
– Я просто ненавижу римлян, – ответил он, сжав зубы.
– Мы все их не любим, – вдруг перешел на другой тон Шагар, превратившись на мгновение из менялы в назидательного учителя, – но, чтобы изгнать отсюда Марцелла и его солдат, нужно сначала довести до конца дело, которое ты задумал.
Вновь став «обычным менялой», он добавил.
– Впрочем, извини меня за мои слова. Уверен, Гасдрубал не прислал бы сюда плохого стратега. Марцелл обитает не в порту. Он живет в особняке Ганнибала, который отдал ему сенатор Магон, чтобы унизить нашего вождя. Там же, говорят, он держит и своих пленников.
Чайка молчал, переваривая информацию. Особняк семьи Барка был ему хорошо известен. Приходилось бывать. Даже если он будет набит до отказа легионерами, можно было найти способ попытаться проникнуть внутрь, чтобы освободить Юлию и сына. В конце концов, всегда оставался вооруженный штурм особняка, но этот вариант Федор оставил для самой безвыходной ситуации, если провалиться все остальное. «Ну, что же, Марцелл, – подумал он, – теперь, я хотя бы знаю, где ты прячешь мою семью. Берегись, скоро я захочу ее навестить».
– Говорят, скоро прибудет римский флот, чтобы помочь освободить Карфаген от блокады, – как бы невзначай заметил Шагар, но Федор от этих слов даже вздрогнул.
– Флот? – вскинулся он, – когда?
– Никто не знает, – пожал плечами седовласый меняла, переводя свой стеклянный взгляд с собеседника на море, – по городу ходят слухи, что Тарент уже пал и Ганнибал пленен, а, может быть, и казнен.
– Вранье! – отмахнулся Федор, как будто сам только что вернулся из Тарента, – он жив.
– Может быть, – кивнул Шагар, – но, слухи распускают намеренно, чтобы поддержать тех, кто обороняет город и стоит за сенат. А таких здесь еще немало. Армия Эндимиона пока надежно защищает город и, возможно, сенат действительно ждет подхода подкреплений.
– Армию Эндимиона мы почти разбили еще на подступах к Карфагену, – заявил Федор, – я лично в этом участвовал. То, что от нее осталось, едва в состоянии удерживать стены. Но, стоит нам организовать волнения внутри городских стен, как сопротивление будет сломлено.
Федор даже встал и от возбуждения стал мерить небольшую комнатку шагами.
– Никто не устоит перед натиском нашей армии, ни спартанцы Эндимиона, ни солдаты сената, ни римские легионеры. Поэтому я выполню свое предназначение и заставлю Карфаген вспыхнуть изнутри, чего бы мне это не стоило.
Он внезапно остановился и, окатив купца яростным взглядом, отчего тот почти прилип к своей лавке, заявил:
– Ганнибал жив! И никто не смеет утверждать обратное. Я немедленно приступаю к подготовке восстания.
Немного успокоившись, он вновь сел на свое место и, перешел к делу.
– Итак, мне нужны новые надежные убежища, в которых я смогу просуществовать дней десять, прежде чем их придется сменить.
Впечатленный его речами Шагар, достал из специальной шкатулки карту города, – вычерченную подробнейшим образом, – и указал одно за другим несколько таких мест.
– Вот это, дом, где живут кожевники. Здесь можно организовать первое убежище. Там у меня есть несколько верных людей, они примут вас под видом работников.
– Это рядом с Форумом, – одобрил Чайка, присмотревшись к линиям на карте, – хорошо. Людное место.
– Да, – подтвердил Шагар, – там всегда много народа, а из цеховых помещений есть достаточно выходов, в том числе потайных. Рядом рынок с бойкой торговлей. При случае легче всего затеряться в толпе и не вызывают вопросов постоянные посетители.
Шагар ненадолго оторвался от карты, посмотрев на Чайку.
– Конечно, там плохо пахнет. Но, ведь, ты же хочешь где-то встречаться со своими новыми солдатами?
– Да, там удобно будет принимать гостей, – согласился Федор, – ради освобождения Карфагена неприятные запахи мы переживем. Где там можно разговаривать, не привлекая внимания остальных?
– Мой человек покажет. Там много цехов, некоторые используются редко, там и можно устраивать собрания.
– Подойдет, – согласился Федор, – где еще я мгу разместить своих людей?
– Вот здесь, здесь и здесь, – Шагар опять склонился над картой, водя по ней тощим пальцем, словно указкой.
Вторая секретная точка находилась на складах у порта, буквально в квартале от того места, что облюбовал себе Федор в первую же ночь, после проникновения за стены. «Значит, нюх меня не подвел, – похвалил себя Чайка, – место там подходящее».
Еще одна – у небольшого канала, по которому можно быстро добраться до гавани. Следующая база, в отличии от предыдущих, располагалась на удалении от центральных районов, почти на самом краю Мегары, за парком и огородами.
– Что там за место? – уточнил Федор.
– Особняк одного купца, – просто ответил Шагар, – он мне должен, поэтому оказывает кое-какие услуги.
Было еще несколько конспиративных «квартир», где Чайка мог, в крайнем случае, прятать своих людей, предъявив соответствующий пароль, которым была все та же монета.
– На что мы будем питаться, как с деньгами на новых бойцов и подкуп нужных людей? – деловито осведомился начальник западного крыла фронта.
Услышав о деньгах, Шагар немного поморщился, затем встал и вышел из комнаты. Вернувшись, он бросил на стол увесистый кошель, развязав который Чайка обнаружил столько золотых монет, что можно было купить целую квинкерему. На подрывную деятельность против сената Баркиды денег не жалели.
– Это на первое время, – пояснил Шагар, – если не хватит, сообщи. А насчет питания и воды не беспокойся, на местах есть нужные люди, они все организуют.
Услышав это, Федор ощутил себя уже не диверсантом, а настоящим революционером-подпольщиком. Он и не подозревал насколько разветвленная сеть «нужных людей» и «секретных точек» существует в Карфагене. Впрочем, судя по всему, никто из них был не в состоянии поднять восстание и организовать массовые выступления в городе. Только подготовку. А Федор мог. Для того здесь и появился.

Не прошло и десяти дней, как Федор находился в Карфагене, а ситуация уже сильно изменилась. Обосновавшись на новых местах, Чайка развернул бурную вербовочную деятельность по всему городу, не жалея на это денег, сил и времени. Поначалу осторожно, но затем со всевозрастающей дерзостью, он набирал новых солдат из народа, подмастерьев, разорившихся купцов и всех недовольных существующей властью. А таких оказалось немало. К растущему на глазах сопротивлению примыкали даже купцы с хорошим достатком, которых притесняли сенаторы. Они тайно становились добровольными «спонсорами» боевых отрядов. Средств на боевые действия вскоре стало так много, что революция показалась Чайке прибыльным делом. Он даже перестал заходить к Шагару за деньгами, лишь отправлял ему вести о том, как набирают обороты дела.
За первую неделю он сумел «поставить под ружье» почти две сотни человек, из которых его лично смогли увидеть лишь пятеро, ставшие командирами боевых отрядов, а остальные лишь слышали, что сопротивление сенату, римлянам и войскам Эндимиона возглавляет легендарный военачальник Ганнибала сам Федор Чайка. Как ни хотел Шагар этого делать, но он все же выполнил просьбу Чайки, – пустил слух о том, кто именно возглавляет бойцов, не дающих сенату спокойно жить. А Федор, выждав необходимое время после первого налета на резервуары с водой, постарался, чтобы его слова не остались пустыми угрозами.
Вскоре он перешел от подготовки к действиям, и осуществил налет на зернохранилище, примыкавшее к торговому порту, где находился большой запас зерна для солдат. В этом первом бою, – а Федор без преувеличения мог назвать это столкновение боем, – участвовало почти восемьдесят вооруженных повстанцев, ведомых Ксенбалом.
Они смогли разоружить мощную охрану и поджечь два амбара из восьми, пока не подоспело подкрепление из римских легионеров. Драка была жестокой, и половина повстанцев погибла, – римляне свое дело знали, но и Чайка добился своей цели. Пожар разгорелся не шуточный, два амбара выгорели полностью, а третий на половину, уничтожив все хранившееся там зерно. Огонь перекинулся на соседнюю улицу, где стояли казармы тех же римлян, и, пока его успели потушить, сожрал половину строений.
– Молодцы, – похвалил своих «налетчиков» Федор, после этого события, – теперь римлянам придется урезать рацион и подыскать себе новые казармы. Вряд ли это добавит им решимости стоять до победы.
Следующий удар Чайка нанес по самому порту. Торговому. Он с большим удовольствием, конечно, уничтожил бы военные корабли римлян и сената, но, они прятались за высокими стенами военной гавани Карфагена, которая была неприступна. Поэтому Чайка изготовил несколько горшков с зажигательной смесью, – нашлись умельцы в Карфагене, – и заслал их под видом купцов в гавань. Пятерым удалось пробраться вместе с искусно спрятанным «товаром» в торговый порт и поджечь несколько кораблей. В этом деле нужны были опытные бойцы, поэтому пришлось не только руководство, но и исполнение поручить Ураду с помощниками. Впрочем, и «добровольцы» пригодились. Около двадцати бойцов, отвлекая внимание на себя, устроили драку на набережной с патрулем сената, в которой смоли уничтожить не меньше дюжины солдат. А бойцы Урада тем временем запалили подряд три торговых зерновоза. Разбушевавшийся пожар превратил в обугленные останки еще пять купеческих кораблей и, через них, смог добраться даже до римских бирем, пришвартованных в этой части. Именно они и были главной целью. Сгорело четыре биремы охранения, но за этот успех пришлось заплатить жизнями диверсантов. Пробиваясь из окружения, Урад был убит римлянами, как и все его люди.
Получив известие об этом, Федор не знал радоваться ему или скорбеть. Значительная часть порта выгорела, вместе с римскими кораблями, – это был успех, – но смерть боевых товарищей его огорчила. Однако, Чайка не первый день был на войне и видел многое, поэтому репрессии сената, последовавшие вслед за этим, его не остановили. Магон, судя по всему, поверивший в то, что за всеми событиями стоит сам Федор Чайка, проявил недюжинную изобретательность, чтобы его найти и казнить. Вокруг Федора появилось много провокаторов. Многих он раскрыл и казнил, – обостренное чутье его почти не подводило. Несколько раз он чудом уходил с «явочной квартиры» незадолго до налета карателей, которыми были в основном спартанцы Эндимиона. Но вскоре возникал в другом месте и продолжал плести свои сети, опутавшие большую часть Карфагена.
Люди Чайки проникли уже почти везде. Они служили в составе бойцов сената, несли караульную службу на стенах, охраняли конюшни, где размещалась наступательная мощь армии Карфагена, – слоны. После того, как в городе начались эти потрясения, и распространились слухи о том, что Ганнибал жив и скоро будет здесь, многие поверили в скорую победу армии Гасдрубала, и соглашались служить Чайке, даже не требуя денег. Спустя месяц Федор, менявший место пребывания почти каждый день, уже знал сколько и где базируется солдат на стенах и в казармах, сколько охраняет башни с воротами, но ни на шаг не приблизился к своей главной цели. Ни Марцелл, ни Магон были для него пока недосягаемы. Его тайная армия росла с каждым днем, и все же для решительного выступления людей у него было мало.
Гасдрубал, между тем, сообщил ему через Шагара, что доволен его действиями и начал подготовку к штурму. Для завершения своих действий, Чайке отводилось примерно семь дней.
За это время Федор нанес еще несколько ударов по резервуарам воды, вернее по системе трубопроводов, которые их связывали. Сами входы в подземные хранилища, после первого налета, охранялись теперь так хорошо, что Федор даже начал переживать за сенат. «Что они делают, – усмехнулся он, когда ему доложили, сколько людей охраняет эти объекты, – ведь Магону скоро будет некого послать на стены».
Разрушив несколько трубопроводов, он лишил город примерно четверти оставшихся запасов, которая ушла в землю. Воды осталось совсем мало, но Чайка ее пощадил. Если уничтожить оставшиеся резервуары, но начнется тотальная жажда, а за ней и голод. В жарком климате вода была гораздо ценнее еды. Конечно, общая паника достигнет предела, но Федор итак был доволен результатами. Народ открыто возмущался сенаторами, которые не могли его защитить даже в закрытом городе. Беднота простаивала в очередях полдня, чтобы получить свою порцию воды, но у сенаторов воды было вдоволь. И у римлян тоже. Федор постарался, чтобы простые люди об этом знали. Его пропаганда работала не хуже сенатской, обещавшей за его голову столько золота, что можно было купить целый особняк и корабль в придачу.
За оставшееся время он провел ряд мелких нападений на «присутственные места» в разных районах Карфагена, каждое из которых сопровождалось столкновением недовольного народа, умело подстрекаемого людьми Чайки, с солдатами сената, а несколько раз и со спартанцами Эндимиона. Но, чтобы не делал Чайка, район особняков знати, где жили сенаторы, он пока специально не трогал, усыпляя их бдительность и заставляя чувствовать себя в относительной безопасности.
Эндимион, как сообщали Чайке его шпионы, был в ярости. Он рассылал карательные отряды по всему городу. Его солдаты перевернули весь Карфаген, но смогли поймать лишь несколько десятков простых боевиков, казнив которых на рыночной площади, при большом стечении народа, объявили во всеуслышание, что Федор Чайка найден и обезглавлен.
Федора эта информация лишь позабавила, но, он увидел в этом знак, – пора было переходить к главному. Ждать дальше нельзя. Ведь все его прежние действия были направлены лишь на то, чтобы отвлечь внимание от операции, которую он давно задумал, – налет на особняк Баркидов, где томилась в плену его семья. «Официальным» же поводом был, конечно, сам Марк Клавдий Марцелл. После активизации повстанцев была опасность, что Марцелл попытается перепрятать пленников, но из города ему все равно было не сбежать. Федор, однако, решил не тянуть с налетом. Он слабо верил, что в один прекрасный момент здесь появится огромный римский флот, прорвет окружение и освободит Марцелла, но, мало ли что может произойти на войне. Главное было не дать ему ускользнуть.
Чтобы нанести удар по особняку Барка, помпезному зданию, находившемуся в старом городе и выстроенному на холме, неподалеку от военной гавани Карфагена, нужно было иметь недюжинную смекалку, не говоря уже о людях. Все последние дни Федор проводил над картой, рассматривая подступы к «главному объекту» и размышляя, как лучше проникнуть внутрь.
Он отлично помнил это здание. Несколько лет назад, бывал в нем вместе с послом Ганнибала к сенату, его братом по имени Магон. Было это в те далекие времена, когда он еще ходил в друзьях сенатора с таким же именем. В тот раз брат Ганнибала едва выжил, – удар ножом на темной улице едва не стоил ему жизни, а расследование, которое возглавил сам сенатор Магон, так ни к чему и не привело. Теперь, по прошествии лет, Федор почти не сомневался, что заказал убийцам брата Ганнибала тот же самый человек, что и расследовал потом это убийство. Чего не сделаешь ради власти. К счастью, брат великого тирана выжил и сейчас находился вдали от двух основных театров военных действий, – Италии и Карфагена, – командуя группировкой войск Ганнибала в Испании.
Тогда, покидая столицу, Федор несколько раз посещал по делам службы этот роскошный особняк. Это было не менее помпезное здание, чем вилла сенатора, окруженное высокой оградой. У массивных ворот обычно находилось так много солдат, словно это был штаб армии, а не просто жилой дом. «Впрочем, – припомнил Федор нынешний дворец Ганнибала в Таренте и обстановку царившую в нем, – дом, где живет Ганнибал, никогда не похож на обычное жилище, это всегда штаб какой-нибудь армии. Он все же военный вождь, не зря же армия его так любит».
До ранения Магон Барка принимал его в просторном кабинете, высокий потолок которого подпирали мраморные колонны. Федор, за последние месяцы привыкший к военному быту и лишениям, с ностальгией вспомнил, что в тот день посредине кабинета стоял шикарный стол с вином и закусками. Отогнав ненужные воспоминания, Федор постарался припомнить факты, – итак, особняк Баркидов был выстроен на холме, а с имевшегося огромного балкона открывался хороший вид на военную гавань. Здание окружено высокой оградой, за ней есть лишь одни главные ворота, от них к зданию ведет широкая мраморная лестница, украшенная статуями богов. В общем, несмотря на свою нарядность, дом хорошо подготовлен к обороне, подступы просматриваются.
– Надо бы разведать, насчет заднего входа, – подумал вслух Чайка, находившийся в одиночестве в потайных комнатах особняка на границе Мегары, предоставленного одним из сочувствующих купцов, – наверняка можно пробраться как-то сзади. Хотя и там, наверняка, тоже есть охрана.
Следующие пару дней шпионы Федора вели пристальное наблюдение за особняком Баркидов. Подкупив поваров и нескольких слуг, а кое-кого припугнув, удалось выяснить, что, кроме главного, в дом есть даже два невзрачных входа. Первый, «грузовой», в который могла заехать повозка, находился в конце боковой галереи, – через него в дом доставляли еду и необходимые припасы. Легионеры, которых здесь насчитывалось не меньше двух сотен, проверяли всех входящих и даже выходящих. Никто не мог проникнуть в дом без специального пропуска и пароля, который менялся ежедневно. Второй выход находился на заднем дворе особняка за оградой, в которой имелась небольшая калитка. Вход был также небольшим, одна дверь, обитая металлом, и вел в подвал здания. Чертеж подвала Федор так и не смог достать самостоятельно, а просить помощи у Шагара, то есть у Гасдрубала, он не осмелился. Слишком много вопросов могло возникнуть у одного из хозяев особняка.
«Вот вытащу Юлию, убью ее папашу, – прикидывал он, колдуя над картой из кожи, – потом пусть хоть казнят. Надеюсь, Ганнибал простит мне уничтожение своего имущества, если такое неожиданно случиться».
Оба входа были теперь известны, но не до конца устраивали Федора. Не ясно было, как, даже в случае неимоверной удачи, пройдя сквозь них, пробраться к пленникам. Но, была еще и канализационная труба, выходившая за ограду в сточную канву. Ее никто не охранял, поскольку она находилась за пределами особняка. А к местным канализационным трубам за последнее время диверсант Федор Чайка проникся некоторым уважением. Канализация Карфагена, чудо своего времени, была довольно широкой. В отдельные трубы можно было и на коне въехать. Правда, здесь все было гораздо скромнее.
Узнав о трубе, Федор сам посетил окрестности особняка Баркидов в обличье оборванного нищего, и убедился в том, что идея сработает. «Труба довольно широкая, – подытожил он свои получасовые наблюдения, – сюда и Летис пройдет». Почти сразу за канавой, которая играла роль оборонительного рва при возможно штурме, начиналась двухметровая металлическая ограда, литые прутья которой на концах напоминали копья. За оградой, несмотря на то, что это был задний двор, регулярно сновали римские патрули группами не меньше восьми человек. Снаружи, вдоль канавы, тоже иногда прогуливались легионеры. И все же, эта возможность проникнуть в дом, представлялась Чайке наиболее реальной. Прошмыгнуть между сменами патрулей внутрь было легче, чем пробиваться в лобовой атаке сквозь один из возможных проходов. Впрочем, ради осуществления задуманного Чайка был готов пустить в дело все свои накопившиеся резервы, даже поставив под угрозу восстание.
Пленников, скорее всего, держали там, где располагался сам Марцелл, – в центральной части здания. Там находились покои Баркидов, их кабинеты для приема посетителей. «Вряд ли Марцелл станет жить в подвале, – рассудил Федор, – имея такие апартаменты. Он, конечно, ожидает нападения, но не слишком боится смерти, чтобы прятаться от нее в подвале. Думаю, он живет наверху».
Допрошенные слуги подтверждали, что видели несколько раз Юлию и мальчика, которых никогда не выпускали дальше верхних этажей. А труба канализации выходила в район кухни, находившейся на втором этаже, между подвалом и апартаментами. Именно там служили завербованные Чайкой люди, которым волей неволей приходилось ему помогать. В конце концов, Федор решил воспользоваться для проникновения именно этим входом. Однако такое решение неумолимо подводило его к мысли, – идти внутрь здания, напичканного легионерами, придется лишь с несколькими бойцами. Без лишнего шума много народа сквозь нее не протащить. Оставался последний вопрос, – как, в случае успеха, уйти от преследования вместе с пленниками. Пока что это Федору тоже было не до конца понятно.
Он решил рассредоточить у места выхода, – а вокруг замка был разбит небольшой парк, отсекавший его от ближайших улиц, – отряд из своих сторонников, которые должны были задержать преследователей. А для надежности, Федор раздобыл несколько лошадей, чтобы как можно быстрее покинуть место боя и спрятаться в городе, где он приготовил для беглецов надежное место, о котором никто не знал, даже Шагар. Там можно было отсидеться даже до тех пор, пока армия Гасдрубала не возьмет город, хотя до этого было не так уж и далеко.
– Мало проникнуть, надо еще перебить пару сотен охранников и вытащить пленников наружу, – сам себя ставил в тупик Федор, обдумывая пути отхода, – как бы это сделать? Пожалуй, без отвлекающего лобового удара все же не обойтись. Они же знают, что я способен на дерзость. Вот пусть и думают, что я собрался напасть с главного входа. Это даст мне немного времени. Ну а там, – помогайте боги! Решено.
К заходу солнца все бойцы, которых Чайка задействовал в операции по освобождению заложников, уже были рассредоточены в близлежащих кварталах. Без всякого сигнала, в определенное время они должны были выдвинуться на исходную и следовать письменным указаниям, которые Федор раздал командирам групп, каждый из которых выполнял только свою задачу и понятия не имел, сколько еще народа участвует в этом нападении. Ни один из командиров не знал другого. Федор слишком долго готовился к этому дню, чтобы его сорвал какой-нибудь неучтенный провокатор.
Когда пружина уже начала раскручиваться, Федор все еще находился в своем убежище, где он ждал Ксенбала. Оставалось одно небольшое дельце, о котором Федор в суматохе почти позабыл, – на рассвете должен был начаться штурм города. Гасдрубал надеялся, что этот штурм станет победным и ждал от Федора решительных действий. Сам же Чайка ни о чем, кроме собственного штурма думать уже не мог. Однако, война есть война, а он слишком долго был военачальником, чтобы из-за собственных чувств совсем позабыть о том, кому он служит. Поэтому Чайка принял соломоново решение.
– Ксенбал, – коротко объявил Федор свою волю заместителю, когда тот появился в назначенный час, вызванный секретным посланием, – если я не вернусь до рассвета, ты возглавишь восстание. Время уже назначено, это произойдет сегодня. Наши люди находятся на местах и ждут только сигнала. Как его подать, ты узнаешь отсюда, вскрыв его на рассвете.
С этими словами он протянул Ксенбалу небольшой свиток.
Ксенбал был единственным из начальников сопротивления, который действительно пользовался полным доверием Чайки. Он, молча, выслушал приказ и поклонился, не спрашивая, куда направляется Федор в такой час в полном вооружении, которое легко угадывалось под его обычным хитоном. На этот раз Чайка даже надел усеченную кирасу, специально сделанную по его заказу подпольными оружейниками.
– Я буду ждать до рассвета, – подтвердил Ксенбал, – и все сделаю, как надо.
– Мы все давно ждали этого дня, – подбодрил его Федор, вкладывавший в свои слова совсем не тот смысл, который видел в них Ксенбал, – и вот он пришел. Так пусть же боги помогут нам.
Сказав это, он вышел на улицу, растаяв в быстро сгущавшихся сумерках.

Глава шестнадцатая
«Жертва»

Когда Ларин пришел в себя и попытался открыть глаза, один из которых был немного заплывшим, – следы теплого отношения амазонок во время захвата, – то обнаружил над собой низкую крышу сарая. Она была так рядом, что Леха сначала решил, что повредился головой серьезно. Крыши, обычно делали гораздо выше от земли, а тут вряд ли можно было встать не то что во весь рост, а и в половину не разогнуться.
«Где это я? – как-то отстраненно подумал адмирал ушибленным мозгом, голова просто раскалывалась и мысли в ней ворочались очень медленно, – сарай какой-то».
Полежав так немного, он опять закрыл глаза и отключился, не заметив, был ли кто-нибудь еще рядом.
В следующий раз, когда адмирал пришел в себя, ему было уже лучше. Мысли ворочались гораздо быстрее, отчего Леха попытался припомнить, как он вообще здесь оказался. Припомнил. Память не отшибло. Да и заплывший глаз быстро напомнил ему, что профессию он себе выбрал в этой второй жизни отнюдь не мирную. Определившись со своим прошлым, Леха даже попытался оглядеться по сторонам, чтобы прикинуть свое ближайшее будущее.
Получилось это с трудом, поскольку руки и ноги у него были связаны, причем не только сами по себе, но и между собой. «Вот сволочь, – вспомнил Леха свою бывшую полюбовницу, благодаря которой здесь очутился, – хорошо еще гирю не прицепила или руки с ногами за спиной не связала. Так хоть чуток пошевелиться можно, и то ладно».
Закончив изучение крыши, он пришел к выводу, что с головой у него почти все в порядке, если не считать дикой боли. Крыша на самом деле находилась не выше полутора метров от земли. То ли это был хлев для свиней, то ли специальный острог для пленников, чтобы они ощущали себя не лучше животных, то ли все вместе.
От наблюдений низкого потолка Ларина вдруг оторвало шевеление, которое он уловил где-то с боку и, повернувшись, с большим удивлением увидел небритое и опухшее от побоев лицо Гилисподиса. Грек уже давно смотрел на него, не решаясь заговорить. Позади пленного инженера копошился еще кто-то.
– Вот это номер, – расхохотался Ларин, и смех колокольным звоном прокатился по его голове, заставив дернуться от боли, – столько я за тобой гнался, друг Гилисподис, а тут на тебе, вместе в одной тюрьме оказались. Вот судьба-злодейка, да?
Грек криво усмехнулся и кивнул, обнажив челюсть, в которой не хватало сразу нескольких зубов.
– Я смотрю и тебе досталось, – заметил Леха, устраиваясь так, чтобы было удобнее разговаривать, – вот, чертовы бабы, да? Что они с тобой сделали?
Ларина, наконец, осознавшего в какую ситуацию он попал, потянуло на разговор. Нужно было как-то снимать стресс, возможно, последний в жизни.
– Били, – коротко ответил инженер, – но, немного. Остальных сильнее. Видимо, они знают, кто я такой, потому и щадят.
– Ничего себе, немного, – опять усмехнулся Леха, – у тебя же вся рожа синяя. Ну да ладно, кто это там с тобой, остальные?
Гилисподис, одетый только в рваную тунику, обернулся назад и кивнул. В отличие от Ларина у него были связаны только руки, поэтому он мог устроиться поудобнее на подстилке из соломы. Леха же валялся вообще на сырой земле.
– Это мои подмастерья, – пояснил грек, который теперь слегка шепелявил, – семь человек.
– А почему семь, – насторожился Леха, – было же больше.
– Остальных убили, – переходя на шепот, сообщил грек, – когда вы напали, несколько человек попыталось бежать. Их закололи у меня на глазах.
– Бывает, – кивнул Ларин, – это война, а они, – жестокие стервы. Ну, ты это уже заметил.
Леха не стал сообщать Гилисподису, что Иллур вряд ли огорчиться, узнав, что погибло несколько подмастерьев. Главное, чтоб выжил сам инженер. Но, и этого Леха ему пока сообщать не стал. Чего зря обнадеживать, неизвестно еще чем закончиться вся эта история. Ведь, судя по всему, Исилея шутить с ним не намерена. От любви до ненависти один шаг. Так, кажется, говорили в его прошлой жизни. «Так что, если хочешь жить, брат Леха, – попытался подбодрить себя пленный адмирал, ворочаясь на боку, который кололи всякие щепки и веточки, – смотри по сторонам и думай, как выбраться. Кто знает, сколько тебе времени осталось на твою разухабистую жизнь».
Он еще раз осмотрелся по сторонам. В этом хлеву, как его называл для ясности адмирал, царил полумрак, и в самом деле воняло каким-то навозом. Из нескольких щелей на крыше и в стенах пробивались жидкие солнечные лучи. Все помещение в длину было не больше десяти метров. Некое подобие двери, по размерам больше похожее на вход для собак, находилось в дальнем конце, за подмастерьями Гилисподиса. Понятное дело, что никаких ручек ли засовов изнутри на ней не имелось. Ларин прислушался. Снаружи доносились привычные для кочевой жизни звуки: ржание коней, топот копыт и даже долетали обрывки разговоров сарматских воинов. Вернее, воительниц, Леха уже научился даже на слух различать разницу.
– Где мы, ты не знаешь? – начал бороться за жизнь Леха, закончив осмотр.
– Точно не знаю, – ответил инженер, – но, насколько я понял, нас везут в какой-то город. И до него уже недалеко. Мне сказал об этом один из подмастерьев, который понимает наречие этих женщин.
– А что случилось с теми, кто был со мной? – задал Леха вопрос, в надежде услышать, что Инисмею и остальным удалось-таки вырваться из окружения.
Гилисподис смерил его озадаченным взглядом, словно сомневаясь, стоит ли говорить, но все-таки сказал.
– Они все погибли.
– Инисмей тоже? – не унимался Леха.
– Он попытался освободить вас, увидев, что амазонки захватили вас в плен, – осторожно рассказывал Гилисподис, видевший все это своими глазами, – но их предводительница убила его собственным мечом.
– Сама? – Леха откинулся на жесткой земле, стиснув зубы, и скрипя ими в бессильной злобе – ну, погоди у меня, царица Еректа.
Словно в ответ на его слова, снаружи послышался стук копыт нескольких коней, затем звуки снимаемого засова, и лаз в дальнем углу открылся. Сквозь него, легко нагнувшись, внутрь походной тюрьмы проникла Исилея в доспехах. Воительница была без шлема, стан перетянут ремнями, на боку виднелись ножны с длинным кинжалом. Свой смертоносный меч она оставила снаружи. Здесь ей было некого бояться.
Щедро раздавая пинки башмаками тем, кто валялся у нее на пути, хозяйка Еректа, слегка пригнувшись, пробралась вдоль стены к тому месту, где лежал Ларин, и остановилась напротив него, вперив в морпеха пристальный взгляд.
Леха молчал. Желая позлить амазонку, он тоже поднял на нее свои глаза, один из которых еще носил на себе следы ласк, и так же пристально уставился на нее, изучая. Только что соскочившая с коня и разгоряченная быстрой ездой, Исилея была хороша. Она застыла напротив него с распущенными волосами, наклонившись и скрестив руки на груди, словно статуя божества войны. Очень красивого божества, но очень грозного. Ее глаза метали холодные молнии. И, сколько не вглядывался в них Ларин, былой страсти и любви в этих глазах уже не было. Только лед обиды.
– Соскучилась, родная? – прервал, наконец, затянувшуюся тишину Леха, чуть приподнимая голову, – а я тебя ждал. Где ты была так долго?
– Добивала твоих солдат, – сообщила как бы невзначай Исилея, тряхнув волосами, – чтобы не помешали нам поговорить с тобой в последний раз.
– Ты так торопишься уехать? – усмехнулся Ларин, чуть наклоняя голову, – зря, у меня сейчас много времени.
Они говорили на понятном лишь им и одному из подмастерьев Гилисподиса языке, остальные их не понимали. Да Лехе было уже все равно. Он кожей чувствовал холодную ненависть, сковавшую панцирем льда сердце воинственной красавицы. Исилея молчала, но, по ее лицу было видно, – тем, кто посмел ее отвергнуть, долго не жить.
Наконец, она вновь заговорила и губы ее слега дрожали.
– Ты мог бы стать моим мужчиной навсегда, но ты выбрал себе другой путь.
– Прости, дорогая, но я не хочу стать предателем, – ответил ей Ларин, тоже становясь серьезным, – ничего не поделаешь, ты хороша, но у нас с тобой дорожки разные.
– Твой путь окончен, – заявила Исилея, внезапно чуть не срываясь на крик, – Завтра на рассвете вас всех принесут в жертву.
– Как, – неожиданно для себя задал глупый вопрос Леха, – ты казнишь даже наших греков?
– Они мне были нужны, только чтобы заманить тебя в ловушку, – горько усмехнулась Исилея, – и у меня это вышло очень легко. А теперь вы мне больше не нужны. Ни ты, ни они.
Леха был скорее озадачен, чем испуган, услышав такие признания. Он и не подозревал, на что может быть способна обиженная отказом женщина. Но, это был еще не конец.
– Я съем твое сердце, – успокоившись, сообщила ему Исилея, любовно поглаживая ножны кинжала, – завтра, на рассвете. Когда мы принесем вас в жертву богам во имя нашей скорой победы.
Тряхнув волосами, она развернулась и гибкой кошкой вскользнула наружу. Минут пять в темнице царила тишина, Леха переваривал услышанное. А, когда, наконец, к нему вернулся дар речи, он посмотрел на Гилисподиса и кратко перевел речь прекрасной воительницы.
– Слышь, Гилисподис, – нам хана!
Грек, не понял ни слова из разговора бывших любовников, но по тону Исилеи итак было видно, что она не комплименты пришла рассыпать. И все же ему не до конца было ясно, что хотел сказать Ларин. Чтобы у инженера не осталось сомнений, Леха пояснил.
– Завтра утром нас всех принесут в жертву. И меня, и тебя, и всех остальных.
На этот раз надолго замолчал сам инженер.
– Но, зачем же они так долго везли нас сюда? – не выдержал он, – столько мучили и били?
Ларин посмотрел на него с сочувствием и, сдержавшись, произнес:
– Лучше тебе не знать, инженер. Спокойнее умирать будет.
На грека было жалко смотреть. Остальным Леха не стал ничего переводить, и так слышали. Вместо этого он опять откинулся на сырую землю и, слушая нечленораздельные причитания инженера, стал размышлять. После оглашения приговора, он вдруг снова стал спокойным. «А чего переживать, – размышлял Ларин, разглядывая доски настила, – все равно казнит. Эта подруга слово держит. Обещала, значит сделает. Да еще сердце мое на закуску съест. А сердце отдавать, ой как не хочется. Да и вообще помирать не хочется, мне обратно в Крым надо, ждут там меня. В общем, выбираться надо. Времени у нас до рассвета, сейчас еще вечер. Думай, Леха, думай!».
Минут двадцать Леха размышлял, затем встал на четвереньки и подполз к одной из небольших щелей между бревнами. Прильнул глазами и попытался хоть что-нибудь рассмотреть. Не много, но увидел. Держали их, то ли на краю деревни, то ли на каком-то хуторе. Но, вокруг был явно не город, – Ларин рассмотрел пару хибар и много деревьев с той стороны двора. На фоне светлого еще неба туда-сюда сновали воительницы, кто пешком, кто на конях.
«Значит, до Еректа еще не доехали, – вспомнил Леха, все, что знал о своем местоположении, – знать бы только, где она в жертву нас собралась приносить там, или прямо здесь, на опушке?».
Пораскинув мозгами, Ларин решил не тянуть. Если Исилея решила покончить с ним, то вполне может сделать это, не дожидаясь возвращения в Ерект. Там ведь ни Гатара, ни Оритии сейчас не было, значит, все это становилось только ее «личным делом». А она, как ни крути, полновластная хозяйка в этих местах. Да и последний разговор у них уже состоялся.
«Врет она, – вдруг со злобой подумал Леха, вспомнив о том, что сказала Исилея, едва появившись на пороге, – Должен же был кто-то остаться от моей армии. Ну, утечь она еще вместе с пленными могла, но солдат у меня больше было. Врет. Значит, надо бежать и к своим пробиваться. Они где-то тут, поблизости. Наверняка меня ищут по окрестным лесам и дорогам. Нам бы только развязаться».
– Эй, Гилисподис, кончай ныть! – прошипел Леха, отворачиваясь от щели, – скажи лучше, у тебя есть какой-нибудь ножик неучтенный или гвоздь? От веревок надо освободиться и бежать.
– Отсюда не убежишь, – простонал Гилисподис, уже готовившийся к встрече с богами.
– Это мы еще посмотрим, – сплюнул Леха и стал ползать по сараю, осматривая пол и стены. Вдруг где, какой гвоздь попадется. Остальные пленники, сжавшись в кучу смотрели на него, как на сумасшедшего. Но, Леха не обращал на этих безвольных смертников никакого внимания, хотя понимал, если убежит, – придется тащить с собой, как минимум, Гилисподиса. Что значительно затрудняло побег. Грек особыми спортивными талантами не блистал, ни чета своим олимпийским собратьям, бегать не умел и в седле держался плохо. Да еще и не верил, что это вообще возможно, – убежать из такой тюрьмы. Но, Ларин был парень упертый, и не из таких мест бежал. «Там не сгинул и сейчас сбегу, – решил Ларин, – все равно, сбегу».
Понятное дело, на металлические гвозди он и не надеялся, но ему и деревянного было достаточно. Было бы чем узелок поддеть, остальное дело техники. «Русским морпехам, – думал Леха, продолжая поиски, – вообще оружие можно не выдавать, они голыми руками кого хочешь, удавят».
Пропахав на животе вдоль всей стены до самого входа, Ларин нашел-таки, что искал. Почти у самого лаза, исполнявшего роль двери, из косяка торчало пара деревянных гвоздей, которыми этот косяк и скрепляли. На полу Леха ничего не нашел, солома да голая земля. Ни одной подходящей палки. Будь у него больше времени, можно, конечно, было бы инженера с подмастерьями заставить подкоп организовать. Да только времени не было совсем, и Леха такую идею даже не рассматривал.
Кормить их никто не собирался, – зачем зря продукты переводить, все равно завтра всех казнят, – поэтому никто и не заходил к пленникам с досмотром. Леха надеялся, что успеет выдрать гвоздь. Главное, чтобы никому в голову не взбрело посетить их именно сейчас.
Увидев, что слегка обтесанная палка, которую он называл гвоздем, чуток торчит из бревна, Ларин ухватился за нее пальцами и попытался вытянуть. Бревно было не слишком массивным, требовалось только поднажать, как ему казалось. Однако, пальцами не вышло, слишком руки были стянуты у запястий. Только заноз насажал. Тогда Ларин, сплюнул от злости, ухватился за нее зубами и тянул до тех пор, пока со скрежетом не выдрал этот деревянный гвоздь. Так сильно сжал, что чуть не перекусил его у самого основания.
Гилисподис, смотревший на действия своего начальника широко открытыми глазами, решил, что кровный брат Иллура окончательно спятил. Но, Ларин только усмехнулся, подмигнув ничего не понимающему инженеру.
– Не боись, Гилисподис! Где наша не пропадала.
А затем, на его глазах буквально за пять минут освободился от пут. Сложнее всего было развязать узлы, опутавшие руки, но тут опять помогли зубы. Они у Ларина были крепкие. Отец, в прошлой жизни сладкого не ел, и металлические гвозди на спор из стола зубами вынимал, не говоря уже о пробках от пивных бутылок. И Лехе все свои способности передал по наследству. Поэтому, главной трудностью было достать этот гвоздь, а остальное, – дело техники. Ларин взял его в зубы, воткнул в первый узел, поковырялся и тот ослаб. Затем также поступил со вторым и третьим. Узлы крепкие были, но простые. Ларин только посмеивался над амазонками, когда развязывал, – «не морячки, ясен перец».
Вслед за руками, он избавил ноги от пут. А, освободившись сам, Леха принялся за своих товарищей по несчастью. «Бежать, так всем, – решил бравый адмирал, – они ведь сюда из-за меня попали».
Гилисподис принял освобождение от пут даже с некоторой опаской.
– Но, ведь они же все вооружены, – пробормотал он, оглядывая свои потертые веревкой запястья, – они нас убьют!
– А если ты тут до рассвета останешься, – напомнил ему Леха, вновь прильнувший к расщелине, через которую увидел лишь быстро темнеющее небо, – они тебя по любому убьют.
Остальные греки посматривали в нерешительности то на командира кочевников, так ловко избавившегося от крепких веревок, то на потерявшего волю Гилисподиса, который был у них до сих пор начальником.
– Я не побегу, – замотал головой инженер, обхватив себя за плечи руками, – не побегу.
Такого Ларин не ожидал. Он развернулся и в недоумении уставился на великого корабела, чувствуя, как в нем закипает кровь. Темнота быстро сгущалась, и они видели друг друга уже в полумраке.
– Что ты сказал? – проговорил Ларин, делая шаг навстречу, и едва не переходя на крик, – я тебе «не побегу»! Я за тобой сволочь, три дня гнался и сам в плен попал, так что ты у меня побежишь, как миленький. Я тебя на себе понесу до Ольвии, если понадобиться, а там уж пусть Иллур сам тебя казнит за трусость.
И такое на Леху вдруг накатило чувство, что он, не раздумывая, залепил Гилисподису в ухо с ноги. Грек охнул и отлетел почти на два метра, укатившись к дальней стене.
– Живой? – спокойно поинтересовался Ларин, приблизившись.
Грек кивнул и сел, потирая ухо.
– Побежишь? – уточнил Леха, на всякий случай.
Тот опять молча кивнул.
– Вот так-то лучше, – похвалил Леха, и обратился уже ко всем, – действовать придется быстро, кто его знает, что там снаружи. Так, руки-ноги свободны, осталось придумать, как дверь выдавить. До рассвета время еще есть, разберемся.
Но, в этот момент снаружи послышалась возня. Кто-то снимал засов и готовился войти внутрь.
– Ну, вот и время пришло, – прошептал Ларин, напрягаясь, – я первый. Гилисподис и остальные за мной. А там, как выйдет. Веселее, греки, на волю идем. За нее и помирать не страшно.

Глава семнадцатая
«Особняк Баркидов»

Федор передвигался по ночному Карфагену, словно черная кошка, – неслышно и невидимо, – сказывался опыт последних недель. Он и раньше неплохо знал город, но теперь изучил его досконально, вынужденный жить на нелегальном положении и управлять повстанцами.
Пройдя пару кварталов, он заметил на углу семерых человек, один из которых выделялся своим громадным ростом. Приблизившись к ним, Федор подал условленный знак, и отряд присоединился к нему.
– А я уже думал ты не придешь, – сообщил ему Летис, едва поспевавший за Чайкой, несмотря на свои длинные ноги, – давно тебя ждем.
– Зря опасался, – успокоил его Чайка, – не прийти я просто не мог.
Так они прошли еще три квартала по пустынным улицам, то и дело, сливаясь со стенами или растворяясь в подворотнях, когда поблизости начинали сверкать факелы бойцов Эндимиона. Наконец, они дошли до старого города и вскоре были уже на краю парка.
– Куда мы идем на этот раз? – поинтересовался Летис, запахиваясь в короткий плащ. Под ним скрывался целый арсенал холодного оружия, которому позавидовал бы даже «ниндзя» из будущего. Федор приказал ему хорошенько вооружиться для жаркого дела.
– Мы идем убивать Марцелла, – коротко бросил Федор, пропадая в тени деревьев.
– Кого? – не поверил своим ушам Летис, но ответить было уже некому.
Он догнал Чайку только на выходе из парка. Тот стоял за деревом и рассматривал особняк Баркидов, в котором было достаточно света, чтобы заметить и людей, снующих за окнами на верхних этажах и рыжие панцири легионеров, толпившихся во дворе. Канава тонула во мраке, но это только радовало Федора. К месту выхода трубы он мог бы пробраться и с закрытыми глазами.
– Ты коней приготовил? – спросил Федор, услышав дыхание друга за спиной.
– Конечно, вон за тем холмом в ложбинке дожидаются, – ответил Летис, ничего не понимая, – конюх, – верный человек, с ним еще двое наших. Только, зачем нам кони, если мы убьем Марцелла? Или ты его хочешь украсть, а потом казнить?
– У тебя слишком фантазия разыгралась, – успокоил его Федор, – просто иди за мной и убивай всех римлян, которые встанут у нас на пути.
Когда семь диверсантов, все кто остался от первой «заброски», не считая Ксенбала, неслышными тенями обступили Чайку, он, наконец, объявил им о цели этой вылазки.
– Мы находимся у особняка, в котором прячется от нашего возмездия римский полководец Марцелл. Он также держит у себя двух ценных пленников, – женщину и ребенка.
Услышав о каких пленниках идет речь, Летис едва не раскрыл рот, чтобы уточнить, но Федор не дал ему и слова сказать.
– Сейчас мы проникнем в этот особняк через канализационную трубу и попробуем убить Марцелла, а затем освободить пленников. Если все выйдет, как я задумал, возвращаемся тем же путем назад и уходим через парк. Если нет…
Федор на секунду умолк.
– Если нет, то пробиваемся, как получится, и каждый может спасать свою жизнь.
Перед тем, как шагнуть из темноты к освещенному зданию, он добавил, как бы невзначай.
– Там много легионеров. Но наши друзья помогут отвлечь их ненадолго. Этого времени нам должно хватить.
Восемь черных фигур, неслышно заскользили между деревьев в сторону канавы. Федор рассчитал все верно, римский караул с факелами прошел мимо ограды пять минут назад. Чайка подождал, пока эти мерцающие точки уплывут подальше от нужного места, и первым беспрепятственно проскльзнул в канаву. Перебравшись на другую сторону через вонючую жижу по колено в грязи, он прижался спиной к траве и прислушался. Чуть правее, метрах в трех, уловил журчание вытекавших из трубы нечистот.
«Ну, вот мы и на месте», – подумал он, но не спешил нырять в трубу, а лежал недвижимо, словно чего-то ждал.
Вскоре рядом с ним замерли все остальные, благополучно миновав канаву.
– Чего ждем? – подтолкнул его локтем сопевший рядом Летис, – скоро караул пойдет назад. Где тут твоя труба?
Но Федор молчал, продолжая напряжено вслушиваться. Некоторое время до него доносился лишь хохот римских легионеров, находившихся сразу за решеткой ограды. Наконец, он услышал отдаленные крики и звон оружия. Это большой отряд повстанцев атаковал главные ворота. Тотчас и здесь, на заднем дворе, возникла суматоха. Послышались команды центурионов. То, чего он ждал так долго, началось.
– Вот теперь, пора! – выдохнул Чайка, распрямляясь, словно сжатая пружина, – за мной.
Он безошибочно привел группу к трубе и, осмотревшись по сторонам, пропустил вперед человека, который нес факел. В этом тоннеле, как ни крути, нужен был свет. Боец забрался в трубу, лишь на полметра возвышавшуюся над водой, исчезнув в ней. Следом туда втянулся Федор, потом Летис и остальные. Пока все это происходило, шум за оградой усилился, окрики начальников стали громче, но это сыграло только на руку диверсантам. Их проникновения в канализацию никто не заметил.
– Зажигай, – тихо проговорил Федор, когда все были уже в трубе, где даже Летис мог стоять, лишь слегка подогнув колени. Чайка рассчитывал на то, что они углубились уже достаточно, чтобы никто из караульных не заметил огня внутри.
Боец чиркнул огнивом, и просмоленная пакля воспламенилась, осветив покатые глиняные стены, обросшие слизью, в которой копошились мелкие червяки. Но, Федору было наплевать на всю эту пакость, он чувствовал себя уже в двух шагах от победы.
– Вперед, – приказал он факелоносцу, и добавил, посмотрев на остальных, – этот проход должен вывести нас в район кухни, оттуда мы попадаем на второй этаж и пробиваемся выше. Ищем пленников и Марцелла. Ну, а дальше, по обстоятельствам.
Метров тридцать они шли по прямой, выдирая ноги из скользкой жижи. Затем труба свернула направо, став чуть уже, а вскоре Чайка вообще был вынужден остановиться. Перед ним находилось разветвление. Одна труба шла налево, другая направо. «Черт побери, – озадачился Федор, лихорадочно размышляя, – да тут целая система, этого мне еще не хватало». Сердце бешено колотись в груди. Он понимал, что цена ошибки слишком высока, – чуть-чуть замешкались и все, времени может не хватить. С другой стороны, он точно не знал, где находится Юлия и Бодастарт. Приходилось опять полагаться на интуицию. И он шагнул в правый тоннель.
Воняло здесь так, хоть надевай противогазы. Летис тихо ругался, то и дело, затыкая себе рот. Остальные тоже были не в восторге от выбранного способа проникновения, но молчали. Чтобы убить врага, на войне все способы хороши. А здесь им сообщили имя врага, за которое, в случае удачи, их всех могли так щедро наградить, что золота хватит до конца жизни. Сначала, правда, нужно было добраться до носителя этого имени.
Вскоре Федору стали слышаться голоса, говорившие по-латыни. Они доносились откуда-то сверху. Оттуда же в главную трубу через небольшие отверстия то и дело проливалась пахучая жидкость, которую было ни с чем не спутать. Когда очередная струя зацепила плечо Летиса, тот не выдержал и выругался.
– Федор, давай быстрее выбираться отсюда, а то мы, похоже, крадемся под самым римским сортиром. Если эти уроды узнают, что помочились мне на голову, я сгорю от стыда или перережу им глотки.
– Потерпи, – сообщил злобным шепотом Федор, сам едва не попавший под «обстрел», – скоро тебе представиться возможность это сделать.
Через несколько метров труба вдруг стала подниматься вверх и сузилась почти вдвое. Продвигаться вверх, цепляясь за скользкие стены, по которым все время что-то стекало, стало так трудно, что Федору и остальным пришлось использовать кинжалы. По дороге Чайка видел несколько совсем узких труб, соединявшихся с главной. «Хорошо еще, что Ганнибал не догадался приказать установить здесь отсечные решетки, – подбадривал себя Федор, карабкаясь наверх, и стараясь дышать через раз, – а то я попал бы в глупое положение. Хорошую металлическую решетку в такой трубе даже Летис не разорвет».
Наконец, карабкавшийся первым боец с факелом, замер и подождав Федора, указал рукой вперед. Труба заканчивалась в трех метрах выше резким расширением, за которым тоже слышались голоса и явно работали люди. Время от времени, кто-то из них подходил к самому краю и выливал нечистоты, которые проскальзывали между ног диверсантов, раскорячившихся в трубе, обдавая их брызгами. Когда очередная порция помоев прошумела вниз, Федора обдало запахом рыбы.
– Кухня, – пробормотал он, – нам пора выходить. Гаси факел.
Первый диверсант осторожно положил факел на дно трубы и спустил его вместе с очередной порцией нечистот. Зашипев, обугленная головешка исчезла в темноте. А боец авангарда, тем временем преодолел последние метры трубы и, перевалившись через край, оказался снаружи. Федор последовал за ним с большим удовольствием. Он уже был полностью согласен с Летисом, – лучше смерть в бою с сотней легионеров, чем еще пять минут здесь.
Когда он выполз из трубы, то ожидал увидеть освещенное помещение и поваров в накрахмаленных передниках. Однако, действительность выглядела иначе, чем ее рисовало воображение. Здесь было мрачно. Отовсюду валил пар, и было так жарко от натопленных печей, что Чайка поначалу решил, будто попал в преисподнюю. Вместо чертей здесь имелись повара, которые управлялись с работой в обычных коричневых туниках, позабыв о накрахмаленных передниках. Из-за клубившегося пара диверсантов даже не сразу заметили: человек шесть поваров крутилось на кухне между печами с огромными кастрюлями, колдуя над приготовлением ужина для римских солдат.
– Тихо, – предупредил Федор, вынимая нож и хватая за тунику одного из молодых поварят, когда тот от испуга выронил кастрюлю с очистками, и та громко ударилась о каменный пол, – мы быстро пройдем, и нас никто не заметит.
Парень сразу же кивнул, ощутив холодную сталь у своего кадыка. Однако, не все повара были так сговорчивы. Один из них попытался крикнуть, позвав на помощь охранников, но крик застрял у него в горле. Бросок кинжала и одним поваром на кухне у римлян стало меньше. Остальные тут же затихли за своими плитами, быстро поняв, что этих измазанные грязью люди, появлявшиеся один за другим из канализации, шутить не намерены.
– Свяжите всех, кроме вот этого, – приказал Федор бойцам, выделив среди поваров своего «агента», – и сделайте так, чтобы они больше не шумели.
Услышав такие слова, повара решили, что их сейчас убьют. Но их только быстро спеленали нашедшейся в углу бельевой веревкой по рукам и ногам, бросив в темный угол и заткнув рты тряпками. Только одного, особенно нервного, Летис приголубил ударом кулака по голове, выключив сознание.
– Так надежнее, – пожал плечами здоровяк.
А Федор его и не осуждал.
– Где покои Марцелла? – спросил на латыни, озираясь по сторонам, Чайка у единственного повара, которому временно подарил свободу, – только быстро.
– Отсюда надо пройти по коридору до лестницы и по ней наверх, – пробормотал испуганный римлянин, – подняться на один этаж. Но… где дальше я не знаю, нас туда не пускают.
– Хорошо, – кивнул Федор, поигрывая лезвием кинжала, – пленники где, женщина и ребенок?
Повар посмотрел на него с изумлением, граничившим с обмороком, но нашел силы ответить.
– Наверное, там же. Нас туда не пускают. Наше место на кухне. Но… на лестнице много солдат…
– Это не твоя забота, – прервал его Федор, вытаскивая второй кинжал, и приказал Летису, – утихомирь и этого, некогда связывать.
Летис ударом кулака, не мешкая, отправил повара «отдыхать».
– А теперь настало время повеселиться, – выдохнул Чайка, – Марцелл живет выше этажом. Пора его навестить, идем на лестницу и наверх. Всех, кто встанет на пути, убивать.
Диверсанты бодрым шагом, словно только этого и ждали, направились вслед за ним, сжимая в каждой руке по кинжалу. Мечей у них с собой не было, слишком большое оружие, чтобы тащить с собой. Для начала им хватит и кинжалов, а все что нужно, они добудут себе в бою, – так решил Федор, отправляясь на это «дело».
В узком коридоре, что вел из кухни к лестнице, было уже не так жарко, но, к счастью пустынно. Зато уже в нескольких метрах впереди, где должна была находиться лестница, слышались римские голоса. Легионеры о чем-то жарко спорили, но даже сквозь их гомон Федор отчетливо слышал крики и звон оружия, доносившиеся снаружи. «Хорошо дерутся», – будто сами собой текли спокойные мысли в его голове. Добравшись сюда, Федор вдруг стал абсолютно спокойным. Решалась его судьба, и в этот миг он точно знал, что ему делать.
– Эй, Домиций! – донеслось до Чайки, который был уже буквально в полуметре от проема, выходившего на лестницу, – Марцелл хочет знать, что там изменилось с этими мятежниками. Жив ли кто-нибудь из них. Сходи к начальнику караула и узнай, живо!
– Бегу! – отозвался невидимый Домиций!
Федор поднял руку, и все диверсанты за его спиной замерли. Кода топот от подкованных башмаков Домиция пропал внизу, Федор выдохнул и шагнул на лестницу. Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить обстановку. Лестница была сделана, пожалуй, со слишком большим шиком для лестницы, ведущей к заднему выходу. Она вся была выложена белым мрамором и огорожена коваными перилами, украшенными позолотой. Ганнибал себе ни в чем не отказывал. Но, не это волновало сейчас Федора, а наличие на ней солдат врага. Внизу, два пролета лестницы были свободны от легионеров, основная масса которых скопилась у парадного входа, заблокировав его от нападавших. Зато наверху, где виднелся широкий, почти парадный, вход с лестницы на этаж, у открытых дверей стояло четверо римлян в полном вооружении, при щитах и мечах. Пятый, центурион, был без щита. Он стоял, сложив руки на груди.
Ни слова не говоря, Федор шагнул на мраморные ступени и стал подниматься вверх. Несколько секунд римский центурион ничего не подозревал, разглядывая появившихся с кухни чумазых людей от которых воняло как из клоаки Максима и, лишь когда они приблизились на расстояние двух метров, начал что-то подозревать. Ни у одного из них не было в руках ни кастрюль, ни половников, зато каждый как-то странно держал свои руки, чуть отведенными за спину.
– Вы откуда? – вопросил центурион, нахмурясь и, опуская руку на меч, – что-то я вас на кухне, раньше не видел.
– Мы новые повара, – просто ответил Федор, делая еще шаг навстречу и выбрасывая руку с ножом вперед, – готовим угощение Марцеллу.
Ответа он не услышал, кинжал вонзился в горло центуриону, рассекая тому кадык. Истекая кровью, мертвый римлянин стал заваливаться на Федора, и тот отскочил в сторону, выхватив его меч из ножен. Над ухом привычно просвистело еще два клинка, – Летис отработал сразу с двух рук, – и в дверном проеме просветлело. Сразу трое римских легионеров одновременно рухнули на белые мраморные ступени, залив их кровью. Зато остальные двое успели среагировать и, прикрывшись щитами, отразили пущенные в них кинжалы. Пока клинки со звоном падали на мрамор, Федору, хватило времени нанести ближнему солдату удар по ноге мечом центуриона. Тот взвыл от боли, рухнул на колено, и словно нарочно подставил ему свою шею под удар. Чайка, не задумываясь, рубанул гладием, и голова легионера покатилась вниз по ступеням.
Оставшийся в одиночестве римский солдат, увидев, как быстро эти чумазые «повара» разделались с его товарищами, отступил назад и поднял крик.
– На помощь! – орал легионер, отступая в коридор, – нападение!
Чайка бросился за ним, догнал в три прыжка, ловким движением выбил щит, затем меч и вонзил свой клинок ему в брюхо, распоров кожаный панцирь. Римлянин упал, но было уже поздно. Федор бросил взгляд по сторонам: он стоял в центре круглой площадки, на которую выходило сразу три почти неосвещенных коридора и лестница. По левому проходу на крик своего товарища бежали римские легионеры, человек пять, снизу тоже кто-то поднимался. Но, в двух остальных было пока тихо и темно.
– Двоим прикрывать нас сзади, остальные быстро, сюда! – приказал Федор и бросился бежать по центральному коридору, который вел в ту сторону, где, должен был находиться кабинет Ганнибала и его покои. Там Федор и надеялся отыскать хозяина дома вместе с пленниками.
В коридор выходило несколько дверей, но охраны у них не было выставлено, что озадачило Федора. Он все же толкнул одну дверь, – за ней находилась какая-то кладовка, за следующей оказалась узкая спальня, но в ней Чайка увидел не Юлию с Бадастартом, а двоих людей, очень схожих видом с поварами. «Прислуга, – решил Чайка, – а чему еще быть рядом с кухней и задним входом». В ярости Федр захлопнул дверь и, не обращая внимания на звон оружия сзади, побежал дальше, благо коридор не заканчивался, а сворачивал налево.
Там он обнаружил еще одно расширение, где коридор опять раздваивался. Левый рукав со множеством дверей вел в центр здания, там виднелись люди в рыжих панцирях и с факелами, а правый в сторону стены. Там никого не было. Зато в конце этого короткого отрезка пути Чайка заметил, высокое окно и не удержался, чтобы не бросить взгляд на свалку, которая происходила снаружи. Подбежав к окну, он увидел слева от себя парадную лестницу, освещенную десятками факелов, и строй римских легионеров, которые, сомкнув ряды, сдерживали натиск вооруженной толпы, стоявшей из разношерстных бойцов. С первого взгляда Федор понял, что римлянам приходится туго, не смотря на выучку. Им никак не удавалось вытеснить нападавших обратно за внешнюю ограду.
– Отлично, – сказал Федор, отворачиваясь от окна, – основные силы связаны. Минут десять у меня еще есть.
И бросился бежать обратно по главному коридору, увлекая за собой остальных. Он был даже готов пока не трогать Марцелла, если тот вдруг сам решил возглавить отпор нападавшим, лишь бы найти Юлию.
– Что там? – коротко спросил он на бегу у Летиса, кивнув назад.
– Пока отбились, – выдохнул здоровяк, еле поспевая за командиром, – один из наших бойцов убит. Но, римляне о нас уже знают.
Федор больше ничего не спросил. Он бежал вперед по коридору, бешено вращая глазами, до тех пор, пока не выскочил на освещенное место, где горело множество факелов. Едва оказавшись там, он тут же узнал его. Это был верхний этаж парадной лестницы, по которой он уже когда-то поднимался. Здесь лестница заканчивалась, и начинались «присутственные места», – кабинеты, гостиные и спальни.
– Мы у цели, – решил Федр, но тут же понял, насколько трудно будет сделать последний шаг. Буквально метрах в двадцати ниже он увидел спины римских легионеров, – последнюю шеренгу, что защищала главный вход от нападения бойцов Чайки. А чуть выше стояла шеренга бойцов, состоявшая сплошь из командиров. Здесь было целых три центуриона и несколько опционов, наблюдавших за сражением сверху, – целый походный штаб, – чтобы тут же доложить командующему о последних событиях. Глянув поверх их красных плюмажей, Федор едва не взревел от счастья и предвкушения скорой мести. По коридору, упиравшемуся в раззолоченные двери гостиной, к нему навстречу шагал и сам командующий, – Марк Клавдий Марцелл в сопровождении четырех солдат с факелами. Его отполированная кираса блестела как на солнце. За ним виднелось несколько копейщиков, а за их спинами Чайка увидел бледную Юлию в длинном бордовом платье, тянувшую за руку Бодастарта. Замыкало колонну еще человек десять копейщиков.
– А вот и я! – взревел Федор, и, вскинув руку, словно кричал гончим псам «фас!», указал своим бойцам на главную цель, – Марцелл!
Все диверсанты, сгрудившиеся за его спиной, уже оценили ситуацию, поняв, что наступил главный момент. Не сговариваясь, они рассыпались по лестнице и рванулись вперед, как и сам Федор. Шеренгу римских командиров они словно не заметили, – легионеры, конечно, увидели опасность, но ничего не успели сделать, нападение было внезапным и стремительным. Начав со своего излюбленного приема, метания кинжалов, – три трупа, – диверсанты схватились врукопашную. Чайка успел рубануть одного из опционов по шее, прежде, чем тот выхватил оружие. Остальные попытались оказать сопротивление, но хватило их ненадолго. В завязавшейся драке диверсанты действовали не только своими кинжалами, но и захваченными римскими мечами. Один из выживших центурионов на глазах Федора всадил меч в бок его бойцу, отправив на встречу с Баал-Хаммоном. Другой римлянин осыпал своего противника градом ударов. Пока Чайка атаковал очередного опциона, пытавшегося преградить ему путь наверх, он заметил, как Летис в ярости вращая мечом, обезоружил сразу двух центурионов. Затем гигант схватил их за ремни и перекинул через перила лестницы вниз. Оба рухнули на мраморные ступени следующего этажа, сломав себе шеи.
Покончив со своим противником, Федор встретился глазами с Марцеллом, их разделяло не более десяти метров. Мгновение тот смотрел с непониманием на странного простолюдина и его спутников, которые как котят раскидали его лучших воинов, а затем лицо римского военачальника искривила гримаса ярости.
– Убить их! – взревел Марцелл, вскинув руку, – убить эту тварь!
– Вижу, ты узнал меня! – прокричал ему Федор и, поднимая руку с последним кинжалом, завопил что было сил, – Юлия, я пришел за тобой!
Брошенный клинок рассек воздух у самой головы сенатора, но один из охранников закрыл Марцелла собой, отдав за него жизнь. Юлия, услышав знакомый голос, встрепенулась, вскинула голову. Едва увидев Чайку, он тут же бросилась к нему, но двое солдат схватили ее за руки, удержав на месте и едва не сбив с ног. Третий копейщик перехватил поперек тела Бодастарта, который отчаянно визжал и вырывался, тоже заметив отца. Остальные выбежали вперед, образовав шеренгу перед Марцеллом, который в этот раз не спешил биться с Чайкой один на один.
– Да ты стал трусом, – крикнул ему Федор, – прячешься за своих солдат. Но я все равно сейчас убью тебя, за то, что ты посмел поднять руку на мою семью.
Сжав покрепче меч, Федор шагнул вперед, но тут же присел, едва увернувшись от пущенного в него копья. Остальным диверсантам повезло меньше, – двоих римляне убили своими дротиками. Летис и Чайка с тремя оставшимися бойцами бесстрашно атаковали шеренгу копейщиков и смогли даже развалить их строй, но за ней тут же образовалась новая. Боле того, из соседнего коридора, выходившего на лестницу, хлынул поток римских легионеров, отсекая их от Марцелла и оттесняя обратно вниз. Федор в ярости размахивал мечем, убивая одного за другим, но полоса рыжих панцирей между ним и Юлией с Бодастартом, которых по приказу Марцелла силой волокли назад, только росла.
– Федор, – крикнул ему едва ли не в самое ухо Летис, в промежутках между ударами меча, указав вниз на ступени мраморной лестницы, откуда к ним приближалось, развернув строй, еще несколько шеренг легионеров, – их не спасти сейчас! А если мы с тобой погибнем, то и вообще не спасти. Надо уходить.
Чайка с болью смотревший, как ускользает от него шанс вызволить семью, тем не менее, смог взять себя в руки. Им почти удалось. Не хватило каких-то десяти метров. Но, Летис прав, еще мгновение, и они сами погибнут, поглощенные это массой рыжих муравьев, которые лезли изо всех щелей. А если удастся спастись, то он обязательно настигнет Марцелла, где бы тот ни находился. Город в кольце, Гасдрубал в эти минуты должен был начать последний штурм.
– Никуда он не денется, – сплюнул на ступени Федор, проводи взглядом своего римского родственника, который вместе с его семьей и десятком охранников исчез за массивными дверями, не став дожидаться развязки, – Ты прав. Бежим назад, к трубе.
С размаху рубанув сразу двоих ближних легионеров, он оттолкнул от себя мертвые тела, и бросился обратно в темный коридор, путь в который вот-вот должны были отрезать солдаты врага. Летис и еще один боец, заколов своего противника, устремились следом.
Здесь, к его удивлению, путь был еще свободен. Видно, римляне с заднего входа в суматохе потеряли их, Федор с бойцами передвигался очень быстро. Преследователи отставали от них буквально не двадцать шагов. Впрочем, как выяснилось, свободной дорога была недолго. Пробежав до следующей развилки, они заметили человек десять легионеров, двигавшихся им навстречу по коридору. К счастью бежали они без факелов, а сквозь темноту за их спинами Чайка разглядел спасительный выход на другую лестницу, откуда было рукой подать до кухни. Идею выпрыгнуть в окно он отмел сразу. Окна здесь были узкие, рамы крепкие, да еще высоко.
– Пробиваемся, – тихо приказал Федор, и они устремились навстречу римлянам, сжимая оружие. У него в руке был меч и один кинжал, который Чайка успел выдернуть из мертвого легионера. У Летиса также. Чем был вооружен последний боец, Федор не видел.
– Эй, – крикнул им, трусивший впереди опцион, приняв за своих, – вы видели здесь мятежников, которые пробрались через черный ход?
– Впервые слышу, – ответил Чайка по латыни, стремительно сближаясь с ним.
А когда расстояние позволило, он сделал яростный выпад и насадил опциона на меч, который с чавканьем погрузился в живот, пробив кожаный панцирь.
Бой в тесном пространстве и темноте был жестоким и скоротечным. Удар, толчок, пригнуться, уйти в сторону, еще удар в живот, кровь брызнула на лицо, римский меч просвистел над головой, удар плечом, толчок ногой, рывок вперед и вот она, свобода. Стоны и предсмертные хрипы рядом, а потом, позади.
Оглянувшись назад, Федор увидел лишь силуэт Летиса, пробившего себе вслед за ним дорогу сквозь строй римских солдат. Третьего диверсанта он больше не видел. Не оборачиваясь, опьяненные кровью они выскочили на лестницу, где опять, словно во сне состоялась еще одна молниеносная схватка, стоившая жизни четырем легионерам из примерно десятка, что там находился. Не обращая внимания на крики и проклятия, что неслись им вслед, друзья сиганули через перила вниз, приземлившись на следующий пролет. А оттуда успели втиснуться в узкую дверь, что вела на кухню, прежде чем поднимавшиеся по лестнице легионеры сумели ее перекрыть.
Ворвавшись в полумрак кухни, Федор скорее почувствовал, чем увидел в углу еще двух римлян, которые пытались развязать веревки на поварах. Он не пожалел для них последний кинжал, а Летис свой меч. Еще мгновение и они были у входа в «подземный мир».
– Давай, – подтолкнул окровавленный Федор своего друга, замешкавшегося на мгновение при виде это вонючей трубы, – еще немного дерма и мы на свободе.
Когда вконец измученный Чайка в сопровождении единственного выжившего друга, чудом миновав несколько патрулей, добрался до особняка в Мегаре, и ввалился в потайную комнату, открыв дверь имевшимся только у него ключом, Ксенбал все еще сидел за столом, разглядывая свиток.
– Это уже не нужно, – выдохнул Федор, выхватывая у него папирус грязными руками и сминая его пальцами, – я все сделаю сам.
Распахнув окно, он посмотрел на рассветное небо, на котором появилась отчетливая алая полоса. Затем ее вдруг перечеркнула яркая огненная линия, потом еще одна, следом вспыхнул огненный шар на одной из башен, освещая все вокруг. До ушей раздавленного горем Чайки донесся далекий шум начинавшегося сражения.
– Гасдрубал пошел на приступ, – сообщил Федор, отвернувшись от окна, – и мы должны помочь, ему. Все люди готовы, пора выступать.
Ксенбал скользнул взглядом по его окровавленному наряду, ухмыльнулся и, молча, кивнул.

Глава восемнадцатая
«Побег»

По приказу Ларина все греки отошли в дальний угол и сели на землю, приняв свой прежний вид опутанных веревками пленников. Только он один притаился у дверей, вжавшись в стену. Оружия у него не было, но Ларин и без него был опасен.
В полумрак протиснулась воительница в доспехах, освещая себе путь факелом. Ее кинжал висел на боку, меча при ней не было. Едва амазонка сделала пару шагов, как звериным чутьем ощутила опасность, но среагировать на нее не успела. Адмирал не стал ждать, войдет ли кто-нибудь еще сюда, а просто нанес удар ребром ладони в горло. Амазонка захрипела, схватившись за него. Ее лицо посинело, факел выпал из рук, мгновенно подпалив солому, на которой сидели пленные греки. Леха, не теряя ни секунды, выдернул кинжал из ножен воительницы и воткнул его в сердце своей охраннице.
– Эх, сколько еще баб мне придется сегодня убить, – с сожалением произнес Леха, выдергивая окровавленное лезвие назад и опуская мертвую красотку на землю. Но, увидев разгоравшийся костер, прошипел, – а ну, быстро наружу. Добываем коней, и тикать, или в лес. Как повезет.
Он еще не знал, как ему действовать, но решил полностью положиться на судьбу. Леха уже не управлял событиями, он лишь знал, что медлить нельзя. Подождав, все-таки мгновение, он не услышал новых шагов. Видно, эта воительница решила в одиночестве заглянуть к пленникам. Адмирал не стал догадываться, зачем ей это понадобилось, а просто, пригнувшись, выскочил наружу.
Здесь было темно, но Ларин мгновенно оценил обстановку. У входа стоял конь с притороченным длинным мечом. Больше никого. Пять воительниц сидело у костра метрах в десяти от тюрьмы, поедая мясо кабана. Никаких факелов вдоль амбара укреплено не было, поэтому костер оставался единственным близким источником света. «Неужели эти пятеро и есть вся моя охрана, – удивился Леха, приближаясь к коню, чтобы сдернуть меч, – низко же ты, Исилея, меня ценишь».
Но, посмотрев в другую сторону, он заметил множество костров под сенью леса. Костры почти окружали их тюрьму, но в одном направлении их было поменьше. Туда Леха и решил бежать. Амбар стоял чуть в стороне от дороги, и примыкал к единственному дому, больше походившему на землянку. Значит, их действительно держали на каком-то хуторе по пути в Ерект.
Кода он сдернул меч, амазонки оторвались от еды и что-то крикнули ему, приняв за свою подругу. Но, тут же почуяли неладное, увидев свет, вырывавшийся из открытой двери амбара и пленников, выбегавших наружу в исподнем.
– Туда, – крикнул Леха, вынимая меч из ножен, и указав остальным направление для побега, – бегите туда, я вас прикрою. И догоню.
Едва увидев амазонок, Гилисподис замер, как вкопанный, но Ларин дал ему хорошего пинка. Этого хватило, чтобы привести инженера в чувство.
– Бегом! – рявкнул он, перехватывая кинжал в свободную руку.
Увидев блеснувшее лезвие, грек припустил, как ошпаренный. Остальные пленники устремились туда, где можно было хоть как-то затеряться среди деревьев. Там Ларин увидел черную полосу леса, свободную от костров. Это хоть немного обнадеживало. Но, прежде пришлось разобраться с охраной.
Первую амазонку, что была ближе всех, он убил с лета, метнув кинжал. Высоченная девица, неслась на него, размахивая мечом, но, получив кинжал в грудь, рухнула замертво в паре метров. Ларин быстро вскочил на коня, – так у него было хоть какое-то преимущество.
Дернув поводья, он пустил сарматского коня в атаку и сам напал на амазонок, наступавших на него развернутым строем. Длинным мечом воевать было удобно, это он оценил сразу, с размаху лишив головы вторую амазонку и серьезно ранив третью. С разрубленным плечом она упала под копыта коню, испустив сдавленный стон. На двух оставшихся пришлось потратить чуть больше времени.
Одна воительница едва не лишила его ноги, всадив свой меч в брюхо коня, буквально в сантиметре от его лодыжки, продырявив шаровары. Леха был одет в свои мягкие скифские сапоги и шаровары, чему был несказанно рад. Доспехи с него сняли в беспамятстве, но белье и, главное, обувку, оставили.
Ответным ударом по шлему Ларин оглушил эту неистовую бабу, а на вторую бросил раненного коня, сшибив ту с ног. Увидев распластанное на земле тело, доспехи на котором поблескивали пряжками ремней в отсветах костра, Леха перехватил и метнул в нее свой меч, как копье, пригвоздив к земле навсегда. Оказавшись рядом, он еще раз осмотрел мертвую амазонку и, на всякий случай, добил оглушенную. Лишний шум ему был не нужен, а так он выигрывал хоть пару минут. Драку, вроде бы еще не заметили. Во всяком случае, никто сюда не спешил, чтобы преградить ему путь. Амбар находился чуть на отшибе, да и темнота свое дело сделала.
Ларин понимал, что это ненадолго. Пока везет, нужно торопиться. Он собрал все имевшиеся кинжалы, сдернул с плеча мертвой воительницы лук, подхватил колчан, и бросился вдогон грекам. Отмахав метров сто по пересеченной местности, он их догнал. Недалеко ушли. Гилисподис вообще еле ковылял.
– Веселей, инженер, – подбодрил его Леха, хлопнув по плечу, и осматривая ближние костры, где спокойно отдыхали амазонки, – скоро дома будем. А сейчас вон туда прорываемся. Дотянем до леса, считай живы.
И первым устремился в узкий проход между двумя кострами, который вел прямиком в лес. Греки бежали за ним. Гилисподиса приходилось тащить и пинать, чтобы он поддерживал хотя бы среднюю скорость. «Вот навязались на мою голову, – ругался Ларин, пробираясь от дерева к дереву, – может, бросить их к черту? Один выберусь».
Но тут же прогонял эти мысли. Без Гилисподиса ему было лучше в Ольвии не появляться. Да и жалко было мужика, как ни крути, он ведь сюда из-за Лехиных амурных дел и угодил.
Беглецы смогли благополучно миновать несколько стоянок незамеченными, но у самого последнего костра их все же увидели. Поднялся крик. Засвистели стрелы над головой. Началась настоящая погоня. Одна из стрел порвала рукав рубахи беглого адмирала, пригвоздив ее к дереву. Леха в ярости выдрал лоскут и бросился дальше, но, услышав позади стон, остановился.
Лицом в землю лежал мертвый грек, со стрелой в спине. Леха перевернул его и с облегчением увидел, что это не Гилисподис. Тот нелепо скакал по кочкам чуть в стороне, но, хвала богам, хоть не стоял на месте в ступоре. В такой темноте Ларин боялся, что все его подопечные разбегутся, кто куда и сгинут, передавленные конями амазонок. Нужно было их хоть немного притормозить. Леха выдохнул, натянул трофейный лук, приладил стрелу и, одну за другой, выпустил весь запас, проредив вскочивших на коней амазонок. На тех, кто бежал, он стрел не тратил. Бегать и сам умел, а от коня далеко не убежишь.
Лехе удалось немного охладить пыл преследователей, – шесть коней теперь остались без хозяек. Не теряя больше времени он, отбросил пустой колчан с луком на траву и припустил дальше в лес. Почти на самой границе полной темноты, он догнал Гилисподиса и остальных. Но в этой группе бежали не все, четверо подмастерьев в суматохе забрали чуть левее и вновь приблизились к кострам, где наскочили на отряд пеших амазонок.
Когда Ларин услышал душераздирающий вопль, ему стало ясно, с этой группой можно попрощаться. Подгоняя оставшихся беглецов, чтобы они стремились все дальше в лес, сам он на минуту остановился. Даже издалека он смог уловить движения теней с мечами, которые иногда мелькали на фоне отдаленных языков пламени. Амазонки на этот раз никого не стали брать в плен. Ларину показалось, что он присутствует на забое животных, – так методично работали мечами амазонки, как заправские мясники.
«На какое-то время хватит, если они решат, что это весь отряд, – подумал он, снова переходя на бег, и придерживая заброшенный за спину длинный трофейный меч, – эти ребята, светлая им память, сослужили нам хорошую службу сами того не зная».
Впрочем, Ларин отлично понимал, когда весть о побеге дойдет до самой хозяйки Еректа, – у ее армии не будет более важного задания, чем отыскать оставшихся беглецов. Сарматы находились в собственных лесах и поэтому, помочь беглецам могло только чудо. Чтобы оторваться от преследования, Ларин гнал своих подопечных до тех пор, пока они могли идти.
Вскоре они услышали шум, и вышли на пологий берег лесной реки.
– Я больше не могу, – взмолился Гилисподис, падая на камни, – оставьте меня здесь.
– Ладно, отдохнем маленько, а я подумаю, – согласился Леха, – но, не расслабляться. Скоро дальше пойдем. Время сейчас работает против нас.
Получив разрешение, остальные тоже рухнули на камни без сил. Леха же, немного отдышавшись, прошелся по берегу реки, прислушиваясь и принюхиваясь ко всему. Погони пока не было, но он кожей чуял, Исилея уже знает. Нужно было бежать, как можно дальше, не останавливаясь. Ночь, как назло, выдалась лунной и безветренной. На небе уже высыпали сотни звезд. Идиллический пейзаж дополняла река, блестящей лентой змеившаяся впереди. Река была не слишком широкой, вполне можно было ее преодолеть, но Ларину вдруг пришла в голову другая идея.
Морские плавания научили его немного ориентироваться по звездам, хотя в его обязанности это не входило, и, сверившись с ними, адмирал выбрал курс для дальнейшего продвижения. И этот курс почти совпадал с течением реки.
– Эй, подмастерья, – растормошил он, чуть не заснувших от усталости греков, не привыкшим к ночным марш-броскам по пересеченной местности, – а ну-ка отыщите длинное бревно или поваленное дерево.
– Мы будем разводить костер? – с надеждой простонал инженер.
– Нет, если не хочешь, чтобы на этом костре готовили еду из твоей туши, – не выдержал Леха, – просто дальше мы поплывем. Нам как раз по течению надо продвигаться. Не знаю, куда течет эта река, но куда-нибудь вынесет.
– Все лучше, чем идти, – нехотя согласился Гилисподис.
– Давай, давай, – поторопил Леха еле двигавшихся греков, – проплывем десяток стадий, там и отдохнем до рассвета.
Вскоре нашлось не слишком большое дерево, с обломанными ветками, выброшенное на берег течением. Леха и подмастерья перенесли его в воду, а затем, уцепившись за ветки, поплыли по течению вниз. От постоянного напряжения у Ларина обострилось чувство юмора.
– Держись, мореманы! – шутил Леха в полголоса незнакомыми для греков словами, – сейчас рафтинг начнется.
К счастью никаких порогов на этой реке не обнаружилось. Течение было умеренно сильным и, когда дерево вытянуло на середину реки, его с приличной скоростью понесло вниз. Не считая Лехи, на стволе висело четверо. Все были уставшими, а тут еще вода оказалась прохладной, так что, вскоре всех пробирало до костей.
– Может быть, уже пора причаливать? – молил Гилисподис, – у меня скоро руки окоченеют.
– Еще немного, – оттягивал момент Ларин, всматриваясь то, в поросшие лесом берега, то в звездное небо, – надо подальше убраться от их лагеря.
Но, когда Инженер расцепил руки и едва не ушел на дно, Леха решил больше не тянуть. Он приказал грести всем к берегу, и вскоре бревно уткнулось в камень, а беглецы ощутили под ногами твердь. Вытащив изможденного Гилисподиса на песок, Леха растер ему руки и ноги, убедившись, что тот не окочурился. Вскоре инженер, пробормотав что-то благодарственное, уснул мертвым сном прямо на песке.
После этого Леха разрешил отбиться остальным, осмотрев окрестности и оставив одного грека в дозоре. Место было тихое, дикое, поросшее лесом. Во всяком случае, так оно выглядело посреди ночи. Костров не разводили, не чем, да и сил не было.
– До рассвета еще есть время, успеем выспаться, – успокоил он подмастерьев, и добавил, обращаясь к дозорному, – А ты, если услышишь какой шум, сразу буди.
И мгновенно заснул сам, набрав охапку травы для подстилки.
Наутро Леха проснулся тоже сам, обнаружив, что дозорный дрыхнет на посту самым позорным образом. Осмотрелся по сторонам, сарматов не заметил, и материться не стал. Вместо этого, сделав растяжку и десяток отжиманий для согрева, прошелся по берегу, дав остальным возможность еще немного поспать. День предстоял тяжелый. Днем от погони уходить еще тяжелее.
Туман уже начал отрываться от реки и вскоре Ларин смог различить другой берег, хотя и не был уверен, что им туда надо. «Хоть какой-нибудь ориентир отыскать, – озадачился Леха, – а то придем прямо черту в пасть». К своему удивлению он тут же увидел ориентир, едва над рекой раздуло туман.
Метрах в трехстах от них находился небольшой мосток. Судя по всему, там проходила лесная дорога. «Раз есть дорога, значит, по ней иногда ходят люди, – рассудил Ларин, рассматривая мосток и поросшие лесом берега реки, – а в этой местности нам от людей нужно держаться подальше. Хорошо, еще что мы здесь на ночлег не стали, а то проснулись бы под мостом. Надо отсюда убираться побыстрее».
Он решил было переплыть реку, для надежности, но вокруг было так тихо, что Ларин отважился перебраться на другой берег по мосту.
– Подъем, лентяи, – разбудил он своих спутников, – пора в дорогу.
Пока его спутники, продирали глаза, озираясь по сторонам, Леха вдруг впервые ощутил, как он голоден. Не ел уже пару дней. Не до того было, то контузия, то плен. И, пока бежал, не вспоминал об этом. А тут вдруг вспомнил и сейчас, попадись ему кабан, задушил бы голыми руками и съел бы не зажаренного.
– Вперед, – прикрикнул на них Леха.
– Опять в воду? – промычал Гилисподис, потирая распухшие ноги.
– Пока нет, – обрадовал его Ларин, и погладил свои кинжалы, – сейчас переберемся через реку вон по тому мосточку и опять в лес. Ну, а как осмотримся, добудем какой-нибудь еды.
Греки нехотя встали, но услышав про еду, приободрились. Никто из них охотиться не умел, разве что рыбу ловить, но рыбалка была сейчас непозволительной роскошью. Поэтому все быстрым шагом, направились вдоль берега за Лехой.
Пройдя положенное расстояние, они оказались на высоком берегу, края которого были соединены мостком шириной в десяток бревен. Река здесь становилась уже и заметно быстрее, с громким шумом петляла меж валунов, далеко разбрасывая холодные брызги. «Да, – поймал себя на мысли бравый морпех, разглядывая валуны, – еще чуть дальше и был бы нам рафтинг. Последний в жизни».
Не успели они взобраться на высокий берег и миновать мосток, как Леха, шедший на сей раз замыкающим, услышал за спиной конский топот. «Приплыли, – сплюнул он от досады, – печенкой чуял, не надо было сюда лезть».
Разворачиваясь, Ларин уже знал, что увидит. Вернее, кого. Предчувствие его не обмануло. С холма быстро спускался отряд амазонок. Небольшой, человек десять. Но им вполне могло хватить и такого количества воительниц. Греков, как бойцов, можно было не рассматривать, а один Леха со всеми не справиться. Во главе отряда неслась во весь опор, погоняя взмыленного коня, хозяйка Еректа. Ее волосы развевались по ветру, выбиваясь из-под сверкавшего на солнце шлема.
– Нашла, все-таки, – усмехнулся Леха, вынимая трофейный меч из ножен, – вот, упертая баба.
Он махнул рукой грекам, уже перебравшимся на ту сторону, чтобы улепетывали со всех ног в лес. Может, кто и спасется. А сам остался стоять посреди моста, поглядывая то на бурное течение внизу, то на солнце, всходившее над лесом, то на приближавшуюся Исилею. Жизнь в то утро была хороша как никогда.
Хозяйка Еректа осадила коня перед самым мостом, едва копыта его застучали по бревнам, и резко спрыгнула вниз, сделав знак остальным амазонкам не приближаться.
– Он только мой, – предупредила она своих помощниц, оцепивших полукругом подходы к мосту, – я сама с ним разделаюсь.
– Конечно, дорогая, – не стал спорить Леха, который и не думал бежать, хотя за спиной у него была видимость свободы. Он вдруг понял, пока Исилея жива, она его не перестанет преследовать, – настало время закончить наш роман. И лучше сделать это один на один, не стоит вмешивать в него твоих подружек.
Лицо Исилеи потемнело.
– Я убью тебя сама, – произнесла она, выдергивая свой меч из ножен, – никто не лишит меня такого удовольствия.
– Ну, тогда приступай, – кивнул Ларин, уже давно державший меч в руках, нарочно ухмыляясь, чтобы позлить свою бывшую полюбовницу, – чего тянуть. Я уж думал ты меня не найдешь, надоело тебя ждать.
Солнце светило из-за спины Ларина, ослепляя воительницу, чей доспех и шлем блестели, как от огня. Исилея был без щита, что слегка уравнивало шансы, если не вспоминать о том, что Ларин был вообще без доспехов. Только рваная рубаха и штаны с сапогами защищали его от разящего меча амазонки. Да еще трофейный кинжал, закрепленный на поясе.
Исилея нанесла удар первой. Ее меч, блеснув на солнце, прочертил полный круг, едва не задев голову Ларина, и вырубил хорошую щербину в крайнем бревне. Перил у моста не было. Леха тут же попытался вонзить свой меч в открытый бок воительницы, но с непривычки не рассчитал силу удара. Длинный меч шел к своей цели слишком медленно. Амазонка успела изогнуться и мгновенно отступить назад, отразив удар, после чего тут же обрушив новый на голову несчастного морпеха. Когда ее клинок опять едва не отрубил ему ухо, Ларин отпрыгнул назад и остановился.
– Полегче дорогая, – проговорил он, усмехаясь еще шире, – так и ранить можно.
Исилея двумя руками подняла меч над головой и вновь бросилась в атаку.
– Я вырву тебе сердце, – пообещала она, в тот момент, когда Леха прыгал перед ней, как на горящих углях. Ее меч свистел, то над его головой, то под ногами, каждый раз проходя все ближе к плоти. Несколько раз воительница кончиком отточенного лезвия зацепила его шаровары и рукав, пустив Ларину кровь. Но, пока, все это были царапины, которых он не замечал. Сам же он отвечал один ударом на три ее выпада, едва успевая отражать бурный натиск амазонки, загнавшей его уже на дальний конец моста.
– А ты серьезно настроена, – издевался Ларин, стараясь разозлить ее и вынудить сделать ошибку, делая еще шаг назад и поглядывая по сторонам. Внизу бурлила река по камням, а сзади уже стал виднеться берег. За плечами Исилеи он видел отряд амазонок, выстроившихся полукругом. «Где-то я уже видел такую сцену, – напомнила ему память, – и там тоже шла разборка из-за меня. Только я тогда, кажется, не участвовал. А здесь, при любом раскладе, не сбежать».
Прогнав из памяти окровавленный труп Тарнары, возникшей перед его глазами, Леха решил перейти в наступление. Бежать от Исилеи он не собирался, гордость не позволяла. А сдерживать этот натиск сил у него надолго не хватит, Исилея итак уже трижды чуть не убила его. Подустал морпех, да и от сотрясения при захвате еще, видать, не совсем оклемался.
Перехватив покрепче меч, – для одной руки он был длинноват, им с коня воевать сподручнее, а просто махать, не очень, – Ларин нанес два мощный удара, вложив в них всю свою силу. И достал-таки царицу Еректа. Первый удар пришелся в плечо. Распоров доспех, меч срубил наплечник, обнажив окровавленную плоть. А вторым ударом он умудрился зацепить ее по шлему. Шлем слетел с головы сарматской воительницы, а ветер тут же разметал ее длинные волосы.
Исилея отступила к самому краю моста, покачнувшись и едва не выронив меч. Из ее плеча текла кровь. Ларин же был хоть изможден, но лишь слегка оцарапан. Понимая, что сил ей может не хватить, прекрасная амазонка, – Ларин просто не мог этого не признать, – с криком бросилась на него и нанесла короткий колющий удар, поразив морпеха в бок. Меч опять лишь скользнул по ребрам, но этого оказалось достаточно. Рана была серьезной, – меч амазонки рассек ему мышцы, дойдя до костей. Кровь из раны тут же промочила рубаху. И Ларин, борясь за свою жизнь, перехватил ее руку с мечом, не дав нанести завершающий удар. Тогда Исилея, чье искаженное болью и ненавистью лицо было сейчас напротив лица морпеха, свободной рукой нанесла ему удар локтем в голову, чтобы освободиться от захвата. Леха едва не отправился в нокаут, – все зазвенело в ушах, – но руку с мечом не отпустил. Исилея вновь нанесла удар и Леха поплыл. Кровь вытекала из раны, силы уходили. Понимая, что еще секунда и ему конец, Ларин нащупал кинжал на поясе, выдернул его из ножен и с криком всадил Исилее под сердце.
Амазонка вздрогнула и затихла, глядя ему в глаза. С глухим стуком упал ее меч.
Несколько секунд они стояли, сцепившись, не имя сил даже оттолкнуть друг друга. Наконец, Ларин выдернул кинжал, а Исилея, обливаясь кровью, отшатнулась назад, к самому краю моста. Она зажимала рану рукой, словно пытаясь остановить кровь, и с недоумением смотрела на морпеха, будто не веря в происходящее.
– А ты прекрасна, дорогая, – выдохнул он, падая на колени без сил, – но вдвоем нам не жить.
Исилея вновь покачнулась, сделала еще шаг назад и рухнула с моста на камни. Шум воды заглушил удар от падения ее тела.
Все плыло перед глазами Ларина, но он все же увидел, как одна из воительниц с другой стороны моста натягивает лук, а вслед за этим ощутил жалящий удар в плечо. Стрела опрокинула его навзничь, и адмирал упал на бревна моста.
«Ну, вот и все, – решил Леха, глядя в бездонное небо, в котором сейчас не было ни облачка, – вдвоем нам ни жить».
Он внезапно оглох, хотя продолжал еще некоторое время видеть, поэтому не услышал, как раздался позади него стук сотен копыт. Не видел, как из-за поворота лесной дороги появился отряд скифской конницы во главе с Уркуном. Как накрыл амазонок град стрел. Ничто не волновало морпеха, ведь он уже начал свое путешествие в мир богов.

Глава девятнадцатая
«Карфаген»

Ветер крепчал, но Чайку это совершенно не волновало, за свою долгую жизнь воина он совершил много морских путешествий и научился не бояться штормов. Никакой шторм не мог помешать ему сейчас, осуществить задуманное, пусть даже сам дух моря воспротивится этому. Квинкерема доверху груженая морпехами, мощным тарном рассекала волны Тирренского моря, приближаясь к берегам Италии. Благодатная Сицилия осталась позади. Следом за флагманом шел целый флот из тридцати двух кораблей, половина из которых тоже была квинкеремами. Остальное составляли триеры. Гасдрубал отдал Чайке большую часть своего флота.
Этот флот был полностью снаряжен для боевого похода и, при необходимости, мог даже осадить любой прибрежный город. Сил было достаточно. Но, не города волновали сейчас Федора Чайку, а маячивший на горизонте римский флот, пытавшийся ускользнуть от него.
– Я все равно догоню тебя, – скрежетал зубами Чайка, высматривая корабли неприятеля, – никуда ты от меня не денешься. Ни днем, ни ночью.

Непобедимый Карфаген пал буквально за два дня. Федор вывел на улицы всех своих повстанцев, которых к тому моменту насчитывалось уже чуть меньше пяти тысяч. Восстание охватило целые районы города, в одночасье преставшие подчиняться сенату. Эндимиону пришлось снимать часть войск со стен и отправлять их на подавление бунта в тылу. Именно этого и ждал Федор. Возглавив отряд из семисот человек, он лично атаковал и захватил часть крепостной стены и две башни, удерживая их целый день. Даже после кровопролитного сражения со спартанцами Эндимиона, Федор удержал свои позиции на стенах, дожидаясь прорыва Гасдрубала.
Когда штурм начался, Эндимион продолжал предпринимать отчаянные попытки восстановить свою власть над утраченными районами города, но тщетно. Войск ему не хватало. Большинство из прибывших с ним спартанцев к этому времени были убиты. В одной из контратак погиб полководец Фест, – его правая рука.
Штурм Гасдрубала был мощнейшим. Приступы происходили постоянно, почти по всей длине стен. Брат великого полководца, вовремя получил информацию о восстании и направил свой главный удар именно туда, где ближе всего было до районов, контролируемых Чайкой. С потерями он не считался. Этот штурм должен был стать последним. К исходу вторых суток их разделяла лишь одна стена, – наружную захватили солдаты Гасдрубала, а внутреннюю повстанцы Чайки.
Проведя осмотр своих людей, Федор понял, что еще день он не продержится. Эндимион не прекращал попыток выбить его с захваченного плацдарма. И поэтому Чайка решил ускорить падение города. Вызвав к себе своих помощников, он объявил:
– Ксенбал и Летис, мы идем на приступ второй стены. Приказываю оставить здесь сотню самых стойких бойцов. Остальных берем с собой. Как стемнеет, открываем ворота башни и пробиваемся навстречу к Гасдрубалу. Я послал ему весточку, быть может, она успеет дойти. А нет, так он сам услышит о нас.
Оба его помощника, единственные оставшиеся в живых из диверсантов, кивнули. Им и без того было ясно, что Федор поступает верно. Даже в укрытии было трудно держаться против регулярных войск. Помогало то, что многие из бойцов сената то и дело дезертировали со своих постов, уходя в город и оголяя целые участки стен. До открытого перехода войск сената на сторону Гасдрубала было уже не далеко, – Эндимион казнил за предательство десятками прямо на стенах, и Федор сам видел несколько показательных казней, – но нужно было подтолкнуть ситуацию. И Чайка решился на новый приступ.
Когда стемнело, он, взяв фалькату и овальный щит, первым встав у ворот.
– Открывай, – приказал Федор Летису, бросив короткий взгляд назад, где толпились повстанцы в разношерстных доспехах, из которых за короткий срок ему удалось сколотить вполне приличную армию, справившуюся со своей задачей, – пора покончить с этим.
Здоровяк и еще трое бойцов сбросили на камни мостовой огромный брус, служивший засовом. И потянули на себя створки массивных ворот. Металлическая решетка была уже поднята.
Когда проход открылся, Федор вскинул фалькату вверх и прокричал «За Ганнибала!» устремившись в темноту ночи, подсвеченную лишь факелами. Они ворвались на небольшой оборонительный вал, который был насыпан по приказу Эндимиона, как раз на случай прорыва, ожидавшегося с другой стороны. Здесь их ждали, выстроившись за мантелетами римские легионеры, которых затребовал Эндимион, когда солдат сената стало остро не хватать. Первый бросок пилумов унес множество жизней, но и удар повстанцев был силен. Они разбросали мантелеты и опрокинули заслон легионеров, прорвавшись к новой башне. Идея о свободе и близком окончании войны заставляла их не бояться римских мечей и копий.
Фальката Федора рассекла в ту ночь немало панцирей, и отрубила немало голов в шлемах с красным плюмажем. Делал он это с упоением, дрался так, как никогда раньше. Чайка хотел быстрее разделаться со всеми, кто мешал ему быстрее вернуться в особняк Баркидов и освободить свою семью. Он не жалел своей жизни, уповая лишь на то, что боги не могут даровать ему смерть, до тех пор пока он не закончит свои дела. А дел у него было много.
Гасдрубал послал на приступ своих лучших людей, и пока Федор пробивался к башне изнутри, над стеной разгорелось целое зарево. Это заработали катапульты, осыпая защитников огненными снарядами. Вскоре, отправляя на тот свет очередного легионера, Федор выдернул меч из рассеченного панциря и услышал какой-то методичный стук, гулко отдававшийся под сводами башни.
– Это таран, – в ответ на его мысли, крикнул ему Ксенбал, сражавшийся рядом, – они хотят развалить ворота.
Легионеры, которых Федор с повстанцами уже прижал к стене, – римляне тоже дрались как звери, но их было меньше, – также услышали, что за спиной твориться не ладное. А когда массивные ворота треснули пополам и обрушились под ударами огромного тарана, конец был предрешен. Пехотинцы Гасдрубала хлынули в освободившийся проем и вскоре сомкнулись с бойцами Федора.
Когда Чайка узнал, кто именно командует прорывом, радости его не было предела. Вот отсветах пламени и облаке пыли, еще не осевшем после падения ворот, ему навстречу вышел воин в богато отделанной кирасе и, едва завидев, Федора, сначала остановился, не веря своим глазам, а потом обнял его за плечи.
– А говорили, что вы с Летисом в Нумидии, – усмехнулся в бороду Урбал, отстраняясь от Федора и обнимая гиганта.
– Это была военная хитрость, – пояснил Летис, и, поправив съехавший в драке шлем, добавил в полголоса, – у нас было задание.
– Я вижу, – кивнул заместитель Чайки, – вы тут неплохо потрудились.
– Быстрее назад, – проговорил Федор, когда объятия закончились, – наше задание еще не закончено. Нужно захватить Марцелла и сенаторов.
– Не беспокойся, – заявил Урбал, глядя, как мимо них пробегают десяти пехотинцев, устремляясь в прорыв, – теперь город будет взят быстро. Считай, он уже взят. Скоро здесь появится конница, и твои друзья никуда не денутся. Главное ты уже совершил.
Но что-то беспокоило Чайку, и он вновь стал торопить Урбала. Пока отряд пробивался в город, уже рассвело. Федор с друзьями взобрался на стену, чтобы осмотреться. И вдруг в рассветной дымке над морем он заметил нечто странное. Там, то и дело взлетали в небо огненные протуберанцы. Кое-где даже поднимались черные столбы дыма.
– Это еще что? – в недоумении перевел он глаза на Урбала, – вы решили напасть еще и с моря? Там же идет морской бой.
– Нет, – озадачился командующий прорывом, – никаких приказов атаковать город с моря я не давал.
Вглядываясь все сильнее, Чайка вскоре рассмотрел с десяток римских квинкерем, которые, прорвав окружение Гасдрубала, приближались к гавани Карфагена. Остальные еще не вышли из боя.
– К Марцеллу идет подкрепление, – пробормотал Федор.
– Это его уже не спасет, – усмехнулся его друг, – солдат у нас больше.
– Как знать, – еще тише сказал Федор, погрузившись в свои мрачные мысли.
С башни был отлично виден особняк Баркидов. Плохое предчувствие Чайки окрепло, когда он заметил, что из этого особняка вышел большой отряд римских легионеров, но направился не к стенам, для отражения атаки, а прямиком в порт, вскоре исчезнув среди высотных домов. Эти районы еще контролировались сенатом почти полностью.
– Он хочет сбежать из города! – вскричал Федор, – Быстрее в порт, они не должны уйти!
А когда Урбал замер в нерешительности, скользнув взглядом по широкой панораме уличных боев, охвативших почти все прилегавшие районы, за исключением портового и района особняков знати, добавил.
– У него моя семья.
– Тогда вперед, – не стал раздумывать Урбал.
Но, на пути продвижения войск Гасдрубала вновь встал Эндимион. Проклятый спартанец выполнял свой договор с сенатом даже перед лицом неминуемой гибели. Он еще долго держался за стены и башни, но сражение за центр города выдалось особенно ожесточенным. Эндимион лично возглавил его и сражался до тех пор, пока не погиб сам. Его тело, изрубленное на куски, Чайка увидел тем же вечером. Он был в ярости, но, несмотря на все усилия, до наступления ночи так и не смог приблизиться к району порта. Лишь когда сопротивление здесь было сломлено, Федор проник вместе с большим отрядом отборных пехотинцев в торговую гавань и перевернул там все, но было поздно. Стало ясно, что римляне пришли не для того, чтобы помочь сенату отстоять Карфаген. Они пришли, чтобы забрать своего командира и солдат. Когда войска Гасдрубала овладели торговой гаванью, все римские корабли были уже в море.
Чайка в бессильной ярости был готов зубами разорвать Марцелла на куски. Но Марцелл был уже недосягаем. Тогда гнев военачальника обратился в другую сторону.
– Теперь Магон мне за все заплатит.
Тем же вечером запылали особняки знати, и первым сгорел особняк сенатора Магона. Но, самого сенатора там уже не было. Судя по всему, он сбежал вместе с римлянами, как и остальные сенаторы. Ганнон тоже не был обнаружен. Лишь однажды удача улыбнулась Федору, – в особняке Ганнона он захватил его личного представителя, советника Асто. Того сгубила жадность. Воспользовавшись отсутствием хозяина, – который сбежал, не предупредив его, – он, зная, где тот хранит драгоценности, пытался вынести их вместе со своими слугами. За этим занятием его и застал Федор, явившейся с пехотинцами в особняк в поисках своих врагов.
Делал он это не только по собственной инициативе. Едва войдя в захваченный город, Гасдрубал приказал разыскать всех сенаторов и привести к нему, собираясь казнить их принародно. Но, в данном случае Федор сделал для советника исключение, избавив от мучительного ожидания.
– А, вот и ты, предатель, – хмуро приветствовал Чайка советника Асто, преградив ему выход из особняка с помощью своих солдат, – наконец-то я могу с тобой рассчитаться.
Советник побледнел от страха, выронив из рук несколько золотых перстней и медальонов. Его слуги замерли как соляные изваяния за его спиной.
– Помнишь меня, ведь это я видел тебя в Тарраконе, когда ты пытался продать нас римлянам? – поинтересовался Чайка, медленно вынимая из ножен фалькату, – Вижу, помнишь.
Советник в последней попытке спасти жизнь протянул Чайке горсть золотых цепочек и жемчужных бус, но Федор выбил все это из его ладоней ударом руки. Бусы запрыгали по мозаичному полу роскошного особняка, раскатившись во все стороны.
– Да ты обычная сволочь, – проговорил Федор, вынося приговор, – раз можешь предать своих за деньги. А значит, жить не достоин.
– Нет! – всплеснул руками советник, – он бросил здесь меня, бросил…
Но Федору было все равно. Он резко опустил меч на поникшую голову советника, и та укатилась вслед за бусинами. Вечером, убедившись в бесполезности дальнейших поисков членов сената, он был в печально знакомом особняке Баркидов, где уже вновь обосновался сам Гасдрубал. Находиться здесь Чайке было нестерпимо больно, но долг приказывал ему прибыть с докладом о поисках и аресте сенаторов.
– Они сбежали, – коротко сообщил Чайка, и расправил плечи, – все. Дайте мне флот, и я догоню их, где бы они ни были.
Брат Ганнибала, казалось, ждал такого ответа. Он уже был оповещен о внезапном прорыве римского флота и таком же внезапном бегстве.
– Марцелл решил спасти их в надежде на возвращение. Теперь они могут бежать только в одно место на всей земле, – ответил Гасдрубал, глядя в ночной мрак, где плескались волны соленого моря, – только в Рим.
Обернувшись к Федору, Гасдрубал не задержался с ответом.
– Бери все, что захочешь, но не дай им уйти. Сенаторы никогда не должны вернуться сюда.

Чайка настиг корабли Марцелла почти у самого Неаполя. Их было всего двенадцать. Все квинкеремы. Почти втрое меньше, чем было судов в распоряжении Федора Чайки.
– Они хотят пристать к берегу, – проговорил Федор, и жестом подозвал капитана, который уже отдавал приказания матросам в предвкушении скорого сражения, – передать на триеры, пусть немедленно отсекут их от берега. Нельзя дать им войти в порт.
Пока триеры выполняли маневр, Федор понял, что они все-таки не успеют. Корабли Марцелла были уже слишком близко к берегу и две квинкеремы успели пройти сквозь водные ворота в осажденный город, но остальные капитаны судов, завидев приближение триер, поспешили уйти обратно в море. Этот нелогичный поступок сначала озадачил Федора, но в целом капитаны поступи верно. Скопление кораблей, шедших на малой скорости в порт, было отличной мишенью для триер. Немногие смогли бы добраться до цели. Теперь же они развернулись в боевой строй и, под прикрытием метательных машин, стали уходить вдоль берега.
Федор немедленно атаковал группу из пяти кораблей, которую удалось отсечь от Неаполя. Поджег и утопил три из них после абордажного боя, убедившись, что ни Марцелла с сенаторами, ни Юлии с Бодастартом на них нет. Он уже почти праздновал победу и собирался продолжить преследование, – пять оставшихся квинкерем под прикрытием дымовой завесы, быстро уходили в море, – но вдруг произошло нечто, заставившее его удивиться еще больше. Из бухты Неаполя вышло шесть римских кораблей местной эскадры, и атаковали его суда. Бой завязался нешуточный. Торсионы метательных машин рвались от напряжения, а в воздухе было так много огня, что, казалось, вот-вот загорится само море. Сражение было выиграно, но затянулось до темноты. В этом бою Федор потерял пять своих кораблей, но уничтожил все вражеские. Костер из пылающих останков римских кораблей на воде полыхал всю ночь, наводя защитников крепости на мысль о неминуемом конце.
Покончив с римлянами, Федор приказал встать на ночевку. Резко усилившийся к вечеру шторм помог беглецам оторваться от преследования, но он же мог и утопить все эти корабли, спешившие сейчас по направлению к Риму. Чайку беспокоили две пенетры, что вошли в бухту Неаполя и остались там. Зачем они вошли в гавань осажденного города и кто на них был? Этот вопрос требовал ответа, как и в равной степени другой: где Марцелл со своими спутниками, – в Неаполе или плывет дальше?
Во время схватки к нему в руки попало несколько римских офицеров, в том числе капитан одной из пентер. Чайка приказал привести их, едва оказавшись на берегу. Как ни стремился он отправиться в путь немедленно, этот проклятый шторм вынудил его пристать к холмам Неаполя, которые, к счастью уже контролировала армия Ганибалла. Еще до отплытия в погоню, Федор получил от Гасдрубала радостные вести. Почти одновременно со взятием Карфагена, наступил перелом и в войне на территории самой Италии. Ганнибалу удалось выиграть сражение за Тарент и перейти в наступление. Отбросив римлян от города, он быстро вновь подчинил себе всю Калабрию, разбив находившиеся там легионы союзников римлян и взяв Брундизий. Затем он распространил свою власть на Бруттий, освободив все южное побережье от легионеров, ну а Лукания, узнав об этом, восстала сама. Непокорные луканы, которых Федор еще в бытность свою легионером, отправлялся усмирять, припомнили своим поработителям все. Лукания вспыхнула как факел, едва весть о победах долетела до непокорных горцев, а к ним присоединились и самниты. Под ударом тут же оказалась Капуя и Неаполь, а обе дороги на Рим перестали быть безопасными. Военные лагеря, колонии и поселения римлян были атакованы повсеместно. Остатки разбитых под Тарентом легионов, вынуждены были пробираться по своей земле к Неаполю и Капуе, как по вражеской. Владычество Рима на центральных землях было подорвано. Армия же Ганнибала росла день ото дня. В нее вливались все новые добровольцы. И к тому моменту, когда Федор догнал Марцелла у Неаполя, его окрестности уже подчинялись новому тирану. Лишь сам крепость еще была в руках римлян.
Так что, пока Гасдрубал не без помощи Чайки готовил падение Карфагена, Ганнибал постепенно отвоевал всю Южную Италию, не говоря о Сицилии. На Сицилии война со сторонниками сената также подходила к концу. Несколько городов держалось, но это был вопрос времени. «Когда они узнают о падении Карфагена, а эта весть до них долетит очень скоро, – размышлял Федор, – большинство решит сдаться. Выхода у них нет. Ну, а самых упорных ждет смерть. Впрочем, с ними можно и подождать, сначала нужно уничтожить главное зло».
Высадившись на берег вблизи Неаполя, Чайка приказал немедленно найти лагерь войск Ганнибала и сообщить местным военачальникам о своем прибытии. А сам пока занялся допросом пленных, оставив на потом даже ужин.
Начать он решил сразу с капитана квинкеремы, которого привели к нему в шатер. Римлянин выглядел избитым, с рассеченной бровью и в окровавленных доспехах, разорванных во многих местах. Он стоял перед Федором на коленях со связанными за спиной руками, но Чайка не предложил ему встать.
– Марцелл плыл на твоем корабле? – спросил Федор, сразу переходя к главному.
Капитан отрицательно замотал головой.
– Нет. Он был на флагмане, а я лишь должен был охранять его.
– Значит, он уплыл на тех кораблях, которым удалось сбежать? – уточнил Федор, почти уверенный в своих догадках.
Капитан молчал.
– Твоя смелость и преданность Риму похвальна, – проговорил Чайка, поморщившись, и сделал несколько шагов к пленнику.
– Но, Риму скоро конец, – пообещал он, – так что, чем больше ты будешь говорить, тем дольше проживешь. Мне нужна информация о том, где сейчас Марцелл и его спутники. От того, что ты скажешь, зависит твоя жизнь. Пока что ты не сказал ничего, за что тебя стоило бы пощадить.
Капитан исподлобья взглянул на Федора и молча усмехнулся.
– Кто был на тех кораблях, что вошли в гавань? – взревел Чайка, теряя терпение. Он подскочил еще ближе к римлянину и в ярости пнул его ногой в грудь, – где пленники, говори!
Капитан упал на землю, но его тут же подняли два морпеха, находившиеся за спиной.
– Я солдат и служу Риму. Если Риму конец, – сплюнул капитан, – то я умру вместе с ним.
– Хорошо, – кивнул Федор, не моргнув глазом, я предоставлю тебе такую возможность, и, вынув фалькату, всадил ее в живот капитану квинкеремы, почти по самую рукоять.
– Уберите это бесполезное тело отсюда, – проговорил Федор, вытирая лезвие о доспехи мертвого римлянина, – и ведите остальных.
От остальных толку было еще меньше. Но их убивать лично Федор не стал, перепоручив это своим солдатам. Все, что удалось узнать, – на двух вошедших в гавань кораблях ни сенаторов, ни самого Марцелла не было. «Значит, там просто солдаты, которые успели первыми войти в гавань, – размышлял Чайка в одиночестве, при свете жаровни и под вой ветра, который грозил унести шатер, – а, может быть, это хитрость, чтобы сбить меня со следа и выиграть время? Если так, она почти удалась. Я до сих пор не знаю, был ли кто важный для меня на этих пентерах и узнаю только лишь, когда город падет. А Марцелл с пленниками, тем временем, достигнет Рима, скрывшись за его стенами».
– О, боги! – взмолился Чайка, внезапно падая на колени, посреди шатра, – не дайте ему достигнуть Рима! Завтра на рассвете, чтобы ни было, я выйду в море и настигну его. Но, клянусь, если ему все же удастся избежать встречи со мной в море, я найду его хоть в самом Риме. И никакие стены мне не помешают!
Едва он закончил молиться, как у шатра послышался конский топот и какой-то шум.
– К вам посланник от Ганнибала, – доложил морпех из охраны.
– Как, – изумился Федор, уже стоявший на ногах, – сам Ганнибал здесь? Немедленно впусти.
Явившийся гонец принес ему свиток, в котором действительно содержалось послание нового тирана. На словах он сообщил, что Ганнибал находился в лагере под Неаполем, обогнав свои основные силы с небольшим отрядом.
– Как это на него похоже, – усмехнулся Чайка, – предай, что я буду немедленно.
Когда гонец ускакал, Федор развернул папирус и быстро пробежал послание. Узнав о морском сражении и о том, что корабли Карфагенян под командой Чайки остались на ночевку, тиран немедленно затребовал Федора к себе. «Похоже, в эту ночь спать не придется, – подумал Федор, по старой привычке сжигая послание главнокомандующего, и выходя из шатра, – главное, чтобы он позволил мне продолжить преследование».
– Эй, коня мне! – крикнул он своим охранникам.
Взяв собой всего тридцать человек на всякий случай, – все же Неаполь еще не капитулировал, и от его защитников можно было ожидать вылазки в любое время, – Федор ускакал в сторону лагеря. Вокруг своего временного лагеря он не стал возводить стены, но выставил мощное охранение, чтобы местные жители не попытались нанести вред кораблям. Солдат у него хватало.
Ганнибал принял его в своем походном шатре, как всегда в доспехах и за столом, на котором были видны остатки скромного пиршества и несколько подсвечников, придававших походному жилищу слегка помпезный вид. Кроме него за столом находилось еще двое, – подлечивший старые раны Атарбал, командир ливо-финикийской пехоты, и предводитель конных отрядов, Магарбал. Обоих Федор не видел уже давно и рад был встретить в добром здравии, особенно Атарбала, к которому питал особое уважение. Военачальники пили вино и обсуждали что-то, глядя на кожаную карту Италии, что была развернута перед ними.
– Чайка! – приветствовал его тиран, даже встав и обняв за плечи, – вот уж действительно сами боги послали тебя к нам в этот час. Проходи, выпей вина.
Чайка сел на свободную лавку и наполнил себе бокал из кувшина. Вино было терпким. Пока пил, осторожно изучал лицо Ганнибала. Оно было иссечено новыми морщинами, еще сильнее загорело и обветрилось. В остальном это был все тот же гениальный полководец с острым умом и пронзительным взглядом, рискнувший бросить вызов сразу двум сильнейшим врагам, – Риму и собственному сенату, – и тащивший на себе груз ответственности за все это и за тех, кто пошел за ним.
– Я здесь только сутки, – сразу перешел к делу Ганнибал, дав Федору немного прийти в себя после скачки, – и еще не получал новостей от своего брата. Последнее, что я знаю, он собирался начать решительный приступ. И, если ты здесь, значит, ты больше всех нас знаешь о судьбе Карфагена. Я вызвал тебя, чтобы узнать последние новости. Говори.
– Карфаген взят, – сообщил Федор, едва не добавив «Мой государь», таким важным казался ему сейчас Ганнибал, уже сумевший, несмотря на смертельную опасность, победить одного из своих главных врагов.
Ганнибал обменялся взглядами с Атарбалом и Магарбалом, а потом медленно перевел взгляд на Чайку и, скорее попросил, чем приказал:
– Повтори, я хочу услышать снова. Слишком долго я ждал этого.
– Карфаген взят. Сопротивление войск сената и римлян, что помогали им, сломлено, – медленно, с расстановкой, повторил Федор, но эти слова доставили ему гораздо меньше удовольствия, чем Ганнибалу. Своей цели он еще не добился. Но, Великий Карфагенянин, судя по всему, не заметил разочарования в голосе своего военачальника. Он был счастлив, как ребенок. Глаза Ганибалла загорелись таким блеском, словно он уже окончательно победил, а взять Рим это детская забава. Федору даже показалось, что сидевший перед ним человек был абсолютно уверен, – с главной задачей он уже справился.
– Ты принес добрые вести, Чайка, – произнес Ганнибал, взглянув на карту, где немедленно постарался отыскать Рим, – теперь мы сможем сконцентрироваться на главном направлении. В тылу у нас больше нет врагов.
Федор ожидал, что этот честолюбивый финикиец немедленно объявит народные гуляния по случаю взятия Карфагена. Но тот, похоже, не собирался отдыхать, пока не будет убит последний из его врагов.
– Кстати, что это были за римляне? – вопросил Ганибалл, – за которыми ты гнался. Довольно большой флот.
– Карфаген пал под ударами нашей армии, – еще раз подтвердил Чайка, и добавил, – но, наши главные враги уцелели. Более того, им удалось сбежать и сейчас они на пути к Риму. На этих римских кораблях из города перед самым прорывом ускользнули все наши сенаторы, включая Магона и Ганнона, а также сам Марцелл. Гасдрубал дал мне флот и отправил в погоню.
Услышав новое сообщение, Ганнибал, вздрогнул и резким движением отодвинул карту, едва не разлив чашу с вином.
– Ты не догнал их?
– Догнал, – спокойно возразил Чайка, посмотрев глаза своему облеченному властью собеседнику, – остальное, вы, возможно, видели. Я атаковал эскадру, настигнув ее у самого побережья Неаполя. Два корабля еще до боя укрылись в гавани, кто на них, я так и не узнал. Но, уверен, что Марцелла там нет. Скорее всего, он уплыл на тех судах, которым удалось ускользнуть от меня во время боя, и приказал остальным, во что бы то ни стало задержать преследование. Затем наступила ночь, разыгрался шторм. И вот я здесь.
– Его там действительно нет, – неожиданно заявил Ганнибал, указав не папирус, валявшийся чуть в стороне от подсвечника, – незадолго до твоего появления, я принял капитуляцию Неаполя. Разгром кораблей Марцелла на виду у всего города сыграл свою роль. Так что и здесь ты появился вовремя.
«Это как сказать, – подумал Федор, молча качая головой, – самого Марцелла и Юлию я упустил. Эх, если бы чуть пораньше».
– Военачальники, сдавшие город, – закончил мысль Ганнибал, – подтвердили, что ни самого Марцелла, ни других высокопоставленных чиновников там нет. Это легко проверить, но я знаю, они не врут.
– Конечно, – кивнул Чайка, – будь там Марцелл, город никогда бы не сдали.
Невольно Федор вновь с восхищением посмотрел на этого человека, который распоряжался судьбами мира. За один вечер тот получил сообщения о падении Карфагена и Неаполя, и при этом выглядел так спокойно, словно речь шла о простом деле.
– Он плывет в Рим, – уверенно заявил Атарбал, впервые открывший рот с момента прибытия Федора, если не считать короткого приветствия, – больше ему негде искать защиты.
– Пусть плывет, – вставил свое слово Магарбал, – ему все равно от нас никуда не деться. Кельты на севере Италии, уже начали новое наступление, и армия консула, что стоит у них на пути, задержит их ненадолго. Очень скоро они будут под стенами Рима. А если скифы после нашего послания успеют отправить туда достаточно конницы, то и еще быстрее. Мы подойдем с юга, и город окажется в кольце.
– Нет, – возразил Ганнибал, посмотрев на Федора, – его нужно догнать и перехватить еще до того, как он укроется за стенами Рима. Мы, кончено, немедленно начнем наступление, но там скопились остатки всех легионов и осада может затянуться. Марцелл так важен для обороны города, что сенаторы даже выслали за ним целый флот. Он надеются на него. И, если тебе, Федор, удастся захватить Марцелла и сенаторов по пути туда, то Риму будет нанесен смертельный удар еще до окончательной сдачи. Этот удар может сильно поколебать решимость защитников города и приблизит его конец. А нам сэкономит время и силы, а также жизни наших солдат.
«Вот за эти слова я тебя благодарю, – подумал Федор, едва не вскакивая со своего места, – поэтому я тебе и служу. Ты умеешь угадывать то, что не сказано». Чайка ни секунды не сомневался, что Ганнибал знает о пленниках, которых он ищет. Федор сам ему рассказывал о своей потере еще до отплытия в Африку. Но, Великий Карфагенянин, ни словом, ни жестом не показал этого. Он лишь дал Федору шанс спасти семью.
– Неаполь пал. На рассвете мы выступаем в сторону Рима, – заявил Ганнибал, как бы вводя Федора в курс дела на случай его долгого отсутствия, – сил у нас достаточно. После падения Карфагена, нас больше ничто не отвлекает от последнего похода на Рим.
Он отпил вина, посмотрел на огонь свечи и, заговорил снова, дав понять Федору, что тот невольно стал участников военного совета. Последнего совета, перед решительным броском на Рим.
– Благодаря мощному наступлению скифского царя Иллура, все главные враги македонского царя отправили большие армии на отражение агрессии скифов. Поэтому в самой Греции Филипп перешел в наступление и добился успехов, – продолжил свою речь Ганнибал, – Македонцы уже вторглись в центральную Грецию. Мне сообщают, что Афины, Фивы и Спарта отзывают своих бойцов с рубежей Истра, чтобы защитить свои метрополии. Греция вновь разобщена. Так что, Филипп Македонский поможет нам войсками. А затем мы разберемся и с Грецией. Конечно, диадохам Александра Македонского, что владеют Азией и Египтом это не понравиться… но, их мы оставим на потом.
Ганнибал сделал еще глоток.
– Кроме того, если Иллур, занятый войной с сарматами, которую разожгли наши друзья из Рима, успеет справиться с этим вопросом, он пришлет свою конницу на север Италии. На помощь нашим кельтам. Если не успеет, мы справимся сами. Две трети италийских земель уже в моей власти. На Сицилии готовится к отплытию караван с мощнейшими осадными катапультами, которые подготовил для нас Архимед из Сиракуз.
– Жив еще, старик, – ухмыльнулся против воли Федор, вспоминая о своих приключениях в Сиракузах.
– Жив и тебя помнит, – сообщил Ганнибал, – римляне чуть не убили его и теперь он с радостью поможет нам сравнять с землей эту цитадель зла. Кроме того, Сиракузы выставят большой флот и помогут нам блокировать Рим с моря. Так что, пока ты будешь преследовать Марцелла, у тебя за спиной будет собираться целая армада.
– У меня достаточно кораблей, чтобы справиться с этой задачей, – заявил Чайка и встал, – позвольте мне отплыть немедленно.
Ганнибал смерил его понимающим взглядом и все же удержал в шатре.
– Шторм стихает, но еще не угас совсем. До рассвета есть время. Вряд ли ты уснешь, поэтому выпей с нами за взятие Карфагена и скорое падение Рима. А потом отправлялся в погоню.
От такого предложения Федор не смог отказаться, поэтому придвинул к себе чашу с вином и подналег на холодное мясо, поглядывая на Атарбала и Магарбала, которые уже успели насытиться. Его отложенный ужин, наконец, состоялся. Да еще, в какой компании.

Глава двадцатая
«Помощь с севера»

Уркун подоспел вовремя. Полумертвого Ларина скифы отбили у амазонок и препоручили лекарю, который находился в обозе. Колдун был умелый. Он вынул стрелу, зашил рану на боку и еще неделю поил Ларина всякими отварами, прежде чем тот стал подавать первые признаки жизни. Этот колдун наотрез отказывался везти Леху в таком состоянии, куда бы то ни было, даже к царю, наказав лежать до особого разрешения. И Уркун, которому выпало командовать армией, подчинился.
Оставив своего хозяина, находившегося еще между миром мертвых и живых, под мощной охраной в одной из лесных деревенек, в отместку за Ларина он атаковал и сжег Ерект. Уркун не мог себе простить, что его не было рядом в тот момент, когда амазонки захватили хозяина. Рядом был Инисмей, и он поплатился жизнью, до последнего выполняя свой долг. Из трех ближних к Ларину людей, трех сотников, прошедших с ним немало дорог Уркун остался в живых один, и теперь мстил за всех.
Армию Исилеи Уркун рассеял по лесам, уничтожив большую часть. Остальные «осиротевшие» амазонки, когда угли от пепелища Еректа еще не успели остыть, сквозь леса подались в сторону Метрополя в надежде соединиться с армией Гатара.
Уничтожив главную крепость в этих местах и разобравшись с крупными соединениями, сам Уркун, под началом которого осталось около трех тысяч воинов, смог, наконец, переправить на побережье освобожденных Лариным греков. Сначала он отправил гонцов к Арчою, который своим присутствием сдерживал армию сарматского царя и не дал ей продвинуться к осажденному Еректу, пока Уркун превращал его в пепел. Арчою пришлось провести два сражения, но он выдержал натиск сарматов и Гатар, смирившись с поражением, отступил в Метрополь. Там он находился и сейчас, зализывая раны и собирая новые силы. А скифы, стараниями Ларина и Арчоя, теперь контролировали большую часть степей вдоль течения Борисфена от берега моря на юге, до самых гор на западе. Угроза захвата отодвинулась от границ Ольвии на значительное расстояние, но не исчезла совсем.
Арчой прислал отряд из трехсот человек за пленниками, которых никак не мог дождаться Иллур, одновременно сообщив тому, что греки живы. Передав освобожденных корабелов во главе с Гилисподисом людям Арчоя, Уркун на этом не успокоился и отправил для их сопровождения крупный отряд в тысячу человек. Под мощным конвоем греки, наконец, прибыли в Ольвию, где их встретил обрадованный Иллур, так долго дожидавшийся выполнения своего приказа.
Царь был рад, что будущее флота снова было безоблачным. Однако, узнав о том, что его кровному брату едва не пришлось заплатить за это жизнью, пришел в ярость. Он приказал немедленно доставить Ларина в Ольвию, – колдун к этому времени уже разрешил Уркуну перевозить хозяина, все еще пребывавшего в бреду, – и, едва это случилось, предпринял ответные действия. Мобилизовав все свои ресурсы, Иллур пополнил третью армию, оставив небольшую часть людей охранять Крым с Ольвией. Спустя несколько дней он выступил в поход и соединился с амиями Арчоя и Уркуна, которому оставил управление войском до выздоровления Ларина, посчитав хорошим командиром. Уркун и в самом деле неплохо справлялся, подменяя хозяина. Собрав все силы в кулак, Иллур в решающем сражении разбил Гатара и осадил Метрополь, предав его огню.
Сарматы отступили за Борисфен, но царь на этом не успокоился. Он уже почуял вкус победы и гнал их до тех пор, пока не очистил от сарматов все причерноморские степи, отогнав сначала за Танаис, а затем, не дав врагам зализать раны, и за Гипанис. Разгромленные остатки армии Гатара были вынуждены покинуть эти земли и уйти обратно на север, откуда пришли.
Когда Иллур вернулся в Крым, Ларин едва пришел в себя, провалявшись в бреду почти месяц. Его уже давно с разрешения царя перевезли из Ольвии в Крым, поручив заботам Зараны, которая и выходила его окончательно. Бравый адмирал был еще слаб, но на ногах стоял и даже развлекался понемногу стрельбой из лука вместе с сыном, который теперь не отходил от него ни на шаг. Появившись в Крыму, царь не стал вызывать кровного брата, а сам приехал в стойбище неподалеку от столицы.
– Боги даровали тебе новую жизнь, – обнял Иллур кровного брата, так крепко сжав его в объятиях, что Ларин невольно застонал. Раны еще давал о себе знать.
– Да, – не стал спорить Леха, щурясь на солнце, – Едва не призвали с себе, в небесную конницу, но, к счастью, передумали. Так что курган насыпать рановато.
Он посмотрел на безоблачное небо и добавил:
– У них там, конечно, хорошо. Спокойно. Да только я не люблю покой, и не тороплюсь туда. У меня и здесь дел хватает.
– Это верно, – подтвердил Иллур, еще раз осмотрев похудевшего брата, и хитро подмигнув, – как окрепнешь, есть у меня для тебя важное дело.
– Боспор, что ли брать? – догадался Леха, – так я уже, считай, окреп.
– Боспор, конечно, нужно наказать за помощь сарматам, но можно и подождать чуток, – озадачил его Иллур, скрестив руки на груди, – не велика задача. Я на обратном пути прошелся огнем по землям псессов и тарпетов, подпалил Фанагорию. Пока присмиреют. Вот придешь в себя, возьмешь флот, – Гилисподис скоро еще пять кораблей спустит на воду, – и займемся Боспорским царством. Зажмем с суши и с моря, добьем греков.
Царь сделал еще пару шагов вдоль юрты Ларина, у которой они беседовали.
– Но, эти греки от нас никуда не денутся, – повторил царь, – вот увидишь, теперь мира просить будут. Сейчас дело поважнее Боспора открылось.
– Да что за дело-то? – не выдержал Ларин, окончательно запутанный недомолвками Иллура.
– Пришел ко мне на днях корабль издалека с посланником, – ухмыльнулся царь себе в бороду, – Ганнибал идет на Рим, помощи от нас просит.
– Ганнибал? – переспросил Ларин, словно впервые слышал это имя.
– Эта война нам большие пути на юг открывает, Ал-лэк-сей. Надо помочь, – проговорил Иллур, хитро прищурившись, – Так вот, мне нужен опытный командир конницы, которого я мог бы послать на эту дальнюю войну. Такого, чтоб дело знал, а лучше и связи на месте имел. У тебя, я помню, в друзьях один из военачальников Ганнибала ходит. Как там его зовут…
– А как же Боспор? – озадачился Ларин, поняв, куда клонит Иллур.
– Боспор подождет, – успокоил его брат, гнувший свою линию, – ну так что, хватит у тебя сил в седле усидеть или кого другого послать?
– Хватит, – заявил Леха, слегка покачнувшись, – не надо никого посылать. Сам отправлюсь.
– Ну, вот и отлично, – кивнул довольный Иллур, – кому еще поручить такое важное дело, как не кровному брату.
И добавил, уже вскочив на коня. Чуть поодаль маячили его конные охранники.
– Отправляйся завтра же в Херсонес. Тарман приготовил тебе корабль. На нем ты отплывешь к Истру, а оттуда вверх по реке вместе с отрядом всадников, что даст тебе Аргим. Он уже ждет.
– Как все быстро сладилось, – против воли ухмыльнулся Ларин, – Аргиму самому-то помощь не нужна? Как он там с греками управляется один?
– А я разве тебе не сказал? – также широко, во всю бороду, улыбнулся Иллур – македонцы напали на них с тыла и Афины со Спартой тут же развернулись назад. Сейчас их войска должны быть уже в Греции. Так что ты пройдешь до горной Италии вдоль Истра как по широкой дороге.
– Вот это да, – развел руками Леха, – сколько всего я «проспал». И сарматов без меня разбили, и греков прогнали.
– Если не хочешь проспать еще и взятие Рима, торопись, – предупредил его Иллур, вновь становясь серьезным, – у Ганнибала достаточно сил взять его и без моей помощи. Но, мы должны оказать ему эту услугу, чтобы в будущем, могли ждать того же и от него. Не далек тот час, когда наши державы станут граничить друг с другом. А с соседями надо дружить.
«Конечно, – подумал Леха, – только если это не сарматы и не греки, а с остальными можно». Но вслух зубоскалить не стал. Хоть и кровный брат, а царь, все-таки.
Простившись с семьей, через пару дней он уже стоял на палубе квинкеремы, отправлявшейся из Херсонеса во главе небольшой эскадры из десяти таких же судов. Это подкрепление царь скифов отправлял на помощь своей армии на Истре, несмотря на недобитый Боспор, который его, похоже, сильно не беспокоил. Теперь, после изгнания сарматов из Причерноморья, дни Боспорских греков были сочтены. Они больше не могли опираться ни на кочевников, ни на свою метрополию, в которой и без того дела шли все хуже и хуже. Единственной мощной силой поблизости от их небольшого государства, теперь стал царь скифов. Так что, Иллур был не далек от истины, предрекая день, когда послы Боспора явятся к нему «с повинной» просить мира.
За время плавания, которым командовал он сам, Леха в очередной раз подумал, что он уже столько раз по воле Иллура пересаживался из седла на корабль и обратно, что уже окончательно запутался, кто же он есть, – командир конной армии или соединения кораблей. Получалось и то и другое. «Да, – веселился Леха, наблюдая за чайками в море, – для таких редких людей даже названия не придумано». Однако, жить ему эти метаморфозы совершенно не мешали. Даже наоборот, он любил смену обстановки.
– Ну, как ты тут, без меня, справляешься? – первым делом уточнил адмирал у Аргима, едва спустившись по сходням с корабля в дельте Истра.
– Трудно было без тебя, Ал-лэк-сей, – признался бородатый скиф, ухмыляясь, – еле отбился.
– Ну, тогда, показывай мою конную армию, – предложил Леха, опять превращаясь в предводителя конного воинства, – у меня для нее есть одно небольшое дельце.

Глава двадцать первая
«Рим должен пасть»

Почти три дня Федор гнался за призрачной мечтой, – буря сделала свое дело, дав Марцеллу целую ночь, – и переживал больше о том, чтобы караван римских судов не пошел по воле морских богов на дно раньше, чем попадет к нему в руки. Такой исход был бы для него хуже поражения в битве. Но, когда, он уже начал терять надежду, на горизонте вдруг показались пять остроносых силуэтов, которые он, не спутал бы ни с какими другими кораблями. Это были остатки эскадры беглецов из Карфагена, почти достигшие своей цели.
Утро выдалось солнечным, шторм давно утих, и погода стояла подходящая для плавания на веслах.
– Догнать! – рявкнул Федор на капитана, и указал на римские корабли, – выжать из гребцов последние силы, но догнать! Успеем, озолочу!
Капитан хотел возразить, пытаясь привлечь его внимание к чему-то на горизонте, кроме кораблей Марцелла, но Федор и знать ничего не хотел, поэтому пришлось, сначала выполнить его приказ. Флагманская квинкерема прибавила хода, оторвавшись от остальных, – позади Федора шел внушительный флот без малого из тридцати кораблей. Лишь затем капитан рискнул вновь.
– Боюсь, мы не успеем, – осторожно проговорил он, вновь указывая на столь близкий к беглецам берег, – они будут там раньше. А, кроме того…
– Успеем! – оборвал его Федор, метнув на него такой дикий взгляд, которому позавидовал бы сам Зевс, – ускорить ход!
Капитан умолк, поняв, что никакие доводы не помогут, и положился на волю богов, на всякий случай, отдав приказание готовить корабль к бою. Но, не эти пять кораблей беспокоили капитана, а то, что виднелось за ними. Эскадра Марцелла, явно потрепанная штормом, была уже в двух шагах от входа в большую гавань, устроенную в том самом месте, где в море впадала полноводная река. Позади насыпного мола, отделявшего гавань от моря, виднелся целый лес мачт и все они, капитан готов был поклясться, принадлежали к военным кораблям. Более того, на берегу, расстояние до которого стремительно уменьшалось, виднелись передвижения больших масс римских войск, которые явно заметили приближение карфагенской эскадры, оценив ее мощь по достоинству. Перед гаванью также курсировало несколько квинкерем, уже готовившихся встретить незваных гостей, появившихся так неожиданно, но Чайку, похоже, все это не интересовало. Он не мог оторвать взгляда от кораблей Марцелла, первый из которых уже начал заходить в гавань.
Преследование продолжалось еще минут двадцать, и лишь, когда укрепленный берег и городские кварталы, усыпавшие склоны окрестных гор, стали видны невооруженным глазом, Федор впервые «проснулся».
– Что это за город? – удивился Федор, только сейчас обратив на него внимание, – сдается мне, что я его уже видел.
Капитан не успел ответить, поскольку Федор, заметив, как уже третий корабль исчез в порту, опять закричал, чтобы ускорили ход. Даже когда, дорогу флагману попытались преградить три римских корабля, открывшие огонь из всех баллист, Федор требовал продолжить преследование. Он не мог поверить, что последний из «беглецов» только что, на его глазах, вошел в гавань и пропал из поля зрения.
Но, боги хранили Федора. Флагманская квинкерема, чудом проскользнув мимо двух, направленных не нее таранов, ворвалась в гавань вслед за последним кораблем Марцелла. И только тут, воткнувшись в борт другого римского корабля, затормозила свой полет по волнам. От резкого удара, выстроенные у борта морпехи попадали на палубу. Сам Федор, едва удержался, схватившись за ограждение.
– Вон они! – орал Федор в исступлении, заметив на борту уходящего в глубину гавани корабля нескольких сенаторов Карфагена, – вон они! Догнать!
Сенаторы тоже заметили его, и Чайка прочел на их лицах неподдельный испуг. Видя, что добыча ускользает, Чайка взвыл от отчаяния, окончательно убедив капитана, что им командует сумасшедший. Он гнался за Марцеллом и сенаторами от самого Карфагена и почти догнал, но эти предатели ускользнули.
Удар каменного ядра, просвистевшего буквально в метре от его головы и превратившего в кровавую кашу сразу нескольких моряков, привел его в чувство. Чайка в изумлении посмотрел по стонам и увидел, что вокруг уже идет бой. Римский корабль, который они случайно протаранили, тонул, завалившись на борт. Но с двух других, подошедших с обеих сторон, уже с грохотом сбросили остроносые «корвусы» на палубу флагманской квинкеремы карфагенян, намертво прицепившись к ней, и римские морпехи готовы были вот-вот хлынуть сюда лавиной.
Федор скользнул взглядом по берегу, показавшемуся ему очень знакомым, и обнаружил, что в гавани было ужасно тесно от бесчисленных римских кораблей. Он и сам не заметил, как атаковал Остию, – морские ворота Рима, за которыми скопился весь оставшийся у сената флот. Здесь находилось почти пятьдесят военных судов, однако, внезапная атака Федора не позволила им выйти в море, заперев в гавани. Позади него слышался грохот сражения, – это еще несколько финикийских кораблей прорвалось в гавань вслед за флагманом ему на выручку. Цепь поднять было уже невозможно, поскольку в узком проходе образовалась настоящая пробка. Можно было запросто перебежать с одного берега на другой по палубам теснившихся кораблей.
Капитаны финикийских судов, которым было уже не пробиться внутрь, начали массированную бомбардировку зажигательными снарядами гавани и римских войск, выстроившихся на берегу в ожидании десанта. На глазах Чайки в мгновение ока начался пожар в гавани, который перекидывался с одного корабля на другой, грозя вскоре доползти и до их корабля, где уже вовсю шла драка с римскими морпехами.
– Ганнибал меня убьет, – выдохнул Федор, поняв, что он натворил, увлекшись преследованием, – римляне решат, что это нападение на сам Рим.
Он вынул фалькату из ножен и, сдергивая с ограждения щит, добавил вслух, окончательно убедив капитана в его догадках:
– А впрочем, так оно и есть. Отступать поздно, да и не затем я сюда пришел.
И с воплем «За Карфаген!», получившем теперь новое звучание, бросился в атаку. Очистив после жестокой схватки свой корабль от римских легионеров, – к удивлению их центуриона, на корабле Чайки оказалось столько солдат, что хватило на оказание сопротивления сразу двум римским, – он все же приказал отступить. Флагман был надежно пригвожден к взявшим его на абордаж квинкеремам, одна из которых уже полыхала, съедаемая пламенем. Рядом горела еще одна. Дым от пожара заслонил небо над гаванью, не позволяя Чайке понять, куда увезли его беглецов и семью, поэтому он перевел своих людей на другой корабль, а оттуда на берег, где уже высадили десант несколько финикийских кораблей. На берегу тоже шла жестокая драка с легионерами, которых здесь было множество. Но и Чайка отправился в плавание не с пустыми руками.
Он устроил свой временный штаб в одном из каменных домов на холмистом берегу, посреди захваченного плацдарма, откуда открывался вид на город и разгоравшееся сражение. Сначала бой шел только на побережье, но понаблюдав за стихийно возникшими событиями, Федор решил исправить оплошность, придав ей вид заранее спланированного нападения.
– Захватить город, – приказал Федор, и пояснил, окружавшим его офицерам, – будем держать до подхода основных сил.
Увидев первые успехи своих солдат, медленно, но верно оттеснявших легионеров все дальше от берега, Чайка отдал новое приказание:
– Немедленно отправить сообщение Ганибаллу самой быстроходной триерой о том, что произошло.
А про себя подумал, невольно усмехнувшись, – «Пусть знает, что штурм Рима уже начался».
Ожесточенное сражение продолжалось и к ночи, превращенная в один большой костер, Остия пала. Федор высадил на берег всю свою армию, оставив на кораблях лишь небольшое количество морпехов. А затем обыскал весь город, лично обследовав все уголки от полностью выгоревшего порта, где нашел свой конец римский флот, до дальних окраин. Но, никаких следов Марцелла и беглецов не нашлось. Решив, что они уже скачут по направлению к Риму, Федор неожиданно быстро смирился с этим, поскольку, как он не хотел продолжить преследование, сделать этого он не мог. Его стремительное нападение неожиданно обернулось грандиозной удачей, – морские ворота Рима оказались в его руках. И поневоле приходилось вступать в роль коменданта захваченного города и командира небольшой армии, дерзнувшей без подкреплений атаковать все легионы, собравшиеся вокруг Рима.
– Уверен, завтра они будут здесь, – заявил Чайка своим офицерам, – поэтому нам нужно успеть подготовить им теплый прием.
Отдав приказание закрепиться, Чайка разослал отряды разведчиков по окрестностям, ожидая нового нападения римлян, которые должны были обязательно попытаться отбить Остию. До утра, однако, нападения не произошло. Похоже, римляне были ошеломлены столь стремительным нападением и решили, что у Федора гораздо больше сил, чем было на самом деле. Чайка был рад выигранному времени, но не забыл приказать следить также за морем. Римский флот сгорел, но кораблей у сената было много, мало ли что оттуда могло появиться.
И действительно, наутро Чайку разбудил охранник с сообщением о неизвестных кораблях, появившихся на горизонте. Озадаченный Федор вышел на берег, увидев, как с моря приближается большой флот. К Остии, не таясь, подошли почти сорок триер и штук пятнадцать квинкерем, на палубах которых было черно от панцирей пехотинцев. Приглядевшись, Федор даже ухмыльнулся.
– Свои, – проговорил он, – Узнаю корабли Ферона.
Это был флот, так вовремя присланный Сиракузами. Союзные греки заблокировал все подступы к дельте Тибра. Так, что ни один римский корабль больше не мог ни выйти по нему в море, ни войти в него. Теперь Федор мог не беспокоиться о внезапном нападении с моря. Это избавило Федора от одной головной боли, но оставалась другая, – легионы на суше.
– Тебя послали мне боги! – приветствовал Федор главнокомандующего греческим флотом, который на этот раз прибыл на войну лично, не отправив вместо себя Евсида.
– Боги сказали мне, что ты в одиночку решил взять Рим, – ухмыльнулся в ответ мудрый грек, тряхнув седой бородой, – а я слышал, что эта задача не под силу одному воину, даже такому славному как ты.
И добавил, указав назад, где с приставших кораблей, от которых стало тесно на берегу, спускалась по сходням десятками ручейков греческая пехота, сверкая на солнце золотом шлемов.
– Сиракузы прислали тебе помощь, Чайка.
– И я с благодарностью принимаю ее, – слегка поклонился Федор, осматривая гоплитов, которых тут набралось на пару хилиархий, – вместе мы разобьем легионы римлян, сколько бы их тут ни было, и продержимся до подхода Ганнибала.
– Он уже спешит сюда по Аппиевой дороге, – заявил Ферон.
– Это тоже шепнули тебе боги? – улыбнулся Чайка, поправляя шлем, – ну, как бы там ни было, пора заняться войной. Скоро здесь будут римляне.
Разведчики сообщили Федору, что со стороны Рима к нему приближаются легионеры, но они находились еще на значительном расстоянии. За эту ночь сенат не предпринял сколько-нибудь активных действий, чтобы освободить Остию. Федор не знал, но догадывался, что виной тому могли быть действия, предпринятые одновременно с ним самим Ганнибалом, двинувшим войска по Аппиевой дороге и наступление кельтов, начавшееся на севере Италии. «Он еще что-то говорил про македонцев, – припомнил Чайка, – и осадный обоз Архимеда».
– Кстати, – уточнил Федор у греческого военачальника, стоявшего рядом с ним, – вы с собой случайно не захватили обоз с катапультами Архимеда? Ганнибал говорил мне о нем.
– Мы слишком быстро отплыли, – извинился Ферон, и указал на два длинных судна, почти лишенные надстроек, – поэтому смогли захватить только два орудия. Остальные везут по земле в обозе солдаты Атарбала.
«По одной катапульте на корабль, – кивнул Федор со знанием дела, – значит, у меня уже есть два осадных орудия. Великолепно. С этим можно и войну начинать».
– Я не буду ждать римлян здесь, – сообщил Федор греку свое решение, – они подарили мне почти день, поэтому я выступлю к ним навстречу и разобью на подступах к Остии. А если что, ты удержишь город.
– Возьми с собой половину моих воинов, – предложил Ферон, – под командой Евсида.
– Так он тоже здесь? Хорошо, – кивнул Федор, – Выступаем немедленно.
После высадки на берег, под командой Чайки находилось почти пять тысяч человек из ливо-финикийских пехотинцев, целый легион. А с прибытием греков стало почти два. Забрав две трети своих сил он, выступил в поход, не желая сидеть на месте, ведь каждый шаг приближал его к цели. К Юлии и сыну, освобождение которых теперь было неразрывно связано с захватом и уничтожением Рима. Федор давно поклялся себе, если Марцелл тронет, хоть волос на голове его семьи, сенатору не жить. Дело осталось за малым, – взять Рим.
За несколько часов Федор поднялся вверх по Аппиевой дороге до небольшого перевала, с которого открывался вид на длину Тибра. Самого Рима было еще не видно, зато был отлично виден акведук, венчавший дальний конец долины, по которому с окрестных гор в Рим текла свежая вода. Осматривая подступы, Федор вновь скользнул взглядом по отличной мощеной дороге, петлявшей по холмам, – много лет назад он не один раз ездил по ней на виллу Марцелла. Сначала чтобы увидеть Юлию и влюбиться, а потом, чтобы сбежать от погони в Карфаген. «Да, много воды утекло, – подумал Федор, вытирая пыль с лица, и поглядывая на такой близкий акведук, – а неплохая цель для моих орудий. Пожалуй, катапульты Архимеда должны справиться с этой каменой кладкой».
Пока Федор, которому не давал покоя опыт подземной войны Карфагена, размышлял о том, как все просто можно устроить с этим акведуком, – не нужно было даже лезть под землю, подтягивай орудия и долбай до тех пор пока не развалиться, – появились римляне. Сначала на дороге, выходившей из-под акведука, показалась конница, катафрактарии в кирасах, за которыми печатали шаг легионеры. Солдаты Рима шли боевым строем, готовые с ходу вступить в бой.
– А вот и наши друзья, – проговорил Чайка, осматривая позицию для битвы, – мы успели как раз вовремя.
– Это верно, – согласился Летис, который вновь был рядом с ним, как и Урбал, – с этой высоты нас будет трудно сбросить.
– Вот и займись этим, – приказал Федор, поручив своим друзьям сдержать первый удар катафрактариев. Сам он на этот раз остался в наблюдателях, предоставив действовать Летису и Урбалу. Людей у него было достаточно. Разглядывая подступы, Федор заметил еще несколько тропинок ведущих сквозь заросли в долине, и у него родилась мысль, к которой он решил привлечь греков, тут же приказав вызвать к себе Евсида. Воины Сиракуз замыкали колонну.
Пока Летис выстраивал пехотинцев, римляне уже показались внизу холма. Сколько их пришло было не ясно, однако широким строем наступать здесь было невозможно, поэтому, будь их даже втрое больше, – в чем Федор сомневался, – численное преимущество сводилось к нулю. Когда катафрактарии налетели на первые шеренги пехотинцев Урбала и завязалась драка, Федор, расположившись на вершине холма, уже беседовал с Евсидом, смотревшим на него сквозь узкие прорези шлема.
– Видишь вот эту тропинку, – указал Федор в сторону реки, – она идет вдоль холма, незаметно спускаясь к воде. Попробуй обойти римлян вдоль Тибра и ударить в тыл, но будь осторожен, они сами могут использовать ее для скрытого нападения.
– Не беспокойся, Федор, – ответил грек, – даже если я повстречаю римлян на тропе, никто из них не вернется обратно.
Вторую часть солдат Евсида они решили направить в обход по другому краю долины, верхом, чтобы напасть на римские фланги с холмов. Позиция позволяла предпринять такой маневр. Но и здесь Федор ожидал встречных действий от командира римского легиона. Предводитель армии Сиракуз, не сказав больше ни слова, увел половину своих людей вниз, а другую отправил кружным путем наверх, назначив командира из своих заместителей.
– Ну что же, – подумал вслух Федр, когда греки были уже в пути, – если маневр не увенчается успехом, то хотя бы будем знать, что нас не смогли обойти.
Битва, между тем разгоралась. Катафрактарии предприняли несколько безуспешных атак пробить строй карфагенской пехоты, и, потеряв человек двадцать отошли назад. Ливийцы удержали Аппиеву дорогу. Тогда в бой вступили легионеры, по всем правилам римской тактики, нанеся мощный удар в центре. Со своего наблюдательного поста Чайка видел, как сражался Урбал, ловко орудуя фалькатой, и как Летис крошил римские черепа, обрушивая свой исполинский клинок на вражеские головы. Благодаря своему росту, он был виден издалека и римляне старались убить его быстрее всех, приняв за командира. Чайка даже начал переживать за друга, когда римские щиты попытались сомкнуться в линию вокруг Летиса, но этому помешал Урбал, вовремя предпринявший контратаку. Наступление легионеров, сумевших оттеснить порядки карфагенян метров на двадцать вверх по склону, забуксовало.
Вскоре Федор услышал новые крики, сопровождавшиеся звоном оружия. Все это доносилось из зарослей с берега Тибра. Там, меж кустов и деревьев, он разглядел рыжие панцири легионеров вперемешку с черными греческими.
– Значит, я не ошибся, – похвалил себя вполголоса Чайка, заметив, как дрогнули порядки римлян, поняв, что их обходной маневр не удался, – нас попытались обойти. А что там, на правом фланге?
Там пока была тишина. Однако вскоре и оттуда послышались крики. Правда, это был боевой клич Сиракуз. Черные панцири пехотинцев показались на холме и острым клином вонзились в бок римского корпуса, растянутого по дороге, почти разорвав его надвое.
– А здесь маневр удался, – констатировал Федор, видя, как дрогнули римляне, оказавшиеся в окружении.
В драку с греками вмешались катафрактарии, стараясь локализовать прорыв, но всадников было немного. Чайка немедленно ввел в дело свои резервы и вскоре римляне были вынуждены отступить, усеяв трупами Аппиеву дорогу, а Федор последовал за ними, вытеснив легионеров из этой долины и закрепившись на новой высоте.
Оттуда он отправил послание Ферону, приказав доставить на судах по Тибру две катапульты Архимеда и собрать их напротив акведука. Он нашел достойную цель для этих гигантских творений великого механика.
До вечера римляне предприняли еще одну новую атаку, но и ее Федор отбил. А тем временем прибыли корабли с катапультами и командами мастеров для их сборки. Также на этих суда приплыли артиллеристы. Кроме того Ферон выслал шесть триер для охраны ценного груза. Увидев это, Федор, сначала отказавшийся от идеи использовать крупный флот на Тибре, передумал и тотчас решил задействовать корабли греков для продвижения своей армии к Риму не только по суше, но и по воде. Так было надежнее. В этом течении Тибр был еще судоходен, поэтому можно было использовать даже триеры. Вот дальше начинались сложности, – мели, пороги. Но пока триеры могли оказать неоценимую помощь.
Федор оказался провидцем. Не успел он собрать катапульты, выглядевшие как две гигантские птицы, усевшиеся на вершины холмов напротив акведука, как на реке появились римские биремы. Они попытались высадить десант и уничтожить угрозу своим коммуникациям, но греки их вовремя перехватили. Бой на реке еще не закончился, а в небо уже полетели первые камни, стащенные со всех окрестностей для того, чтобы «накормить гигантских птиц».
Чайка оставался на этом рубеже три дня, отражая все попытки римлян проникнуть к Остии по земле и по воде. Драка на холмах был жаркой, он потерял половину своих людей, но римлян не пропустил, ни на шаг. За это время катапульты Архимеда развалили акведук в двух местах, повредив его глиняную начинку, и вода с гор, смешиваясь с грязью на склонах холма, мутным потоком потекла в Тибр.
На четвертый день Федор получил известие, что по дороге вдоль берега моря, разбив на подступах последние заслоны римлян, к Остии подошла колонна ливийцев Атарбала. В этом «отряде» насчитывалось десять тысяч отборных бойцов, третья часть которых служила под началом Атарбала еще с начала италийского похода.
– Ну, теперь пойдет дело, – обрадовался Федор, просто изнывавший от желания быстрее приступить к стенам огромного города, но не имевший на это сил, заметив колонну ливийцев, поднимавшуюся по Аппиевой дороге.
Однако, все произошло не так быстро. В Риме и на подступах к нему, по данным разведки, скопилось почти сорок тысяч легионеров, – все, что осталось от мощи Рима после нескольких сокрушительных поражений к ряду. Многие бывшие союзники, ставшие таковыми в силу римских законов, перешли на сторону Ганнибала, предпочтя этот новый союз своим обязательствам защищать Рим силой оружия. Слишком долго они терпели гнет местных сенаторов, не позволявших им даже глотка свободы. До Федора доходили слухи и о восстаниях рабов, из которых здесь даже формировали отдельные легионы, обещая свободу в случае победы. В общем, Рим был похож на издыхающего хищника, у которого еще оставались силы. Поэтому быстрое продвижение с юга армии Ганнибала забуксовало на подступах к Риму, где он столкнулся с ожесточенным сопротивлением.
Похожая ситуация складывалась и на севере, где кельты схлестнулись с консульской армией, прикрывавший Фламиниеву дорогу, по которой они могли быстро достичь «Вечного города», стоявшего на краю гибели. Кельты почти разбили ее в двух грандиозных сражениях, но римляне не отступали, предпочитая умирать. «Скорей бы уж скифы подошли, – вспоминал Федор о словах Ганнибала, получая сводки с фронтов в штабе Атарбала, куда непрерывно прибывали гонцы, – с конницей оно быстрее пойдет».
Непрерывный бой за Рим продолжался уже целый месяц. Но, Ганнибал и слушать не хотел о длительной осаде, – только штурм, который закончится победой. Ресурсов на это новый хозяин Италии, владевший уже большей ее частью, не жалел.
Ближе всего финикийцы подобрались к Риму с юга и запада. Вскоре, спустя еще несколько дней, конница Магарбала перерезала сообщение Рима с Тибуром и Корфинием, перекрыв ведущую в северо-восточном направлении, почти поперек полуострова, Валериеву дорогу. Вскоре пришли сообщения, что на северные рубежи прибыли войска скифов и наступление кельтов приобрело большую скорость. Римляне отходили все ближе к своей столице, кольцо вокруг которой сжималась все плотнее. Настал день, когда войска Ганнибала вышли на рубежи, с которых открывался вид на обреченный город.
Федор, командовавший отдельной армией из восьми тысяч пехотинцев, которым была придана легкая нумидийская конница под началом его старого знакомого Угурты, в этот момент оказался неподалеку от местности, в которой располагалась вилла сенатора Марцелла. Рядом находился участок фронта, которым командовал Атарбал.
Едва узнав о том, что вилла поблизости, Чайка не смог устоят от искушения посетить ее снова, хотя и был уверен, что сенатор уже давно скрылся в Риме. Взяв с собой пятьсот человек, – все-таки фронт проходил совсем близко, а от римлян можно было ожидать вылазки в любое время, – он прибыл к месту своей встречи с Юлией.
Вилла сенатора неожиданно произвела на Федора гнетущее впечатление. Несмотря на мраморные ступени лестницы, статуи богов и позолоту, украшавшую почти все заметные детали дома, было видно, что она уже побывал ареной боев. Кое-где виднелись следы пожара на окнах и стенах, двери были выломаны, но изящная решетка ворот уцелела, как и статуи. Вилла была покинута хозяевами, а зайдя внутрь, Чайка обнаружил следы грабежа. Мародеры сюда уже наведывались, пользуясь тем, что у дома нет пока нового хозяина. Стоя на ступенях атрия, Чайка вдруг разозлился. Но, не на ее бывшего хозяина, а на тех мародеров, которым было наплевать на то, что в этом доме он, Федор Чайка встретился со своей возлюбленной и провел здесь лучшие дни своей жизни.
Он быстро покинул дом, а, уже оказавшись в седле, сухо приказал своим пехотинцам.
– Имение сжечь!
И покинул его через парадные ворота. Когда он возвращался к своим войскам, стоявшая на холме вилла, окруженная полями и огромным живописным парком, уже пылала. Пожар было видно издалека. «Пусть полюбуется, – подумал Федр, – вдруг он сейчас смотрит сюда».
С позиции, которую занимали войска Чайки, огромный город, рассыпанный по семи холмам, был виден хорошо. Вдалеке за Тибром, за поднимавшимися кое-где дымами пожаров угадывались холмы Яникул и Ватикан. Воины Чайки заняли подступы к городу вблизи холма под названием Капитолий, рядом с ним находился соседний холм Палатин, напротив которого были расквартированы воины Атарбала.
Охватив город с юга, Ганнибал, чередовал штурмы его укреплений с разрушительными обстрелами осадной артиллерией. Гигантские катапульты Архимеда, прибывшие вместе с внушительным осадным обозом, он приказал распределить между армиями, ближе всех подошедшими к стенам Рима. Чайке досталось шесть таких «монстров». Убедившись в их «огневой мощи» еще на примере уничтожения акведука, Федор и здесь установил их в непосредственной близости от укреплений и поручил артиллеристам пробить себе проход для армии сквозь башни и ворота противника. Кроме того, две катапульты он пристроил напротив еще одного акведука, задавшись целью оставить Рим без воды.
Когда осадная артиллерия Ганнибала заработала по всему южному фронту, защитники пришли в ужас. Огромные глыбы проносились над позициями легионеров, методично разрушая дома, стены и башни. Чайке даже не нужно было ходить в атаку, чтобы прорвать брешь в обороне, стоило лишь немного подождать, и стены рухнут сами. Эти изобретения Архимеда наносили столь большой урон, что римляне не раз пытались их уничтожить во время своих вылазок. Чайка выставил крепкую охрану у своих орудий, но три катапульты римлянам все же удалось уничтожить за последние пять дней.
Однако, в это же время, орудия почти полностью развалили акведук. А затем и ближние укрепления, открывая беспрепятственный путь воинам Чайки вглубь капитолийского холма. Вскоре в огромном городе, отрезанном от снабжения, начались перебои с едой, а когда были разрушены три соседних акведука, то и с водой. Лазутчикам даже удалось поджечь несколько кварталов, в которых начались пожары.
После осмотра разрушений, на совете было решено начать мощное наступление на капитолийском и палатинском холмах. Сделать это предстояло одновременно силами Чайки и Атарбала.
– Катапульты Архимеда свое дело сделали, – проговорил Ганнибал, склонившись над подробной картой Рима, – кельты и скифская конница на подходе. Но, мы не будем их ждать. Начинаем завтра же на рассвете, силы противника на исходе. Еще один мощный удар и оборона будет сломлена. Тебе, Атарбал, нужно пробить проход вот здесь, в направлении храма Юпитера Капитолийского. А ты, Чайка, ударишь к нему навстречу, вот сюда, через районы, прилегающие к цирку, в сторону могилы Ромула.
Чайка кивнул, присмотревшись к своему пути, который пролегал через тот квартал, в котором находился римский особняк Марцелла, где, как подозревал Федор, тот сейчас мог держать заложников.
– А как же здание сената? – слегка удивился Федор, – там будет самое жестокое сопротивление. Да и сенаторы наверняка теперь проводят там все свое время, принося жертвы и моля богов даровать им скорую смерть.
– Это направление я возьму на себя, – успокоил его Ганнибал, – мне поможет Магарбал со своей конницей. Пришла пора встретиться с римскими сенаторами. Они же так давно хотели меня видеть перед собой.
Раздав указания, Ганнибал распрямился. Его черная с золотом кираса тускло блеснула, отразив огонь свечей.
– Рим должен пасть, – закончил он свою речь.

Удар Чайки был настолько мощным, что легионеры откатились от разрушенных стен почти на несколько кварталов вглубь Рима и только у подножия капитолийского холма он вновь встретил организованное сопротивление. Это были новые части, еще не принимавшие участия в битве. На пехотинцев Чайки, продвигавшихся сразу по трем улицам к центру города, набросились многочисленные катафрактарии. Своими широкими и длинными мечами эти римские кавалеристы нанесли ему большой урон, ненадолго остановив продвижение. Хорошо организованная римская пехота нанесла ему несколько контрударов, от которых Федор оправился только через пару дней. Однако, он удержал все захваченные районы, как ни старались его противники выбить Федора из римских кварталов и вообще из города.
На соседнем направлении ситуация была похожей. Прорвавшись за стены, Атарбал встретил сопротивление примерно на том же рубеже, что и Федор. Это говорило о наличии у римских военачальников четкого плана обороны города. Лишь сам Ганнибал почти пробился к сенату, да и то был остановлен на подступах. Римляне умирали, но не сдавались.
– Не спасет вас уже ни второе кольцо, – размышлял вслух Федор, разглядывая с крыши баррикады, возведенные легионерами, – ни третье, если оно есть. Все равно вам осталось не долго. Эх, мне бы конницу, а то нумидийцы не справляются.
Это было правдой. Нумидийцы были хороши на просторе, лавой обтекая холмы, но в условиях города, да еще против тяжеловооруженных катафрактариев, были почти бесполезны. Чайка только раз послал их в разведку, – вернулась половина.
– Ладно, итак разберемся, – решил он, отдавая приказ атаковать район, где засели легионеры, не пуская его войска к центру города, – пехотинцы у нас достойные.
В его армии, кроме африканцев, по-прежнему бились греки из Сиракуз. Евсид показал себя не только хорошим мореплавателем, но и прирожденным стратегом на суше. Чайка не раз получал ему рискованные задания. Вот и сейчас, когда разведка донесла, что командный пункт, откуда руководили обороной этого участка, предположительно находится в особняке в дух кварталах отсюда, Федор решил послать туда Евсида.
– Сходи, – попросил его Федор, – разведай, что к чему. Если это правда, то не убивай этого военачальника, а приведи ко мне.
Возобновившееся наступление, между тем опять натолкнулось на ожесточенное сопротивление. «Хороший у них командир, – снова решил Федор, а когда ему доложили, что катафрактарии неожиданным ударом пробились по одной из узких улочек к нему в тыл, добавил, – очень хороший. Надо его быстрее уничтожить, а то задержался я тут».
Однако, эта атака катафрактариев едва не закончилась плачевно для самого Федора. Пока он раздавал приказания пехотинцам, штурмовавшим завалы между домами впереди, отправив их всех под командой Летиса и Урбала в атаку, римские всадники пробились к его походному штабу, неожиданно появившись в непосредственной близости от особняка с колоннами. Они не считались с потерями, пытаясь добраться до Чайки. А охранников у Федора здесь почти не осталось. Человек двадцать не больше.
– Да этот римлянин просто молодец, – сплюнул Федор, когда ему пришлось взяться за оружие, – решил первым меня убить. Это становится интересно. Посмотрим, чья возьмет.
Три катафрактария, пробившись сквозь строй пехотинцев, направились к Федору, словно знали, кого искать. За несколько мгновений пятеро охранников рядом с ним пали замертво и Чайке пришлось вступить в бой. Он стоял на широкой лестнице особнячка с колоннами, поджидая римлян. Одного из них он «снял» метким броском кинжала в шею, вспомнив свои навыки диверсанта. Второго убил лучник, вовремя успевший пустить стрелу. Но третий все же доскакал до ступней лестницы, взлетел на них, сбив конем еще двоих солдат, и обрушил удар своего меча на щит Федора. Щит развалился после первого же удара. Отрыгнув в сторону, Чайка едва успел пригнуться, как клинок вышиб искры из мраморной колонны. Федор отпрыгнул назад и нанес колющий удар снизу вверх, но катафрактарий был мастером своего дела. Он легко отразил удар и, ловким движением выбил меч из рук Чайки. Обезоруженный Федор отступал между колонн, пытаясь скрыться от всадника, и, краем глаза отметив, что на улице появились новые конные воины.
«Не хватало еще погибнуть в двух шагах от победы», – думал Федор, уходя от очередного хлесткого удара мечом, которым катафрактарий, не обращавший внимания на других финикийцев вновь попытался его достать. Добежав до стены, Федор выпрыгнул из-под колоннады на открытое пространство и, пробежав пять шагов, упал, зацепившись за чье-то мертвое тело. Лежа он нащупал меч, выдернул его из рук мертвеца, приготовившись отразить новый удар. Всадник с мечом в богатых красно-рыжих доспехах уж навис над ним, как рука судьбы. Но, неожиданно в воздухе что-то промелькнуло, и он вылетел из седла, выброшенный мощным толчком. Чайка резко вскочил и бросил на катафрактария затравленный взгляд, – уж больно этот неистовый римлянин загонял его, – но, тот был мертв. Из груди торчало длинное копье, с широким наконечником… Таких здесь не делают, не здешнее это было копье, Федор понял сразу.
Драка закончилась, никто на него не нападал, но улица еще была полна всадников. Федор поднял меч, посмотрел на конных воинов, остановившихся у входа в особняк, и лишь потом с облегчением выдохнул: «скифы».
– Так вот ты как без меня воюешь, – заявил ему белобрысый воин, резко выделявшийся на фоне остальных бородачей, в чешуйчатых панцирях, – за тобой недосмотришь, так ты решишь и с жизнью расстаться. Не торопись, сержант.
– Леха, – улыбнулся Федор, распрямляя спину и расслабляясь, – как ты вовремя, брат.
В этот момент он увидел, как мертвый катафрактарий пошевелился. Федор в изумлении посмотрел на него: это был молодой на вид воин. Он истекал кровью, но еще не умер. Федор нагнулся к умирающему, и спросил по-латыни:
– Ты кто? Кто тебя послал?
На пороге смерти римлянин не стал темнить.
– Меня зовут Катон…
– Как?!!! – не поверил своим ушам Федор.
– Я послан за тобой Марцеллом…
– Где он? – тряхнул его Федор.
– Рядом, – ухмыльнулся умирающий, закатывая глаза, – он скоро найдет тебя…
– Я не буду ждать, – ответил Федор уже мертвецу, – и нанесу ему ответный визит.
А посмотрев на труп молодого Катона, подумал: «Хороший знак. Теперь мир точно никогда не получит Римской империи». Все еще ошарашенный от того, чью жизнь они только что забрали, Федор встал. Отбросил римский меч и разыскал глазами свою фалькату. А, когда нашел, вновь вложил ее в ножны. Выжившие охранники собрались вокруг него. «Вот тебе урок, Чайка, – сказал он сам себе, глядя на горстку пехотинцев, – не оставляй штаб без прикрытия. Сам виноват, Нечего было всех на штурм отправлять».
– Куда собрался? – поинтересовался Леха, подъезжая к нему на коне, – может, подбросить до центра?
Федор невольно рассмеялся. Он ждал скифов, но в глубине души и не надеялся, что пришлю именно Ларина. Оттого ему было еще радостней. Но, радость встречи отравляло только беспокойство о Юлии и ребенке, которые были все еще в руках Марцелла.
В этот момент у штаба появились гоплиты Евсида. Один из них приблизился к Федору и, поглядывая на скопление неизвестных всадников, посматривавших на него недобрыми глазами, вполголоса сообщил:
– Мы окружили дом, в нем заперт Марцелл и он требует вас. Евсид ждет.
– Вот уж точно, судьба, – проговорил Федор, разыскивая свой шлем, который слетел с головы во время бегства от Катона.
Разыскав и надев шлем, он вновь посмотрел на мертвое тело несостоявшегося разрушителя Карфагена и произнес, глядя на своего друга:
– Эх, Леха, если б ты только знал, какую услугу оказал сейчас Карфагену!
Ларин выпрямился в седле, с непониманием посмотрел на убитого им римского катафрактария, и ответил:
– Да брось ты, сержант. Обычно дело. Я просто спасал тебе жизнь.
– Тогда двигай за мной вместе со своими бойцами, – вновь стал серьезным Федор, разворачиваясь в сторону центра, – осталось закончить последнее дело. Самое важное.
Это действительно был особняк Марцелла. Новый удар пехотинцев Федора Чайки оказался победным и мгновенно выбил римлян с занимаемых позиций. Правда, ему самому едва не стоил жизни. Легионеры отступили к центру города. Особняк, откуда все это время руководили обороной квартала, остался на захваченной финикийцами территории. Приблизившись по камням мостовой, Федор разглядел, что шикарное трехэтажное здание находилось в окружении небольшого парка, который мог себе позволить в Риме, только очень богатый человек. Охранявшие дом легионеры сражались до последнего, но погибли почти все. Дом был окружен гоплитами Евсида, подоспели и пехотинцы Чайки, но греки не пускали их в дом.
– Что случилось? – спросил Федор, появляясь у входа в сопровождении солдат и скифских всадников.
– Мы захватили дом, – проговорил Евсид, отводя Федора в сторону, чтобы остальные не слышали их разговора, – но, Марцелла я не смог захватить. Он заперся на втором этаже вместе с несколькими легионерами и крикнул мне, что у него твоя семья. Он знает, что ты здесь.
– Чего он хочет? – напрягся Федор, поднимая глаза к окну, в котором маячил римский легионер.
– Поговорить с тобой, – ответил Евсид, – поэтому я отложил штурм.
– Благодарю, – ответил Чайка, – ты правильно поступил.
В сопровождении Ларина он поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж со странным ощущением спокойствия, словно уже избавился ото всех проблем. Приказав солдатам оставаться на местах и не вмешиваться, Чайка постучал в дверь.
– Ты хотел меня видеть, – сообщил он Марцеллу, – я здесь.
Тяжелая дубовая дверь в парадный зал приоткрылась.
– Заходи один, – крикнул ему Марцелл, из дальнего конца зала, – нам нужно решить наши дела. Если кто-нибудь попробует войти с отбой, я убью свою дочь. Ты знаешь, мне терять нечего, я смерти не боюсь, а вот тебе…
Федор вздрогнул при этих словах.
– Я с тобой пойду, – прошептал Леха на ухо другу, но Чайка сделал отрицательный жест рукой.
– Это мое дело, – ответил он, – я справлюсь.
– Удачи, сержант, – напутствовал Ларин друга, поняв, что препирательства бесполезны, – если что, я рядом.
Когда Федор вошел в зал, где все было разгромлено, то дверь за ним сразу же захлопнулась. За спиной возник легионер с коротким мечом, приставив его к спине Чайки. Седовласый Марцелл, в белой тунике и накинутой поверх нее тоге, украшенной пурпурной полосой, находился у дальней стены, сидя на раззолоченной скамье. Рядом с ним, сидел бледный Бодастарт, боясь шелохнуться. Юлия была в двух шагах, ее привязали к креслу так, что она не могла двинуть ни рукой, ни ногой, изо рта у нее торчала цветная тряпка. Она лишь замычала и задергалась, когда Чайка появился в зале. Рядом с ней находилось еще двое легионеров, один из которых поглядывал в окно.
Увидев Юлию в таком состоянии, Федор едва не потерял самообладание, сделав шаг вперед. Марцелл схватил свой меч, лежавший у него на коленях, и приставил лезвие к горлу Бодастарта.
– Еще шаг и я убью твоего щенка, – пообещал он, – а потом и ее.
– Тронешь его, и я тебе горло перегрызу, – тихо пообещал Федор, останавливаясь.
– Избавь его оружия, – приказал Марцелл головорезу, стоявшему за спиной вошедшего.
Легионер отстегнул от пояса фалькату и бросил ее на пол. Тяжелый клинок с грохотом упал, заставив Бодастарта дернуться, а Федора вздрогнуть, – на шее у его сына появилась тонка алая полоска после того, как он коснулся приставленного к горлу меча.
– Царапина, – успокоил его Марцелл, чуть отодвигая меч, и злобно хохотнул, – парень слишком нервный. Боится своего деда.
Увидев кровь на горле сына, Юлия застонала и лишилась чувств, а Чайка едва не закипел, но сдержался, позволив лишить себя кинжала на поясе и второго, в ножнах на ноге. Теперь он был безоружен, если не считать узкого лезвия, перекочевавшего из его кожаных наручей в правую ладонь еще в тот момент, когда он входил в комнату.
– Ты хотел поговорить со мной, – напомнил Федор, не сводя глаз с Марцелла, – говори. Только убери свой меч от горла моего сына. Зачем звал?
Сенатор выдохнул, но меч опустил. Более того, он даже встал и приблизился к Чайке, не обращая больше внимания на Бодастарта.
– Я позвал тебя, потому что знал, ты придешь, – плотоядно ухмыльнулся Марцелл, и взмахнул рукой, словно призывал Федора посмотреть на панораму грандиозного города, тонувшего в крови, – Риму конец, это понимаю даже я, который всегда верил в то, что его можно отстоять.
Он помолчал, слегка поигрывая мечом.
– На этот раз Ганнибал победил. Но, тебе я не доставлю такого удовольствия.
Марцелл вперил тяжелый взгляд в Чайку.
– Я тебя ненавижу. Ты исковеркал мне всю жизнь, соблазнив мою дочь. Убил зятя и уже много лет стоишь у меня на пути. Теперь мой путь окончен, но и твой, тоже. Я вызвал тебя, чтобы убить.
Марцелл слегка опустил меч, и, обернувшись назад добавил, показав на бесчувственное тело Юлии и полуживого от страха Бодастарта.
– Сначала я заколю тебя, а потом и ее вместе с отродьем, – она мне давно не дочь, раз влюбилась в предателя. Пора закончить все это.
– Ты прав, – ответил Федор, уже принявший решение, – Пора.
Легионер, приставивший к его спине клинок, чуть ослабил нажатие, услышав о том, что Марцеллу наплевать на то, что будет с ними, и Федору этого хватило. Чайка знал, что быстро проткнуть без замаха его собственный доспех римлянину будет нелегко, а это значит, – у него есть не более двух секунд на все. Когда клинок отошел на пару сантиметров, Федор резко согнул правую руку и бросил локоть назад и вверх заученным движением, – легионер проглотил кадык. Увидев, словно в замедленной съемке, как Марцелл поднимает меч, Чайка выбросил руку вперед и всадил узкое лезвие в правый глаз сенатору. Марцелл и охнуть не успел, как был уже мертв. Он упал на колени и рухнул лицом на белый мраморный пол. Последнее, что запомнил о нем Федор, это фонтан крови, брызнувший ему на грудь из опустевшей глазницы и большая темная лужа на полу зала.
– А я хотел дать тебе покончить с собой, – с сожалением проговорил он, подхватывая с пола фалькату.
С двумя оставшимися легионерами он разделался как во сне. Пара отточенных расчетливых движений и оба лежали на полу, с рассеченными головами. Отбросив фалькату, Федор подхватил на руки сына и ощупал, покрывая поцелуями. Тот был цел и невредим, если не считать царапины чуть пониже кадыка. «Надо быстрее унести отсюда Юлию, – решил он, срезая кинжалом путы с бесчувственного тела, – не нужно ей этого видеть».

Рим пал на следующий день. Скифская конница и накатившаяся с севера лавина кельтов предали город огню и тотальному разрушению, после того как Ганнибал пленил всех сенаторов и велел распять их, как рабов, вдоль Аппиевой дороги. Всех до единого, и властителей Карфагена и бывших хозяев Рима. Чайка видел труп Магона на столбе, но последние дни настолько иссушили его душу, что он не вызывал у него никаких чувств. Федор долго стоял и смотрел вверх на тело человека, который едва не лишил его семьи и не смог найти в себе ненависти, чтобы кинуть в него камень.
Ганнибал поручил Чайке отправиться в Остию, куда прибыл посланник его брата из Испании, чтобы торжественно встретить и сообщить, – новый хозяин Карфагена, Италии, Испании и Сицилии уже отбыл в Тарент, не дожидаясь пока утихнет пожар и остынет пепелище на месте некогда огромного города. Федор тоже не мог больше видеть эти руины, из которых понимались, словно мертвые динозавры, остатки обгоревших акведуков, и с легким сердцем отправился к морю, в сопровождении семьи, которую хотел увести подальше от этих мест. Его сопровождал отряд помпезных всадников Магарбала и еще три сотни скифских, во главе с Лехой Лариным.
К счастью, Чайке удалось быстро расправиться с дипломатическим поручением. Узнав о том, что Ганнибала здесь нет, корабль с посланником немедленно покинул лежавший в руинах порт и направился вдоль побережья Италии в Тарент. У него было какое-то срочное сообщение, но Чайку это уже не интересовало. Рим был уничтожен, семья спасена, остальное не важно.
Тем же вечером, поместив Юлию с сыном в одном из сохранившихся домов, он сидел вместе со своим лучшим другом на террасе и смотрел на медленно опускавшееся за горизонт оранжевое солнце. Еще немного и оно должно было коснуться воды где-то там, за краем обитаемого мира, по которому плыла одинокая лодка.
Они пили вино, думая каждый о своем. Влив в себя уже третий кувшин подряд, Федор, наконец, немного, расслабился. Он поймал себя на мысли, что ему надоело воевать и вдруг очень захотелось отправиться в какое-нибудь далекое путешествие. Хоть бы и за край того самого мира. Посмотреть, как там живут.
– Что дальше, командир? – хлопнул его по плечу Ларин, выводя из задумчивости, – Рим взяли. Империи, говоришь, не будет. А мы с тобой как?
– Подожди, – ответил ему Федор, прислонившись спиной к теплым камням террасы, – дай сначала вино допить. Там видно будет.

Санкт-Петербург, 2010

Алексей Живой, Александр Прозоров
Освобождение

Глава первая
«Античная революция»

Утренний воздух был еще чист и прозрачен, несмотря на то, что близился жаркий полдень. Взгляд Федора медленно скользил вдоль песчаных дюн, начинавшихся сразу за линией коричнево-красных скал, с обеих сторон защищавших гавань Брундизия. Заметив движение в небе, он поднял глаза и увидел стайку птиц, с криками пересекавших береговую линию по воздуху. Птицы летели из Италии в сторону моря.
— В Грецию подались, — усмехнулся Федор, прикрыв ладонью глаза от солнца, — значит, нам с этими пташками по пути.
Он смотрел еще некоторое время вслед удалявшимся птицам, а затем обернулся, привлеченный необычным шумом, возникшим у него за спиной. В гавани полным ходом шла погрузка армии на корабли. Припасы и полевую артиллерию уже почти разместили. Только что из специальных конюшен на берег привели десяток слонов, но огромные животные выглядели недовольными. Их рев напугал охранников, выстроившихся вдоль пирсов. Животные поводили из стороны в сторону массивными головами, тряся ушами, словно опахалом, и едва не задевая солдат окованными медью бивнями. Один слон даже проломил сходни, едва ступив на них, и чуть не рухнул в воду с высокой каменной насыпи вместе с погонщиком. Но вмешательство широкоплечего офицера-ливийца, настолько сильного, что кожаная жилетка едва не лопалась у него на спине от бугрившихся мышц, спасла дело. Он крикнул что-то слону, кольнул его короткой пикой в бок и слон присмирел, быстро попятившись назад. А там, в нескольких метрах от края, ливиец уже спокойно приблизился и погладил его по хоботу, ласково нашептывая что-то в огромное ухо животного.
Напрягшийся было Федор тут же успокоился. Это был Исмек, погонщик слонов, прошедший с ним долгий путь от восточного побережья Карфагена к самому городу, а после его взятия, к Риму. Теперь же он был здесь, в Брундизии, вместе со своими слонами.
Экспедиционный корпус под командой Федора, включавший в себя восемь тысяч отборных ливо-финикийских пехотинцев, две тысячи кельтов, полевую и осадную артиллерию, а также двадцать две квинкеремы, не считая грузовых кораблей, должен был отплыть отсюда в сторону Греции в ближайшие дни. Ганнибал торопил. Конницу должны были предоставить македонцы, только что сломившие последние очаги сопротивления в Эпире и Акарнании. Побережье по ту сторону пролива теперь было почти полностью очищено от войск, настроенных против армии нового властителя Италии. Последние корабли с пехотой царя Филиппа, принимавшей участие во взятии Рима, отплыли отсюда еще четыре месяца назад.
В свете последних событий дел у них хватало и в Греции. Эпир был окончательно сломлен и представлял собой отличный плацдарм для наступления вглубь материковой Греции, чем собственно Филипп уже давно занимался, пытаясь в одиночку одолеть силы Этолийского союза, вставшие на его пути. Но получалось это у него с большим трудом. Победа над мощным Эпиром далась не просто. Македонский царь, израсходовав большую часть своих сил, провел ряд безуспешных попыток в одиночку захватить Ферм, столицу Этолии, поразив союз в самое сердце, но потерпел сразу несколько поражений от яростно защищавшихся союзников и счел за благо приостановить наступление до подхода военной помощи, которую обещал ему Ганнибал. Царь Филипп отошел назад, охватив Этолию с севера и запада по границам вдоль реки Ахелой, для чего пришлось расположить свои измотанные непрерывными боями войска частью на территории захваченного Эпира и частью в Акарнании, с некоторых пор входившей в Эллинский союз, созданный самими македонцами.
Прошло не больше полугода со взятия Рима, и Федор, перебравшийся вместе с семьей вслед за Ганнибалом в Тарент, остававшийся пока столицей Италии, уже скучал по новым походам, хотя и порядком устал от войны. И вот новый поход начался. Собственно, пока войска Карфагена, освобожденного от власти сената, штурмовали Рим, война в Греции шла с неослабевающей силой. Да и разгорелась она, как мог припомнить Федор, лет десять назад, если считать ее началом последнюю вспышку свободолюбия эллинов. Македония, как одна из наследниц великой славы царя Александра, и тогда еще дралась с Эпиром, войсками Этолийского и Ахейского союзов, Спартой и Афинами за подтверждение своих прав гегемонии надо всеми греками, которые эту власть признавать над собой никак не хотели. Македонцы вступали в сговор и союзы то с одной частью греков, чтобы ослабить других, то резко меняли курс. В общем, война в Греции шла без конца, с переменным успехом и непрерывным кровопролитием.
Федор, в силу своего участия в военных делах Карфагена, вынужден был разбираться в политике, хотя и не любил этим заниматься. И сейчас он искренне пытался разобраться в хитросплетениях всевозможных союзов, в которые объединялись большие и малые греческие полисы, чтобы хоть как-то защититься от наседавших со всех сторон захватчиков. Впрочем, союзы эти регулярно грызлись и дрались между собой, даже если и не было никакой внешней угрозы. Поэтому главным здесь оставался вечный вопрос — «Вы против кого дружите?», — на который Федор пытался сам себе ответить, читая донесения разведчиков из-за моря о том, что происходило в Греции.
Получив приказ Ганнибала возглавить поход в Грецию в исполнение союзнического долга, Чайка принялся его выполнять, подготавливая армию к переброске через пролив, благо свободных ресурсов теперь у пунов было предостаточно. Основной целью похода был разгром войск Этолийского союза, хотя Ганнибал в приватной беседе намекнул Федору, что после разгрома этолийцев он может получить новые инструкции.
— Мы разделались с Римом, — наклонившись над картой, проговорил Ганнибал, задержав его и Атарбала в своей резиденции после военного совета, на котором решались первые шаги новой империи, — и теперь у нас нет врагов в Италии.
Отпив вина, он некоторое время молчал, а затем закончил свою мысль.
— А греки слишком беспокойный сосед, чтобы Карфаген, веками боровшийся с ними за господство на море и на суше, оставил их в покое. И они это знают.
Ганнибал поднял свое загорелое и обветренное лицо, обводя взглядом присутствующих.
— Мы поможем Филиппу в его войне, как он помог нам. Тебе, Федор, я поручаю организацию похода. Возьмешь восемь тысяч пехотинцев у Атарбала, добавишь к ним кельтов из лагеря у Тарента, метательные орудия и столько кораблей, сколько потребуется. Если не хватит, попросим помощи у Сиракуз.
— Насколько я знаю, — выказал осведомленность Федор, — эскадра Евсида уже патрулирует воды Эпира.
— Это так, — кивнул Ганнибал. — Сиракузы не хотят оставаться в стороне от того, что происходит сейчас в Греции, хотя и вряд ли будут помогать нам где-либо кроме морских операций.
Федор бросил косой взгляд на Атарбала, умудренного опытом военачальника африканцев, у которого забирали большую часть его армии, но тот и бровью не повел. Он даже не задал вопроса, почему Ганнибал отправляет на покорение греков не его. Впрочем, эта операция не выглядела столь масштабной, как наступление на Рим. Земли Этолийского союза занимали от силы четверть материковой Греции, в основном в ее центральной части, по берегам Коринфского залива. Еще треть занимали земли Ахейского союза и Спарты. Остальные принадлежали Афинам и более мелким полисам, не присоединившимся пока ни к кому.
— А после того, как мы вместе разобьем этолийцев, — осторожно поинтересовался Федор, — мне следует вернуться назад или задержаться в Греции?
— Рад, что ты не сомневаешься в быстрой победе, — хитро усмехнулся Ганнибал, — но греки понимают, что эта война может стать для них последней. Филипп хороший воин, но ему пока не удалось в одиночку сломить этолийцев.
— С нашей помощью он их одолеет, — уверенно заявил Федор, и вновь вопросительно взглянул на верховного главнокомандующего.
Тот правильно понял его настойчивый взгляд, но рассказал лишь часть правды, сообщив, впрочем, главное.
— Никто не знает, как повернется эта война, — заявил Ганнибал, указывая на карту, и нехотя пояснил. — С севера вдоль моря продвигается Иллур, сдержать которого я уже не в силах. Он слишком не любит греков. Когда Иллур разобьет оставшиеся армии ближайших греческих колоний, то Филипп пропустит его сквозь свои прибрежные земли и очень скоро скифская конница будет в Фивах. Ахейский союз на Пелопонессе, испугавшись переворота в Спарте, переметнулся на сторону македонцев и пока будет воевать за нас, но это ненадолго. Грекам доверять нельзя. Афины не идут на контакт, но и без того ясно, что они не согласятся жить под моей или властью Филиппа добровольно. Поэтому, после победы ты, Чайка, некоторое время останешься в Греции со своими солдатами.
Ганнибал разогнулся в полный рост и добавил.
— До получения новых приказов.
— Я разобью греков и буду ждать их, — поклонился Федор, от которого не ускользнули истинные намерения Ганнибала. Впрочем, Великий Карфагенянин и не слишком-то их скрывал. По всему было видно, что он желал покарать греков за долгие годы сопротивления финикийцам и соперничества. Везде: на море и на суше. Впрочем, как далеко собирался зайти Ганнибал, Чайка до конца не мог понять. Да ему и не следовало этого делать. Он по-прежнему служил Ганнибалу, который мог послать его на войну с кем угодно.
После взятия Рима, главной наградой для Чайки стало спасение семьи, с которой он вновь воссоединился. Юлия и быстро повзрослевший за время томительного плена Бодастарт некоторое время жили в Таренте в новом особняке, который Чайка получил в дар от Ганнибала, поскольку в старый дом Юлия отказалась возвращаться наотрез. Слишком памятны были страдания, пережитые здесь. Особняк, почти восстановленный Федором заново, в надежде на возвращение семьи, пришлось продать. Впрочем, Чайка не жалел об этом. С имуществом у него теперь было все в порядке и даже слишком.
Кроме счастья видеть семью, после взятия Рима ему кое-что перепало и от главнокомандующего, нового тирана Италии, Испании, Карфагена и большей части Сицилии в благодарность за подвиги. Когда Федор, вернувшись в Тарент с Юлией и Бодастартом, перечитал все дарственные, врученные ему накануне отъезда от лица Ганнибала через специальных посланников, то даже присвистнул от удивления, не в силах быстро охватить разумом масштаб поистине царских подарков.
Во-первых, новый тиран пожаловал ему в собственность и вечное пользование не только новый особняк в Таренте, вблизи от своего дворца, но и несколько италийских городов. Вернее, сразу четыре — Турий, Регий, Локры и Кротон. Все города находились на территории бывшей римской провинции под названием Бруттий, занимавшей «носок и подошву сапога» на карте Италии. Федор назначался также куратором этой провинции со всеми вытекающими обязанностями. Этот царский подарок разом возносил его в ранг крупных землевладельцев. Подумать только, ему теперь принадлежала целая область, и не маленькая, по здешним меркам, область. Земли Бруттия граничили по суше только с гористой Луканией, со всех остальных сторон они омывались водой Ионического и Тирренского морей, а дальним концом почти упираясь в Сицилию. От крайнего восточного города области Турия до Тарента было рукой подать, — только залив переплыть. Да и по суше не далеко. Похоже, Ганнибал не хотел отпускать своего любимца дальше, чем на полдня пути.
— Вот бы Квинт удивился, — криво усмехнулся Федор, вспомнив ершистого рыбака из Бруттия, вместе с которым делал свои первые шаги по италийской земле в составе римского легиона, — если бы дожил, конечно. Весь его родной Бруттий теперь мой, включая рыбацкие деревеньки. Ну ничего, я о них позабочусь.
Однако это было еще не все. За проливом, на Сицилии, у Федора тоже были земли, отписанные ему еще до похода на Карфаген. Теперь же Ганнибал удвоил их территорию, так что и на густонаселенном острове Федор мог считаться крупным землевладельцем, чье поместье располагалось неподалеку от города Панорма.
Отложив все прочитанные дарственные, Чайка с опаской взялся за последнюю, даже не представляя, что еще приготовил для него Ганнибал. С минуту он сидел на скамье, поглядывая на свернутый и запечатанный папирус и не находя в себе сил его вскрыть. Наконец он все же осмелился сломать печать — собственная область, почти своя страна, у него уже была, чего еще бояться, — и прочел о том, что Ганнибал возвращает Федору Чайке все его владения в Карфагене и прилегавших землях, которыми он пользовался еще во времена власти свергнутого сената. А сверх того, Ганнибал дарил ему три военных корабля — быстроходные триеры — и пять торговых судов, «приписанных» пока к гавани Карфагена. Содержание экипажей и кораблей этого флота теперь полностью лежало на новоиспеченном судовладельце.
— И что мне со всеми этими кораблями и землями делать? — недоумевал новоиспеченный плантатор.
Впрочем, он не зря провел столько лет жизни в самом богатом торговом городе Обитаемого мира среди финикийских купцов, а они были лучшими. Гены жителей Карфагена, возникшего в силу торговой экспансии далекой Финикии, сказывались и на нем, хотя Федор Чайка был рожден очень далеко отсюда.
«Надо будет приказчика толкового разыскать, — вспоминая канувшего в безвестность Акира, заработала его военная голова, обдумывая, как бы использовать с выгодой для семьи свой новый флот, — да людей торговых набрать ему в помощь и подрядить их на какое-нибудь долгое прибыльное дело. Можно масло оливковое возить из Африки и туда что-нибудь полезное завозить, ткани, кувшины или что еще… Хлеб, например, из Скифии, у Иллура покупать по знакомству. Греки, вон, отродясь себя без завоза зерна прокормить не могут. Все в Крым плавают. А мои пять торговых кораблей товаров много смогут перевезти. В придачу с тремя военными можно и целый караван соорудить в далекие земли. Самому-то этим заниматься будет некогда. Воевать надо».
Федор даже позабыл о текущих делах — такие перед ним разворачивались перспективы. Мысленно он уже наладил торговлю с заморскими странами. «Ладно, — одернул он себя, — пора и войной заняться. А война, выходит, все же прибыльное дело, хоть и опасное».
Впрочем, еще некоторое время он посвятил своему новому имуществу, во владение которым еще нужно было вступить, потратив на это массу сил и времени. Рассказав все жене, он неожиданно получил поддержку от Юлии и был тому очень рад. Юлия, у которой была врожденная деловая хватка — все-таки дочь сенатора, — вместе с ним взялась за дело, объехав все города Бруттия, в которых должен был показаться их новых хозяин. Она просто утонула в делах и быстро помогла Федору найти многочисленных помощников среди управленцев, купцов и торговых людей разного сословия. Глядя, как его жена занялась делами, позабыв обо всем, Федор в тайне был рад тому, что она за заботами стала забывать о своих переживаниях в плену и, особенно, о последних днях в Риме. Тогда на ее глазах собственный отец — Марк Клавдий Марцелл — едва не зарезал ее сына. К счастью, Юлия лишилась чувств, не в силах вынести это, и не видела, как Федор был вынужден убить ее отца.
Но Бодастарт все видел. И по его глазам Чайка понял — сын полностью его одобряет. Он был еще мал ростом, но все понимал и ненавидел своего деда, как взрослый человек. Тогда он был похож на затравленного связанного волчонка. Отпусти — укусит. В тот день, поймав его холодный и совсем не детский взгляд, который Бодастарт бросил на тело убитого Марцелла, Федора уверился насчет будущего своего сына. Чайка мгновенно осознал, что Бодастарт не пойдет ни в священники, ни в торговцы, — он будет воином. Как и отец.
Впрочем теперь, оказавшись владельцем небольшой провинции, нескольких городов и собственного флота, Чайка несколько усомнился в своих первоначальных выводах. «Хотя, торговля — та же война, — успокоил он себя. — Поживем, увидим».
Ознакомившись с ресурсами своих городов, Чайка быстро уразумел, что его личный флот в Карфагене это лишь приятное дополнение к колоссальным возможностям, которые перед ним открывались здесь. В Италии и Сицилии. Конечно, Ганнибал возложил на него и все обязанности по управлению землями и сбору налогов с городов, но Федора, перед которым капитулировал даже сам Рим, такая перспектива не пугала. Он был уверен, что справится с управлением Бруттием не хуже самого Ганнибала или кого-нибудь из его знаменитых братьев. Кроме всего остального, на Чайке теперь лежала и обязанность выставлять определенное количество воинов от своей провинции, а также кораблей. Как военных, так и торговых. Ибо все города в его владениях были портами и не самыми мелкими. Чего стоил Регий — одна из ключевых баз военного флота Карфагена, — расположившийся на южной оконечности Италии, аккурат напротив Сицилии. Обычно там находилось не меньше дюжины квинкерем и еще стая из двух десятков триер. Такими силами можно было блокировать пролив между Италией и Сицилией на случай внезапного нападения врагов, причем без помощи Сиракуз.
Флот стоял и в соседних Локрах и даже в Кротоне, но уже всего по несколько кораблей в каждом городе, лишь для охраны своих берегов. Поскольку чуть дальше на восток находился Тарент, в котором тоже имелась внушительная группировка кораблей. Ведь там, как ни крути, находилась столица новой империи. Во всяком случае, за последнее время никакой информации о переносе столицы в другой город или возвращении Ганнибала в Карфаген не поступало. Он по-прежнему обитал в Таренте, там находился его главный штаб, в самом городе и его окрестностях было расквартировано много войск.
Перенос военных действий на новый плацдарм, в близкую Грецию, ничуть не пугал нового тирана. Он привык жить на войне. И похоже, не собирался из-за такого пустяка, как возможность ответного нападения греков по морю, переносить свою ставку вглубь Италии, Карфаген или еще дальше. За морем, в Африке, отлично управлялся его брат Гасдрубал, который после победы над сенатом, восстанавливал и укреплял провинцию, обосновавшись в городе предков. А сам Ганнибал, едва растерзав римские легионы, уже посматривал на восток в сторону Греции.
Несмотря на то что больше всего войск и купцов находилось в Регии, Чайка решил основать свою ставку в Кротоне. Рассудив, что отсюда одинаково близко и до Тарента, и до Регия, то есть почти до Сицилии. Да и городок был потише, чем остальные, хотя укреплен совсем не плохо. Его окружали мощные стены, а сам Кротон стоял на скалистом возвышении. При нападении с моря здесь было легко укрыться или уйти по дороге через горы в Тарент. Едва приняв такое решение, Федор занял один из пустовавших особняков какого-то римского сенатора, с террасы которого открывался отличный вид на море, и начал принимать местных купцов и военных, спешивших теперь к нему в Кротон с донесениями. Юлия поселилась здесь же, последовав за мужем и с легким сердцем оставив Тарент. У нее здесь тоже образовался собственный «штаб» — масса купцов и приказчиков, на которых были возложены заботы о неимоверно разросшемся имуществе семьи Чайки, — прибывали сюда с отчетами или за советом. Юлия взяла на себя все заботы об этом гигантском хозяйстве, окружив себя массой советников, и, надо сказать, неплохо справлялась. Даже флотилию торговых судов она приказала перегнать сюда в Кротон под охраной собственных триер, тотчас по прибытии снарядив их в плавание к берегам Испании за товарами.
Чайка и сам не упускал собственные дела из вида, уделяя им время сразу после государственных, но был рад, что его участие здесь могло сводиться к минимуму. Из сенаторской дочки вышла настоящая «королева», управлявшаяся в своем новом «королевстве» так, словно родилась с короной на голове. И когда пришел час начинать новую войну, и Ганнибал призвал его к себе в Тарент, объявив об этом, Федор мог спокойно оставить Бруттий и не беспокоиться за свои тылы. Поцеловав Юлию и взрослевшего на глазах сына, он отбыл сначала в Тарент, а оттуда в Брундизий, где начал готовить армию к новой экспедиции. За прошедшие после приказа двадцать дней он лишь однажды смог вырваться в Кротон по делам службы. Разделавшись с делами, он, конечно, посетил Юлию, подарившую ему такую жаркую ночь любви, что Чайка до сих пор вспоминал о ней, с тоской поглядывая на прибрежные скалы. Они закрывали от него сейчас далекий Кротон, а Федор словно надеялся разглядеть его с такого расстояния, с грустью понимая, что уже завтра он двинет всю свою армию в поход и не знает, когда вернется домой.
Также не очень радовала его разлука с друзьями. Урбал, проявивший себя хорошим полководцем, остался в Карфагене после его освобождения от власти сената. Он теперь был почти что правой рукой Гасдрубала, и ему прочили большое будущее. Летис, ставший наконец из рядовых героев командиром спейры, служил неподалеку от Тарента. И Федор рассчитывал его взять с собой в новый поход, если его хилиархию не отправят раньше на выполнение другого задания.
Чтобы отогнать эти тоскливые мысли, Федор вернулся с пирса на свой флагманский корабль, уединился в кубрике, навис над картой Греции и погрузился в размышления о предстоящих сражениях. Информации о том, что происходило в Греции, собранной для него шпионами, было столько, что голова отказывалась ее принимать.
Самой потрясающей новостью для Федора, раньше в силу собственных проблем не обращавшего внимания на события, происходившие на Пелопонессе, было то, что случилось на последние пятнадцать лет в Спарте. А эти события заслуживали самого пристального внимания. Ведь именно они заставил Ахейский союз, до того яростно сражавшийся против македонцев «за свободу эллинов», предать свои идеалы и переметнутся на сторону лютых врагов.
Когда Федор узнал, что подвигло ахейских стратегов на такое предательство собственных интересов, то был сильно удивлен, если не сказать потрясен. Он находился в этом времени уже много лет, перенесшись по чьей-то воле в самую гущу событий Второй Пунической войны, лишь недавно закончившейся на его глазах и совсем не так, как писали в учебниках. Он был тому не только сторонним свидетелем, но и самым активным участником. Кто знает, не случись здесь Федора Чайки и Лехи Ларина в самый переломный момент, может все вышло бы иначе. Может и Рим еще стоял бы, гордо потрясая оружием, а не лежал бы теперь холодным пеплом на семи холмах.
Но, как недавно узнал Федор, такой же переломный момент и буквально в то же время случился и для другой, не менее известной в античном мире страны, чем Карфаген. Эта страна называлась Спарта. Превратившись согласно заветам Ликурга[209] в огромный военный лагерь, она не одну сотню лет производила лучших в Греции воинов и наводила ужас на соседей своей военной мощью. Спарта устояла против нашествия персов и даже добилась гегемонии надо всеми греками, унизив Афины. Правда, теперь все эти победы, основанные на заветах Ликурга, были в прошлом. Даже для современной Греции порядки в Спарте, основанные на законах пятисотлетней давности, выглядели архаическими. И ее правители понимали это все лучше и лучше. Держаться бесконечно только на традициях и одной силе гоплитов, пусть и великолепных, но немногочисленных воинов, никак не развивая страну, было невозможно. За последнюю сотню лет Спарта проиграла много сражений, больно ударивших по ее самолюбию. Пелопонесский союз распался, от нее отошла плодородная Мессения, служившая постоянным источником провианта и рабов. Восстания илотов в самой Спарте следовали одно за другим, и вот наконец гром грянул.
Примерно пятнадцать лет назад от того дня, как Федор читал донесения своих шпионов, в Спарте произошел переворот. И все бы выглядело не так страшно для соседей, будь это простая грызня между претендентами на престол. Но спартанский царь Клеомен Третий, взойдя на престол униженной страны повел себя совсем не так, как это делали до него все цари Спарты. Вместо того чтобы защищать незыблемость заветов Ликурга, он в одночасье круто изменил жизнь своих соплеменников, объявив, что Спарта отныне отказывается жить согласно древним традициям, которые связывают ее по рукам и ногам.
Первым делом, пока никто не опомнился, царь приказал перебить всех эфоров, что и было сделано его воинами незамедлительно. Спартанские гоплиты ночью врывались в дома знатных мужей Спарты и убивали их в своих постелях. Наутро страна проснулась другой. Институт власти, сильно урезавший царей в правах и окрепший почти за семьсот лет настолько, что ни один спартанский царь не мог без разрешения эфоров и пальцем двинуть, в одночасье перестал существовать.
Чтобы успокоить разволновавшихся старейшин, не являвшихся эфорами, и простых граждан-землевладельцев, новый царь простил им все долги. А затем Клеомен Третий дошел в своих реформах до такого, отчего вся Греция вздрогнула. Чтобы успокоить илотов, притесняемых сверх меры, и прекратить восстания рабов, царь обещал им в скором времени свободу. Освободить рабов?!!! Это были не просто реформы, это была настоящая революция. Соседи по Пелопонессу в ужасе смотрели на то, как Клеомен высвобождает и накапливает силы своего народа для новой атаки на Грецию. Но не войной были страшны его революционные реформы, а такой же революцией, которая могла разгореться в соседних со Спартой странах, а оттуда распространиться мгновенно, как зараза, по всей Греции. Какой раб будет работать на своего хозяина, если в Спарте им дадут свободу? А в Греции даже самые цивилизованные полисы не могли себе пока позволить обходиться без рабов.
Вот потому-то стратеги Ахейского союза, ближайшие соседи Спарты, не имевшие достаточно сил чтобы сломить ее в одиночку, и продали свою веру в свободу эллинов, обменяв ее на помощь сильной Македонии. Македонский царь Антигон Досон, только и ждавший приглашения, чтобы вторгнуться в Пелопоннес, поддержал ахейцев. Его мощная армия при поддержке ахейцев разбила еще неокрепшую армию Клеомена и восстановила в Спарте старые порядки. Там вновь появились эфоры, и жизнь потекла по-прежнему. Но брожение в Спарте осталось. Слишком уж мощным был шок от первой революции, да и последователи Клеомена также хотели перемен. В Спарте то и дело происходили восстания илотов, обманутых в своих ожиданиях. Их топили в крови. С тех пор прошло пятнадцать лет, и вот к власти вновь пришли приверженцы революционных изменений. Сейчас во главе Спарты стоял тиран Маханид. Шпионы доносили, что он готов вот-вот опять вздыбить страну.
— Ну что же, — выдохнул Федор, закончив читать очередное донесение и прикидывая расстояние от Этолии до Спарты, — я его, конечно, понимаю. Но если этот Маханид задумает встать у меня на пути, придется задушить эти революционные настроения. Ганнибал их тоже вряд ли одобрит. Не время сейчас для революций.

Глава вторая
«Эпир и Акарнания»

Устав читать, Федор отложил папирус и прислушался к звукам, доносившимся снаружи. Там едва затих топот копыт, и громко заржали кони, словно в гавань прибыл большой отряд всадников. Федор озадачился: он никого не ждал. Доблестный Амад — правая рука Магарбала, тот, что командовал тяжелой конницей в африканском походе Федора и участвовал в захвате Карфагена, оставался в Бруттии. Ганнибал решил, что Чайке в этой экспедиции хватит конницы македонцев, создавших ее впервые на греческих землях, а потому достаточно опытных в этом деле. По данным разведки им предстояло иметь дело только с пехотинцами противника, ну, может быть, еще с его флотом. Кроме того, в недалеком будущем ожидался прорыв Иллура со своими всадниками. Поэтому заинтригованный Федор, отложив донесения, вышел из кубрика и по скрипучей лестнице поднялся на палубу квинкеремы.
Пройдя между почтительно расступившимися при его появлении морпехами в синих панцирях и отливавших золотом шлемах, Федор оказался у борта. Оттуда, взявшись за ограждение, Чайка увидел неожиданную картину. Примерно три сотни затянутых в золотую чешую скифских всадников попытались въехать на территорию порта, но были остановлены охраной у ворот. Их никто не ждал и офицер охраны был озадачен не меньше Федора, а потому, выполняя свой долг, остановил эту небольшую армию и собрался доложить командующему о её прибытии. Начальник скифов — рослый русоволосый боец — разразился проклятиями и едва не полез в драку с начальником караула, но Федор вовремя вмешался, узнав предводителя конного воинства.
Словесная перепалка уже входила в завершающую стадию. Скиф, спрыгнув с коня, то и дело хватался за рукоять меча, чтобы побыстрее донести свою мысль о том, что ему нужно во что бы то ни стало проехать в порт, до непонятливого офицера африканских пехотинцев, за спиной которого плотной стеной выстроились солдаты, готовые к драке. Затянутые в чешую всадники тоже напряженно следили за исходом переговоров, сжимая свои длинные копья.
— Спокойнее! — громко произнес Федор, приближаясь к месту событий сквозь расступившихся бойцов, — мы же все-таки союзники.
— Они хотят проехать к вашему кораблю, — сообщил офицер охраны, на лице которого отразилось явное облегчение, оттого что главнокомандующий сам появился в том месте, где больше всего был сейчас нужен, — но у них нет никаких разрешительных бумаг.
— Ничего, — обескуражил его Федор, — за этих бойцов я поручусь сам. Можете пропустить. Пусть проедут на пристань и подождут моих распоряжений.
Пехотинцы, подчиняясь приказу, нехотя расступились, пропуская всадников. А Федор, улыбнувшись, обнял их предводителя.
— Ты как здесь оказался? — все-таки спросил он, отводя его чуть в сторону, — вот уж не чаял тебя так скоро увидеть.
— Да понимаешь, — словно извиняясь, ответил Леха, посмотрев на своего боевого друга. — Я уже проскакал почти до самого Истра, но там повстречал запоздавших гонцов от Иллура ко мне. Прочел весточку и сразу назад повернул.
— Да ну, — удивился Федор, подбоченясь, — и что пишет ваш доблестный царь, если не секрет, конечно?
— Не секрет, — с радостью поведал Леха, рассматривая гавань, в которой кипела жизнь. — Иллур пишет, что после падения Рима я должен еще некоторое время здесь остаться. В вашем распоряжении, так сказать. Мол, грядет новая война с греками, но там он и сам справится без меня. А я чтобы здесь остался, вам помогал и ему сообщал, по мере сил, как дела. Встретимся, мол, уже в Греции.
— Да как же он без тебя управится? — не удержался от ерничества Федор, разглядывая запыхавшегося от долгой скачки друга.
— Как-нибудь разберется, — на полном серьезе ответил Ларин, — не впервой. А я вот, как получил приказ, разузнал, где ты и сразу сюда.
— Ясно, — ухмыльнулся Федор, — значит, Ганнибал не в курсе.
Он помолчал немного и вновь улыбнулся, скользнув взглядом по бесконечной веренице грузчиков, что словно муравьи втаскивали тюки со снаряжением и провиантом на пришвартованные корабли, от которых было тесно в гавани Брундизия. Корпуса грузовых и военных судов заполнили все обозримое пространство. По пирсам постоянно перемещались колонны солдат. Суматоха стояла страшная.
— Ну, триста скифов, это грозная сила, — пошутил Федор, оглядывая, словно сросшихся с конями бойцов, что стройными рядами маячили сейчас у кромки пирса, мешая нормальному перемещению грузов, — без них мы никак не справимся.
— Кончай хохмить, сержант, — усмехнулся наконец и Леха Ларин, хлопнув его по плечу, — скажи лучше, что мне делать? Назад что ли ехать? Вижу, не особо меня тут и ждали.
Федор призадумался. Дело выходило тонкое, дипломатическое. Он не царь, чтобы такие вопросы решать. Но ожидать разрешения от Ганнибала тоже времени не было. Леха умудрился появиться буквально накануне отплытия. А Тарент хоть и недалеко, да только Ганнибал уехал из него недавно лично проверять свои прибрежные крепости, что отстраивалась после войны заново вдоль побережья римской Апулии, и вернется только дня через три. Ситуация получалась патовая. «Придется брать ответственность на себя, — пришел к выводу Федор и, слегка прищурившись, посмотрел на друга, — если что не так, голову с меня снимут. Но скифы нам союзники. Семь бед, один ответ».
— Пойдешь со мной греков бить? — заявил он, закончив размышления.
— Да хоть к черту на рога, сержант, — улыбнулся Леха, — ты же знаешь. Лишь бы без дела не сидеть.
— Ну что же, — проговорил Федор, вновь разглядывая свою флотилию, — явился ты, конечно, вовремя. Завтра мы отплываем. Придется поискать еще один свободный корабль. А то и два, коней-то ваших тоже надо куда-то девать.
— Надо, — подтвердил Леха, бросив косой взгляд на начальника караула и его солдат, находившихся поблизости, — мы же не пехота какая-нибудь.
Приняв решение, Федор начал действовать. Он подозвал к себе другого офицера, что командовал погрузкой на квинкеремы, и, расспросив его, узнал все необходимое. После чего вернулся к разговорам с Лехой.
— Значит так, тебе крупно повезло, — начал он.
— А я вообще везучий, — перебил его предводитель скифов.
— Короче, — с нажимом в голосе объявил Федор. — Лошадей отведете на грузовой корабль, вон туда… а сами поднимайтесь вон на ту квинкерему, она еще свободна. Капитана я предупрежу. Кельты что-то запаздывают, так что сначала вас перевезут, а потом за ними вернутся.
— Все понял, — едва не откозырял Леха, — значит, я снова в деле.
— Как выгрузимся на берег, поступаешь в мое распоряжение, — закончил командующий экспедиционным корпусом напутственную речь, — будешь моим… стратегическим резервом.
— Конечно буду, командир, — просиял Ларин, — базара нет.
Когда бородатые всадники золотистой струйкой утекли в указанном направлении, Федор ощутил какое-то удовлетворение. Македонская конница, это хорошо. Но, размышляя о предстоящем сражении, Федор, конечно, предпочел бы видеть в этом качестве скифов. Но Ганнибал ничего другого ему не предоставил, решив, что македонцев хватит с лихвой. А тут, на тебе, скифы сами объявились, откуда не ждали. Конечно, триста человек вряд ли смогут решить исход войны, но на исход одного сражения вполне способны повлиять.
— Мы не римляне, — пробормотал Федор, направляясь к своему кораблю, — но теперь у меня личных всадников на целый легион[210], не считая македонцев.
Весь остаток дня погрузка шла полным ходом. А под вечер, когда все уже было готово и войско распределено по кораблям, появились опоздавшие кельты. Ларин встретился с их вождем по имени Нордмар, рослым воином, на обнаженной груди которого блестела золотая торква. Кельт был облачен в шкуру и легко поигрывал массивным боевым топором, снесшим, надо полагать, не одну римскую голову. Выяснив, почему опоздало его войско, — оказалось, что кельты как раз выбирали нового вождя племени, — Федор сообщил ему о завтрашнем отплытии и о том, что ему придется обождать пару дней, пока за ним вернутся корабли.
Кельт не стал поднимать шума, а приказал своим воинам разбить лагерь вблизи гавани, запалить костры и заняться приготовлением ужина. Тем же вечером, накануне отплытия, Федор мог наблюдать с палубы своего корабля, что кельты устроили настоящий праздник и массовую попойку. Видимо, вождь не успел как следует отпраздновать свое вступление в должность. «Ну и хорошо, — решил про себя Федор, разглядывая огни, песни и пляски на берегу, — главное, что возмущаться не стал. А то от этих ребят можно всего ожидать».
После победы над Римом Ганнибал отдал всю северную Италию, где издавна проживали кельтские племена, в их вечное владение, присовокупив к ним еще ряд земель у Адриатического побережья, примыкавших к дельте реки По. Кельты по-прежнему составляли большую часть наемников, верой и правдой служивших вождю Карфагена, но в этой экспедиции Ганнибал почему-то решил обойтись их минимальным количеством, положившись на своих африканцев и македонцев. Однако Федор ни минуты не сомневался — случись затяжная война, и долина реки По станет исправно поставлять воинов в армию Ганнибала в огромных количествах. Успокоившись насчет кельтов и отдав необходимые распоряжения начальнику порта, он отправился спать.
На следующее утро они вышли в море. Плыть до намеченной цели было не больше двух дней. А при попутном ветре и того меньше. Теперь, после победы над Римом, в плавании по Адриатике приходилось бояться только непогоды и острых рифов, а вовсе не римского флота. У греков из Этолийского союза, конечно, был флот. Но, по сравнению с объединенными силами македонцев, ахейцев, Карфагена и Сиракуз, он был невелик. Афинские эскадры пока в расчет не принимались. Официально эта война к ним не имела никакого отношения, и появления афинян в Адриатике никто не ждал. Впрочем, Федор этому только был рад. Пресловутая разобщенность греков всегда играла завоевателям только на руку. Но, на всякий случай, в море уже давно несла патрульную службу эскадра Сиракуз и македонского флота.
За день и ночь в море его флот прошел немалое расстояние, миновав огромный остров Керкиру. Повернув вскоре на юг, караван направился дальше вдоль берегов Эпира к острову Левкада, что поднимался из воды вблизи берегов Акарнании. Эти сутки не принесли плохих новостей. Ветер был попутным, но не сильным.
Согласно тайной договоренности между Ганнибалом и Филиппом, местом высадки экспедиционного корпуса Чайки был выбран протяженный и почти закрытый со всех сторон залив. Одно составлявшее его побережье принадлежало некогда Эпиру, а другое, начинавшееся почти сразу за островом Левкада, считалось землей Акарнании. Повсюду сейчас здесь располагались войска Филиппа, так что высадка должна была пройти без проблем. Рассматривался, конечно, и вариант удара с ходу, то есть проникновение в Коринфский залив и высадка морского десанта непосредственно на берега Этолии, вблизи которых находились упоминаемые в местных мифах города Плеврон и Калидон, с последующим маршем к столице. Но Федор от этого отказался. Там можно было ожидать нападения этолийского флота, который мог осложнить десантную операцию и привести к ненужным потерям. Чайка предпочел спокойную высадку и мощную наземную операцию. А флот никуда не денется, если лишить его наземных баз. Кроме того, нужно было чем-то озадачить ахейских стратегов, чьи земли находились аккурат на другом берегу залива, напротив Этолии. Не преподносить же им победу на блюдечке. Федор вообще не понимал, как объяснить своим скифским союзникам, что вместо одного «грека» Филиппа, им вскоре предстояло дружить сразу с несколькими полисами из Ахейского союза, вместо того, чтобы просто вырубить оставшихся греков под корень. Иллур вообще мог этого не понять. Он и Филиппа-то еле терпел, для дела. Вот Чайка и решил по прибытии дать ахейцам задание терзать прибрежные земли этолийцев кораблями Ахейского союза, а свои поберечь. Еще пригодятся. От этих сражений ахейцы станут слабее, что тоже на руку наместнику Ганнибала. Мало ли как жизнь повернется.
Между Филиппом и Ганнибалом была договоренность, что наземной операцией командует македонский царь, используя войско Чайки, но в деле использования союзного флота Федор мог принимать самостоятельные решения.
К исходу второго дня они были уже вблизи острова Левкада. Окончание плавания также проходило без сюрпризов. Лишь однажды на горизонте показались неизвестные военные корабли. Федор отдал приказ готовиться к бою, но к счастью его караван повстречался с эскадрой Евсида из Сиракуз, сообщившей, что этолийские корабли не рискуют показываться в этой части Адриатики, предпочитая стеречь собственное побережье.
— Ну и хорошо, — довольно ухмыльнулся Федор, попрощавшись с Евсидом, и скользнув взглядом по бесконечной веренице собственных судов, — а мы туда и не пойдем. Решим все на суше.
Кода они подошли еще ближе к берегам Эпира, Федор, разглядывая проплывавшие мимо рыбацкие деревеньки и небольшие города, вспомнил легенду о том, что именно Эпир был прародиной греческих племён, откуда они расселились по всей материковой Греции и островам Эгейского моря.
Однако сами греки эту в эту легенду не верили и македонцев даже за эллинов почему-то не считали. Так, совершено отдельный народ, проживающий по соседству. В Эпире, находившемся сейчас под властью Македонии, греки-эллины жили лишь на побережье несколькими колониями. В центре страны в Додоне находилось, правда, известное греческое святилище, оракул Зевса. Но этим присутствие эллинов и ограничивалось.
Мало кто в Италии и Карфагене не слышал о знаменитом царе Эпира, по имени Пирр, пытавшемся захватить Рим. Но это было уже в прошлом. Поговаривали, что Пирр хотел быть похожим на Александра Македонского, решив проложить столь же победоносный путь, но в другую сторону, на запад, захватив Рим и все остальные земли до Мелькартовых столпов. Теперь же все эти земли отошли Карфагену, включая Рим. Но за попытку Федор был ему даже признателен. В той экспедиции слоны Пирра потоптали немало римлян.
Из местного царского рода происходила и мать Александра Македонского Олимпиада, внушившая своему сыну мысль о том, что он должен захватить полмира. Александр наставления матери исполнил, захватив половину известного грекам мира, пройдя от Греции до Индии, и вернувшись в Вавилон, умер, не оставив завещания. А его ближайшие помощники-диадохи поделили между собой его наследство на несколько частей. Впрочем, в деле о наследстве Александра осталось несколько спорных моментов, которые диадохи и их потомки не могли решить до сих пор. Поэтому война на побережье Эгейского моря, Финикии, в Сирии и Египте то и дело вспыхивала и разгоралась вновь. «Впрочем, — Чайка вернул из полета и придал своим мыслям нужное направление, — так далеко нам пока не надо. У нас есть дела и поближе».
Слегка отдохнув и перекусив, Федор поднялся на палубу своей квинкеремы, которая уже входила в залив. Морпехи в синих панцирях столпились вдоль ограждений, наблюдая за сужавшимися берегами. На носу мощного корабля Федор заметил группу из трех офицеров, плывших вместе с ним в этот поход. Они что-то обсуждали, и оживленно жестикулировали, показывая на проплывавшие мимо горы. Один из них был капитаном корабля, впервые узнавшим Чайку перед этим плаванием. Зато двух других командир экспедиционного корпуса знал давно. Одного звали Кумах, это был рослый, крепкосбитый воин, командир африканских пехотинцев, который прошел вместе с Чайкой весь поход сквозь жаркую Нумидию к Карфагену. А второго бойца, также отличавшегося выдающимся ростом и силой, звали Бейда. Он в том же походе заведовал осадным обозом. Обоих Федор взял с собой и в этот поход. Добираться предстояло не так далеко, как в прошлый раз, да и новое дело особых вопросов у Чайки не вызывало, но все же хотелось иметь проверенных командиров под рукой. Интуиция подсказывала новому наместнику Бруттия, что с греками надо держать ухо востро. Особенно с союзниками.
Он с удовольствием взял бы с собой еще двоих старых друзей по оружию, с которыми начинал службу, — Урбала и Летиса. Но Урбал служил сейчас в Карфагене, при штабе Гасдрубала. А вот Летиса Федор все-таки выписал в это предприятие. В последний момент он договорился о придании его экспедиционному корпусу хилиархии, в которой служил его друг. Так что здоровяк плыл сейчас на корабле тем же курсом и, возможно, еще даже не догадывался, по чьей милости он здесь оказался. Федор еще ни разу не виделся с другом, а лишь собирался сделать это по прибытии на место.
— О чем спорите? — поинтересовался Чайка, обойдя установленную на палубе баллисту и приблизившись к офицерам.
— Мы не спорим, — ответил за всех Бейда, — просто мы с Кумахом никогда не бывали в этих местах, вот капитан и рассказывает нам, что за земли перед нами. Получается, что слева от нас Эпир, а по правому борту какая-то Акарнания.
Федор присмотрелся к пейзажу — поросшие лесом горы все теснее сжимали протяженный залив, в который втянулся уже весь караван, замыкавшийся транспортными судами. Справа по борту за кормой остался большой горбатый остров, отделенный еще одним проливом от материка. Впереди по тому же борту показался городок, несколько десятков дворов, рассеянных по склону.
— Получается так, — подтвердил он слова капитана, и, припомнив карту, добавил, — а это, вероятно, Анакторий. Значит, скоро будем на месте.
— Странные у этих греков названия, — пробормотал Кумах, разглядывая приближавшийся городок, — да и сами они…
Он не договорил, умолкнув на полуслове, словно вдруг забыл то, о чем хотел сказать.
Тем временем флагман миновал Анакторий, раскинувшийся на мысу, по обе его стороны. Берега вновь стали расходиться и взорам карфагенян открылся обширный залив у входа в который они увидели эскадру из дюжины кораблей. На мгновение все напряглись, словно ждали, что это будут этолийцы. Но капитан, присмотревшись, успокоил Федора и остальных.
— Это македонская эскадра, — заявил он, — похоже, нас ожидает.
Македонцы проводили караван к месту назначения. Еще до темноты флот Чайки, преодолел залив и приблизился к берегу, но пристал не сразу. В дельте реки, впадавшей в этот залив, обнаружился неплохо оборудованный порт. Неподалеку на холме стоял городок со странным названием Аргос Амфилохийский, название которого Федору что-то напоминало, но лоцманы Филиппа повели караван карфагенян дальше, вверх по реке. Наконец, когда сумерки уже начали сгущаться, они достигли места высадки, высокого берега, на котором были оборудованы многочисленные пирсы. Дальше река резко мелела, и путь на квинкеремах вообще был невозможен.
— Где же это мы оказались? — подумал Федор вслух, слегка озадачившись, — уж не Ахелой[211] ли это уже? Тогда этолийцы отсюда уже в двух шагах.
На всякий случай, он приказал своим командирам смотреть в оба. Но, к счастью, Чайка ошибся в своих опасениях. Сойдя по сходням вместе с Бейдой и Кумахом на берег, Федор получил все необходимые разъяснения от македонского офицера, встречавшего прибывший караван вместе с отрядом из сотни тяжеловооруженных всадников. Десяток из них держал факелы.
— Царь Филипп приветствует в твоем лице Ганнибала, Федор Чайка, — высокопарно поприветствовал его спешившийся македонец, облаченный в дорогой доспех, на медных боках которого играли отсветы факелов, — меня зовут Демофонт.
Услышав такое приветствие, Федору показалось, что его даже оскорбили, но Чайка не стал раздувать дипломатический скандал. Не торопясь он поправил шлем на голове и фалькату на поясе, ответив попроще и сразу переходя к делу.
— Я, Федор Чайка, рад приветствовать посланцев царя Филиппа от лица Ганнибала и от себя лично. Мы плыли дольше, чем я ожидал. Где сейчас находится царь, и где я могу разместить своих солдат на ночлег?
Федор перевел взгляд с македонцев на строения, видневшиеся за их спинами. На высоком каменистом берегу не было никакого поселения, если не считать военного лагеря. Да и тот, судя по всему, оборудован был здесь совсем недавно. Главным его достоинством было, на взгляд Федора, то, что лагерь был очень большим и способен был принять почти всех его солдат. Возможно, он и был построен специально для приема подкреплений от союзников, как перевалочный, в расчете на то, что еще не единожды этим путем они будут прибывать в Грецию. Посланник Филиппа подтвердил его догадки.
— Ты можешь разместить на ночлег всех своих солдат в этом лагере, там есть все необходимое, — ответил Демофонт и добавил, — но царь Филипп хотел видеть тебя как можно быстрее у себя в лагере, что возле Страта в Акарнании.
— Это далеко? — поинтересовался Федор, без особого энтузиазма глядя на быстро сгущавшиеся сумерки.
— К утру будем на месте, — пообещал Демофонт.
Скакать куда-то на ночь глядя по приграничному району, да еще без собственной охраны, ему совершенно не хотелось. «У меня же скифы есть, — вспомнил он с облегчением, но желания немедленно увидеться с Филиппом все равно не возникло, — хоть он царь, но пусть подождет немного. Мы тоже кое-чего стоим».
— Я должен сначала проследить за разгрузкой кораблей и разместить своих людей, — принял решение Федор, — передайте царю, что завтра утром, я прибуду к нему, как только буду готов.
Нельзя сказать, что Демофонту понравились слова командира экспедиционного корпуса, отказавшего царю в немедленном исполнении его воли, но ничего поделать он не мог, а потому смирился. Правда, скрипнув зубами.
— Хорошо, — нехотя кивнул посланник, — тогда мы останемся здесь и подождем тебя до утра. Все равно твои воины не знают дороги.
— Это подойдет, — согласился Федор, — я приступаю к разгрузке армии. А то мои слоны уже измучились от морского путешествия. Того и гляди, начнут буйствовать, а это нам совершенно не нужно.
— Много у вас слонов? — заинтересовался посланник царя, уже занесший ногу, чтобы взобраться в седло.
— Хватит, чтобы проучить этолийцев, — подпустил туману Федор, не желая ни хвастать, ни сдавать сразу всех козырей. Пусть помучаются. Пока союзники вели себя слишком заносчиво, чем только раздражали командира экспедиционного корпуса.
«Ох, и помпезные же эти македонцы, — продолжал составлять мнение о союзниках Федор, рассматривая Демофонта и его свиту в раззолоченных доспехах, — словно не на войну, а на парад собрались».
Неожиданно со стороны дальних кораблей, где уже началась разгрузка, послышался конский топот, и к месту встречи с македонцами прискакало несколько всадников в скифских доспехах. В огне факелов возник силуэт лихого кавалериста Лехи Ларина и еще пятерых бородатых копьеносцев. Ларин взлетел на высокий берег первым и осадил своего скакуна, едва не врезавшись в дородного коня Демофонта. Македонцы от такой неожиданности чуть не схватились за мечи — они знали, что у Федора не было конницы, — но, разглядев знакомые доспехи скифов, немного успокоились. И все же в воздухе опять запахло международным конфликтом. «Ну, Леха, — мысленно пожурил друга Федор, — не может без выкрутасов».
Однако не только македонцы были удивлены неожиданным появлением скифов. Сам Ларин, похоже, был поражен не меньше. Особенно, когда узнал офицера, бывшего у македонцев за главного.
— Здорово, друг Демофонт, — чуть не крикнул он, выпрямляясь в седле, — ты ли это? Жив еще, значит. Не убили тебя дарданы[212] тогда в горах.
— Жив, — нехотя признал Ларина напыщенный македонец, по лицу которого было видно, что он совсем не рад этой встрече.
— И я жив, как видишь, — продолжил беседу Ларин, ничуть не смущаясь, что встрял в разговор двух царских посланников, — значит, снова вместе повоюем!
Македонец кивнул Федору и, не говоря больше не слова, развернул коня в сторону лагеря. Отряд тяжеловооруженных воинов направился за ним.
— Вы что знакомы? — настал черед Федора удивляться.
— Виделись пару раз, — усмехнулся Ларин, провожая взглядом отряд македонцев, — когда с Иллуром впервые в Эпирских горах оказались.
— Тогда бери своих всадников, и отправляйтесь за ними следом, — приказал Федор, — сегодня мы ночуем в этом лагере. А завтра на рассвете снова в путь.

Глава третья
«Река Ахелой»

Однако все произошло не так быстро, как того хотел Федор Чайка. Осмотрев лагерь вместе с Демофонтом, он нашел его вполне добротным и разместил своих людей на ночлег. Впрочем, это касалось лишь воинов, которые смогли сойти с кораблей за несколько прошедших часов с момента прибытия. Это была треть пехоты и скифы, получившие своих лошадей. Но артиллерия и припасы все еще оставались на судах. Разгрузка затянулась. Посреди ночи Федор вновь вернулся на берег, выслушал доклады Кумаха и Бейды, и понял, что к рассвету его армия еще не будет готова выступить в путь. Впрочем, ничего другого он и не ожидал, погрузка в Брундизии тоже заняла не одну ночь. Приказав своим помощникам продолжать без него, Чайка вернулся в лагерь и разыскал Ларина, которого поселил неподалеку от своего шатра. Бравый конник уже вовсю дрых, не обращая внимания на царивший в лагере шум, справедливо рассудив, что ночь коротка, и если понадобятся его услуги, он об этом узнает.
Федор миновал охранение из ординарцев Лехи, знавшее теперь его в лицо, и приказал им разбудить своего начальника.
— Утром со мной поедешь, — сообщил Федор заспанному другу, когда тот вышел из барака, где помещались скифы с лошадьми, почесывая бороду, — к царю Филиппу в гости. Больше у меня конницы нет, с пехотинцами я за Демофонтом не поспею, а одному ехать не солидно.
— И то верно, — кивнул Леха, широко зевнув.
— На рассвете будь готов вместе со своими орлами, — закончил напутствия Федор, вставая.
— Воевать поедем или так? — поинтересовался Леха, потягиваясь.
— С царем повидаться, — ответил Федор, пожав плечами, — а там видно будет. Разгрузка все равно к утру не закончится.
Ларин кивнул и отправился обратно спать. Выходя, Федор услышал, как тот отдает короткие приказания. Чайка взглянул на небо, которое было затянуто темными облаками, скрывавшими Луну, и решил не терять больше время. «Надо и мне поспать, — решил командующий экспедиционным корпусом, — завтра, похоже, будет длинный день. А с караваном и без меня разберутся». С тем и вернулся в свой шатер, окруженный морпехами с корабля, составлявшими его личную охрану в этом походе. Помощники Федора оставались на берегу, откуда непрерывно в лагерь тянулся поток военных грузов. Когда Чайка укладывался на помпезную скамью, обтянутую тканью и набитую пухом, — мебель в его шатре, надо признать, была шикарной, и самого Ганнибала принять не стыдно, — до него донесся рев слонов. Это дошла очередь до «боевых машин» Исмека, которым был приготовлен отдельных загон в этом обширном лагере.
Демофонт сообщил, что противник от лагеря далеко, поэтому опасаться нападения не стоит, повсюду войска Филиппа. Но Чайка на всякий случай велел выставить охранение на стенах, усилив небольшой македонский отряд, имевшийся в лагере перед их приходом. Разъезды из скифов, впрочем, не стал рассылать по окрестностям, решив хоть немного поверить на слово македонцам. С тем и заснул, сняв доспехи.
Остаток ночи пролетел мгновенно, Чайке даже показалось, что он едва успел сомкнуть глаза, как наступил рассвет. Впрочем, выспался он прекрасно. Закаленный организм, привыкший по армейской привычке использовать для сна любой отпущенный судьбой промежуток времени, был доволен. Некоторое время Федор лежал, прислушиваясь к звукам лагеря и слегка потягиваясь. Но как ни хороша была мягкая скамья, а дела государственной важности требовали оторвать от нее свое расслабленное тело. День уже разгорался.
Федор рывком сел, опустил ноги на ковер, валявшийся на полу, — македонцы не поскупились, — дотянулся до кувшина с водой, стоявшего на столике, и плеснул себе в лицо для бодрости. Затем встал, кликнул ординарца и оделся.
Перекусив тем, что еще вчера приготовлено для него на отдельном столике в шатре, — холодным мясом с овощами, сыром и хлебом, — Федор вышел на свет. Окинув взглядом окрестности лагеря, остался доволен. Повсюду кипела работа. Разгрузка артиллерии и припасов ни на минуту не прерывалась. Тюки сносили в бараки на дальнем конце лагеря, а походную артиллерию в разобранном виде разгружали неподалеку от шатра Чайки. Со своего места он мог наблюдать за ходом сборочных работ. Мастера-инженеры в серых хитонах начали сборку орудий, доставленных ночью, и пять баллист уже красовалось у входа в барак. Ядра и дротики для метания сносили в соседний барак. Походная кухня работала без нареканий, и солдаты, свободные от караульной службы, как раз принимали пищу. Тут македонцы тоже оказали услугу Федору, ускорив процесс, хотя у него и своих поваров хватало. «Пошло дело, — решил Чайка, выходя в сопровождении пятерых морпехов на берег, — может не такой уж Филипп и плохой союзник. А что до помпезности, так у каждого, как говорится, свои недостатки».
Берег был все так же заполнен народом, занятым переноской грузов, как и ночью. Повстречавшись вскоре с Бейдой, Федор выслушал доклад о том, что осадный обоз выгружен только на треть.
— Продолжай, — приказал Федор, — но надо поторапливаться. Я сейчас уеду к македонцам на денек. Надеюсь, к вечеру вернусь. И что за новости привезу, неизвестно.
— Я ускорю дело с выгрузкой, — кивнул смуглолицый Бейда, — но инженерам нужно еще собрать повозки для баллист и остальных машин. Думаю, на все еще пара дней уйдет.
— Хорошо, — кивнул Федор, переходя дальше по берегу, — и все же поторопись.
Грузовые суда, на которых везли слонов, были пусты. Всего у Чайки было в этой экспедиции десять слонов. Не так чтобы много, но в качестве ударной силы для разгрома одного войска вполне достаточно. Слишком долго Федор воевать не собирался. Пока он продвигался вдоль строя кораблей, знакомясь с положением дел, его нагнал Исмек и подтвердил, что со слонами все в полном порядке. Все перенесли плавание спокойно и сейчас отдыхают. За ними хорошо присматривают, корм македонцы тоже предоставили хороший.
«Да, не может без нас Филипп, — резюмировал свои наблюдения Чайка, — силенок не хватает на всю Грецию. Очень хочет, чтобы мы за него повоевали с этими этолийцами. По всему видно».
— Молодец, — похвалил широкоплечего ливийца Федор, — отправляйся к своим слонам и позаботься, чтобы они и дальше были в полном порядке. Скоро, чует мое сердце, они нам сослужат хорошую службу.
Довольный похвалой, Исмек удалился в лагерь. А его место занял появившийся, словно из-под земли, Кумах.
— Вся пехота на берегу, — сообщил военачальник, затянутый в коричневые доспехи из кожи и металла, придерживая ножны фалькаты, — можем выступать хоть сейчас.
— Сейчас рановато, — осадил его прыть Федор, осматривая дальний берег реки, поросший лесом, — обоз еще не готов.
Помолчав немного, он добавил, вспомнив о кельтах Нордмара.
— Раз ты освободил корабли, отправь немедленно несколько грузовых и пару квинкерем для охраны за кельтами в Брундизий. А то они там сопьются на радостях, решив, что о них позабыли.
— Будет сделано, — слегка поклонился Кумах, на шлеме которого заиграло солнце.
Федор помолчал некоторое время, предавшись размышлениям и почесывая бороду.
— Не меньше трех дней, как ни крути, уйдет еще на общий сбор и приготовления, — проговорил он вслух, словно беседуя сам с собой, — ну теперь мне все ясно. Можно и к Филиппу в гости пожаловать. Где там мои македонские проводники?
Он обернулся и заметил отряд помпезной конницы, уже ожидавший его у главных ворот лагеря. Чуть в стороне восседали на конях триста скифов Лехи Ларина, подавляя своей численностью македонский эскорт. «Демофонт будет вряд ли доволен, но так-то оно лучше", — решил Федор, направляясь неспешным шагом обратно к лагерю.
— Царь ждет тебя, — напомнил Демофонт.
Когда Чайка поравнялся с конями македонцев, посланник Филиппа с неудовольствием посмотрел в сторону скифского отряда сопровождения.
— Тогда поехали, — спокойно ответил ему Федор, взбираясь на подведенного ему одним из македонцев скакуна с богато отделанным седлом, — не будем заставлять Филиппа ждать сверх меры, мы и так уже задержались.
Оказавшись в седле, Федор сделал знак Ларину следовать за ними.
— Это моя охрана, она поедет с нами, — пояснил Чайка македонскому посланнику.
— Разве недостаточно моего отряда? — обиделся Демофонт. — Здешние земли не опасны.
— Конечно, — подтвердил Федор, дергая поводья и вновь осматривая отряд македонцев, в котором насчитывалось не больше пятидесяти человек, — но граница Этолии рядом. Кто знает, на что способны ее стратеги. А я уверен, они уже знают, что мы здесь.
— Тебе ничего не угрожает, пока я рядом, — произнес с плохо скрываемым раздражением Демофонт, не спешивший на сей раз бросать своего коня вскачь.
— Благодарю, — едва сдержался, чтобы не усмехнуться Федор, — но я привык отвечать сам за свою безопасность. Я верю в силу армии царя Филиппа, но я ведь не беру с собой всю свою. Это лишь небольшой отряд. На всякий случай.
Демофонт скрипнул зубами, поняв, что Чайку не переубедить, и дернул поводья.
— Едем.
Федор устремился вместе с ним по небольшой дороге, скорее напоминавшей тропинку. Эта дорога вела вдоль берега через подъемный мосток и, спустя десяток стадий, скрывалась в лесу, который подступал к узкому руслу реки. Проезжая мимо, Федор лишний раз убедился, что плыть по нему дальше на больших кораблях было невозможно, только на биремах. Но спустя полчаса скачки вдоль реки понял, что и биремы пройдут недалеко. Река очень скоро превращалась почти что в ручеек, начинавший свое течение в предгорьях. Конечный пункт плавания каравана Чайки был выбран македонцами не случайно. Федор даже мысленно похвалил стратегов Филиппа. Лагерь в этом месте был действительно нужен — он запирал водный путь, по которому можно было легко доставлять подкрепления из тыловых областей к месту боевых действий. Он стоял на высоком берегу, окруженный частоколом. С двух сторон лагерь огибал приток реки, служивший естественным рвом, а прямо перед воротами расстилалось небольшое озеро — еще она естественная преграда. В общем, местность была использована отлично. Царь Македонии постарался защитить свои коммуникации на случай длительных боевых действий.
Втянувшись в лес, они скакали примерно часа два. Впереди македонский отряд и Федор, а позади три сотни скифов. Демофонт не высылал перед собой никакого авангарда, давая понять Чайке, что тот ошибся, взяв с собой большую охрану, и тем оскорбил недоверием царя. Но Федор делал вид, что ничего не замечает, хотя и озирался по сторонам, — лес был довольно дремучий, а дорога узкой.
Вскоре местность стала более холмистой, а путь заметно круче. Дорога превратилась в тропу. Они уже давно отвернули от реки и теперь въехали в предгорья, петляя по серпантину. Несмотря на уверения Демофонта о полной безопасности, Федора не оставляло напряжение — места для засад было хоть отбавляй. Перед самой вершиной скалистого холма, на который они сейчас медленно взбирались, отряд так сильно растянулся, что всадники ехали по одному, зигзагами поднимаясь наверх.
«И он собирался скакать здесь ночью? — со смешанными чувствами посматривал Федор в спину Демофонта, ехавшего чуть впереди, — он либо глупец, либо совершенно безрассуден, что впрочем, почти одно и то же».
В третий вариант, полную безопасность здешних путей, Чайка почему-то упорно не верил. К счастью подъем, над которым нависало несколько очень удобных для засады лучников скал, скоро кончился и они выехали на вершину холма. Никаких нападений не случилось.
— Где ждет нас Филипп? — уточнил Чайка, когда они остановили коней, чтобы подождать остальных. Он использовал эту возможность для того, чтобы осмотреться.
— Царь стоит лагерем у города Страт в Акарнании, — нехотя пояснил Демофонт, тоже смотря вперед, — там сейчас ставка Филиппа Македонского, куда он отошел после сражения за рекой Архелон с этолийцами.
На вершине холма леса росло меньше, и перед ними открывалась довольно протяженная панорама. Дальше путь лежал вниз, в холмистую долину, залитую светом солнца, по дну которой протекала довольно широкая река. Со своего места Федор определил, что она хоть и широка, но не слишком глубока. Он насчитал, по меньшей мере, три брода. Кроме того, там, где река изгибалась и сужалась, также торчали скалистые уступы, в складках которых вполне можно был разместить лучников и пращников, способных поражать живую силу противника на соседнем берегу, оставаясь вне досягаемости. «Будь я на месте этолийцев, — поймал себя на мысли Чайка, — обязательно устроил бы засаду где-нибудь здесь».
— Что это за река? — спросил Федор.
— Ахелой, — ответил македонец после длинной паузы.
— Мы будем ее переходить?
— Нет, — сообщил Демофонт, — наш путь лежит по правому берегу, вдоль реки, а затем мы уйдем опять в лес. Страт находится там.
— Значит, вся Акарнания лежит справа, — словно запоминая услышанное, проговорил вслух командир экспедиционного корпуса, — а Этолия слева?
Демофонт молча кивнул.
Чайка перевел взгляд на левый берег реки Ахелой. Там, вдалеке, невысокие коричнево-желтые горы и холмы заканчивались, постепенно переходя в равнину. Зато высокие горные массивы лежали слева у истоков этой реки. К счастью они шли не туда. «Получается, как минимум треть Этолии покрывают горы, — размышлял Федор, прикрыв глаза ладонью от солнца, и прикидывая где лучше биться с противником, — а половину равнина».
— Нам пора, — сказал македонец, когда весь его отряд был на вершине, — царь ждет.
Федор тронул своего коня, следом за Демофонтом, лишь дождавшись пока на вершине холма появится Ларин с первыми скифами, у каждого из которых кроме копья в руке, к седлу был приторочен колчан со стрелами, а за спиной имелся крепкий лук.
— Смотри в оба, — приказал ему Федор, — на этой реке масса бродов, а на другом берегу враги. Мало ли что.
— Не боись, командир, — успокоил его Ларин, — не подведем.
И пригнувшись к гриве лошади, добавил, покосившись на македонцев, уже спускавшихся вниз по склону.
— Может с нами поедешь?
Федор отрицательно мотнул головой и еще раз проговорив «Смотри в оба», ускакал вперед, догнав Демофонта уже у подножия холма. Вскоре дорога вышла из леса на открытый берег и заструилась вдоль него, повторяя изгибы. Справа был лес, слева вода. Но леса Федор почему-то теперь боялся гораздо меньше.
Когда показался первый скальный выступ, нависавший над водой со стороны вражеского берега, Чайка с подозрением поглядывал туда до тех пор, пока отряд не миновал скалу. К счастью, обошлось без происшествий. Оказавшись на открытой дороге, Демофонт, почти не смотревший по сторонам, ускорил ход колонны и Чайка был этому только рад. «А может, я зря его подозреваю, — поймал себя на предательской мысли Федор, — он прав и нет здесь никаких опасностей? Не зря же Филипп столько времени прессовал этих этолийцев в одиночку. Он ведь отогнал их до самой равнины, как я помню из донесений разведки, и лишь потом отошел за реку. Сидят они сейчас, наверное, у своей столицы, силы накапливают, да ко встрече с нами готовятся».
Они миновали таким ходом уже полдороги, два замеченных с холма брода и ничего не произошло. Федор почти успокоился. Но едва отряд поравнялся с третьей скалой, как с противоположного берега раздался знакомый свист и трое македонских всадников рухнули с коней замертво. Не помогли и отличные доспехи. Двоих поразили в шею стрелой, а третий умер от прямого попадания камнем в лицо. Едва взглянув на то, что от него осталось, Федор поморщился. Это было одно кровавое месиво.
— Поднять щиты! — приказал Демофонт, вынув меч, — сомкнуть ряды!
Вокруг Чайки быстро вырос защитный барьер из катафрактариев, прикрывших его от обстрела своими телами и щитами. А стрелы и камни забарабанили по ним с завидным постоянством, едва отряд оказался в зоне обстрела. Луков у македонских всадников не имелось и они ничем больше не могли ответить на обстрел из-за реки. Демофонт, похоже, ждал теперь прямого нападения. Однако его не происходило. Потеряв еще несколько человек, он засомневался в своих действиях.
— Надо уходить, — посоветовал Федор, приглядываясь к фигуркам вражеских лучников и пращников, едва различимым на фоне коричневой скалы, — мы тут как на ладони. Никто не будет нас атаковать из-за реки. Это просто засада.
Вскоре подлетели скифы. И Федор крикнул Ларину, гарцевавшему под обстрелом.
— А ну заставь этих уродов замолчать!
Скифы, уже на ходу сдернувшие луки, послали на другой берег первую волну стрел. Потом вторую. Обстрел заметно поутих, а после третьей волны, когда со скал рухнуло в реку человек десять мертвецов, и вовсе прекратился. Брода здесь, к его удивлению, не было. И Федор хотел было отправить скифов назад, чтобы они обошли эту скалу и перебили всех, кто там находился, но передумал. Их никто не преследовал, и он решил ограничиться заградительным огнем, под прикрытием которого весь отряд благополучно миновал злосчастную скалу.
— Ну вот, — заметил он вскользь, когда опять оказался рядом с Демофонтом, — а ты говоришь не надо с собой брать охрану.
И кивнув на скифов, ехавших теперь двумя отрядами, впереди и позади македонцев, добавил:
— Пригодились.
Демофонт был вынужден кивнуть.
— До сих пор этот путь был безопасен, — едва выдавил он из себя.
— Значит, вы слишком давно не беспокоили этолийцев, — ответил Федор, покачиваясь в седле, — ну ничего. Скоро мы заставим их понять, кто здесь хозяин.
Он не заметил, как вздрогнул при этих словах Демофонт.
Весь световой день они ехали сквозь холмистую местность. Лес то укрывал все вокруг, то вдруг внезапно кончался, уступая место обширным открытым пространствам, на которых рос лишь кустарник. Чувствовалось, что горы поблизости.
Не успели они отвернуть от реки, как повстречали разъезд македонцев, одетых в доспехи попроще. Это был отряд легкой конницы, зато он насчитывал добрую сотню бойцов. Демофонт, остановил их и отдал какое-то приказание, махнув в сторону реки. Когда отряд ускакал, подняв облако пыли, Чайка одобрительно кивнул.
— Все верно. Их стоило проучить.
Демофонт отмалчивался, не желая признавать ошибок и тем более, принимать от Федора похвалу.
Уже наступили сумерки, когда они поднялись на очередной холм, с которого им открылся вид на тонувшую в вечернем тумане долину. На дальнем краю долины из этого тумана поднимался утес, увенчанный крепостной стеной с массивными башнями. Даже с такого расстояния были заметны ворота и выезжавшие из них всадники. За стеной можно было различить скученные строения и мерцавшие огни. Такие же огни светили на стену откуда-то снизу, из тумана, словно вокруг города обитали мистические существа, способные изрыгать огонь. Но все оказалось гораздо проще.
— Это город Страт, — сообщил Демофонт, — а у подножия стоит лагерем большая часть нашей армии.
— Поспешим, — кивнул Чайка, — Филипп, вероятно, уже нас заждался.
Пока они миновали долину, ночь уже почти вступила в свои права. Несколько раз их встречали разъезды с факелами и без, но каждый раз, узнав Демофонта, пропускали вперед без лишних вопросов. Похоже, он был одним из приближенных царя Филиппа и занимал почетное место среди его лучших военачальников. Но Федор никак не понимал, как он мог так беспечно себя вести на приграничной территории. Похоже, виной всему была обычная гордость. После знаменитого похода царя Александра, македонцы считали себя лучшими воинами во вселенной, и это мешало им признавать, что и они иногда ошибаются. И уже если им приходилось терпеть поражения, то виной всему, были, конечно, козни богов или еще что-нибудь, а никак не собственные просчеты.
Оказавшись у подножья утеса, на котором располагался акарнанский город Страт, Федор Чайка очутился посреди огромного лагеря македонской армии. Сотни палаток усеяли все прилегающие холмы и равнины. Солдат было так много, что за стенами города им просто не хватало места. Пешие и конные воины перемещались меж костров, разгонявших туман, в самом деле, как герои мифов или посланцы загробного царства.
«Да здесь тысяч пятнадцать, — окинул Чайка наметанным взглядом палатки и выстроенные в поле бараки, обнесенные частоколом, когда они ехали уже сквозь сам лагерь, примыкавший к подножию горы и служивший первым рубежом обороны, — и, если верить Демофонту, это не все македонское войско. Сколько же этолийцев выступило против Филиппа, если он с такими силами в одиночку не смог их одолеть».
— Скифы пусть останутся здесь, — заявил вдруг Демофонт, когда почти весь лагерь остался позади, — в город им пока нельзя. По приказу Филиппа туда не впускают даже конницу союзников. Я прикажу, чтобы их накормили и разместили на ночлег. На обратном пути ты заберешь их.
Федор не ожидал такого поворота. Спорить он сейчас не хотел, но и сразу соглашаться со словами царского посланника, желавшего возвыситься в собственных глазах, не спешил.
— Согласен, — решил он наконец, смерив взглядом Демофонта, — пусть будет так. Но я возьму с собой двадцать человек. Я представляю здесь самого Ганнибала и не могу появляться перед вашим царем совсем без сопровождения.
Демофонт помедлил и нехотя кивнул.
— Хорошо.
Чайка подозвал командира скифов, коротко разъяснив ситуацию. А тот в свою очередь отдал приказ воину, который следовал за ним как тень.
— Уркун, переночуешь здесь. Остаешься за старшего, а я возьму двадцать человек и еду в город. Утром увидимся.
Бородатый опытный воин, смерил взглядом македонского всадника, что подъехал к нему в качестве провожатого по приказу Демофонта, и молча кивнул. Он так давно служил Ларину, что понимал его с полуслова. Уркун поднял руку и, повинуясь его сигналу, отряд скифов, от которого отделилось двадцать всадников, медленно свернул налево, вслед за македонским сопровождающим.
Следуя за Демофонтом со своим поредевшим эскортом, Чайка решил, что опасаться ему особенно нечего. Не за тем его здесь так долго ждали, чтобы убить или отравить. Сейчас от него было гораздо больше пользы от живого и невредимого. Ведь именно его руками царь Филипп намеревался выиграть предстоящее сражение с этолийцами. Поэтому он списал все эти предосторожности на прихоть македонского царя. Хотя Федор сам был не трус, но присутствие друга действовало на него ободряюще.
Попетляв еще порядком между строений лагеря, Демофонт вывел колонну к городским воротам. Они были закрыты. Но узнав, кто прибыл, охрана немедленно отворила массивное сооружение, впуская в город Демофонта и представителя Ганнибала. Не знавший сна город Страт встретил Федора Чайку, немного утомленного скачкой, воплями пьяных солдат и криками женщин, за которыми они гонялись по улицам. Несмотря на то, что прибывшие порядком опоздали с выполнением царского приказа, Демофонт вел коня шагом по извилистым улочкам вверх, похоже решив, что торопиться уже ни к чему.
Вскоре, однако, их путь закончился. Они подъехали к большому каменному особняку с колоннами и внутренним двором, выстроенному в греческих традициях и принадлежавшему раньше кому-то из видных отцов города. Вокруг особняка располагалось множество пеших и конных солдат, часть из них держала в руках факелы. Не останавливаясь, Демофонт беспрепятственно проехал прямо в главные ворота. Чайка и скифы последовали за ним. У правого крыла дома виднелся отряд всадников, тоже человек двадцать. Это были греки, но их доспехи отличались от македонских даже при свете факелов.
— А это кто такие? — спросил Федор, у которого появилось странное предчувствие, что не только он спешил на совет к македонскому царю, — наши союзники?
— Да, это люди Филопемена, — ответил македонец, в словах которого сквозило едва заметное презрение, и милостиво пояснил, на случай если Федор не в курсе, — стратега Ахейского союза.

Глава четвертая
«Царь Филипп»

К большому удивлению Федора немедленно провели к царю. Проведя весь день в седле и прибыв в ставку македонцев поздно вечером, почти ночью, Чайка рассчитывал хотя бы немного отдохнуть. А кроме того и перекусить. Проголодался он зверски, а небольшая стычка у реки только добавила ему аппетита. Приступать же к стратегическому планированию, по его мнению, нужно было только на свежую голову. Однако македонский царь видно так долго его ждал, что не в силах был подождать еще немного до утра. Поэтому, едва отряд скифов появился во дворе особняка, а Демофонт обменялся парой фраз с другими офицерами Филиппа, как сообщил Чайке, что совещание состоится немедленно.
— Царь хочет видеть тебя сразу же по прибытии, — объявил Демофонт, слезая с коня, — я провожу.
Федор едва не спросил, дадут ли для начала поесть, но сдержался. Да и возражать не стал. Он все-таки солдат. А значит, сначала война, а потом уже еда и сон. Конечно, слабая надежда еще была, что благоразумие возьмет верх, и Филипп перенесет совещание на утро. Но для этого требовалось все же встретиться с самим царем.
Перекинувшись парой слов с Лехой, Федор понял, что его друг пока не горит желанием общаться с царем македонцев.
— Еще успеем, — проговорил Леха, хитро подмигнув своему другу, — ты там пока без меня займись дипломатией. Я это дело не очень люблю.
Чайка оценил тактичность своего друга, вспомнил выражение лица Демофонта после встречи с предводителем скифов и не стал настаивать, хотя Леха и был, по воле случая, представителем своего царя в предстоящей кампании.
— Ну тогда жди меня здесь, — ответил Федор и добавил, уже не очень уверенно, — я не долго.
Оставив скифскую охрану во дворе, Федор поднялся, придерживая ножны фалькаты, по широкой лестнице вслед за Демофонтом на второй этаж. Жили здесь богато, о чем свидетельствовали мраморные ступени и статуи античных героев вдоль парадной лестницы. Подобно статуям на той же лестнице рассредоточилось немалое число охранников. Тяжеловооруженных пехотинцев здесь было так много, что у Федора возникло ощущение, будто Филипп собрался выступать в поход немедленно. Двое рослых пехотинцев на последней площадке лестницы по знаку Демофонта отворили перед ним створки массивной двери и впустили в зал.
— А вот и посланец Ганнибала! — приветствовал его царь Филипп, изобразив радушие на лице, хотя Федор и не очень верил этому слащавому выражению. В глубине души Филипп предпочел бы в одиночку властвовать в Греции, но это ему пока не удалось, несмотря на все усилия. Приходилось искать союзников.
Филипп был среднего роста, бородат и широкоплеч. Имел, небольшой шрам на щеке, не слишком портивший его античный профиль. Умные и властные глаза, смотревшие на собеседника недоверчиво-изучающее, словно все время ожидая подвоха. Раззолоченные доспехи подчеркивали его крепкую мускулистую фигуру.
— Ганнибал шлет тебе пожелания удачи в предстоящей войне, — ответил в свою очередь Федор, подражая велеречивости македонян, и слегка поклонился. — Прошу простить, что не смог быть раньше. Со мной приплыла армия, и я должен был разместить ее на постой, отправив часть кораблей за новыми солдатами.
Услышав о новых солдатах, Филипп улыбнулся уже искренне.
— Тебе понравился лагерь, что мы выстроили специально для нее? — тут же спросил Филипп, скрестив руки на груди.
— Да, лагерь большой, — похвалил Федор, — и место выбрано удачно.
Македонский царь стоял у небольшого овального стола, на котором была разложена карта Греции с прилегающими морями и островами, искусно изготовленная на куске тончайшей кожи. Свет в зале давали факелы, висевшие в специальных кронштейнах на стенах и несколько подсвечников на самом столе. Зал же был небольшим, метров тридцать. Честно говоря, поднимаясь по столь богато отделанной лестнице, Федор ожидал увидеть нечто гигантское и парадно украшенное, но был приятно удивлен скромностью зала для совещаний. Эта встреча проходило вполне «по-деловому», — кроме стола и нескольких скамеек, здесь не было ничего лишнего. Разве что колонны по углам и пара статуй из мрамора со щитами и мечами в дальнем конце зала, дополнявшими внутреннее убранство. Да и людей, к удивлению Чайки, было мало — считая Демофонта, царя и его самого, у стола расположилось шесть человек. Не было также ни вина, ни яств. Поймав голодный взгляд Чайки, Филипп истолковал его верно и поспешил успокоить посланца Карфагена.
— Знаю, ты устал с дороги, Чайка. Но наш друг Филопемен должен по делам службы отбыть сегодня же ночью назад в Ахайю. Поэтому я решил повременить со сном.
— Нет ничего важнее войны, — кивнул Федор, оглядывая нескольких военачальников, стоявших у стола, — выспаться я еще успею.
— Кстати, — завил Филипп, жестом приглашая Федора приблизиться и указывая на широкоплечего грека с некрасивым лицом и слегка искривленным носом, стоявшего слева от него, — вот и он сам.
Федор кивнул в ответ на молчаливое приветствие Филопемена, быстрым взглядом изучив внешность собеседника. Первое впечатление было скорее хорошим, чем плохим. Этот стратег показался Федору достаточно умным и хитрым для той должности, которую занимал. Кое-что в его внешности, впрочем, свидетельствовало о том, что стратег часто впадал в гнев. Закончив свои краткие наблюдения, Федор спросил напрямик, входя в роль начальника ахейского флота и обращаясь сразу к обоим.
— И что заставляет Филопемена отбыть так быстро?
— Флот этолийцев[213], до сих пор стоявший у своих берегов, пересек залив и совершил грабительское нападение на Патры, — ответил Филопемен, и правый глаз его дернулся, — город осажден. Я должен вернуться в Ахайю, чтобы отразить нападение.
— Они осмелились напасть на чужое побережье, зная, что мы здесь? — не поверил своим ушам Федор, — не слишком-то они нас боятся. Значит, это демонстрация силы.
Он обвел взглядом присутствующих и произнес, отдавая первый приказ своему новому подчиненному.
— После того, как отгонишь флот этолийцев от Патр, твой флот должен совершить ответный набег на побережье Этолии. И еще лучше, также высадить десант и осадить какой-нибудь город. Например, Навпакт.
— У Навпакта сосредоточены главные морские силы этолийцев, — ответил медленно ахеец.
Филопемен, впервые видевший Чайку, слегка напрягся, когда тот повел себя перед Филиппом как главнокомандующий. И Федор, поняв это, осекся на полуслове. Хотя такая договоренность имелась между Филиппом и Ганнибалом, но здесь, на совете, озвучена она еще не была. Чайка поднял вопросительный взгляд на царя македонцев, скользнув взглядом и по лицам его военачальников, которым также не пришлась по нраву излишняя самостоятельность гостя. Впрочем, царь, казалось, этого не заметил.
— С этого дня Филопемен, весь твой флот в распоряжении Федора Чайки, — объявил во всеуслышание Филипп, и добавил, с явным удовольствием, — а обе ваши армии в моем. Так что перейдем к обсуждению наступления.
— Сколько дней может занять это сражение? — все же осмелился продолжить разговор с ахейским стратегом Федор.
— Думаю дня три, не больше, — нехотя ответил грек, — этолийцы пришли не воевать, а грабить, как всегда. Когда они получат отпор, то долго не задержатся.
Федор удовлетворенно кивнул.
— После победы приведешь свой флот обратно к берегам Акарнании, — взял наконец в свои руки главенство в разговоре царь македонцев, в голосе которого впервые звякнул металл, — если не получишь до той поры новых приказов. Потом и решим, как быть дальше на море. А сейчас нам нужно обсудить, как разбить армию этого проклятого Агелая, который не дает мне покоя уже так долго.
Федор посмотрел на карту, нашел на ней цель своего путешествия — город Ферм, располагавшийся не так уж далеко от того места, где он сейчас находился и уточнил диспозицию.
— Сколько людей у этолийского стратега?
Прежде чем ответить, царь македонцев сделал царственный жест в сторону Филопемена и произнес:
— Ты можешь идти.
Поклонившись царю македонцев, Филопемен смерил на прощанье Чайку пристальным взглядом и вышел. «Послал бог подчиненного, — подумал при этом Федор, — сам стратег и командовать хочет. Но ничего не попишешь, друг Филопемен, придется повоевать не только во славу Греции, но и во славу Карфагена».
Филипп между тем уже вещал о новом наступлении и том клубке проблем, в который сплелись отношения в Греции между союзами и отдельными полисами. О политике Федор слушал вполуха, лишь кивая головой, — слишком устал он за день, да и донесений уже начитался, был в курсе, — но когда дело дошло до выступления войск «проснулся».
До вторжения Филиппа в Эпир и Акарнанию силы этолийского союза, разбросанные по всей территории, насчитывали около двадцати пяти тысяч пехоты и сорока двух кораблей в коринфском заливе, не считая гарнизонов нескольких городов. Конницы у них, в отличие от македонцев, было немного, а ту, что была — меньше тысячи человек на весь союз, — Филипп высмеял. Однако Федор позволил себе усомниться в этих словах. Из донесений своих шпионов он знал о том, что мастерство этолийской конницы признавалось как в самой Греции, так и за ее пределами. Этолийские конные наемники служили даже в Египте. Но «ставить на вид» македонскому царю он не стал. Опасное это дело. В одном Филипп был прав, как бы ни были хороши этолийские всадники, их было мало. Большинство же эллинов вообще не признавали конницы, а зря.
А вот насчет порядков, царивших в пехотных частях, данные Филиппа и Чайки почти совпадали. Этолийцы, хоть и были неробкого десятка, выведенные в боях правила греческого военного искусства признавать не хотели. Доходило до того, что они не желали даже строить перед боем настоящую пехотную фалангу, не говоря уже о том, чтобы укреплять походные лагеря, выставлять дозоры и вообще подчиняться какой-либо дисциплине. Ну а если этолийцам представлялся случай заняться мародерством, то они его ни за что не упускали, наплевав зачастую даже на военные действия. В общем, в армии этолийского союза царил разброд и шатание. Федор только диву давался, как этот Агелай умудрялся держать в узде такую армию и еще выигрывать сражения. Просто батька Махно, не иначе. Филипп старался уверить Чайку, что разбить такую рыхлую армию не составит труда. Однако Федор не слишком в это верил. Парадоксов на земле немало. При такой убогой военной организации союз жил уже больше сотни лет и прожил бы еще столько же, не случись на его пути Федора Чайки. Теперь же, раз их пути пересеклись, Федор за будущее этолян не ручался. Были на его пути враги и покруче. Были да сгинули.
После нескольких сражений этолийцев с македонцами Филиппа, в строю их армии осталось не более пятнадцати тысяч. Но и македонцы понесли большие потери. Стратег союза Агелай оказался не так уж плох и отправил на встречу с богами больше семи тысяч македонцев, охладив их пыл. Захватив побережье реки Ахелой и проведя еще несколько стычек, в основном в горных районах страны, царь счел за благо отступить до подхода подкреплений союзников.
Легкой победы у Филиппа не получилось, до осады городов дело не дошло, но теперь он горел желанием одним мощным ударом пробить брешь в обороне этолийцев на главном направлении, совершить марш-бросок и захватить Ферм, столицу союза, считая, что после этого союз перестанет существовать. У Федора этот план вызывал некоторые вопросы, поскольку кроме Этолии, самого большого полиса, в него входили и многие другие. При необходимости каждый мог выставить дополнительное ополчение, хотя, конечно, по отдельности они не смогли бы противостоять объединенному натиску армии союзников под командой Филиппа. Но кроме армии, были и вопросы другого плана. В Этолийский союз, например, входила Фокида с общегреческим святилищем в Дельфах, уже лет семьдесят находившимся под защитой и управлением этолийцев. Нападение македонцев на святыни вряд ли усилит дружеские отношения к их царю со стороны остальных эллинов, с которыми он пытался заигрывать. Впрочем, Филипп не вчера родился и отлично знал об этом. Подумав, Чайка решил, что македонский царь вряд ли пойдет на их разграбление, даже если ему придется захватить Дельфы силой. Насколько Федор понимал своих союзников, эта война только начиналась. А где она закончится, каждый из союзников представлял по-своему. Так или иначе, начать предстояло с Этолии, у западных границ которой они сейчас находились.
— Пользуясь временным затишьем, Агелай сейчас спешно проводит набор среди народов, что живут на дальнем краю территории союза, — в тон его мыслям вещал Филипп, водя по карте рукой, — локры озольские, часть акарнанов, амфилохи, доряне, энианы, малияне и этейцы, — все они уже давно называют себя этолянами и живут по указаниям синедриона.
Филипп посмотрел в глаза Федору, сделал паузу и продолжал.
— Их синедрион уже давно принял решение о войне и мира не просит. Зато, узнав о скором подходе войск Ганнибала из Италии, активно ищет союзников на стороне. Мне доносят шпионы, что они почти договорились с Афинами о помощи.
— Сюда может подойти афинский флот? — озадачился Чайка, не ожидавший, что это сухопутное столкновение перерастет и в широкомасштабную войну на море.
— Пока не ясно, — ухмыльнулся Филипп, распрямив спину, — купленные мною политики разжигают спор в афинском совете, пытаясь убедить остальных, что дружить со мной намного выгоднее, чем воевать. Возможно, флот останется на месте. Но гарантировать этого пока не могу.
Вновь склонившись над картой, царь резко провел рукой по ней от точки, обозначавшей Страт, через половину территорию Этолии, вдоль большого озера, и остановил свой указующий перст у надписи «Ферм».
— Время терять нельзя, — объявил царь, обводя взглядом своих военачальников, — у Агелая сейчас не больше пятнадцати тысяч пехоты, разделенной на две неравные части. Одна, около пяти тысяч пехотинцев, рассредоточена неподалеку за рекой Ахелой, чтобы сдержать нас в случае наступления и дать возможность основной армии подготовиться. Главная армия находится здесь, у озера, на подходе к столице, прикрывая направление основного удара по равнине. Пока этолийский стратег не собрал большого подкрепления, мы ударим внезапно. С прибытием Чайки у нас насчитывается почти тридцать тысяч человек, не считая флота. Этого вполне хватит, чтобы уничтожить противника и не дать ему отойти в горы.
«Столько же у тебя было и раньше, — невольно поймал себя на мысли Федор, — пока ты один их пытался утихомирить».
Филипп расправил плечи и посмотрел на своих военачальников сверху вниз, словно ожидая восхищенных возгласов.
— Мы выступим завтра, — продолжил он, — форсируем Ахелой и разобьем передовой отряд этолийцев.
Услышав о сроках наступления, Федор едва не крякнул.
— Но моя армия еще не готова, — слабо возразил он, — понадобится как минимум три дня, чтобы прибыли оставшиеся солдаты из Италии и время, чтобы добраться сюда. Дорога, по которой мы добирались, непригодна для быстрой переброски армии и артиллерии. Это может занять еще несколько дней.
— Именно на это я и сделал расчет, — самодовольно ухмыльнулся Филипп, снисходительно поглядывая на посланца Ганнибала.
Федор в недоумением воззрился на полководца, ожидая продолжения.
— Их разведчики знают о твоем появлении и уверены в том, что я буду ждать полного соединения с твоей армией, а до тех пор не тронусь в путь, — тоном победителя объявил Филипп, — Агелаю эта мысль понравится, ему же нужно время собрать ополчение.
Царь македонцев пришел в такой восторг от своей мысли, что даже отдалился от стола с картой и сделал несколько шагов вдоль него, погрузившись в предвкушение скорой победы.
— Мой удар будет внезапным. Мы пробьем заслон этолийцев и начнем терзать армию Агелая, не вступая в генеральное сражение. Хотя и постоянно давая понять, что готовы к нему. Уверен, Агелай постарается уклониться от него и будет отступать до самой столицы.
— А если он все же пойдет на это сражение? — вставил слово Чайка.
Македонский царь отмахнулся от этих слов, как от неуместных, и продолжал развивать свою мысль.
— Это внезапное наступление даст возможность мне захватить все земли вплоть до побережья. А когда мы окажемся неподалеку от Ферма, где будут сосредоточены основные силы этолийцев, твоя армия успеет подойти незамеченной, оказавшись в тылу у Агелая.
Видимо уловив выражение крайнего недоумения на лице — Федор никак не мог себе представить, как именно можно подобраться незамеченным к городу, вокруг которого находятся войска, — Филипп разъяснил.
— Для этого ты пойдешь скрытно, другим путем. Демофонт укажет тебе перевалы, через которые вы сможете быстро преодолеть горы и зайти Агелаю в тыл.
Услышав, что из лагеря есть более удобный путь, чем та убогая тропинка, по которой они пробирались на встречу с македонским царем, Федор немного повеселел. До этого он с трудом представлял, как ему переправить по ней целую армию и артиллерию в сжатые сроки. Каждый поворот этой дороги предоставлял противнику отличную возможность для засады. «Впрочем, что это я, — пожурил сам себя Федор, вспомнив собственный боевой опыт, — я же прошел с Ганнибалом через Альпы, что я теперь сам что ли армию не проведу через эти холмы? Конечно, проведу, учителя у меня были не из худших».
Вспомнив о делах давно минувших дней, Федор ненадолго утерял нить разговора, настолько яркими они были. Ведь тогда Федор Чайка был всего лишь одним из тысяч морпехов Карфагена, отправившихся в поход на Рим. «Много воды утекло, — усилием воли Федор заставил себя встряхнуться, — но пора и о настоящем подумать».
— Сколько у тебя слонов? — вывел его из задумчивости вопрос царя, внезапно сменившего тему.
— Что? — переспросил Федор, которого все сильнее клонило в сон, — а… десять.
— Десять африканских слонов, — повторил вслух Филипп, словно хотел насладиться каждым словом, — не много, но для одного хорошего удара хватит. Конницы у Агелая нет, однако слоны и сквозь пехоту протопчут мне дорожку.
Сказав это, македонский царь ухмыльнулся от собственной шутки.
— Кровавую дорожку. Этолийцы запомнят надолго, как идти против меня.
Он помолчал еще немного.
— Для усиления твоей армии, на которую будет возложена задача обходного маневра и удара в тыл, я придам тебе конницу под командой Демофонта, — сообщил Филипп, — полторы тысячи всадников. Этого будет достаточно, чтобы у тебя появился быстрый передовой отряд и возможность маневра в бою. Себе я оставлю еще две с половиной тысячи катафрактариев. Имея столько всадников, мы сможем постоянно терзать армию союза и, в конце концов, разорвать ее на части.
— Посланец Ганнибала привел с собой скифов, — вставил слово Демофонт, до той поры хранивший молчание.
«Ох, и любишь же ты их», — чуть не сказал вслух Федор, бросив косой взгляд на Демофонта и едва сдержавшись. Но Филипп, похоже, разделял мнение своего гиппарха[214].
— Ты привел скифов? — с удивлением переспросил Филипп, — разве царь Иллур уже здесь? Мне сообщали, что его войска лишь недавно покинули Истр, осадив Мессембрию и Апполонию.
— Нет, — отмахнулся Федор от такой перспективы, — царь Иллур все еще там, вероятно. Со мной лишь небольшой отряд его всадников, триста воинов.
И добавил со значением:
— Во главе которых стоит его кровный брат Алексей Ларин.
Филипп нахмурился еще больше, словно имя это было ему известно, но приятных воспоминаний не доставляло.
«Леха что, и этого знает? — не поверил своим глазам Федор, — вот ведь, действительно, везде поспел». Македонский царь ничего больше не говорил, а уточнять, так ли это на самом деле Федор не стал. Вместо этого, начальник экспедиционного корпуса постарался перевести разговор в другое русло.
— В моей армии одна пехота, — пояснил он, как бы извиняясь, — а эти триста воинов все-таки добавят мне быстроты и возможности для маневра. Кому, как не македонцам, знать, что такое конница.
Он чуть было не сказал «хорошая конница», но не стал терзать больное самолюбие македонцев. Ведь именно их великий предок Александр сделал из вспомогательной конницы главную ударную силу в сражении. Скифы же осознали, что жизнь в степи без коня это не жизнь так давно, что еще и Александр не родился на свет. Но Федор был здесь не для того, чтобы устанавливать справедливость и промолчал.
— Ты прав, — неохотно признал Филипп, поглаживая свою бороду в задумчивости, — но у тебя еще есть флот. И если что-то пойдет не так, он нам тоже понадобится. Объединив наши корабли с ахейскими, мы сможем блокировать залив и Этолию с моря.
— Если только Афины не придут им на помощь, — не удержался Федор.
— Думаю, до этого не дойдет, — отмахнулся Филипп, — разбив этолийцев на суше, передо мною откроется путь в глубину Греции. А по суше до Аттики совсем недалеко. Так что, жители Афин, скорее всего, проявят благоразумие и предоставят этолийцев мне.
«Ого, — только и подумал Федор, — вон ты куда замахнулся. Царь всея Македонии и Греции. Не торопись. Поживем, увидим, как тут все повернется».
Филипп, между тем, вновь обвел военачальников своим тяжелым взглядом и неожиданно объявил:
— Совет закончен. Завтра утром армия выступает в поход. А ты, Федор, отправляйся к себе в лагерь и тоже готовься. Демофонт прибудет к тебе через несколько дней с последними новостями о наших успехах.
«Ну наконец-то, — выдохнул Федор, у которого уже давно свело желудок от голода, — с этой войной и поесть некогда».
— Сейчас же, по обычаю, мы можем отпраздновать этот великий день.
Царь сделал знак и один из военачальников открыл дверь в соседний зал, в котором Федор разглядел огромный стол, ломившийся от всевозможных яств и кувшинов с вином. Издав счастливый вздох, Федор проследовал за всеми, подгоняемый чувством жажды и волчьего голода.
Впрочем, усталость быстро взяла свое. Подняв несколько чаш за здоровье царя и процветание Македонии и выслушав вдвое меньше ответных тостов, Федор быстро захмелел. Чтобы не заснуть прямо здесь, он отпросился у Филиппа на ночлег и получил разрешение. Сам же царь, позвав наложниц и музыкантов, похоже, собрался пировать до утра.
Чайке предоставили апартаменты в том же особняке, Леху с солдатами хотели отправить в казармы, находившиеся в паре кварталов отсюда. Но Федор напомнил Филиппу о том, что Ларин представитель царя Иллура. При упоминании этого имени Филипп вновь слегка нахмурился, но зато Лехе тоже нашлось место в особняке. В примыкавшей к дальнему крылу здания пристройке.

Глава пятая
«Два перевала»

Когда кельты с шумом и хохотом закончили выгружаться с кораблей, собравшись на берегу в пеструю толпу, Чайка жестом подозвал к себе Нордмара и приказал не размещаться надолго в лагере.
— Пусть твои люди немного отдохнут, — сообщил он, щурясь от неяркого рассветного солнца, — и выступаем. К вечеру этого дня мы должны быть далеко.
— Мои люди могут и не отдыхать, — ответил на это Нордмар, — если надо, мы готовы выступать хоть сейчас. Плавание на кораблях для нас уже отдых.
Кельтский вождь, облаченный в шкуру, стоял перед Федором, опершись на исполинский боевой топор, и поблескивал своей золотой торквой. Выглядел он действительно отдохнувшим, и Федор решил воспользоваться выносливостью этих солдат. Да и Филипп уже прислал Демофонта с конницей. Так что больше Чайку ничто не удерживало от начала похода в Этолию.
— Ну раз так, — довольно кивнул Федор, посмотрев на своих военачальников, обступивших его со всех сторон, — тогда покидаем лагерь немедленно. Исмек, готовь своих слонов.
Огромный лагерь, в котором и так жизнь не затихала ни на час, вскоре загудел, как разворошенный улей. Первыми его покинула македонская конница и скифы под командой Ларина. До перевалов, которые им предстояло вскоре преодолеть, Федор рассчитывал на конницу, как на авангард и разведчиков, которые смогут предупредить опасность. А может быть, учитывая их численность, даже остановить. Атаки в тыл он пока не ожидал, а потому все кельты и пехота Кумаха, в полном вооружении, спейра за спейрой, покинули лагерь. Где-то среди них находился Летис, которого Федор еще так ни разу и не видел, занятый государственными делами, но обещал себе хотя бы поговорить с другом при первой же возможности.
Следом за африканской пехотой устремился осадный обоз, перевозивший полевую артиллерию, инженеров и землекопов. В арьергарде вышагивали слоны и целая хилиархия морских пехотинцев, прибывших на кораблях. Федор решил поберечь свою ударную силу на случай внезапного нападения. Надежды на слонов в этой экспедиции возлагал не только он, но и сам Филипп.
Часть кораблей, в основном грузовые, Федор отправил назад в Италию. Весь военный флот он оставил здесь на случай боевых действий. Лишь из предосторожности разделил его, откомандировав половину судов назад к открытой воде в Аргос Амфилохийский, где они встали на якорь рядом с македонской эскадрой. На большинстве кораблей морпехи остались, хотя их численность и уменьшилась вдвое, поскольку остальных Федор взял с собой в поход. На морпехов, остававшихся на кораблях у лагеря, командующий экспедиционным корпусом возложил и его охрану. Для этих целей он даже разрешил, в крайнем случае, снять баллисты с кораблей. Чайка надеялся, что этого не потребуется, но на войне произойти могло все. Конечно, македонцы давно захватили эти места, но кто знает, на что пойдет стратег этолийского союза. А этот лагерь стал теперь основной базой армии Федора Чайки и он не мог оставить без надежного прикрытия тыловые коммуникации.
На этот раз путь Чайки лежал гораздо левее того места, где они впервые увидели течение реки Ахелой. Они завернули не так круто, чтобы двигаться в направлении ее истоков, которые находились где-то позади, в Эпирских горах, но и форсировать реку им теперь придется примерно в паре сотен километров выше по течению. Македонская конница быстро оторвалась от основных сил, и полдня от них не было никаких известий. Лишь к вечеру, когда холмы стали переходить в скалистые горы, прибыл гонец от Демофонта. Он сообщил, что оба перевала, через которые армии предстояло пройти вглубь территории Этолии, уже в зоне видимости.
Эта новость порадовала Чайку, но Демофонт пока ничего не сообщал о том, свободны ли эти перевалы от противника и сколько еще до них добираться. Ведь вторжение Филиппа уже началось и первые новости с фронта, привезенные Демофонтом, хоть и были победными, но слегка озадачили Федора, который по-прежнему продолжал получать сведения от собственных шпионов. Если отбросить всю браваду македонцев, то новости были такие. Филипп форсировал Ахелой сразу в нескольких местах согласно своему плану на следующее утро, но был немедленно атакован на одной из переправ этолийской конницей. К счастью собственная конница у него имелась в достаточном количестве, и враг был отброшен.
Не дожидаясь окончания переправы всей своей армии, Филипп, которому разведка доложила о солдатах противника, обнаруженных в соседней долине, немедленно отправил вперед авангард из двух тысяч пехотинцев, чтобы расчистить дорогу. Главный путь во внутренние земли Этолии лежал через эту долину.
Прибыв на место, македонцы столкнулись с ожесточенным сопротивлением этолийцев, встретивших их градом дротиков и камней из пращи, поскольку все склоны были усыпаны заградительными отрядами. Даже просто передвигаться по дороге было опасно. Главные же силы этолийцев, против обыкновения все же выстроили фалангу, перегородив путь. Однако едва завидев противника, отступили без боя к дальнему концу долины. Македонцы, решив, что враг бежит, пустились в преследование, но настигнув этолийцев в узком месте, угодили в засаду. На них с обеих сторон обрушились пехотинцы почти смешав и без того разрозненный строй. С большим трудом македонцам удалось организованно отступить, оставив на поле боя убитыми больше трехсот человек. Долина осталась за этолийцами.
Филипп пришел в бешенство. К тому моменту разведчики донесли ему о наличии обходных путей по соседним долинам, оставленных этолийцами без присмотра или под небольшой охраной. Закончив переправу, царь сам возглавил конницу и, совершив обходной маневр, окружил, а затем выбил этолийцев из долины, по которой проходила главная дорога. Бой был жаркий, но македонцам удалось опрокинуть и рассеять противника повсеместно. Все, кто не погиб, бежали, а македонская армия устремилась в прорыв, вскоре втянувшись по двум соседним долинам в предгорья у Ахелоя. Пройдя почти сотню километров по этой местности и не встречая больше сопротивления, Филипп почти достиг равнинной части. Но здесь, в последнем ущелье, его вновь ожидала этолийская армия, на сей раз, заблокировав единственную возможную дорогу через перевал.
Согласно последним сообщениям от Демофонта, отправленного после этого к Федору, Филипп должен был уже взять этот перевал и спускаться на равнинную часть Этолии, где уже ничто не сможет его остановить. Узнав об этом, Чайка в лице Демофонта поздравил Филиппа с победами, но про себя подумал, что перевалы еще нужно взять. Стратег этолийцев Агелай прекрасно понимает, чем ему грозит прорыв македонцев на оперативный простор и постарается задержать их там как можно дольше.
«Неизвестно еще, что с нашими перевалами, — озадачился Федор, давая команду на ночлег в предгорьях, — мы до них еще не дошли. А если у Агелая хоть как-то поставлена разведка и он знает о нашем выступлении, то уж догадается, куда мы идем. И попытается преградить путь. Иначе ему придется туго».
Ночевка прошла без приключений, хотя и не очень удобно было разбивать лагерь на склонах гор для такого количества людей и животных, но поход есть поход. Подняв свои войска на рассвете, примерно к полудню они были под перевалами. Македонцы, бывшие здесь раньше, сообщили, что путь свободен.
— Либо я чего-то не понимаю, — пробормотал Федор, разглядывая впереди седловину невысокого перевала и скалистые уступы, покрытые снегом, сквозь которые петляла дорога, — либо этот Агелай не так прозорлив, как я себе представлял, и наше выдвижение осталось для него тайной. Что ж, тем хуже для него и всего этолийского союза. На войне, как на войне.
Первыми на перевал взобрались скифы, приняв его охрану у македонцев, двинувшихся ко второму перевалу. Минуя вместе с пехотинцами Кумаха перевал, Федор невольно залюбовался царившей вокруг красотой. Снег искрился под голубыми небесами, на которых не было ни облачка. День выдался ясный. И, хотя для скрытного продвижения Федор предпочел бы непогоду, укрывшую их низкой облачностью, он против воли радовался этой красоте.
— Если эти этолийцы и второй перевал не перекроют, — поделился с ним своими мыслями Кумах, — то мы так беспрепятственно дойдем и до Ферма.
— Твои слова да богам в уши, — усмехнулся Федор и сам слегка озадаченный бездействием этолийцев.
Возможно, Филипп своим мощным наступлением действительно связал все их главные силы в одном месте, и стратег союза решил не распыляться на два фронта. Либо он вообще еще не знал о втором фронте. И такое было возможно. Хотя и удивляло Федора, — как можно не знать свои горы? Да этолийцы здесь каждую лазейку должны были знать и перекрыть заблаговременно, ведь информация о прибытии войска Карфагена у них точно была. «Не настолько же они глупые, чтобы дать нам соединить армии и ожидать победы в открытом бою», — размышлял Федор, ехавший на коне впереди пехотинцев Кумаха и рядом с ним самим, также восседавшим на лошади.
Когда путь их пошел вниз, он все пристальнее присматривался к тому, что творилось на втором перевале и дороге, ведущей к нему. Но это было не так просто, поскольку путь уходил глубоко вниз, в безжизненную долину, где петлял среди камней. И все же Федор смог рассмотреть отряд скифов, скакавших впереди. Впрочем, скоро они скрылись за поворотом, исчезнув из виду. Одной из особенностей этой долины был ее крутой изгиб, который начинался в самой середине, сразу за скалой выступавшей слева и нависавшей над дорогой. Чайка с подозрением покосился на эту скалу, место было удобное для того, чтобы обстрелять отряд или спустить на проходивших по дороге камнепад. Деваться им было все равно некуда. Однако по этому пути без потерь уже проехали все македонцы, а за ними и скифы, что вселяло в Федора некоторую уверенность. И все же…
Едва он миновал ту скалу, и колонна пехотинцев стала изгибаться, словно коричневая змея, как за его спиной раздался грохот и свист от падающих камней. Скала задрожала, несколько огромных валунов, прокатившись по ее склону, сорвались вниз и рухнули на головы несчастным пехотинцам, мгновенно превратив их в кровавую лепешку. Федор осадил коня и сделал знак остальным пехотинцам прекратить движение, ожидая новых обвалов и стараясь не обращать внимания на стоны раненных.
— Лучники к бою! — раздался рядом окрик Кумаха.
Несколько шеренг солдат сдернуло луки, развернувшись в сторону скалы и присев на колено. Другие выполнили этот маневр стоя. Но команды пускать стрелы не последовало. Кумах медлил. Федор тоже напряженно вглядывался в навершие скалы. Поначалу он решил, что этолийцы решили отсечь конницу от пехоты и разбить их поодиночке. Однако образовавшаяся насыпь была не настолько велика, чтобы полностью остановить продвижение войска. Нужно было спустить еще как минимум два или три таких оползня, чтобы перегородить долину на достаточно длительный срок. Но ни нового камнепада, ни атаки солдат противника не последовало. Чайка вообще не заметил наверху никакого движения. Колонна пехотинцев так и застыла, разорванная в одном месте этим нелепым камнепадом, придавившим, по меньшей мере, человек пятьдесят.
— Что думаешь? — спросил Федор у подъехавшего командира африканцев, не отрывая взгляда от скалы.
— Не знаю, — честно признался тот, — было похоже на атаку.
— Вот и я не верю, что они упали сами собой, — кивнул Федор, прикрывая глаза ладонью от солнца, чтобы получше рассмотреть вершину скалы, — однако больше нет никакого движения. Разве что боги помогли в этот раз этолийцам.
— Ну, — усмехнулся Кумах, — если это все, на что способны греческие боги, то этолийцев их заступничество не спасет. Мы с ними быстро расправимся.
Остановившаяся колонна простояла на месте минут двадцать, но ничего больше не произошло, и Федор, приказав убрать раненых и убитых с дороги, решил двигаться дальше. С осторожностью африканская пехота миновала этот изгиб долины, и втянулась на предперевальный взлет. Закинув щиты за спину, солдаты с трудом переставляли ноги в кожаных сандалиях по слегка притоптанной каменой насыпи, служившей здесь дорогой. Когда они были уже на полпути к перевалу, Федор оглянулся назад и заметил слонов. Огромные животные двигались друг за другом, управляемые опытными погонщиками. Кроме погонщиков, слоны несли еще «полезную нагрузку», — в походном строю у каждого на спине был приторочен какой-то тюк. Оружие или части разобранных баллист, не поместившиеся на телеги. Там же мелькали и повозки с артиллерией. Подтягивался осадный обоз.
Вскоре навстречу Чайке прискакал, выбивая искры из камней, небольшой отряд скифов с посланием от кровного брата Иллура. Второй перевал тоже был свободен. Македонцы уже отправились вниз, чтобы еще сегодня успеть проверить брод. Река Ахелой находилась, если Федор правильно помнил карту, совсем недалеко от второго перевала. В конце длинного извилистого спуска.
— Ушам своим не верю, — произнес Федор, поправляя шлем на голове, и усмехаясь, — путь свободен. Неужели боги так сильно любят нас, что решили даровать победу даже без боя?
— Может и так, — кивнул ему Кумах, осматривая окрестные скалы, — во всяком случае, когда войско переправится на другой берег, больших преград на нашем пути уже не будет. Если только мы не решим перенести войну с равнины опять в горы.
— В любом случае, ночевать сегодня мы уже будем у переправы, — проговорил довольный Федор и, обернувшись назад, добавил, сделав широкий жест рукой, — эти горы останутся позади. А дальше нас ждет равнина. И горе Агелаю, если он так глуп, что не попытался нас остановить.
Чайка был рад известию, но по давней привычке не делить заранее шкуру неубитого медведя решил немного подождать с празднованием. «Вот разобьем армию Агелая, возьмем Ферм, пустим на дно моря флот этолийцев, — рассуждал он, после небольшой передышки вновь взбираясь на коня, — вот тогда и попируем с Филиппом, он это дело любит, да и я не откажусь».
Однако, несмотря на то что последний перевал, оделявший их от долгожданной долины, они прошли абсолютно свободно, что-то не позволяло Чайке поверить в окончательную глупость этолийского стратега. Судя по прежним донесениям, армия у него была, конечно, не из самых лучших, и дисциплина хромала, но это не помешало ему прежде отбить все атаки Филиппа. Македонский царь, несмотря на все свою мощь и опыт, не смог в одиночку одолеть это «ополчение крестьян», как он его презрительно называл. Факт, впрочем, оставался фактом. Агелай наверняка знал, что в Акарнании высадилась армия Карфагена, и должен был перекрыть перевалы заблаговременно, как он это сделал на главном направлении. Пробился ли Филипп на равнину, до сих пор было неизвестно. Гонцам ехать в обход было далековато, быстрее было наладить связь, уже спустившись в долину. Но связь сейчас не слишком волновала Федора — план наступления был обсужден заранее, и каждая из армий имела свою задачу.
Покачиваясь в седле, Федор наблюдал, как его колонна петляла между скалистых отрогов, спускаясь к реке. Вокруг быстро темнело. Перевалы располагались довольно близко друг к другу, и все же одного дня было мало, чтобы спокойно миновать их. Чайка решился на переход сквозь второй, чтобы не ночевать в долине, где их могли запереть. Сумерки почти превратились в ночной мрак, когда слоны преодолели седловину, а обоз растянулся по обе части перевала. Федору пришлось продолжить движение, не зажигая огней, хотя это было и опасно. Враг мог оказаться поблизости.
Македонцы, которыми командовал Демофонт, вели себя так независимо, словно были отдельной армией, хотя и подчинялись в этом походе Федору. На этот раз Демофонт тоже увел своих людей вперед и, пользуясь тем, что день еще не окончился, беспрепятственно переправился на другую сторону, благо броды он знал. Скифы, шедшие следом, остановились на этом берегу, чтобы подождать основную колону.
Прибыв уже затемно к берегу реки Ахелой, оказавшейся на первый взгляд в этом течении более широкой и глубокой, Федор был вынужден заночевать там, где остановился. В узком ущелье, над которым со всех сторон нависали скалы. Его армия, передовой отряд которой скучился у воды, растянулась на несколько километров почти до самого предперевального взлета.
— Место для ночевки не лучшее, — сообщил Федор, собравшимся на берегу военачальникам, — но выбирать не приходится. Кумах, выставь мощную охрану здесь у реки и вдоль осадного обоза. Пусть телеги выстроят так, чтобы было удобней защищаться от нападения. Солдаты пусть спят вполглаза. Костров не разводить. Пищу готовить можно, лишь как рассветет. После того и начнем переправу. Броды нам известны. Македонцы с той стороны прикроют нас от всяких неожиданностей.
Последние слова Федор сказал не очень уверенным тоном, поскольку и сам не был убежден, что македонцы ведут себя осмотрительно. Но выбора у него не было, поэтому оставалось сделать то, что зависело только от него. Он так и сделал. Получив приказ, Кумах, Исмек и Бейда разошлись по своим местам, исполняя волю командования.
После долгого перехода армия должна была хорошо отдохнуть и поесть, но Федор решил отложить трапезу до рассвета. В противном случае вся дорога к перевалу покроется кострами, и это феерическое зрелище будет видно отовсюду. А Чайка предпочитал, чтобы противник, как можно позднее смог лицезреть всю его армию. Однако не успели его уставшие и голодные солдаты устроиться на ночлег среди камней, как Федор сам заметил множество костров на другой стороне реки. Это македонцы спокойно готовили себе ужин, ничуть не заботясь о маскировке.
— Этот Демофонт решил наверное, что они невидимы, — проговорил Леха, приближаясь к шатру главнокомандующего, разбитого в сотне метров от пологого берега.
— Или, что бояться больше нечего, — ответил Федор, стоявший у входа в ожидании начальника скифов, с которым хотел обсудить план утренней переправы.
— Мои разведчики видели несколько человек на склонах гор, — ответил на это Ларин.
— С этой стороны реки? — напрягся Федор, напряженно всматриваясь в мигающие огни костров, с которыми он уже ничего не мог поделать.
— И здесь, и там, — пояснил Леха, постукивая плеткой по своим мягким кожаным сапогам, — перевалы они почему-то не закрыли, но за нами наблюдают, командир.
— Значит, все-таки не боги, — пробормотал Федор себе под нос, вспомнив о камнепаде в долине.
— Ты о чем, командир? — не понял его Леха.
Но Чайка ответить не успел. На другом берегу раздался грохот падающих камней и душераздирающие крики огласили долину реки Ахелой. Несколько костров погасло, а много других заволокло пылью.
— Да вот об этом, — просто ответил Федор, — сегодня днем такая скала рухнула в долине на моих пехотинцев. Меня чудом не зацепило.
Услышав грохот и крики на другом берегу, солдаты в лагере на этой стороне реки позабыли по сон и схватились за оружие. Выхватив мечи, они сгрудились у палаток, ожидая нападения, но здесь пока все было тихо. Зато с той стороны водной преграды вслед за камнепадом поднялась невообразимая суматоха. Не успела пыль опуститься на камни, как Федор увидел мечущиеся тени и звон оружия. Там сражались конные и пешие.
— Похоже, наш друг Демофонт атакован, — заметил на это спокойно Ларин, и уточнил, сжимая плетку, — что будешь делать?
— Подожду некоторое время, — спокойно ответил Федор, — раз у него хватило ума развести костры ночью у переправы на вражеской территории, значит хватит ума и отбиться. Сил у него достаточно. Не думаю, что на него напала вся армия этолийцев. Ну а если что пойдет не так, поможем. Хотя соваться ночью вброд я не хочу.
Ларин одобрительно кивнул, ведь именно он отвечал за разведку брода через Ахелой.
— Пожалуй, ты прав. Вода доходит лошадям до брюха, а пешим почти по грудь будет. Если кого снесет на глубину, ночью половина просто утонет.
Поэтому они молча продолжили созерцать драку на другом берегу, которая, как и предвидел Федор, вскоре прекратилась. Ожесточенная схватка закончилась победой македонцев, вытеснивших этолийцев с берега или полностью уничтоживших этот отряд, рискнувший наконец атаковать авангард армии Федора. Шум на том берегу прекратился, но костров больше никто не зажигал.
— Думаю, Демофонт теперь до рассвета не сомкнет глаз, ожидая повторения атаки, — рассудил Федор, — ну а нам, приняв меры предосторожности, можно и поспать. Утро уже скоро.
— Ты уверен? — на всякий случай уточнил Ларин.
— Уверен, — ответил Чайка, к которому только что прибыло двое посыльных из дальнего конца колонны, — осадный обоз никто не атакует, охрана выставлена. Сотне твоих бойцов приказываю патрулировать растянувшийся фронт армии, на случай возможного нападения. Остальным спать. Если что случится, мы услышим это немедленно. А если нет, завтра утром нас обязательно попытаются атаковать снова. Так что, вздремнуть надо по любому. День был тяжелым.
Леха не стал больше спорить. Отправившись к расположению скифов, он немедленно отрядил сотню бойцов в караул, а сам лег спать прямо на камни, подстелив под себя лишь теплый плащ.
Остаток ночи прошел спокойно, и с рассветом берег покрылся огнями — кашевары готовили еду, чтобы накормить утомленных солдат перед новым днем пути. Пока солдаты насыщались и отдыхали, Чайка получил доклады от командиров о том, как прошла ночь, и посматривал на другой берег, где македонцы собирали лагерь. Ночной бой, похоже, выдался жестоким. Чайка разглядел, как бойцы Демофонта переносят убитых в сторону. Их счет шел на десятки. Он заметил также, как большой отряд, человек триста катафрактариев, устремился в ущелье на разведку. Демофонт больше не хотел неожиданных нападений, которые, к счастью, этой ночью не повторились. Остальное войско оставалось на берегу, ожидая начала переправы карфагенян, не торопившихся выступать. Этолийцев было не видно.
— Ну, пожалуй, пора и нам за дело, — решил Федор, перекусив горячей похлебкой и копченым мясом вместе со своими солдатами.
Он подозвал Ларина и приказал.
— Выступай первым. Отправишь вперед сотню солдат, остальные останутся здесь до окончания переправы. Покажешь где брод. За тобой двинется пехота, слоны и обоз. Те, кто выйдет на другой берег, сразу же двигаются дальше за македонцами. Разведаешь обстановку на другой стороне и сообщишь мне, если от Демофонта новостей долго не будет. Я переправлюсь последним.
— Ясно, командир, — кивнул Ларин и, хлестнув коня, поскакал к воде.
Вскоре первые воины в чешуйчатых панцирях, с притороченными к седлу луками и колчанами стрел, поглядывая по сторонам, устремили своих коней в бурный поток. Вода действительно доходила коням почти до брюха. Скифы вошли в нее двумя отрядами, метрах в двадцати друг от друга, указывая два возможных пути по каменистому дну реки.
Река на утро показалась Федору еще шире, чем вчера. Первые всадники едва успели достичь противоположного берега, над которым нависали поросшие лесом скалы, а последние скифы еще были на середине реки. Вслед за ними, ощупывая дно, в воду вошли первые пехотинцы-копейщики. Держась по двое, а то и по трое, поддерживая друг друга против силы течения, они стали переправляться на другою сторону. Осмотрев еще вечером пологие берега реки, Федор решил не задерживаться здесь для постройки наплавных мостов, хотя инженеры и рабочие для этого у него в обозе имелись. Решил форсировать эту водную преграду с ходу. Не такой уж опасной она здесь была. Однако река — не мощеная дорога, скорость передвижения армии резко снизилась. Кроме того, Федор с опаской посматривал на безмолвные пока скалы, ожидая всего.
Когда солнце прошло зенит, на другой берег беспрепятственно переправилась почти половина его воинов. В воду втянулся осадный обоз, впереди которого шли слоны. Огромные животные фыркали, поднимая фонтаны брызг и поблескивая медным кольцами, которыми были окованы их бивни. На спине каждого находилась сейчас боевая башня, в которую Федор приказал на время переправы посадить лучников и копейщиков. Река широкая, мало ли что могло произойти.
Повозки с разобранной артиллерией, казавшиеся на берегу неподъемными, здесь то и дело всплывали. Коварное течение пыталось утащить их вниз по реке. И солдатам приходилось постоянно бороться с течением, возвращая повозки назад, чтобы армия не осталась без баллист.
К этому времени с другого берега «приплыл» — Федор не рискнул бы сказать, что он прискакал, — гонец от Демофонта с сообщением, что македонцы в конце прилегавшей к реке долины натолкнулись на засаду из пехотных соединений этолийцев и приняли бой. О том, кто победил, гонец ничего не сообщал. Но раз Демофонт не просил помощи, значит собирался справиться своими силами.
— Передай Демофонту, — наказал он гонцу, даже несколько успокоенный тем, что противник наконец, пусть и с опозданием, но проявил себя, — как только армия переправится, сразу же двинемся следом за ним. Так что он вскоре может рассчитывать на подкрепления.
Гонец направил коня в воду и вскоре затерялся среди массы пехотинцев, слонов и повозок, запрудивших течение реки Ахелой. Когда большая часть армии была уже на том берегу, но шесть слонов и обоз еще плескались в воде, из-за поворота показалась большая флотилия лодок. Наблюдавший за переправой с прибрежного холма Федор разглядел, что среди них было пять бирем, груженных солдатами. Остальные плавсредства напоминали с виду простые рыбацкие лодки, в которых разместились лучники и копейщики.
— Ну вот и к нам гости, — наигранно обрадовался Федор, понимая, что сейчас его армия в самом невыгодном положении, чтобы отражать атаку с воды. В глубине души он давно ждал чего-то подобного, но все же надеялся что успеет переправить всех до появления противника. Не успел.
Жестом Чайка подозвал к себе сотника скифов, остававшихся на этом берегу и указав на быстро приближавшиеся лодки, отдал приказ.
— Как только подойдут ближе, ты должен осыпать их стрелами. Только своих не побей. Если понадобится, можешь пустить людей в воду.
Сотник тряхнул бородой и ускакал. А вдоль берега вскоре выстроилась цепочка конных скифов, изготовивших луки для стрельбы. Пехотинцы, которым подходила очередь вступать в воду, остановились, заметив приближавшегося противника. Но в этот момент с перевала послышались крики. Обернувшись, Федор заметил конный отряд этолийцев, появившийся со стороны перевала.
— Зажали с двух сторон, — подумал он вслух, пытаясь сосчитать всадников, стремительно приближавшихся к хвосту обоза, еще не успевшего войти в воду, — ну ничего, отобьемся.
Всадников было человек сто, не больше, но Чайка подумал, что разведка Филиппа не слишком точно оценила количество этолийской конницы. Либо против него бросили недавно сформированный резерв. Правда за ними виднелись и пехотинцы — легковооруженные солдаты, с криками бежавшие вслед за атакующей конницей. Сколько их спустилось с перевала, пока было не ясно.
К счастью, на этом берегу у Чайки оставалось еще почти восемьсот пехотинцев из последней хилиархии, что прикрывала обоз с тыла. И двести скифов. С такими силами он рассчитывал в этом узком ущелье остановить врага, сколь бы силен он ни был. Место позволяло. Однако удар с суши и моря был одновременным. На реке лодки с этолийцами также стремительно приближались к медленно дрейфующему поперек течения обозу. С них же начался обстрел беспомощных пехотинцев, которым пришлось прятаться за повозками. К несчастью лучников в воде было мало, в основном копейщики. Время для удара противник выбрал идеально, решив видимо наверстать упущенное время.
— Ай да Агелай, — похвалил его маневр Чайка, наблюдая за действиями пехотинцев Кумаха, которые уже выстраивались поперек узкой долины, чтобы встретить конницу этолийцев, — молодец. Ну да ничего, и не таких видали. Сил у меня, похоже, все-таки больше.
Конница врубилась в ряды африканских пехотинцев почти одновременно с тем, как корпус первой биремы врезался килем в повозку, опрокинув ее. Чайка наблюдал за сражением сразу на двух фронтах, то и дело посылая указания командирам, хотя они и без того свое дело знали.
На воде его солдаты все же были в более невыгодном положении. Конечно, скифы встретили приближавшиеся лодки этолийцев градом стрел, но те, прикрываясь щитами с небольшими потерям быстро достигли места переправы. Здесь они обрушились на обоз, уничтожая артиллерию и охранение из пехотинцев по всей ширине реки. На глазах Чайки несколько массивных лодок столкнулось с повозками, перевернув или повредив их своими килями. А видневшихся из воды солдат, либо просто давили, либо расстреливали в упор лучники или добивали длинными копьями копьеносцы. Пехотинцы Кумаха проявляли чудеса храбрости, уворачиваясь и умудряясь давать отпор из воды. Федор видел, как они закололи и сбросили вниз много легковооруженных этолийцев. В двух местах им даже удалось взобраться с телег на лодки и захватить их, перебив всех этолийцев. И все же потери от первого удара были ощутимые. Проскочив первый ряд, лодки атаковали второй. И здесь ситуация повторилась. Особенно большой урон наносили массивные биремы с высоким бортом, которые давили телеги как скорлупки. На них было много солдат, прикрывавшихся щитами и почти недоступных для ударов снизу.
Когда строй на переправе смешался, скифский военачальник бросил сотню своих солдат в воду. Воины в панцирях смогли настичь несколько лодок, занятых в сражении, и атаковали их своими длинными копьями. Такого Федор еще не видел, чтобы всадники воевали против кораблей. Однако скифы умудрилась на мелководье перехватить пять небольших лодок, проходивших ближе всего к этому берегу и перебить всех, кто на них находился, копьями или стрелами.
— Вот это да, — восхитился Федор умению скифов, — просто молодцы. И на суше и на море от них есть толк. Интересно, как там дела у македонцев с их хваленой конницей.
Однако следующий этап сражения заставил его позабыть про скифов, которые и с другого берега попытались проделать то же самое. Ларин, уже вернувшийся из небольшого разведывательного рейда, лично повел скифов в воду, где под его командой они уничтожили еще три небольших лодки.
На самой середине реки, куда не всегда доставали стрелы, две биремы этолийцев атаковали слона. Одна на полном ходу врезалась в животное, со спины которого отстреливались лучники. В воде слон был не так поворотлив и, увернувшись по приказу погонщика от одной биремы, подставил бок под удар другой. Небольшой, но достаточно массивный корабль, на борту которого находилось человек восемьдесят этолийцев, с разгону наскочил на животное и ударил его своим высоким носом в бок, свалив в воду. Все, кто был на нем, полетели в волны реки. Слон взревел так, что его было слышно на обеих берегах, пытаясь подняться, но с высокого борта биремы его тут же постарались добить. Десяток длинных копий вонзился в беззащитное брюхо слона, а лучники били в упор, стараясь попасть в глаз. Вода окрасилась кровью обреченного животного, а окрестности огласились победными воплями этолийцев.
С языка Федора, в бессильной злобе наблюдавшего за этим избиением собственной армии, слетали только проклятия. Потеря слона, еще не принявшего участия ни в одном сражении, это был серьезный удар. Но этолийцы, похоже, вознамерились удвоить успех. Проредив первую линию из переправлявшихся солдат и повозок, одни вскоре достигли второй. Но здесь все солдаты обоза и даже слоны успели подготовиться к бою. Когда бирема, смертельно ранившая одного слона, устремилась на другого, погонщик был готов. Более того, он действовал вместе с еще одним погонщиком в паре. Два слона, развернувшись, ждали нападения. И когда, после перестрелки лучников, бирема устремилась на таран к ближнему животному, стремясь повторить маневр, слон увернулся и, взревев, ударил ее бивнями в борт у самого носа.
То, что произошло в следующие мгновения, удивило даже Чайку, не раз видевшего сражения с участием слонов. Африканский исполин, подцепил бирему бивнями, приподнял ее над водой и опрокинул на бок. Обескураженные солдаты этолийцев полетели в воду. В этот момент второй слон атаковал опрокинутую бирему и, растоптав тех, кто был в воде, разметал солдат противника, цеплявшихся за опрокинутое судно. Он в ярости вращал бивнями, разрывая на части и раскидывая по воде изувеченные тела этолийских пехотинцев, попадавшихся на его пути. А с его башни лучинки и копейщики довершали разгром команды биремы. Подоспевшие пехотинцы из охранения обоза быстро добили тех, кто пытался выбраться из-под удара бивней и копыт двух разъяренных слонов.
Однако это была единственная крупная «морская» победа. Остальным биремам удалось уйти, пробив себе путь сквозь вторую линию, нанеся ощутимый ущерб артиллерии. Утешало Федора только то, что и его солдаты смогли оказать сопротивление в столь невыгодном положении, уничтожив с десяток мелких лодок и даже одну бирему. Главной потерей был, конечно, слон. Его раны были столь большими, что Федор уже не сомневался, что тот не выживет. Хотя погонщики и пытались заставить его подняться, но слон бесформенной тушей лежал на мелководье, слабо подергивая конечностями.
К тому моменту, как скоротечный морской бой подходил к своему концу, драка на суше только разгоралась. Легкая конница этолийцев, попытавшись с ходу опрокинуть охранение обоза, врезалась в плотные ряды тяжеловооруженных и хорошо организованных пехотинцев. К счастью, это были не новобранцы. Таких Федор с собой вообще не взял в эту кампанию. Эти опытные африканские воины видели на своем веку немало врагов и с честью выдержали удар. Конница, потеснив несколько первых шеренг, вскоре увязла в них, не имея возможности продвинуться дальше.
Да и доспехи этолийцев оставляли желать лучшего. Копейщики из первых шеренг легко поражали всадников, пробивая их своими копьями. Вскоре Федор, переместивший теперь все свое внимание на сушу, заметил как один исполинского роста воин, отбив щитом удар этолийского копья, ответным ударом фалькаты отсек державшую ее руку. А затем и вовсе сбросил обреченного всадника с коня, едва не повалив саму лошадь. Это произошло после того, когда всадники этолийцев прорвались в середину строя, оставив за спиной разорванные шеренги копейщиков.
Что-то до боли знакомое привиделось Федору в умении этого бойца драться. Он стоял впереди своей спейры и лихо размахивал фалькатой, вселяя ужас во врагов и смелость в своих солдат. Спустя мгновение, Федор уже не сомневался. Это был Летис, сокрушительным ударом ссадивший с коня еще одного легковооруженного всадника. Спустя полчаса такой битвы, атака конницы полностью захлебнулась. Потеряв больше половины своих воинов, разбитые остатки этолийских всадников отступили за порядки своей пехоты.
Воодушевленные успехом товарищей по оружию на воде, этолийские пехотинцы теперь сошлись в бою с пехотой карфагенян. На сей раз это были тоже тяжеловооруженные гоплиты, но удача была на стороне солдат Кумаха. Опрокинув конницу, они перешли в наступление. Их удар был столь мощным, что вскоре нападавшие этолийцы вынуждены были отступить в сторону перевала. Отбив нападение, Чайка не отдал приказа остановить преследование, которое могло затянуться. Он жаждал отмщения за потери, понесенные на переправе, ведь на суше он мог добиться большего.
Так и случилось. Неполная хилиархия, в которой служил Летис, при поддержке скифов теснила противника до самого перевала и там разбила его окончательно, рассеяв и обратив бегство. Благо атаковавший отряд этолийцев был лишь немногим больше по численности оставшегося на берегу охранения обоза. Но в бою это превосходство быстро растаяло. Африканцы дрались успешней, усеяв всю долину трупами этолийских гоплитов, надеявшихся прижать к реке и уничтожить остававшихся на этом берегу солдат. Но не вышло.
— Уничтожить всех, кого сумеете догнать, — приказал Федор, когда к нему прибыл гонец с донесением, что противник показал спину, — этим также займутся скифы.
Бегущего в беспорядке противника скифские всадники преследовали до самого перевала, нанизывая на свои длинные копья и поражая стрелами в спину. Уйти смогли лишь немногие конные воины, а пехота полегла полностью. Первое сражение с этолийцами состоялось. Нельзя сказать, чтобы Федор был доволен всеми его результатами, но полная победа на суше хоть немного подняла ему настроение.
— Теперь нас хотя бы никто не атакует в спину, пока будем переправляться, — проговорил он себе под нос, глядя как победившая хилиархия организованным строем возвращается к реке, — все на ту сторону, а то уже скоро настанет вечер. Задержались мы здесь.
Когда он сам въехал в воду на коне в числе последних, покидавших берег, его негромко окликнул знакомый голос. Обернувшись, Чайка заметил изможденного, но довольного Летиса, рассекавшего воду, словно волнолом впереди своих солдат. Шлем его был немного сдвинут на затылок, а со лба струился пот. На доспехах виднелось несколько свежих отметин от ударов этолийского копья и меча. Но в целом здоровяк выглядел таким, каким Федор и привык его видеть.
— Приветствую нашего командующего, — не слишком громко, чтобы не быть фамильярным, проговорил Летис, ухмыльнувшись.
— И я рад тебя видеть, — ответил Федор, подъезжая чуть ближе, — извини, раньше не было возможности с тобой поговорить. Да и сейчас не лучший момент.
— Ничего, — кивнул Летис, — война длинная. Еще успеем.
Сделав еще несколько шагов по каменистому дну, он спросил.
— Это ты меня сюда вытянул? Я как узнал, кто командует походом, сразу заподозрил.
На этот раз кивнул Федор.
— Союзников у нас теперь много, но мне нужны свои надежные люди в этом походе, на которых я могу положиться всегда.
— Ну, — не упустил случая похвалиться Летис, — на мою спейру ты можешь положиться. Да и на всю хилиархию тоже.
— Я видел, как вы сражались, — похвалил его в свою очередь Федор, вызвав у Летиса прилив законной гордости, — словно львы. И конница вам не страшна.
— Это верно, — отозвался Летис, — бойцы у меня что надо. Так что, если подвернется какое-нибудь особенно опасное предприятие, посылай нас. Не прогадаешь.
— Учту, — Федор невольно усмехнулся.
За то время что они не виделись, его друг ничуть не изменился.
Вскоре показался противоположный берег реки Ахелой и друзья расстались. Чайка подъехал к ожидавшим его Кумаху и Ларину, а Летис проследовал со своей хилиархией вперед. Этот долгий день подходил к концу, и нужно было решать, что делать дальше.

Глава шестая
«По равнинам»

Переправившись на другой берег, командующий экспедиционным корпусом выслушал доклады от своих командиров о потерях и оценил ущерб, нанесенный внезапной атакой этолийцев на арьергард и растянувшийся по реке обоз. Горевать было о чем.
Этолийские лодки, уже давно скрывшиеся за излучиной реки, уничтожили почти полностью шесть баллист и еще пять лишили важных деталей, уплывших вслед за ними по течению. Солдаты из последних сил обшаривали дно в поисках балок и упоров, но смогли к вечеру «укомплектовать» лишь три баллисты из разбитых. Две остальные продолжили путь в виде запчастей. Начальник осадного обоза был в ярости и просил у Федора разрешения лично казнить этолийцев, которых удалось захватить в плен. Их вытащили на берег охранники обоза и скифы, чудом не растерзав на месте.
— Позволь, я убью этих ублюдков? — наседал на Федора смуглолицый ливиец, хватаясь за подвешенную к широкому поясу фалькату, — они превратили в дрова почти четверть моих орудий, которые не сделали еще ни одного выстрела.
— Остынь, — приказал ему Чайка, — это я виноват. Не предусмотрел нападения по воде.
А когда Бейда все же перестал сжимать резную рукоять смертоносного оружия, добавил.
— Потеря баллист радует меня не больше, чем тебя. Но это война. И мы потеряли всего лишь орудия. Оставшихся орудий нам хватит, чтобы разгромить врага. А кроме того, у тебя есть толковые инженеры. Они отремонтируют орудия при первой же возможности. Ты лучше скажи, сколько людей погибло?
— Почти двести человек. Из тех, кого мы недосчитались мертвыми. Еще восьмерых мы не можем найти, наверное, они утонули. Унесло течением.
Отчитавшись, Бейда немного успокоился и отошел к обозу, пробормотав что-то нечленораздельное. Федор не разобрал его слова, но решил, что ливиец все еще насылает гнев богов на головы этолийцев. Его можно было понять. Бейда любил свои орудия с самозабвением настоящего артиллериста. Похоже, даже больше чем людей, которые стреляли из этих орудий. Но напоминание об инженерах сыграло свою роль. Под его началом действительно находилось немало мастеров, способных восстановить огневую мощь небольшой армии до прежнего уровня.
Следом пришла очередь жаловаться на немилость богов главного погонщика слонов. Широкоплечий Мазик, в отличие от Бейды, был молчалив, но горе от потери животного было написано на его непроницаемом лице.
— Было не спасти? — спросил Федор, посмотрев на тушу слона, которую дотащили до берега с помощью нескольких лошадей. Мертвый слон лежал, уткнувшись бивнями в каменистое дно, а вокруг него толпились солдаты, казавшиеся на его фоне лилипутами.
Мазик отрицательно мотнул головой.
— В него вогнали десять копий. А сколько стрел я и не считал. Но если бы не удар корабля, повредивший ему ногу и ребра, он смог бы защищаться и выжил.
— Ясно, — только и сказал Чайка, закончив с сантиментами.
Слона, конечно, было тоже жаль, но без потерь на войне не обойдешься. И Мазик это понимал как никто другой. Он терял уже не первого слона на войне. По обычаю мертвое животное полагалось разделать на мясо и бивни. Это было лучше, чем оставлять на съедение местным хищникам. И он отправился выполнять свой долг, пока не стемнело. «У солдат сегодня будет отличный ужин», — криво усмехнувшись, подумал Федор.
Последним отчитался Кумах, люди которого понесли главные потери. В сражении с этолийской конницей и пехотой он потерял мертвыми без малого три сотни, но при этом уничтожил почти втрое больше солдат противника. В общем, если бы не баллисты и слон, это сражение у переправы можно было бы считать победой. Не давало покоя Чайке только то, что этолийцы умудрились зайти к нему в тыл и так точно рассчитали время удара, сумев нанести максимальный урон. Однако их прозорливость сводилась на нет гораздо худшим обучением и вооружением войск. Легкая конница была быстрой, но не обладала нужной пробивной способностью. Из нападавших только пехота была снабжена тяжелыми доспехами, но и это ее не спасло. Африканцы Кумаха разгромили почти такой же по численности отряд этолийцев, полностью его уничтожив.
— Ладно, — подвел итог Федор, отпуская Кумаха, — побеседую с пленными и в путь. Ночевать мы будем не здесь.
Но едва командир африканцев сделал шаг в сторону, как Чайка остановил его новым приказом.
— Я видел, как дралась твоя хилиархия. Та, что защищала тылы. Они молодцы. Думаю, стоит пока ее оставить в конце колонны. Не хочу утром оказаться перед лицом новых сил противника, которые будут дышать мне в спину.
— Это вторая хилиархия. Я поставлю их в конце колонны, пополнив солдатами из шестой, — кивнул в ответ на слова Федора Кумах, — думаю, так будет надежнее, если нам в затылок дышат преследователи.
— Не уверен, — проговорил Федор, — скифская разведка вернулась к первому перевалу и не обнаружила там никого. Возможно, мы уничтожили весь отряд, который этолийцы послали нас остановить. Но пока оставим все так. Иди к солдатам. А я пойду, узнаю подробности у пленников.
Отпустив Мазика, Федор приблизился к этолийским пленникам в сопровождении пятерых бойцов, которых временно назначил своими охранниками. Они следовали за ним, словно безмолвные тени из царства мертвых. Пленных было семеро. Трое из них были гоплитами, оружие у которых давно отобрали, а четверо избитых и окровавленных солдат походили на легковооруженных воинов. Не то лучников, не то копейщиков. А, может быть, даже выполняли роль гребцов на затонувшей посередине реки биреме. Пленников сволокли к большому камню у скалы, связали им руки и ноги крепкими веревками, оставив под охраной десятка тяжеловооруженных пехотинцев. Неподалеку гарцевали на конях скифы. Так что сбежать у пленных этолийцев, затравленно озиравшихся по сторонам, шансов не было.
Приблизившись, Чайка остановился, смерил всех пленников пронзительным взором, и произнес.
— Того, кто расскажет мне что-нибудь интересное о планах вашего стратега, я пощажу. Все остальных нет. Пленные мне не нужны. Времени у меня мало. Поэтому, выбирайте.
Он дал этолийцам пару мгновений на размышления. За это короткое время Федор определил гоплита, который показался ему более остальных подходившим на роль предателя. Чайка не первый раз допрашивал пленных и развил у себя безошибочное чутье. Он мог с первого взгляда сказать, у кого развяжется язык, а кто умрет, не проронив ни слова, даже на костре. Этот гоплит явно хотел жить.
— Почему вы напали только на переправе? — спросил его Федор. — Почему не заперли перевалы, ведь так было бы надежнее?
Гоплит помолчал некоторое время, но потом заговорил, стараясь не смотреть на остальных. Он был без шлема, на лице запеклась кровь из рассеченной брови. По всему было видно, что он не из самых стойких воинов и очень хочет жить.
— Сначала мы так и хотели поступить. Мы шли с наспех собранным ополчением из Этеи в Ферм, на соединение с главным войском Агелая, — произнес грек, все больше хмурясь, — когда по пути нас перехватил его гонец и развернул в сторону этих гор.
— Интересно, — подбодрил его Чайка, — и что же сообщил вам этот гонец?
— Я простой солдат, — ответил грек, — я слышал лишь, как наши вожди говорили о том, что нам приказано занять перевалы. Похоже, что сам Агелай не имел солдат, чтобы отправить сюда или узнал о вашем выступлении слишком поздно.
— То есть, — уточнил слегка удивленный Федор, — вы просто опоздали?
— Похоже, что так, — ответил грек, поднимая глаза на Чайку, — продвигаясь сюда, мы выслали вперед самых ловких разведчиков и узнали, что ваша армия уже миновала перевалы. Тогда было решено атаковать вас на переправе. Это был единственный шанс остановить вас или задержать перед тем, как вы попадете на равнину.
— Где вы взяли столько лодок? — не переставал удивляться сообразительности командира этолийцев Федор Чайка, — и как смогли обойти нас с тыла? Здесь же кругом горы.
— Выше по течению есть большое селение, о котором знал наш вождь, — пробормотал гоплит, — мы забрали там все корабли, даже у купцов. А потом, у нас были проводники из местных. Они указали нам обходную тропу, по которой мы смогли быстро оказаться у вас в тылу, срезав путь.
— Кто вами командовал? — задал вопрос вконец заинтригованный Федор.
— Нашего вождя зовут Ликиск, он родом из Страта, — ответил вконец поникший грек, стараясь не поднимать глаза на товарищей, которые с презрением посматривали на него, однако никто не перебивал говорившего, чтобы самому вымолить пощаду.
— Из Страта? — не поверил своим ушам Федор, — уж не в этом ли городке стояла недавно македонская армия?
— Страт македонцы захватили не так давно, когда Ликиск был в отъезде в Дориде, — пояснил пленный грек, — вернувшись, он тут же пошел на войну за Этолийский союз и пользуется сейчас уважением Агелая. Говорят, из него выйдет хороший стратег и ему прочат это место после самого Агелая.
— Ну что же, — пробормотал Федор, которому теперь стало все более или менее понятно, почесав бороду, — у вас хороший вождь. Но вряд ли он дождется нового назначения. Очень скоро мы найдем его и прикончим, если он не перестанет нас беспокоить. Кстати, куда он уплыл и сколько солдат ждет нас впереди?
Гоплит замолчал.
— Ну что же ты замолчал, Лихий, — не выдержал другой гоплит, пнув его связанными ногами, отчего тот повалился на камни, — расскажи им все, предатель! Быть может, эти свиньи пощадят тебя и позволят убирать за собой дерьмо.
Один из охранников Федора сделал шаг вперед и нанес резкий удар тыльной стороной копья по голове говорившему. Тот мгновенно обмяк. А упавшего Лихия охранник, наоборот, поднял и прислонил спиной к камню.
— Ну? — напомнил о последнем вопросе Федор.
— Ликиск уплыл на корабле, ниже по течению он должен соединиться с отрядом, который запирает долину. В долине находится еще один наш отряд, — затараторил тот, тряхнув ушибленной головой, — последний. Мы разделились. Там… Там всего пятьсот человек. Все пехотинцы.
— Ты хорошо знаешь эти места? — как бы невзначай поинтересовался Федор, удовлетворенно кивнув головой.
Грек тоже осторожно кивнул.
— Отлично. Значит, будешь у нас проводником, — спокойно добавил он, — тогда я оставлю тебе жизнь. Если ты против, скажи. Умрешь быстро.
Грек замотал.
— Я хочу жить.
— Значит, договорились, — закончил разговор Федор, и приказал своим охранникам, — развяжите его и отправьте в обоз. Я позже с ним поговорю.
И, словно только что вспомнил об остальных, добавил.
— А этих казнить. Здесь больше не нужны этолийцы, не жалеющие принять новую власть. Очень скоро все изменится в этих местах. Как закончите, возвращайтесь в свою спейру.
Он едва успел отвернуться и сделать несколько шагов вдоль берега, как глухие стоны, раздавшиеся у него за спиной, сообщили о том, что охранники уже выполнили его приказ. Когда Чайка добрался до своего коня и взобрался на него, колонна пехотинцев, поджидавшая обоз, тронулась в путь. Федора ждали скифы, с которыми он пустился вскачь, стараясь обогнать вновь растянувшийся по дороге обоз.
— Что у нас впереди? — уточнил он у рослого скифа, который исполнял роль связного между ним и Лариным, который должен был находиться где-то рядом с македонцами. Леха пока вестей о себе не подавал.
— Там идет бой, — коротко пояснил скиф, — скоро ждем новостей. Но место для ночлега уже присмотрели. Там можно обороняться даже ночью, если придется.
— Хорошо, — кивнул Федор, которому не слишком хотелось пережить ночное нападение, как македонцам. Но вспомнив, о чем говорил пленник, тащившийся сейчас позади за телегой в обозе, Ларин немного успокоился. «Если он не врал, — подумал Федор, наддав сандалиями по бокам своему коню, — то с пятью сотнями и Демофонт справится. Может уже справился, и нам не придется больше сегодня воевать».
Они обогнали обоз морпехов и пехотинцев Кумаха, пристроившись в голову колонны, продвигавшейся по узкому ущелью. Вскоре подоспели и новости. Но это был не посланец от скифов. Когда начало смеркаться, наконец прибыл гонец от Демофонта с сообщением. Македонцы яростным ударом выбили защитников в долину, рассеяв. Но далеко преследовать не стали из-за наступившей темноты.
— Где сейчас Демофонт? — спросил Чайка, прикидывая, что делать дальше.
— Ждет армию у выхода из ущелья, — ответил посыльный.
— Значит, выход свободен, — проговорил Федор, оглядывая быстро черневшие скалы, — это хорошо. Далеко до этого места?
Македонец задумался ненадолго, словно прикидывая в уме расстояние, и сообщил.
— Примерно пятьдесят стадий.
— А до места ночевки, что выбрал Алексей? — уточнил он, обернувшись к ехавшему рядом скифу.
— Мы почти прибыли, — ответил бородач, — вон за тем поворотом долина расширяется. Там есть большая балка, поросшая по краям лесом. Если ее огородить повозками, можно спокойно ночевать.
— Так и сделаем, — решил Федор и, вновь обернувшись к македонскому гонцу, приказал, — скачи к Демофонту, передай, что войско заночует здесь, не выходя на открытое пространство. Пусть возвращается к нам. Оставаться в долине небезопасно.
— Я все передам, — наклонил голову гонец и, пришпорив коня, исчез во мраке. По его тону Чайке показалось, что Демофонт обязательно попытается найти предлог, чтобы не выполнить этот приказ. Эти гордые македонцы с большим трудом выносили, когда им приказывал кто-то кроме Филиппа. Но на этот раз он ошибся.
Не успело войско карфагенян, дождавшись обоза, огородить повозками окрестные холмы и разжечь костры, — на сей раз Чайка разрешил поздний ужин, враг был разбит и отброшен на обоих направлениях и его армия вполне это заслужила, — как появилась македонская конница. Демофонт внял голосу разума и решил не ночевать со своими людьми в чистом поле, ограничившись недолгим преследованием и разведкой. «Похоже, прошлая ночь кое-чему научила этих гордецов, — ухмыльнулся Чайка, — и теперь они будут держаться чуть ближе к основным силам».
Чуть раньше Демофонта прибыли скифы, следовавшие по пятам за македонским отрядом, но не ввязывавшиеся в бой. Их было с Лариным меньше сотни.
— Поздравляю с победой, — приветствовал Федор Демофонта, по опыту знавший, что тщеславных македонцев легче похвалить, чтобы расположить к себе. В его положении начальника экспедиционного корпуса приходилось искать подход к разным вождям. Политика, ничего не поделаешь.
— Мы выбили этих крестьян из предгорий, — едва спрыгнув с коня, похвалился и сам македонец, — спаслось не больше нескольких десятков. Все они рассеяны и разбежались по окрестным холмам.
— Как с потерями после ночного нападения? — напомнил Федор, заставив Демофонта поморщиться.
Тот присел к костру, на котором жарился только что добытый на соседнем склоне кабан, и нехотя рассказал Федору о своих потерях.
В ночном бою у Демофонта погибло тридцать пять человек. Немало для тяжеловооруженных воинов, сражавшихся с легкой конницей. Были там и этолийские пехотинцы, но эти, по словам Демофонта быстро разбежались, едва схлестнувшись с македонцами. Правда, половина из погибших нашла свою смерть под обвалом. В сражении, последовавшим на следующий день, македонцы лишились почти полутора сотен всадников. Сейчас их оставалась чуть больше тысячи и трех сотен. Скифы же потеряли убитыми и раненым за время похода сорок шесть бойцов из трехсот, начинавших этот поход с Лариным от самого Брундизия.
Ни морпехи, ни кельты Нордмара повоевать толком пока не успели. Они шли почти в авангарде пехотных частей и первыми переправились утром, не попав под удар этолийцев. А с последним отрядом этолийцев разобрались сами македонцы, обозленные ночным нападением. «Ничего, война еще только началась, успеют топорами помахать, — мысленно успокоил себя и Нордмара Федор, — интересно, выжил ли этот чертов Ликиск или убит?»
Узнав о том, кто командовал напавшим на них войском, Демофонт вновь пришел в ярость. Он отлично знал Ликиска, тот уже давно воевал против македонцев с самого первого дня попыток Филиппа занять Этолию. Во много именно благодаря его стараниям македонцам не удалось в первую кампанию захватить эти места.
— Я не видел его среди мертвых, — с горечью ответил Демофонт, отпив вина из кувшина, — завтра же прикажу осмотреть трупы. И лучше бы ему оказаться убитым, иначе я лично разрежу его на части, когда поймаю.
— Остается надеяться, что он не успеет организовать сколько-нибудь серьезное сопротивление за одну ночь, — проговорил Федор, посматривая на звезды, зажигавшиеся над его головой. Даже костер не мешал ему их видеть.
— Он наверняка сбежал прямо в Ферм, — заявил Демофонт, — солдат у него здесь больше нет, и остановить наше войско нечем. Так что, можем спокойно двигаться прямо к городу, на соединение с Филиппом.
«Хотелось бы верить, — подумал про себя Федор, — до Ферма еще примерно двое суток пути по холмистой равнине, если не ввязываться в сражения. Возможно, Демофонт и прав, вряд ли здесь есть еще какие-нибудь крупные вооруженные силы. Филипп уже рвется к Ферму, а на два больших сражения сразу они не способны. Не настолько силен этот Этолийский союз. Хотя, кто его знает, на что способен сам Ликиск. Поживем, увидим».
Ночь прошла без происшествий. Наутро Федор велел вызвать к себе «завербованного» в проводники этолийца и расспросил его насчет прилегавшей к предгорьям местности. Его догадки подтвердились. За предгорьями начиналась равнина, которая становилась все более пологой по мере приближения к морю. Впрочем, до моря было еще далековато. Город Ферм располагался, как и положено столице союза, в центре Этолии, самого большого государства из входивших в этот союз. Все остальные «прятались» за его спиной. Неподалеку от Ферма, чуть южнее, располагалось огромное озеро.
«Если Филипп наступает успешнее, чем в прошлый раз, то озеро уже наверняка оставил за спиной, — размышлял Федор, покачиваясь в седле, когда войско с рассветом вышло из предгорий и углубилось в равнинную часть Этолии, — а если македонцы уже недалеко от Ферма, то у нас на пути вряд ли возникнут большие преграды».
Он проехал еще несколько метров, рассматривая поросшие зеленью холмы, и продолжая размышлять.
«Хотя, если этот Агелай действительно такой толковый, как о нем говорят, то он должен попытаться нас остановить еще раз. Он ведь понимает, если мы с Филиппом соединимся, ему конец. Впрочем, у него может просто не хватить сил воевать на два фронта. Уж не знаю почему, но с перевалами он сплоховал, а теперь уже поздно пытаться остановить меня летучими отрядами). Разве что боги отвернулись от нас, и он уже разбил Филиппа и теперь спешит ко мне на встречу со всей своей армией».
Последняя мысль сначала позабавила Чайку, скользившего взглядом по холмам и дороге, по которой в облаке пыли быстро продвигалась его армия, но затем он все же решил принять дополнительные меры предосторожности. Жестом подозвав Ларина, который ехал неподалеку от основной колонны во главе отряда скифов, Федор указал на видневшуюся в стороне от дороги деревеньку.
— Македонцы ускакали далеко вперед, разведать путь до самого Ферма, а ты возьми своих людей и посмотри, что там такое, — произнес Чайка, придерживая коня. — Мало ли придется свернуть.
— Сделаем, — бодро ответил Ларин, которому наскучило целый день исполнять при командующем роль мобильного резерва и не терпелось поскорее вступить в какое-нибудь сражение.
Он развернул коня в сторону холмов, меж которых к деревеньке вела едва различимая тропинка, и свистом приказал скифам следовать за ним.
— Только ты там осторожнее, — крикнул ему вслед Федор, без особой надежды, — сильно не шуми. Посмотри обстановку и назад.
Леха только кивнул, и отряд бородачей исчез в облаке пыли.
Почти целый день карфагенское войско шло, не встречая на пути никакого сопротивления, и это немного беспокоило Чайку. Он предпочитал знать, где враг и чем он занят. Поэтому Федор решил кое-что предпринять, чтобы прояснить обстановку. Для начала он приказал Демофонту выделить целых двести человек и отправил их обходным путем вдоль гор на соединение с армией Филиппа. Если македонский царь уже прошел этот участок, то посланцы быстро найдут его и вернутся с новостями. Если же на пути их встретится враг, то двести тяжеловооруженных катафрактариев это все же достаточно мощный отряд, чтобы кто-нибудь из них, даже попав в западню, вернулся назад.
Затем Чайка услал самого Демофонта, который не меньше Ларина рвался в бой, вперед, в глубокую разведку. Македонцам надлежало двигаться вперед до тех пор, пока не появится враг или стены самого Ферма. Правда, зная Демофонта, Чайка все же оставил в авангарде триста всадников под командой его заместителя. Они то и дело маячили на холмах впереди, осматривая все попадавшиеся по пути населенные пункты, но не слишком отклоняясь от дороги. Тяжеловооруженные македонцы вообще не стремились обшарить все холмы вокруг. Уверенные, что враг давно отступил, они позабыли о ночном нападении у реки и выполняли приказ спустя рукава, вновь перейдя в относительно беспечное настроение. Но Федор пока не был в этом так уверен. За день он заметил пару раз небольшие отряды конных разведчиков, появлявшиеся на далеких холмах и наблюдавшие за продвижением его корпуса. Поэтому отправил туда скифов.
— Эх, мне бы Угурту сюда с его нумидийцами, — даже вздохнул он вслух, посетовав на жизнь ехавшему возле него Кумаху, — скифы это хорошо, но их слишком мало. А как бы мне сейчас пригодилась легкая конница.
Но приходилось обходиться тем, что есть. Справедливости ради, Федор должен был признать, что сражение на реке Ахелой не слишком отразилось на боеспособности его армии. Девять слонов и мощный обоз неуклонно приближались к столице этолийского союза. Во избежание внезапных нападений на обоз с тыла он еще усилил охранение, прибавив морпехов к хилиархии, в которой служил Летис. А слонов погонщики теперь держали постоянно в «боевом положении». Животные, лишенные поклажи, несли на себе башни с лучниками и были готовы отразить любое нападение и даже атаковать, если потребуется. Все-таки армия уже далеко вклинилась на вражескую территорию, с каждым часом приближаясь к цели.
До вечера не произошло ничего интересного, и Федор уже готов был поверить Демофонту, что Ликиск сбежал в Ферм. Однако, когда пришло время становиться на ночлег, недалеко от очередной деревни, произошло новое нападение на обоз. Сначала откуда-то сбоку, словно из-под земли, в небо взметнулись горящие стрелы, обрушившись огненным градом на обоз и напугав слонов. Затем из узкой балки выскочил отряд пехотинцев, человек сто пятьдесят, и бросился в атаку, отчаянно пытаясь прорваться к повозкам.
Несколько телег загорелось, но их тут же потушили. Слонов погонщики быстро утихомирили. А боевое охранение встретило эту атаку сомкнутыми рядами и ощетинившись копьями. Однако, когда стало ясно, что это не мощный удар, а нападавших была всего лишь горстка, ответным ударом пехотинцы Кумаха уничтожили всех. Это был короткий и жестокий бой, во время которого все нападавшие были заколоты или разрублены на куски. Когда все было кончено, Федор прибыл на место битвы в сопровождении перебежчика-этолийца и десяти солдат с факелами. У него появилось смутное предчувствие, которое он захотел немедленно проверить. Уж больно неистовым было это нападение и слишком мало было людей у командира этолийцев, чтобы оно оказалось тщательно спланированным. Гораздо больше это походило на жест отчаяния, в котором угадывалось желание подороже продать свои жизни в борьбе за родину. Похоже, это были остатки отряда Ликиска, благодаря быстрому продвижению карфагенян неожиданно попавшие в окружение. А если так, то и сам вождь мог находиться среди них.
Вместе с этолийцем они медленно обходили все изувеченные тела, до тех пор, пока проводник не указал пальцем на невысокого бородача, плававшего в луже собственной крови. Из его груди торчал обломок копья, пробившего кожаный панцирь и пригвоздивший тело вождя к земле. Федор остановился и с минуту смотрел на лицо человека, так долго досаждавшего Филиппу, а с недавних пор и ему самому. Шлем тот потерял в бою, и на его застывшем лице еще можно было прочитать выражение праведного гнева.
— Это Ликиск? — уточнил Федор.
— Да, — подтвердил этолиец, — это он командовал, когда мы напали по реке.
Федор немного помолчал и проговорил.
— Хороший ты был воин, Ликиск, но стратегом тебе уже никогда не быть.
А отвернувшись от него, заметил приближавшийся в свете факелов к месту недавнего сражения отряд македонцев и добавил, обращаясь к его командиру:
— Сообщите Демофонту, что Ликиск мертв, и он больше может его не искать. Этолиец сам нашел свою смерть. Он нам больше не помешает и теперь у нас осталась только одна цель — Ферм.

Глава седьмая
«Битва за Этолию»

Федор проехался перед строем баллист, установленных на холме, и остался доволен. Бейда не подкачал — все, что можно было отремонтировать, было восстановлено и опять работало. Артиллеристы были готовы к отражению атаки противника. И Федор ничуть не сомневался, что его орудия, надежно отработав по пехоте, обязательно вступят в бой, а тот обещал быть жарким.
Армия противника, вернее то, что от нее осталось после многочисленных стычек с македонцами, по команде стратега Агелая была выстроена между двумя холмами чуть ниже по склону и растянута по всему фронту, чтобы перекрыть наступление любого из флангов превосходившей ее армии союзников. Эта армия, все-таки соединившаяся неподалеку от Ферма, в свою очередь была выстроена согласно македонским традициям — мощный правый фланг, который должен был атаковать врага, и менее малочисленный левый, которому предстояло сдерживать удар правого фланга этолийцев, если тот пойдет в атаку. Правым флангом наступавшего на столицу Этолии объединенного войска командовал царь Филипп, приведший сюда почти все свое воинство, состоявшее теперь из двенадцати тысяч македонцев, потерявших немало солдат за время прорыва. Этолийцы отнюдь не откатились к Ферму сразу, как он рассчитывал, а оказывали ему ожесточенное сопротивление, начиная от самого берега реки Ахелой. Преодолеть это сопротивление он смог только ценой непрерывных атак и больших потерь, на которые царь не рассчитывал. И вот теперь, когда он наконец стоял под стенами столицы Этолии, Филипп жаждал мести.
Соединение обеих армий почти у самого Ферма стало возможным, во многом благодаря обходному маневру корпуса Чайки, тут Филипп оказался прав. Как только Агелай узнал, что его затея с перевалами не удалась и Чайка быстро продвигается у него в тылу к безоружной столице, он немедленно отвел назад свои войска и стал готовиться к генеральному сражению. Численность его армии, по данным перебежчиков, была не многим более тринадцати тысяч. Но это была все еще сила, способная оказать сопротивление. Кроме того, за спиной Агелая находился укрепленный город с высокими стенами, в котором можно было укрыться даже в случае поражения и тогда победу придется отложить до окончания штурма.
Этого штурма, хоть он и мог затянуть все дело, Чайка не боялся. Осадный обоз позволял заняться этим. У Филиппа тоже имелся осадный обоз, вдвое мощнее, чем у Федора, так что город был все равно обречен. Столица Этолийского союза могла лишь надеяться на помощь извне, но откуда могла прийти эта помощь, было трудно представить. Ахейцы, отразив нападение у своих берегов, с переменным успехом дрались на море с этолийским флотом, связав его полностью своими действиями и оттеснив к Навпакту. Узнав о победоносном продвижении царя македонцев вглубь территории Этолии, они даже выслали подкрепление по суше, захватив часть побережья, для участия в окончательном разгроме своих давних противников. Это было целых семьсот гоплитов, расположившихся сейчас между войсками Филиппа и Федора. Стратег Филопемен в этом сражении лично участия не принимал, занятый в морских боях.
Глядя на панцири ахейцев, Федор отчетливо понимал, что они пытались загребать жар чужими руками, стараясь экономить свои силы. Но он также понимал, что за этим «скромным участием в общей победе» могла крыться и другая причина. Стратегам ахейцев сейчас не позавидуешь. После разгрома Этолийского союза, а это можно было считать делом почти решенным, они окажутся между молотом и наковальней. Имея двух таких союзников, как Филипп и Ганнибал, рано или поздно им придется отказаться от своей самостоятельности в пользу одного из них. А это для свободолюбивых эллинов было мучительным выбором. Чайка невольно вспомнил Ликиска, с горсткой солдат атаковавшего его армию. Тот свой выбор уже сделал. Ахейцы в скором времени могли оказаться в таком же положении и вряд ли их стратег этого не понимал.
Оторвав взгляд от ахейцев, Федор перевел его на своих подчиненных, численность которых сейчас не превышала семи с небольшим тысяч. Для «слабого крыла», солдатам которого в македонской тактике отводилась роль мальчиков для битья, нужных лишь для того чтобы принять на себя главный удар противника, это была весьма внушительная цифра. Кроме того, Чайка, после разговора с Филиппом, слегка модернизировал эту тактику, выстроив перед своими пехотинцами полевую артиллерию, которая могла бить этолийцев в упор. А в центре, между собой и ахейцами Филиппа, было решено разместить слонов в боевых доспехах. Всех слонов. И тех, что привел с собой Федор и еще шестнадцать слонов македонской армии, которые поддержат атаку македонской конницы или отразят контратаку этолийских всадников. Несмотря на все старания Филиппа, у Агелая еще оставалось около четырехсот всадников, недавно прибывших к нему в составе ополчения, которое он сумел набрать.
Филипп и Федор регулярно посылали разведчиков в дальние рейды вокруг Ферма и, хотя город еще не был полностью окружен, были уверены, что в ближайшие дни никаких подкреплений Агелай не дождется.
— А мы чего ждем? — не понимал Федор, который вынужден был согласиться с требованием Филиппа ничего не предпринимать, до тех пор, пока этолийцы не попытаются контратаковать его крыло, — давно бы сам уже напал. Этот Агелай, похоже, надеется отбиться. Даже фалангу по такому случаю выстроил.
Сариссофоры[215] Агелая, прикрывшись ежом из длинных копий, давно были готовы к отражению атаки македонцев, но царь все медлил, делая какие-то перестроения и перемещаясь в глубине порядков своей конницы.
Пока царь занимался перестроениями, Федору ничего не оставалось, как заняться разглядыванием шеренг противника, поскольку своих солдат он уже давно выстроил. Справа, там где находился он сам, огромным прямоугольником, разделенным на хилиархии, стояли почти все имевшиеся морпехи и пехотинцы Кумаха, включая вторую хилиархию, в которой служил Летис. На дальнем краю Чайка поставил две тысячи кельтов и оставшихся скифов, на тот случай, если он задумает отдать приказ обойти противника с фланга. Лучше кельтов для такой атаки и не придумаешь, а почти две сотни скифов были единственной конницей, которой располагал левый фланг Федора. Всех македонцев Демофонта после воссоединения армий царь опять забрал себе. Чайка был не совсем согласен с такой диспозицией, но выполнял условия договора. «Пусть себе командует, — размышлял командир карфагенян, — если он так рвется в бой, то нам работы меньше останется».
Хотя настроение этолийцев было ему совершенно ясно — они будут биться до конца. Нападение Филиппа они расценили как предательство некогда общих интересов. Ведь некоторые из стран, входивших в созданный недавно Эллинский союз под руководством самого Филиппа — Акарнания, Беотия, Фокида и Фессалия, — совсем недавно еще платили деньги в казну Этолийского союза. А теперь македонский царь вознамерился и вовсе его уничтожить. Так что грекам из Этолии ничего не оставалось, как биться насмерть за свою свободу.
Перед центральной частью своего строя Чайка выстроил метательные орудия. Раз уж ему было приказано с самого рассвета стоять на месте в ожидании контратаки, Федор принял меры, чтобы можно было обороняться, не сходя с места, но с наибольшим уроном для этолийцев.
Однако и стратег этолийцев Агелай приготовил что-то новое для обороны своих порядков. Чайке не давали покоя какие-то странные, отливавшие металлическим блеском, веревки, натянутые вдоль земли на полуметровой высоте прямо напротив того места, где были сосредоточены слоны. Разведчиков к ним было не подослать, слишком близко от первых шеренг этолийцев, а издалека не рассмотреть, бинокля у Чайки не было. «Что же это такое? — недоумевал Федор, — если бы мы были в двадцать первом веке, я бы рискнул предположить, что это колючая проволока, да только откуда она здесь, да и зачем?».
Поразмыслив над этим ранее не виденным делом и заметив, как легковооруженные пехотинцы во время построения противника горстями разбрасывали у этих странных заграждений какие-то блестевшие на солнце металлические шипы, Федор решил, что Агелай таким образом пытается прикрыть свой центр от атаки слонов. А когда этолийцы на его глазах установили еще штук двадцать «противотанковых ежей» — иначе он не мог называть эти переплетенные между собой куски заостренной и торчащей в разные стороны проволоки, — все сомнения у него отпали. Пехоту такими ежами было не остановить, хотя урон тоже нанести можно, а вот огромным животным, защищенным только на уровне головы и боков панцирем, натянутая проволока своими шипами могла рассечь ноги. Если же слон падал на этом «минном поле», как тут же окрестил его Федор, то мог проколоть или разорвать себе не только ноги, но и все внутренности.
Впрочем, слоны перед битвой были облачены в собственные доспехи — специальный панцирь из кожи и металлических пластин укрывал теперь все бока, зад и даже почти весь хобот огромного животного. На его массивном лбу был прикреплен удлиненный изогнутый щиток, защищавший лоб слона до самых ушей от прямого удара копьем или камнем. Для глаз оставались специальные отверстия. Бивни были окованы медными кольцами и даже заточены. Ни дать ни взять настоящий античный танк, способный топтать и давить живую силу противника. И все же ноги оставались его самым уязвимым местом. Похоже, на то и был сделан расчет теми хитроумными инженерами, кто додумался изготовить все эти приспособления.
— Ох уж мне эти чертовы греки, — все же с некоторым уважением пробормотал Федор, — чего только не придумают. И как только наши инженеры до этого еще не додумались. Надо будет после битвы рассмотреть поближе все эти шипы.
Он едва успел послать ординарца за инженером из обоза и, указав ему на заграждения, отдать такой приказ, как на правом фланге раздался звук труб. Потом боевой клич и поднялась целая волна криков, прокатившись по всей македонской армии. Приподнявшись в седле, чтобы видеть лучше, Федор заметил движение тяжеловооруженной конницы на правом фланге македонской армии. Обогнув собственную фалангу, царь Филипп, в искусно сделанных доспехах и шлеме с белым плюмажем, сам повел в атаку конницу, лавиной устремившуюся за ним. Его панцирь сверкал в лучах солнца, как зеркало. Да и остальные катафрактарии не уступали царю пышностью своего вооружения. Никаких перестрелок или выпадов со стороны легкой пехоты и пращников, обычно предшествовавших большому сражению, на этот раз не было.
— Ну наконец-то! — радостно выдохнул Чайка, и, обернувшись к находившемуся подле него Кумаху и нескольким ординарцам, добавил, — началось!
Атака македонской армии была мощной. На правом крыле никаких заграждений, похоже, не было, и фалангу Агелая отделяла от противника только малочисленная конница. Те самые четыреста человек уцелевшие до этого дня. Тем не менее, это тоже были тяжеловооруженные всадники, и они встретили отважно превосходящие силы македонской конницы.
Филипп с ходу врубился в порядки этолийцев, опрокинув несколько первых шеренг, и сражение завязалось. Треск ломаемых о панцири копий вскоре перешел в непрерывный звон мечей. Драка была жестокой, и македонцы наседали по всей длине левого фланга противника, стремясь пробить брешь в глухой обороне, занятой этолийцами. Однако этолийцы первый удар выдержали, и вскоре сражение перешло в схватки между отдельными воинами, более привычные не любившим дисциплину грекам.
— Ты смотри, что творят подданные Филиппа, — проговорил Федор, наблюдая за схваткой, — молодцы, этак мы быстро разберемся с этолийцами.
Его слова относились к отчаянным попыткам сходу прорвать оборону и уничтожить последнюю конницу союза, не считаясь с собственными потерями. Македонцы размахивали мечами направо и налево, срубая головы своих противников, выбивая щиты и отсекая конечности. Кровь брызгала во все стоны. Но и этолийцы оказались не последними бойцами. Умело отбиваясь, они лишили щитов и выбили из седла уже не один десяток македонских солдат. Дрались, правда, только первые шеренги двух конных соединений, что лишало македонцев возможности использовать численное превосходство. Царь это быстро понял, и однажды Федору показалось, что часть его всадников попыталась обойти этолийцев по самому краю вдоль подножия холма. Но этот маневр не прошел, — Чайка так и не понял, почему. С того места, что он занимал на вершине своего холма, этого было не разглядеть за огромной массой коней и тел воинов, схватившихся в ожесточенной битве.
Впрочем, первое конное сражение скоро завершилось. Под не прекращавшимся натиском этолийцы все ближе отодвигались к своей пехоте и наконец побежали, показав противнику тыл. Быстро оставив свои позиции, остатки этолийской конницы просочились сквозь открывшиеся проходы в пехотных частях.
А перед пехотинцами неожиданно обнаружились метательные орудия, встретившие македонских всадников волной дротиков и ядер. Этого Филипп явно не ожидал. Волна уничтожающего огня накрыла бойцов, бесславно лишая жизни лучших из лучших. Ядра врезались в толпу обезумевших всадников, отрывая головы, руки и ноги, калеча лошадей, превращая македонцев в кровавое месиво. Дротики, пущенные мощными торсионными механизмами, прошибали насквозь любые доспехи. Наступление забуксовало, испуганные кони метались в разные стороны вдоль строя метательных орудий противника, Филипп терял людей десятками. Его атака, казалось, захлебнулась, а самого предводителя македонцев Чайка уже давно не видел.
— Не убили бы царя, — озадачился Чайка, напряженно вглядываясь в расстроенные ряды лучшей македонской конницы, — тогда дело может дальше пойти не так гладко.
— Ничего, — ответил ему Кумах, тоже не отрывавший взгляда от этой бойни, — Филипп везучий, он уцелеет.
— Хотелось бы верить, — ответил Федор, поймав себя на странной мысли, что полевые метательные орудия хоть и не очень прицельно бьют, но против атакующей массы крайне эффективны.
Наконец македонцы справились с первым потрясением, и всадник с белым плюмажем вновь вынырнул из гущи сражения, показавшись своим солдатам.
— Жив наш Филипп, — обрадовался Чайка, — значит, еще не все потеряно… для македонцев.
Филипп, а это был он, в ярости бросился в атаку на ряды метательных орудий, увлекая за собой воинов. Несмотря на летевшие в него ядра и дротики, царь первым добрался до баллисты и раскроил голову одному из оказавшихся на его пути артиллеристов. А другого этолийца он рубанул мечом уже по спине, которую тот решил показать македонцам.
— При попытке к бегству, — заметил на это Федор, криво усмехнувшись.
Затем Филипп вновь пропал в гуще сражения, его закрыла от взгляда Федора лавина македонских всадников. Добравшись до артиллерии противника, одни македонцы в ярости крушили ее, а другие обрушились на фалангу этолийцев. Но из этой атаки уже ничего не получилось. Фаланга даже не дрогнула. Одна за другой несколько атак накатывалось на ощетинившуюся длинными копьями фалангу этолийцев, но перед ней лишь росло количество мертвых македонцев. И тогда Филипп принял решение отойти назад. Он вскинул руку с мечом и развернул своих воинов. Конная масса всадников, сверкая доспехами, устремилась за своим царем, пересекла поле и вскоре вновь оказалась на правом фланге, рядом со своими пехотинцами. Сам же Филипп, едва вернувшись к выстроенным войскам, отдал новый приказ.
— Конница этолийцев разбита, артиллерия тоже. Сейчас в дело пойдет и наша фаланга, — решил Федор, сказав это Кумаху, но ошибся.
Вместо этого, он заметил шевеление в центральной части, там, где располагались ахейские «волонтеры» и боевые слоны.
— А вот это зря, — покачал головой Чайка, поправив шлем, — зачем-то они ведь понастроили этих противотанковых укреплений.
Исполинские животные, понукаемые погонщиками с ревом двинулись на этолийцев, которые и не думали атаковать. Конницы у них больше не было, если не считать полсотни всадников, чудом успевших избежать полного уничтожения. Фаланга Агелая, который, то и дело маячил на холме за ней, просто ожидала действий противника. И это было Федру понятно, с такими длинными копьями атаковать было крайне затруднительно, хотя это иногда и случалось. Гораздо легче обороняться. Что этолийцы уже продемонстрировали, отбросив лучшую македонскую конницу.
Глядя за продвижением слонов, шествовавших в шеренгу по десять, Чайка с невольным интересом ждал, что произойдет дальше. Переставляя массивные ноги, они надвигались как раз на центральную часть этолийского построения, где начинались эти странные линии. Он хотел предупредить Филиппа о своих подозрениях, но не успел, — тот начал сражение, а теперь было уже поздно. Да и честно говоря, Федор не был до конца уверен. За всю историю сражений с использованием слонов, в которых он принял личное участие, Чайка ничего подобного не видел. Возможно, эта защита была придумана здесь, и применялось вообще впервые.
Перед слонами, короткими перебежками действовали пращники и метатели дротиков, которые пытались не столько «раскачать» оборону противника, сколько обеспечить беспрепятственное продвижение ударной силы. Чайка не видел в этом уже особого смысла, но командовал не он. Приходилось пока все глотать. Справа от слонов в бой шли ахейцы. Подняв щиты, они изготовили копья для метания, и вскоре их первая волна обрушилась на фалангу этолийцев. Надо сказать, ахейцы оказались достаточно меткими. На глазах удивленного Федора добрый десяток воинов из фаланги, рухнул на землю замертво, выронив копья. Ахейцы метнули вторую волну, пробив даже несколько брешей в монолитном строю, но вскоре их продвижение замедлилось и кое-где вовсе остановилось.
Это случилось сразу после того, как первые ахейские воины раньше слонов ступили на «полосу препятствий». Чайка успел увидеть, как многие из них с криками падали, не получив, казалось, никаких повреждений от противника, словно наступали на что-то. Если проволоку, они еще кое-как переступали, то наталкиваясь на «ежи», от которых во все стороны торчали наточенные прутья, ахейцы были вынуждены размыкать строй и обтекать эти неожиданные препоны, возникшие на ровном месте.
Лучники этолийцев немедленно этим воспользовались. Расставленные по краям фаланги, они начали методичный обстрел раскрывавшихся ахейцев, быстро уложив на месте несколько десятков воинов. Более того, Чайке показалось, что из самой фаланги ведется такой же массированный обстрел. Еще толком не уступив в бой, ахейцы понесли большие потери. Удивленный, откуда там взялись лучники, Чайка пристально обшарил взглядом все войско этолийцев. Приосмотревшись, Федор заметил, что Агелай построил свои порядки не совсем по науке. Огромная фаланга, державшая центр, разделялась как минимум на две, а то и на три составные части, между которыми, при необходимости, возникали мобильные соединения лучников или пращников. А сейчас как раз возникла такая необходимость.
— Да он еще и новатор, этот Агелай, — с неудовольствием пробормотал Федор себе под нос, чуть сжав лошадь ногами, отчего та фыркнула, седлав шаг вперед, — интересно, что он нам еще приготовил?
Между тем, командир ахейцев, поняв, что сейчас ожидает приближавшихся с неспешной грацией слонов, попытался просигнализировать их погонщикам, но едва он вскинул руку и взмахнул ей несколько раз, обернувшись назад, как был убит стрелой в шею. Его солдаты с потерями прорвались сквозь заграждения и попытались атаковать фалангу уже без командира.
Огромные «бронированные» туши слонов, казавшиеся неуязвимыми, прошли половину поля и уже приблизились к заграждениям, отделявшим их относительно тонкой полосой от шеренг противника. Вся македонская армия замерла в предвкушении прекрасного зрелища, — не каждый день доводилось увидеть, как разъяренный слон топчет и рвет на части бивнями вражеских солдат.
Погонщики специальными пиками теперь постарались «разогнать» своих слонов, чтобы те на большой скорости врезались в фалангу, рассекли и уничтожили ее. Но, когда первый слон распорол себе ногу о колючую проволоку, рванул ее, выдернув часть заграждений из земли, запутался и грузно упал на расставленные «ежи», над равниной раздался такой дикий рев, что вздрогнул даже Чайка.
Фалангиты немедленно расступались, и на несчастного слона обрушился град копий. Следующий слон, с разбега наскочивший на заграждения, также повредил себе обе передние конечности и рухнул на колени, сбросив со спины всех воинов и погонщика, прямо на копья фаланги. Он был еще жив, но упал, похоже на рассыпанные шипы, и его рев слился с криками третьего слона, которого постигла та же участь, только метрах в ста правее.
— Если так пойдет дальше, скоро у нас не останется ни одного слона, — констатировал Чайка, — эти чертовы греки придумали неплохую оборону от них.
Один слон, поранившись и увидев окровавленные туши своих собратьев, утыканные копьями, словно подушечка для иголок, впал в бешенство, которое обернулось против своих. Он развернулся, бросился в сторону, раздавил дюжину ахейцев и попавшихся по дороге пращников, протоптав сквозь них настоящую кровавую просеку. А вырвавшись на простор, направился в сторону македонских порядков, где его вынуждены были умертвить, пока он не перебил половину собственной конницы. Бешенный слон — это страшно. Чайке приходилось видеть такое пару раз, да еще в армейском лагере, где его бешенство приносило еще больше разрушений. Так что он не осуждал македонцев, убивших своего слона.
Остальным слонам и погонщикам повезло больше. Заметив неладное, они, несмотря на постоянный обстрел огромных животных, заставили их двигаться осторожнее, — слон, животное умное, — и, в конце концов, сразу трем слонам удалось преодолеть полосу с колючей проволокой, «ежами» и рассыпанными шипами относительно невредимыми. Ноги у них были исполосованы, сбоку в доспехах торчало по несколько копий, но они вполне могли драться. Эти слоны, словно желая отомстить, врезались в фалангу, ломая длинные сариссы своей мощной грудью. Одного этолийские фалангиты все же завалили, пробив панцирь и вогнав в подбрюшье несколько пик. Но два других развили успех, доставшийся такой ценой. Они смяли первые шеренги копейщиков и стали в ярости разбрасывать воинов бивнями и топтать всех, кто попадался на пути. В фаланге обнаружилось целых две огромные бреши, сквозь которые туда хлынули ахейцы. За ними до фаланги добрались еще два слона, раскрошив первые ряды.
Увидев, что творится, Филипп наконец осознал, что может потерять всех слонов на одном поле под Фермом, и приказал вернуть оставшихся в лагерь. Пять животных были уже мертвы, успех развивали сейчас четыре выживших слона, а остальные под крики погонщиков, пятились назад. Македонский царь, справедливо рассудив, что конница может также пострадать от этих заграждений, приказал собственной фаланге помочь пехоте ахейцев. Правый фланг вздрогнул, прикрывшись сариссами, двинулся на врага вниз по склону.
Это неповоротливое, на взгляд Федора, соединение, все же добралось до этолийцев и нанесло удар в их левый фланг, до сих пор прятавшийся за полуразрушенной линией метательных орудий. Других заграждений там не имелось. Битва начала входить в решающую фазу, но до конца было еще далеко.
Наблюдая за тем, что происходило в центре и на правом фланге, где атаковали слоны, а македонская фаланга сошлась с этолийской, Федор в нетерпении ерзал в седле. Он ждал приказ наступать, которого могло и не последовать вовсе. Однако ему неожиданно повезло. Агелай, чтобы спасти ситуацию, которая начала складываться уже не в его пользу, решил сам нанести удар. И этот удар он нанес на левом фланге объединенной армии своих противников.
Часть его непомерно растянутой фаланги, вдруг отделалась от остальных и двинулась вверх по склону, прикрываясь копьями. Заметив движение, скифы и кельты едва не бросились в наступление, и Чайке стоило больших трудов сдержать их, послав к ним, одного за другим, сразу трех гонцов.
— Пусть сначала говорит артиллерия, — решил он, подзывая Бейду, — а ну, покажи, на что способны твои орудия! Не зря же мы тащили их сюда из самой Италии.
— С радостью, — усмехнулся бородатый ливиец, — сейчас этолийцы узнают, что такое наши машины.
— Переплюнем их? — поинтересовался Федор, указав в ту сторону, где еще не так давно этолийцы расстреливали македонскую конницу.
— Конечно, — махнул рукой Бейда, — я видел, как они бьют. Наши катапульты и баллисты посылают ядра гораздо дальше, хотя здесь стоят и не осадные машины.
Порадовавшись за достижения собственных инженеров — не все грекам его удивлять, Федор стал ждать залпов собственных орудий. Ждать пришлось недолго. Не успело правое крыло этолийцев миновать половину расстояния, как в них полетели дротики и ядра. Бейда передал артиллеристам приказ Федора Чайки и дальше в дело расчеты включились самостоятельно. Орудия были разбиты на группы, у каждых пяти был один командир, который имел опыт массовых стрельб и воевал с оглядкой на остальных. Так что стрельба получилась вполне слаженной, едва только командиры начали давать отмашку. Катапульты и баллисты с бешеной скоростью посылали в наступавших ядра и дротики, волну за волной. После первого же залпа по фронту фаланги этолийцы стали падать десяткам, на себе испытав силу торсионных машин.
— Молодцы, — радовался Федор, выжидая момент, чтобы оправить в атаку свой левый фланг, где кельты давно рвались вперед, — пусть поближе подойдут. Надо хорошенько взбодрить противника.
Они успели сделать еще пять залпов, выкосив несколько шеренг наступавших, — среди фалангитов с сариссами появились даже разрывы, заполненные мечниками, — когда две колонны сблизились на такое малое расстояние, что дальше стрелять было бессмысленно. Несмотря на то, что разъяренные лица и длинные копья этолийцев мелькали буквально в двух шагах, артиллеристы Карфагена дали еще залп, разорвавший в клочья не меньше двух десятков пехотинцев. И все же масса атакующей фаланги была еще достаточно велика, чтобы уничтожить артиллерию. Федор не стал больше ждать.
— Пехотинцы, вперед! — рявкнул он, перекрывая шум сражения. Тотчас Кумах повторил его приказ зычным голосом, а конные адъютанты разнесли по соседним подразделениям. Сразу четыре хилиархии устремились на врага. Вторая линия солдат — примерно полторы тысячи морпехов, стратегический резерв на случай прорыва, — осталась на месте.
Бросив взгляд на левый край своих построений Чайка, прежде чем затих его голос, увидел, как кельты устремились в атаку, размахивая боевыми топорами и огромными двуручными мечами. Нордмар, не дождавшись приказа, все же бросился в бой. Скифы последовали за ними, обгоняя бегущих нестройной толпою воинов из долины реки По. Но Федор не винил их за это. Все произошло вовремя.
Хилиархии африканцев, находившиеся справа, слева и за артиллерией, быстрым шагом двинулись вперед и успели сомкнуться прежде, чем этолийцы растерзали артиллеристов. И все же их мощный удар опрокинул не столь сильную оборону в центре этого строя. Около сотни сариссофоров прорвалось к орудиям и умертвило ударами копий много артиллеристов, а также повредило с десяток баллист, пока пехотинцы не отбросили их назад. Драка вокруг орудий длилась еще некоторое время, поскольку задние шеренги этолийцев наседали, не считаясь с потерями, явно имея приказ прорвать оборону противника и ударить в тыл его основным силам.
На краю левого фланга события развивались еще более стремительно. Достигнув первых фалангитов, кельты, — многие из которых были защищены лишь шкурами или кожаными панцирями, а некоторые вообще не носили доспехов, — умудрились с первого раза пробить строй противника и опрокинуть несколько шеренг копьеносцев. Работая двуручными мечами, они быстро прорубили просеку среди гоплитов. В эту широкую брешь устремились все остальные бойцы, а за ними и скифские всадники, хорошо различимые на фоне этолийской фаланги. Две тысячи кельтов сделали свое дело, остановив наступление на самом краю. Но так было не везде.
Уклоняясь от пролетавших то и дело стрел, Чайка внимательно осмотрелся.
Бой шел уже повсюду. Удар македонцев в центре, при поддержке слонов, поначалу увенчался успехом. Но вскоре ахейцы были раздавлены, а слоны перебиты, хотя это и стоило воинам Агелая огромных потерь. Сражение в самом центре позиций почти прекратилось, сейчас бой шел между флангами войск Этолийского союза и Македонско-карфагенского. Македонцы теснили этолийцев на дальнем краю, изрядно «исхудавший» центр которых, вновь стоял недвижимо. А здесь, у карфагенян, линия фронта изогнулась словно змея.
Центр наступавшей колонны продавливал оборону Чайки. Вскоре молчавшие орудия и часть солдат, сражавшиеся рядом с ними, были замкнуты в кольцо. Этолийцы, обтекая это место, устремились дальше, развивая наступление. Они были уже в паре сотен метров от вершины холма, когда Федор понял, что пора вводить в дело свой стратегический резерв. Иначе его сомнут. Несмотря на то, что у него на этом фланге было даже больше солдат, чем у этолийцев. Уж слишком они хотели победить противника и ненавидели македонцев, а заодно и тех, кто им помогает. Филипп же не спешил на помощь Федору со своей хваленой конницей, наблюдая, чем закончится атака его собственной фаланги. Видимо, на взгляд царя, все шло по плану. Но Федор не собирался просто так отдавать врагу победу.
Подняв меч, он крикнул:
— Вперед, за Ганнибала!
И этот клич подхватили сотни глоток морпехов, двинувшихся за своим командиром.
— Держи центр! — приказал Чайка Кумаху, проезжая мимо него, — а я помогу кельтам на левом краю. Когда мы разобьем там врага окончательно и прорвемся к нему в тыл, тебе станет легче. Главное, продержись.
— Продержусь, — отмахнулся Кумах, поднимая повыше овальный щит, — не в первый раз. Пусть боги пошлют тебе удачу!
Чайка кивнул, но ничего не ответил. Он верил, что удача всегда на его стороне. Обойдя центр сражения у захваченной в котел артиллерии, где словно непрерывно работала мощная мясорубка, отправляя солдат на встречу с богами, Чайка нанес удар в левый фланг. Там и без него было, где разгуляться, — кельты и скифы пробили хорошую брешь в порядках атакующих, остановив наступление. Движения вперед у разваленной фаланги этолийцев здесь уже давно не было. Бой шел просто на истребление. Доспехи скифов, шкуры и топоры кельтов мелькали в сотне метров впереди, посреди солдат противника, когда Чайка привел своих бойцов и ввел их в прорыв. Он нанес удар в край фаланги, еще сохранявший хоть какое-то единство.
— За мной, бойцы! — рявкнул он, принимая на шит удар копья и в ответ обрушивая на голову несчастного фалангита свою массивную фалькату. Изогнутый клинок со звоном отскочил от шлема и разрубил, даже раскрошил плечевую кость. Этолиец охнул и пропал внизу, затоптанный ногами своих же соплеменников.
Развивая успех, Чайка бросил коня вперед и наотмашь рубанул по рукам следующего копьеносца, которому длинна сариссы не позволяла орудовать ею на короткой дистанции. Фальката отсекла этолийцу левую кисть. В ужасе тот вскинул вверх окровавленный обрубок и закричал — брызги крови попали на лицо Федора, — но вопль пехотинца потонул в реве голосов и звуков сражения.
— Что, нравится? — сплюнул Федор, отбивая щитом сразу два копья, направленные в его тело, — тогда получай еще!
Он подался вперед и достал одного из ближних копьеносцев, сбив шлем с его головы. Бросив копье, тот попытался выхватить короткий меч, чтобы защититься, но не успел. Федор оказался проворнее и его фальката, как арбуз, расколола череп пехотинца. Едва оттянув клинок назад, он уловил краем глаза движение слева и, повинуясь чутью, бросил руку с клинком туда. Острие фалькаты со звоном ударило в нащечник шлема и, скользнув по нему, рассекло лицо фалангита. Лишившись глаз, весь залитый кровью, грек рухнул на колени.
Но своей активностью в битве и тем, что дрался на коне среди пехотинцев, Чайка привлекал к себе слишком много внимания. Несколько копий все же нашли одновременно тело его коня и вскоре Федор ощутил, как лошадь под ним теряет силы. Конь покачнулся, рухнул на колени, а потом стал заваливаться на бок. Чайка едва успел соскочить с него на землю, чтобы не быть придавленным мертвой тушей.
Здесь он тут же получил удар копьем в плечо, который смягчил, прикрывшись щитом. Копье скользнуло по его кромке и сорвало наплечник, едва не вонзившись в голову командующего экспедиционным корпусом. От удара Федор покачнулся, отступил назад и, споткнувшись о труп убитого им же этолийца, упал рядом, крепко сжимая оружие.
Добить поверженного противника, к счастью, этолийцы не успели, хотя Федор и видел их разъяренные лица буквально в трех шагах. Помогли морпехи, след в след продвигавшиеся сквозь строй противника за своим командиром. Сразу четверо морпехов в синих панцирях бросились вперед, оттеснив пехотинцев Агелая мощными ударами фалькат, и прикрыли его своими щитами и телами до тех пор, пока Федор не поднялся.
Получив возможность осмотреться, Чайка бросил быстрый взгляд по сторонам. Его атака превратила остатки прямоугольного строя этолийцев на этом краю, уже основательного «разъеденного» атакой кельтов, в бесформенную массу. Позади них Чайка уже мог разглядеть пустое пространство, свободное от войск. «Еще немного, — понял Федор, — и пробьемся! Нужен еще один удар». Что происходило позади него и в центре, держится ли Кумах, он не смог заметить, находясь в гуще сражения. Но что бы там ни было, его атака могла решить все.
В этот момент впереди слева раздались дикие крики радости — это кельты окончательно сломив оборону на своем пути, прорвались в тыл этолийской фаланге чуть раньше него самого. С ними были и десятки скифов, чьи копья и высокие шлемы Федор заметил уже позади строя этолийцев.
— Ну вот и все! — сплюнул Федор, скорее почувствовав, чем увидев, пробежавшую по лицам этолийских фалангитов тень, предвестницу поражения, — пора и нам поставить точку в этом деле. За мной, ребята!
Удар морпехов, воодушевленных первым успехом кельтов, смял остатки этолийской фаланги на этом краю фронта и пробился к неприятелю в тыл. Благодаря быстрому перемещению, которое теперь стало возможным, Чайка обошел построения этолийцев и нанес им удар в спину. Теперь весь левый фланг, еще недавно так отчаянно атаковавший карфагенян, оказался зажатым между силами Кумаха и Федра.
— Еще немного и я окружу весь этот фланг! — ликовал Федор, орудуя клинком впереди своих пехотинцев, — и плевал я на македонскую стратегию[216]. Филипп просто лопнет от зависти.
Продолжая развивать успех, Чайка вскоре заметил, что на вершине ближайшего холма в этолийском тылу построен небольшой отряд пехотинцев — человеке триста, — который ведет себя как-то странно. Этот отряд прикрывал несколько шатров, поставленных на холме. Видимо там находились командиры, следившие за сражением. От холма к городу вела широкая дорога. Но вместо того, чтобы атаковать прорвавшиеся силы Федора и заткнуть брешь, этот отряд, похоже, собирался отступать к городу как раз по той самой дороге. «Уж не Агелай ли собрался сбежать от нашего праведного гнева? — пришла шальная мыль в голову Федора, — так надо его остановить, пока не поздно».
— А ну-ка, бери свою хилиархию и за мной, — приказал Чайка находящемуся рядом командиру, выводя часть сил из боя. И махнув рукой в сторону бесформенных остатков фаланги, добавил, — с этими расправятся остальные.
Морпехи, приняв опять боевой строй, почти бегом направились вверх по холму. Заметив их движение, неприятель засуетился, но, к удивлению Чайки, никто не был выслан, чтобы ему помешать. Напротив, все этолийские пехотинцы дружно покинули холм и направились к городским воротам, видневшимся буквально в паре километров.
Преодолев половину подъема, Чайка обернулся, чтобы окинуть взглядом панораму боя и все понял.
— Теперь ясно, почему Агелай решил бежать, — проговорил он, остановившись на мгновение посреди песчано-желтого холма, — тем более нельзя дать ему улизнуть в город. Быстрее, орлы!
И побежал впереди всех к вершине холма, так быстро, как позволяли ему доспехи и уже порядком уставшее в сражении тело.
То, что он увидел внизу, объясняло поведение стратега этолийцев. На правом фланге пехота македонцев почти уничтожила своих многочисленных противников, и чтобы приблизить победу на помощь ей прибыла тяжелая конница во главе с самим царем. Филипп, — воин в золотых доспехах с белым плюмажем на шлеме, — был отчетливо виден впереди большого, около трех тысяч всадников, отряда катафрактариев. Он размахивал разящим мечом направо и налево, срубая головы, и его отряд быстро пробивал себе дорогу среди этолийской пехоты, рассекая ее на части словно волнолом. И, хотя этолийцы сражались из последних сил и до сих пор не побежали, до окончательной победы Филиппу оставалось немного. Скорый прорыв тяжелой конницы македонцев в тыл фаланги был неизбежен.
Центр этолийской фаланги, защищенный «противотанковым заграждениями», умудрился отбить атаку боевых слонов и ахейцев, но был изрядно потрепан. Защитникам Ферма удалось остановить продвижение войск противника, только лишившись двух третей своих солдат. Поэтому лишь несколько шеренг гоплитов прикрывали сейчас центр теснимого со всех сторон войска. Его правый фланг разбил Федор Чайка со своими кельтами, и сейчас он развивал наступление вместе с морпехами, пытаясь замкнуть окружение оставшихся на поле боя этолийцев. Однако не только Федор заметил бегство стратега Агелая, поверившего в скорое поражение. И это означало, что этолийцы вот-вот могли вообще показать спину и начать беспорядочное бегство, вслед за своим военачальником, бросившим армию. Это означало бы победу, но сам Агелай мог в суматохе успеть укрыться за стенами города, и тогда падение союза отложилось бы еще на некоторое время, а Федор этого не хотел. Он решил покончить с этим надоевшим делом как можно быстрее.
Когда Чайка был уже почти на вершине холма, позади него послышался конский топот. Обернувшись, он, вместо ожидаемой македонской конницы, увидел небольшой отряд скифов, что пылил, догоняя их по склону.
— Куда торопишься? — раздался вскоре над ухом Федора знакомый голос Лехи Ларина, когда стих топот копыт.
Человек пятьдесят скифов, в потрепанных и запачканных кровью доспехах, остановили своих коней на склоне холма позади него. Сам бравый адмирал и по совместительству начальник конного воинства был цел и невредим, лишь задет мечом вскользь по руке, о чем говорил разодранный в этом месте чешуйчатый нарукавник.
— Ты вовремя! — обрадовался Федор, чуть отдышавшись, — а то я уж начал думать, что не догоним. Слишком уж они быстро улепетывают.
— Ты о ком? — не понял Леха.
Вместо ответа Чайка преодолел оставшиеся тридцать метров до вершины холма, обошел брошенные шатры, и указал другу на отряд пехотинцев, взбивавших пыль на дороге по направлению к городским воротам. Замыкавшие колонну воины постоянно оборачивались назад, ожидая погони. А впереди отряда медленно ехал на коне, в окружении еще нескольких всадников, воин в дорогих доспехах. Он мог бы пустить коня вскачь и вскоре быть в городе, но не делал этого. Видимо, Агелай хотел, чтобы его бегство выглядело как тактическое отступление. Это могло хоть как-то оправдать его в глазах тех, кто доверил ему защиту союза. Но Чайке было уже все равно, что движет стратегом этолийцев. Очень скоро он перестанет быть стратегом союза, как и сам союз перестанет существовать.
— Это бежит Агелай, — пояснил Федор другу, указав на отряд пехотинцев острием своей фалькаты, — и если он успеет скрыться за воротами этого города, то мы застрянем под его стенами на долгое время. Надо его догнать.
— Сейчас сделаем, — кивнул Леха, наддав коню пятками, — я обгоню его и задержу на дороге. А ты уже дальше сам поспешай. Народу у меня маловато, чтобы всех разогнать.
— Ты мне главное Агелая захвати, — кивнул Федор, — или хотя бы задержи до моего подхода.
Ларин издал громкий свист, и его скифы устремились вдогон последнему отряду Агелая. Они обогнули спешивших пехотинцев противника по краю холма и налетели так быстро, что сделать было уже ничего невозможно. Путь к отступлению был отрезан. Услышав крики преследователей, Агелай обернулся. Дернул было коня, но было поздно. Между ним и городскими воротами находилось несколько десятков воинов в чешуйчатых панцирях. Охватив голову отряда полукольцом, Ларин бросил своих копьеносцев в атаку. Это было если не самоубийством, то уж во всяком случае смело. Им противостояло почти пятьсот человек, — теперь, сбегая с холма, Федор мог точнее оценить количество пехотинцев в эскорте Агелая. Но за его спиной находилось еще больше солдат. Чайка их не пересчитывал, но из потрепанной в бою хилиархии морпехов в строю оставалось без малого тысяча воинов. Достаточно, чтобы захватить Агелая. Оставалось успеть, ведь в первых рядах этолийских пехотинцев, как и в последних, находились лучники. Они немедленно начали массированный обстрел скифов, пуская стрелы в упор. Точно такой же обстрел начали лучники из арьергарда колонны отступавших этолийцев, вынужденных остановиться и принять бой.
— Колонне разделиться! — приказал Федор на бегу, когда между ними оставалось не более двухсот метров, — охватить строй противника с двух сторон и уничтожить.
Этот маневр морпехи в темно-синих панцирях, проделали безукоризненно, охватив полукругом и с ходу атаковав строй этолийцев под непрерывным обстрелом лучников. Остановив продвижение этолийцев, которые подняли щиты, изготовившись к обороне, сам Чайка с четырьмя спейрами бросился в прорыв вдоль строя противника, чтобы побыстрее оказаться в его голове. Там скифы из последних сил сдерживали наступление Агелая, рвавшегося к спасительным воротам.
Лучники противника «работали» очень точно и Федор прорвался к скифам всего с парой сотен человек. Да и от скифов, то налетавших на шеренги пехотинцев, за которыми спрятался Агелай с ординарцами, то откатывавшихся назад под их давлением, осталось не больше трех десятков воинов. Но Ларин был еще жив и Чайка был доволен его атакой — Агелай не смог сбежать и находился здесь, охраняемый своими солдатами. «А остальное, дело техники, — радостно осклабился Федор, отбивая щитом пущенную в него стрелу, — сейчас разберемся с этим стратегом. Пора. Время пришло».
— Эй, Агелай! — подняв щит, крикнул он, приближаясь к строю противника, который медленно продвигался ему навстречу, — битва проиграна! Мы победили. Союзу конец. Но ты еще можешь сдаться и тогда я, Федор Чайка, сохраню тебе жизнь.
Он не рассчитывал на ответ, лишь хотел позлить этолийцев, но неожиданно ответ поступил.
— А что ты хочешь взамен? — раздался, перекрывая шум битвы, зычный крик из-за спины трех шеренг пехотинцев, отделявших Федора от Агелая, все еще восседавшего на коне, — чтобы свободные эллины стали служить Ганнибалу, этому новому выскочке и тирану?
Чайка не успел ответить, поскольку новая стрела едва не поразила его в лицо, чудом отскочив в сторону от шлема с плюмажем. Когда он поднял голову, то Агелай дал свой окончательный ответ.
— Мы не хотим служить ни македонцам, ни Ганнибалу, — крикнул Агелай, выхватывая меч, — мы лучше умрем, но не покоримся.
Он видел, что его дело проиграно, и карфагенские морпехи, перебив половину этолийских солдат, все плотнее сжимают кольцо окружения.
— Что же, — кивнул Федор с некоторым облегчением, — ты сам выбрал свою судьбу. Сейчас ты умрешь.
Новый удар скифов пробил брешь в шеренгах пехотинцев, защищавших Агелая, и тот с мечом бросился навстречу одному из конных скифских воинов, которым оказался сам Ларин. Стратег и предводитель скифов сблизились, но скиф был вооружен копьем и нанес удар первым. Он выбил щит из рук Агелая, выкинув того из седла. Стратег этолийцев свалился в пыль, исчезнув там на короткое время. Пока Леха отбивался от подскочивших пехотинцев и заносил руку для второго удара, Агелай встал. Но тут же получил новый удар копьем в плечо и вновь рухнул на землю.
— Возьми его в плен! — крикнул Федор, бросаясь к месту схватки с несколькими морпехами сквозь открывшуюся брешь, но не успел.
Окровавленный Агелай, сумев подняться лишь на колени, схватил свой меч и бросился на него, лишив себя жизни и позора за поражение в битве. Оказавшись рядом спустя несколько мгновений, Федор увидел лишь окровавленное тело грека, не пожелавшего служить своим завоевателям.
— Ну что же, — выдохну Федор, глядя на мертвого Агелая, — для воина это не самый плохой конец.
Пока его морпехи добивали все еще сражавшихся этолийцев, Федор покинул место схватки и вышел к подножию холма, устало присев на камень. Оттуда он посмотрел на город. Стены и башни Ферма возвышались в каких-то пятистах метрах. Массивные ворота столицы Этолии, до последней минуты остававшиеся открытыми, на его глазах медленно захлопнулись, не дождавшись своего стратега. Это была победа.

Глава восьмая
«Новый приказ»

Налетевший шквал был коротким и лишь вспенил волны вокруг кораблей, никого не обманув и не напугав. Это был последний жест отчаяния со стороны Посейдона. Чайка видел, что далеко впереди, на выходе из Коринфского залива, облака рассеиваются, предвещая несколько дней хорошей погоды, а значит спокойного плавания.
— А больше нам и не надо, — пробормотал себе под нос Федор, стоявший на корме флагманской квинкеремы, в окружении офицеров, — за это время мы должны успеть добраться до южной оконечности Пелопоннеса. А если боги и дальше будут благоволить, то и до восточной.
Он обернулся назад, словно пытаясь рассмотреть в пенной дымке волн далекий Навпакт, уже давно оставшийся позади. Сейчас город Навпакт, вернее то, что от него осталось после совместной военно-морской операции ахейского и карфагенского флотов, находился по правому борту. Там теперь хозяйничали войска Филиппа, которому Федор передал этот город в управление, сам же с остатками армии направился назад к Калидону, до сих пор не желавшему сдаваться. Путь его лежал в обратном направлении вдоль побережья, с той лишь разницей, что для достижения Калидона, лежавшего чуть в стороне от моря, придется вновь углубиться в земли Этолии.
Столица Этолийского союза сопротивлялась недолго. После недельной осады и разрушения большей части укреплений Ферм сдался на милость победителей. Вернее, победителя, которым был македонский царь Филипп. Федор Чайка, с остатками своей армии, к тому времени уже был далеко. Двигался по направлению к Навпакту, главному гнезду морского флота этолийского союза, который, потеряв голову, все еще сопротивлялся несколькими своими щупальцами, не желая признавать поражения. Это делало честь некоторым отчаянным военачальникам, но Федор уже давно понимал, что дни этолийского союза сочтены. Его армия разгромлена, остатки разбежались по всем окрестностям Этолии, в надежде добраться до своих родных городов. Но это было бесполезно, поскольку очень скоро все оставшиеся страны и города бывшего союза войдут в сферу влияния Македонии. И Карфагена.
По сути, рейд на побережье к Навпакту уже был вторжением в земли соседнего полиса, Локриды-Озольской, но поскольку сами жители этого полиса очень давно себя называли не иначе, как этолийцами, то это было просто продолжение военных действий против Этолийского союза. Нужно было поставить еще несколько жирных точек, прежде чем сопротивление эллинов в этой части Греции будет окончательно сломлено.
После начала осады Ферма, Чайка обсудил с Филиппом необходимость немедленного рейда к Навпакту и царь согласился отпустить Федора к побережью. Здесь ему больше не нужны были военачальники, с которыми впоследствии потребуется делиться славой. Хватило и того, что сражение было выиграно во многом благодаря контрудару карфагенян, а македонцам осталось лишь добивать обескровленного и сломленного противника. Даже то, что Федор едва не пленил Агелая, царь не мог ему простить, поэтому и задерживать не стал.
— У меня хватит сил в одиночку захватить этот город, — уведомил царь Федора на пиру, который он закатил для своей армии немедленно после победы над войском этолийцев, не дожидаясь взятия Ферма, — осадной артиллерии и людей у меня предостаточно. На суше воевать пока больше не с кем. Так что ты смело можешь заняться Навпактом вместе с нашими союзниками.
Отпив вина, он взмахнул рукой с кубком, указав на город, отлично различимый из шатра в котором был накрыт длинный стол для военачальников. Здесь, кроме Федора Чайки и Ларина, можно было заметить Демофонта, Плексиппа и Девкалиона, как выяснилось, также хорошо знакомого Лехе Ларину по предыдущим походам скифов за Истр.
— А потом, когда я разделаюсь с неразумными жителями этого города, — заявил Филипп, — мы с тобой продолжим наш поход на восток вглубь Греции. Через Дориду, Локриду-Озольскую и Фокиду в Беотию на Фивы. А оттуда, возможно, и в Аттику. Во всяком случае, прежде всего, следует напомнить всем полисам, которые до сегодняшнего дня входили в Этолийский союз, что у них появился новый хозяин.
— Возможно, так оно и будет, — уклончиво ответил Федор, пригубив вина из раззолоченного кубка, имевший насчет «хозяина» свои соображения, — но я человек подневольный и жду новых приказов от Ганнибала. А пока немедленно отправлюсь в Навпакт. Оттуда же, если по окончании этого похода, не поступит сведений о сдаче Калидона, мы выступим туда.
— Разумно, — согласился Филипп, ухмыльнувшись, — если Ферм падет быстро, я и сам справлюсь с Калидоном. Если же придется здесь немного задержаться, то буду рад, если твое доблестное войско займется этими мятежниками.
На том и порешили. Обреченные на смерть жители Ферма всю ночь могли наблюдать со стен города тысячи костров и слышать звуки кифар, видя, как гуляет македонская армия, перед тем как начать смертоносный штурм.
Дав армии отдохнуть денек, за время которого македонцы подтянули к городу осадные орудия и начали бомбардировку, Федор решил, что пора поставить Ганнибала в известность о происшедшем. Конечно, он и сам узнает, но от Федора новый тиран ждал детального описания ситуации.
Наутро, перед тем, как выступить в поход, Чайка отправил гонца с сообщением к Ганнибалу, отписав ему обо всем, что произошло и, заодно, о планах Филиппа. В том же письме он просил дальнейших приказов о том, что ему делать, после окончательного разгрома Этолийского союза. Письмо было не из тех, что моги попасть в руки врага и Чайка отдал его в руки скифу, отрядив в качестве охраны с ним почти всех выживших соплеменников. Конный гонец должен был проделать весь путь обратно до лагеря, из которого они начали свой поход, и, сделав дело, вернуться к побережью, разыскав Чайку либо у Навпакта, либо уже по дороге в Калидон. Письмо же из лагеря на специальном корабле отправится прямиком к Ганнибалу в Италию, а ответ «настигнет», его где-нибудь на побережье Этолии. Вторым письмом Федор вызвал весь свой флот к Навпакту. Во всяком случае, все должно было произойти именно так. А пока что Федору было чем заняться.
Его армия после сражения с этолийцами несколько поубавилась в размерах и насчитывала теперь всего лишь пять с половиной тысяч пехотинцев, включая морпехов, и шесть слонов. Остальные пали на поле боя. Там же осталось и дюжина баллист, уничтоженных этолийцами во время контратаки. Тем не менее, армия Чайки все еще оставалась вполне боеспособным соединением, хотя и нуждалась в подкреплениях на тот случай, если Ганнибал решит возложить на нее еще какое-нибудь задание.
За следующие двое суток карфагеняне беспрепятственно преодолели расстояние до побережья и охватили Навпакт с суши, блокировав все подступы к этому порту, в гавани которого уже несколько дней назад был плотно «запечатан» хоть и потрепанный, но все еще боеспособный флот этолийцев. Всего здесь было восемнадцать кораблей, уцелевшие в сражениях с ахейцами. Против них выступало двадцать пять триер, принадлежавших ахейцам и сиракузская эскадра Евсида. Этих сил хватило на то, чтобы загнать противника в гавань и пресекать все попытки выбраться на оперативный простор. Пока Федор восстанавливал порядок в прилегавших к городу предместьях, отрезав его от снабжения и проведя ряд стычек с пехотными частями, решившими проверить насколько сильны карфагеняне в ближнем бою, в Коринфский залив прибыла его собственная эскадра из двадцати двух квинкерем.
Проведя массированную бомбардировку укреплений, следствием которых явился пожар, который едва смогли потушить, Чайка заставил защитников города поверить в скорый конец и бессмысленность сопротивления. Огромный флот, ожидавший их в море, и полная блокада с суши быстро привели город в истощенное состояние, и спустя неделю Навпакт сдался. Но перед этим сжег весь свой флот, кроме войны нередко промышлявший пиратством.
— Вот и исчезла последняя надежда этолийского союза, — констатировал Федор, глядя из своего шатра на то, как пылают корабли, дым от которых временами застилал солнце.
Разобравшись с флотом этолийцев, Чайка получил сообщение от Филиппа, что осада Ферма затягивается, и поспешил со своей армией назад вдоль побережья Этолии к городу Калидону, не желавшему внять голосу разума и сложить оружие. Отправляясь в этот поход, Федор предчувствовал скорое получение новых инструкций из-за моря, которые изменят направление главного удара, и готов был предоставить Филиппу возможность в одиночестве наступать вглубь Греции, как тот и хотел, через Дориду, Локриду и Фокиду на Фивы. У Чайки росло убеждение, что вскоре ему понадобятся все свои солдаты, и распылять силы на благо Филиппа он не особенно хотел.
Флот ахейцев частью остался патрулировать воды Навпакта, большая же часть последовала за армией карфагенян, присоединившись к ее флоту, согласно приказу Чайки. В недавних сражениях флот ахейцев под командой Филопемена показал себя хорошо, но потерял немало кораблей, чему Федор ничуть не огорчился. Он уже начал разделять общее мнение, бытовавшее среди политиков высшего ранга, — чем слабее союзник, тем меньше с ним проблем.
Осадив Калидон, Чайка приказал Филопемену снять половину солдат с кораблей и отправить их на штурм города. Ахейский стратег нехотя подчинился, хотя и долго ворчал, что это не флотская операция. Калидон, хоть и не был столь обширен как Ферм, но занимал господствующую возвышенность и потому оказывал упорное сопротивление целых десять дней. Осадная артиллерия Чайки превратила его ворота в решето, частью обрушила стены и башни. За это время пал Ферм, и Федор с радостью сообщил защитникам города об этом, предъявив им македонских посланников, прибывших к нему с этим радостным известием. Защитники города ответили яростной вылазкой, уничтожившей половину метательных орудий.
Узнав о том, что произошло, он выбежал посреди ночи из шатра и явился на позиции артиллеристов, но застал лишь пожарище, на том месте, где еще недавно находились его лучшие катапульты.
— Эти эллины никак не хотят умирать, — в ярости крикнул Федор и, увидев подле себя Бейду и Кумаха, заявил, — мы немедленно идем на приступ. И клянусь богами, это будет последний приступ для этого проклятого города.
Пехотинцы Карфагена приступили к стенам, и с боем прорвались сквозь бреши в стенах, которые защитники успевали каждый раз почти восстановить за ночь после обстрела. На этот раз Чайка не стал ждать, пока взойдет солнце. К рассвету Калидон был превращен в груду развалин и залит кровью. Разъяренный Федор сам вел своих бойцов в бой и, захватив центральные кварталы, приказал казнить всех старейшин, а город предать огню, запретив даже грабить.
Спустя день к нему прибыл посланник с письмом от Ганнибала. Он прискакал посреди ночи на коне от самого побережья Этолии, где сейчас стоял флот Чайки в ожидании дальнейших приказов. Ознакомившись с посланием Ганнибала, Федор был удивлен меньше, чем ожидал. После разгрома Этолийского союза ближайшее к месту дислокации экспедиционного корпуса «проблемной зоной», если не считать ахейцев, оставалась Спарта с ее революционными настроениями. Там сейчас властвовал царь Маханид, давний знакомец Филопемена, при упоминании имени которого у ахейского стратега руки в ярости сжимались на мече, а зубы начинали скрежетать. Ганнибал знал об этой ситуации и решил использовать ее себе во благо. Он сообщал Федору, что информация о новом походе должна достигнуть Филиппа сразу после того, как он выдвинется в сторону Фив. На начальном этапе операцию предстояло начать вместе с ахейцами по суше, это не слишком насторожит македонского царя. Но сразу же после начала сухопутного наступления через Аркадию, Чайке предписывалось морем перебросить всю свою армию на Пелопонесс и, высадив десант, двигаться к Спарте, с тем чтобы захватить ее раньше войск ахейского союза. После этого, Федор должен был объявить Спарту собственностью Карфагена.
Закончив читать донесение, Чайка, словно заправский шпион, сжег папирус в огне свечи у себя в шатре и задумался. Чего-то подобного он и ожидал. Конечно, Филипп вряд ли будет рад захвату своими союзниками части греческих территорий, но и к войне между ними это также вряд ли приведет. «Грецию они как-нибудь поделят, — решил Чайка, рассматривая пламя догоравшей свечи, — Филипп уже спит и видит себя хозяином Афин. И, если это ему удастся, да еще с нашей помощью… То насчет Спарты он возражать не будет. Даже если захочет, то придется смириться — будет уже поздно. Да и насчет Афин еще тоже не все так ясно. Пообещать-то помощь мы можем, а как оно повернется, знают только боги и… Ганнибал. Я ему не судья. В конце концов, наше дело маленькое, — приказали захватить Спарту, захватим. А там, как карта ляжет».
Федор вышел из шатра и приказал адъютанту вызвать к себе немедленно Филопемена. Прежде чем вернуться обратно, он скользнул взглядом по лагерю, тонувшему в предрассветной дымке. За частоколом виднелись развалины Калидона, напоминавшие обгоревший скелет морского чудища из мифов.
Вернувшись в шатер, Федор отпил вина из кувшина и, в ожидании стратега ахейцев, продолжил свои размышления. Хотя сейчас Спарта была уже не той силы, что лет триста назад, и, вместо гегемонии надо всей Грецией, мечтала лишь о сохранении своих границ, но и вовсе со счетов ее сбрасывать было нельзя. Брожения там шли последние лет тридцать, но этот полис переживал, можно сказать, новое рождение, вынашивая революционные идеи. Спарта периодически воевала с Ахейским союзом, то отрывая от него куски, то отдавая их назад после поражений. И, если дать Маханиду укрепить свои позиции, то для ахейцев и многих других это могло кончиться плохо.
Царь Филипп пытался и здесь распространить свое господство, но если раньше ахейцы, как могли, противостояли его попыткам, то теперь сдались на милость македонцев в расчете на их военную помощь против неслыханных изменений. Однако Ганнибал решил сыграть свою партию. Филипп, мечтавший о всегреческой гегемонии, уже выступил в поход вдоль этолийского побережья на Фивы и не собирался распылять свою армию на два фронта. Покоренную в недавнем прошлом Спарту, он не считал сейчас опасным союзником в отличие от ахейцев, постоянно страдавших от ее выпадов. Один из таких выпадов произошел буквально на днях. Армия Маханида напала на приграничный аркадский город, ограбила его и выжгла дотла, прежде чем вернуться назад. «Это может сыграть нам на руку», — подумал Федор, глядя, как поднимается полог шатра, после сообщения часового.
Идею предпринять немедленное наступление на Спарту с попыткой захвата столицы Филопемен воспринял с воодушевлением. Мгновенно исчезло все недоверие к карфагенскому военачальнику. Ахейского стратега даже не смутил намек Федора на то, что это не приказ Филиппа, а его собственная инициатива.
— И когда мы можем начать это наступление? — поинтересовался Филопемен, в глазах которого уже горел огонь предстоящих битв.
— Я отправил гонцов к Филиппу с сообщением о том, что наш флот завтра переправится на другую сторону Коринфского залива и высадит там армию для сухопутного наступления на Лаконику через Ахаю и Аркадию.
— Это хорошо, — кивнул Филопемен, попавшись на удочку и неожиданно решив за Федора главную проблему, — но по суше до Спарты путь не близкий и шпионы Маханида узнают о нашем продвижении. Он сумеет подготовиться. А что если отправить морем часть армии и высадить ее в союзной Мессении или…
Филопемен в задумчивости почесал бороду, закончив мысль.
— Прямо на спартанский берег.
Федор смерил его озадаченным взглядом, хорошо разыграв изумление.
— Мы готовы отдать для этого часть своих кораблей, но их будет мало, — признался Филопемен, — вот если твой флот поможет нам в этом нападении — у вас большие корабли, — то мы наверняка разобьем Маханида. Нужен сокрушительный удар. Наступления с двух сторон он не ждет и вряд ли сможет отразить.
Чайка сделал вид, что крепко задумался. Филопемен ждал его ответа, не проронив ни слова. Он скрестил руки на груди своего панциря, вперив взгляд в представителя Ганнибала.
— Ну что же, — наконец очень медленно проговорил Федор, — пожалуй, это можно попробовать. Завтра мы переправим твоих солдат, что сражались у Калидона, вместе с тобой в Ахаю. В Патры. Там ты погрузишь на мои корабли столько солдат, сколько сможет выделить ахейский союз, и мы, не мешкая, отплывем в сторону Спарты, условившись начать наступление одновременно.
— Но сражение со спартанцами на суше потребует всех моих сил, — ответил слегка озадаченный Филопемен, — а я потерял уже немало солдат в битвах за Этолию.
— Зато теперь у ахейцев нет врага по эту сторону Коринфского залива, — резонно заметил Чайка, — за эту победу вы заплатили не столь уж большую цену. Здесь гибли по большей части мои воины и солдаты Филиппа.
— Это так, — не стал спорить Филопемен, но все же добавил, осторожно подбирая слова, — но мне предстоит наступать по суше и столкнуться с главными силами Маханида, поэтому …морскую операцию было бы удобнее провести только с помощью твоей армии и флота и ваших союзников.
— Только моей? — вновь разыграл удивление Федор, хотя в глубине души был такому повороту очень рад, — ты уже передумал отдать для этой цели даже свои корабли?
— Корабли мы, конечно, дадим, — поспешил успокоить его Филопемен, — правда не все. Часть тоже придется оставить для защиты побережья.
Чайка ухмыльнулся, ох и скользкий же был этот Филопемен, но действовал он именно так, как и было нужно Федору. А потому Чайка не стал напрягать его даже насчет кораблей. Словно в ответ на эти мысли Ахейский стратег тоже решил проявить участие.
— Хватит ли на этот поход твоих собственных сил? — озадачился Филопемен, — может быть попросить помощи у Филиппа?
Федор выдержал паузу. Его армия после осады неожиданно упорной обороны Калидона уменьшилась еще на тысячу воинов и не превышала теперь четыре с половиной тысячи пехотинцев. Это была уже почти половина той армии, что вступила в Этолию. А спартанцы, в каком бы упадке они ни находились, это не этолийцы. Гены не пропьешь. И тут Филопемен был прав — начинать наступление с четырьмя тысячами воинов на Спарту, это еще не гарантия успеха. С другой стороны, не стоило сбрасывать со счетов восемь тысяч ахейцев, которым предстояло напасть на Спарту посуху и оттянуть на себя главные силы противника. Таким образом, Федору предстояло высадиться на берег и нанести удар по незащищенным тылам. И все же Филопемен был прав — его армия была не слишком большой для такого предприятия. А отважившись напасть на Спарту, следовало наносить только смертельный удар.
Чайка молча поднял глаза на ахейского стратега, сидевшего напротив него за столом, и подумал о том, что никак не может ему раскрыть истинного положения дел. Новый приказ Ганнибала предписывал Федору обогнуть Пелопоннес и высадиться с десантом на побережье Спарты в районе города Этил. Оттуда до столицы Лаконии ближе всего. В условленную точку уже шли корабли из Брундизия с необходимой пехотой и артиллерий. Так что в точке сбора армия Карфагена будет выглядеть вполне внушительно для того, чтобы сокрушить кого угодно. Но ахейскому стратегу и Филиппу Македонскому знать об этом не стоило до самого последнего дня. Хотя какую-то часть правды ему предложить стоило, иначе Филопемен мог заподозрить неладное.
— Что же, ты прав, — произнес Федор, чуть подаваясь вперед, — но, во-первых, продвижение армии Ахейского союза отвлечет на себя главные силы спартанцев, а они малочисленны. Так что вряд ли мне в тылу будут противостоять большие армии. Но, на всякий случай, я привлеку к этому наступлению эскадру из Сиракуз. На их кораблях достаточно пехотинцев, которых я смогу использовать, если в Спарте произойдет какая-нибудь неожиданность.
— Согласен, — ответил Филопемен, у которого от этих сведений испарились последние сомнения.
— Тогда будь готов сегодня же выступать, — приказал Федор, окончательно принимая роль главнокомандующего объединенными силами в новом походе, — как рассветет, ты со своими воинами отправишься на берег и начнешь грузиться на корабли. Я со своей армией сделаю тоже самое чуть позже. Но все мы отплывем в Ахайю завтра утром. Дольше ждать незачем. И главное…
Федор встал, поправив кожаный пояс и ремни, на которых висели ножны фалькаты.
— Никому из приближенных ни слова о морской операции — иначе для спартанцев это не будет полной неожиданностью.
— Я не привык болтать лишнего, — обиженно кивнул Филопемен, — особенно, когда речь идет о том, чтобы отомстить спартанцам.
На том и расстались. Теперь Федору было ясно почти все относительно своих ближайших действий в Греции. Невозможно было просчитать только один фактор — появление на этой арене скифов. Орды Иллура находились сейчас по некоторым данным где-то в районе Месембрии и Аполлонии, осаждая эти города, но вот-вот должны были пройти по землям Фракии и появиться в северной Греции. Однако точного времени появления скифов никто предугадать не мог — памятуя о судьбе Херсонеса и Ольвии, греческие колонисты сопротивлялись очень упорно, понимая, что борьба идет не на жизнь, а на смерть. Даже Леха Ларин не имел более точных сведений, поскольку долго оставался без связи со своим царем. В последних битвах он потерял почти всех людей и теперь находился на положении одного из военачальников с личными адъютантами при штабе экспедиционного корпуса карфагенской армии. Поскольку больше чем на личных адъютантов его восемнадцати уцелевших бойцов не хватало. Разве что, из уважения к преданности и боевому опыту этих бородачей, Федор решил использовать их иногда в качестве личной охраны. Так они хотя бы находились при деле. Поскольку посылать их в таком количестве в любой прорыв теперь было трудновато. Впрочем, Ларин не грустил. Он и в этом положении находил свои плюсы.
— Ничего, — уверял он Федора, — вот прорвется сюда Иллур, тогда вновь армию получу, а пока и на кораблях поплавать можно. Я же все-таки адмирал.
Последние слова Леха произнес, узнав о том, что им вскоре предстоит морская прогулка, о конечном пункте которой Федор до выхода в море пока умолчал, зная нрав друга, любившего побалагурить.
— Если придется, поставлю тебя и кораблями командовать, — пообещал Федор, поднимаясь на следующий день вместе с Лариным по сходням на палубу боевой квинкеремы, — а пока при мне будешь. На этом корабле.
— Можно и при тебе, — ухмыльнулся Леха, — какая разница, где плыть, лишь бы на месте не сидеть.
— Ну, веселую прогулку я тебе обещаю, — улыбнулся Федор, обводя рукой свой флот, — вон, видишь, сколько сил с собой берем. И это еще не все.
Леха приблизился к кормовому ограждению и, осмотрев пристань, устроенную в одной из уютных гаваней неподалеку от Калидона, даже присвистнул, пересчитав корабли. Здесь был пришвартован весь боевой флот Федора, с которым он прибыл в Акарнанию, пополнявший сейчас припасы. Кроме него, у берега находился ахейский флот и сиракузская эскадра под командой Евсида. Всего около пяти десятков кораблей разного калибра. И это не считая грузовых плоскодонных судов, перевозивших весь осадный обоз, артиллерию, коней, слонов и припасы.
— Куда плывем? — поинтересовался Леха, не выдержав. — Египет, что ли завоевывать?
— Ну для Египта тут силенок маловато собрано, — отшутился Федор, с гордостью оглядывая свои морские силы, — но для небольшой морской операции хватит.
— Ох темнишь, капитан, — в свою очередь усмехнулся Ларин. — А Египет ты лучше нам, скифам, оставь. У нас к нему свои счеты. Древние. По такому случаю я к Александрии подгоню свою эннеру и как дам из главного калибра, ни одного здания на берегу не останется.
— Да ты настоящий варвар, — заметил Федор, — там же много ценного хранится. И не только золота. Библиотека, например, карты древних мореплаваний, свитки всякие от фараонов.
— Ну ладно, — согласился Леха, слегка обидевшись на замечания друга, — я хоть и варвар, а библиотеку пощажу. Сам читать и не люблю, только глаза портить, а остальные пусть балуются этими свитками. Мне и золота хватит.
Федор оторвал взгляд от готовившихся к походу кораблей и заметил вскользь, задумавшись о чем-то своем.
— На Египет нам пока нельзя, — пробормотал он тихо себе под нос, но Ларин его услышал, — в этой операции с нами ахейцы будут воевать, а Птолемеи Египетские их исконный союзник. Деньгами регулярно помогают.
— Да? — Леха с подозрительностью уставился сначала на Федора, а затем попытался отыскать глазами корабли ахейцев, — зачем же мы тогда с ними дружим?
— Политика, брат, — криво усмехнулся Федор и постарался побыстрее перевести разговор в другое русло, а то по лицу друга было заметно, что он готов хоть сейчас схватиться с Филопеменом за то, что тот посмел дружить с египтянами, — но нам сейчас не до Египта. Так что можешь быть спокоен. Мы дальше Греции не поплывем.
— Значит, с местными греками что-то не поделили? — вновь обрадовался Леха, — другое дело. Хорошо бы со спартанцами, а то я так и не смог с ними у Одесса по душам поговорить. Драпать пришлось так, что стыдно вспоминать.
— Кто знает, — туманно ответил Федор, стараясь не раззадоривать друга, — кто знает.

Глава девятая
«Пелопоннес»

Высадка в Ахайе прошла спокойно. Чтобы лишний раз убедить стратега ахейцев, что они действуют заодно, Федор настоял на том, чтобы Филопемен все же отдал ему для морского предприятия часть своих кораблей, а именно шесть триер, оставив остальные для защиты собственных берегов. От кого их нужно защищать после полной победы над этолийцами, Чайка не представлял, но настаивать на большем количестве не стал, сделав вид, что не заметил никакой хитрости в действиях Филопемена, не желавшего, чтобы пострадал его и так не слишком большой флот. Чайке и не нужно было от ахейцев никакой поддержки, кроме главного наступления по суше. Остальное он намеревался сделать сам, при помощи тех подкреплений, что как раз сейчас должны были покидать Брундизий. А шесть триер, взятые в поход для выполнения союзнического долга, всегда можно было отправить назад за ненадобностью. Шпионы в собственном стане ему были тоже не нужны. Федор так и предполагал сделать, едва достигнув Этила, если вдруг у него на пути не окажется какого-нибудь неучтенного флота, заставившего принять морское сражение. Флота Спарты — а он у нее теперь был, вопреки заветам Ликурга, и насчитывал не больше пятнадцати старых кораблей, — Чайка не боялся.
Еще в Этолии Филипп, узнав о походе на Спарту, ничуть не встревожился, даже наоборот. Выразил уверенность, что вместе с ахейцами они легко одолеют Спарту, уже однажды поверженную силой македонского оружия. Он даже отписал Чайке, что тот может, в крайнем случае, использовать его небольшие гарнизоны, расположенные в нескольких городах Аркадии, как раз на предполагаемой дороге армии Филопемена. Это секретное послание Филиппа догнало Чайку буквально в день отплытия из Ахайи и слегка озадачило. Македонский царь, ревнивый к чужим успехам, пусть даже еще и не состоявшимся, был удивительно сговорчив. То ли на самом деле он не верил в успешный исход операции, то ли поработали дипломаты Ганнибала. Впрочем, Федору это было без разницы. Главное, что знатный македонец не мешал ему выполнить приказ своего начальства, остальное само собой прояснится со временем.
Посетив ненадолго крепость в Патрах, Чайка заметил следы недавних обстрелов с моря и уличных боев: обугленные и разрушенные в нескольких местах стены, а в порту еще оставалось не разобранными обгорелые остовы военных и торговых кораблей.
— Досталось вам от этолийского флота, — посочувствовал Федор ахейскому стратегу, когда они вместе с ним осматривали порт, находясь на одной из башен, и решали вопрос о том, какие и сколько кораблей выделить для похода на Спарту.
— Они едва не захватили весь город, — кивнул Филопемен, махнув рукой назад, где находились основные городские постройки, — прорвались в порт и уже успели выбить наших солдат, заняв часть стены. Хорошо, что я успел вовремя вернуться и нанести им удар в спину.
Он с некоторой благодарностью посмотрел на Федора, не помешавшего ему тогда выполнить этот рейд.
— Так что обошлось.
— Зато вашу месть они запомнят надолго, — поддержал разговор Федор, положив руки на пояс, — Навпакт захвачен, а флот этолийского союза сожжен.
— Сожжен, — подтвердил Филопемен, взявшись за край стены, — жаль только, что это сделано не моими руками.
— Главное, что его уже нет, — успокоил Федор своего союзника, — и больше этолийцы никогда не нападут на эти берега. А о том, что не ты лично поднес факел к бочке со смолой не стоит горевать. Еще успеешь повоевать на море, если так сильно хочешь. Хотя я слышал, ты не большой любитель морских походов.
Ахейский стратег слегка вздрогнул, но Федор, читавший в донесениях своих шпионов о его просчетах на море, не стал раздувать эту тему. Вместо этого Чайка вздохнул и, снова посмотрев на порт, где теснилось у пирса множество военных кораблей, напомнил:
— Так какие из этих триер ты отдашь мне для победоносного похода на Спарту?

Первый день плавания прошел спокойно. Вдоль побережья Элиды караван из военных и грузовых судов двигался достаточно быстро и на большом удалении. Внезапность была главным козырем Федора Чайки, хотя его то и дело подмывало сбросить ход. Была вероятность, что караван из Брундизия идет следом и вскоре появится в этих водах, так что можно было бы прийти в Этил в едином строю. Но, как ни вглядывался Чайка в горизонт, который быстро затягивало тучами, так никого и не увидел.
В целях сохранения внезапности операции против Спарты, Федор вообще не хотел останавливаться на ночлег, а провести эти два дня в море. Но небольшой шторм, грозивший потопить его корабли, все же заставил сделать вынужденный ночлег в узкой гавани у каменистого мыса на краю Мессении. Буквально в половине дня пути от намеченной цели. Федор выбрал наиболее удаленное от городов место и, причалив к берегу, выставил охрану по кромке прилегавшего скалистого холма, чтобы отгоняла непрошеных гостей. Корабли вытащили на берег. Конечно, мессенцы хоть и были сейчас союзниками, обязанными своей свободой от Спарты Ахейскому союзу, но в курс дела их никто не вводил. Они могли испугаться и решить, что этот грозный флот прибыл к берегам Мессении с недружественной задачей. А даже выяснив, что это не так, они могли все равно поднять ненужный шум. Пешком отсюда до Спарты, если напрямик, было гораздо быстрее, чем плыть вокруг полуострова. А при желании можно было и через горный хребет Тайгета перебраться, чтобы достичь самой столицы Лаконии. Если бы кто захотел заблаговременно предупредить Маханида о приближении вдоль берега ахейского флота, то вероятно, успел бы это сделать, отправив быстрого гонца. Поэтому распивать вино с мессенцами было еще рано.
К счастью, всю ночь погода была ужасной, низкие облака накрыли бухту и тем самым спасли флот от излишнего внимания. А утром, едва развиднелось, ветер поутих, и Федор приказал немедленно покинуть стоянку. Он надеялся, что его краткое пребывание здесь останется незамеченным, хотя к своему неудовольствию увидел на холмах нескольких местных жителей, издали разглядывавших неизвестный флот. Вероятно, были и другие. «Да, у меня все же не одна рыбацкая лодка, — должен был признать Федор, оказавшись в море, — такое количество военных кораблей кого хочешь, заинтересует. Проклятый шторм».
Впрочем, дальнейшее плавание вдоль берегов Спарты тоже не вселяло спокойствия, но здесь было волноваться уже не о чем. Следующая стоянка была запланирована Федором уже на вражеской территории.
Город Этил, намеченный для высадки десанта, находился вблизи западного побережья полуострова, который оканчивался мысом Тенар. Здесь горный хребет Тайгет[217] терял свою высоту и распадался на холмы, переходящие кое-где в равнины. Чайка собирался захватить с ходу этот город, соединиться с подкреплениями и двинуться на столицу Лакедемона в обход отрогов Тайгета по кратчайшему пути. В случае удачной высадки с этой стороны открывался прямой путь по равнине в самое сердце Спарты, до которой можно было дойти без помех примерно за два дня. Если, конечно, сами спартанцы будут не против, в чем Федор сильно сомневался. Поэтому рассчитывал достигнуть стен столицы Лакедемона вместе со своим экспедиционным корпусом не раньше чем через четыре дня.
С нападением тянуть не стоило, но и прибыть раньше на один день тоже было не лучшим вариантом. К этому времени ахейцы уже должны были напасть на северные границы и весть об этом долететь до Маханида. Чайка рассчитывал начать десантирование на западное побережье одновременно с выходом спартанской армии к своим северным рубежам.
— Еще полдня пути и мы на месте, — сообщил он Лехе, что неспешно прогуливался вдоль ограждений квинкеремы, поглядывая на пустынное море.
Вблизи берегов Лаконии корабли плавали не слишком часто, хотя случалось. Спартанцы в последнее время не брезговали открытым грабежом проходящих мимо судов, то есть предавались пиратству для пополнения своей казны. Но Чайка располагал данными о том, что большинство военных спартанских кораблей стоят в портах на другой стороне страны, обращенной к Аттике, — в Тиросе, Прасиях, Эпидавр-Лимере. Здесь же, со стороны Мессении если и были корабли, то один-два, не больше. В этот момент Федор лишний раз поблагодарил Ликурга, давшего в древности этой стране завет не строить флота вообще и воспитывать воинов только для битвы на суше. Поэтому сейчас, даже отступив от этого завета, Спарта обладала очень малым флотом, чтобы противопоставить его Карфагену. Одна эскадра Чайки превосходила все военно-морские силы Лакедемона.
— Что-то кораблей здесь маловато, — заметил в тон мыслям Федора бравый адмирал, — не боятся нас спартанцы?
— Может и боятся, только кораблей у них действительно маловато, — подтвердил Федор, — им древние завещали кораблей не строить.
— Дураки у них были эти древние, — заявил недолго думая Леха, всматриваясь в морскую гладь.
Услышав такое безапелляционное заявление, Федор посмотрел на друга, ожидая подробных объяснений. И они последовали незамедлительно.
— Вот у нас, у скифов, тоже кораблей не было. И среди наших древних были такие, которые только в коня верили. Конь, конечно, хорошо. Но с кораблями мы вон сколько успели завоевать. Все греческие колонии отвоевали, — а греки корабелы знатные, — до Истра дошли.
Леха вдруг осекся и посмотрел на друга.
— Эти спартанцы, они же вроде бы тоже греки?
— Греки, — подтвердил Федор.
— А кораблей не строят? — уточнил Леха, словно в первый раз не расслышал.
— Раньше вообще не строили, — кивнул Федор, — а теперь начали понемногу.
— Тогда они, какие-то странные греки, — резюмировал Леха свои соображения. — Все строят, а они нет. Вот потому они и стали битвы проигрывать. Если бы Иллур своих древних послушал, то мы с территории Крыма никогда в жизни бы не выбрались.
— Ты понимаешь, брат, — приобнял Федор своего друга за плечо, улыбнувшись, — они предпочитали ковать железных воинов, а те только посуху передвигаются. И пешком.
— Что и коней нет? — озадачился Леха.
Федор подтвердил кивком головы, что и с конницей у спартанцев тоже не густо. По лицу скифского адмирала было видно, что его заочное уважение к подвигам спартанских воинов стало улетучиваться.
— Ну, тогда мы их быстро разобьем, — резюмировал он.
— Не торопись, — осадил его Чайка, — они все же неплохие воины. Одна радость, их мало. А то, что флота нет, так нам от этого только лучше. Спокойнее к берегу подойдем. Но в целом ты прав — мы должны их победить. Особенно, если подкрепление не опоздает. Плыть уже недолго.
Леха развернулся вперед и указал на появившуюся слева по борту полоску зеленого берега, над которым в глубине поднимался горный хребет. Они почти миновали залив между Мессенией и Спартой, и на далеком холме показался небольшой городок, отделенный от гавани редким лесом.
— Это случайно не твой Этил?
Федор присмотрелся в указанном направлении.
— Возможно и он, — ответил командующий экспедиционным корпусом. — Спарте пора бы уже показаться. Во всяком случае, следует приготовиться к бою.
— Это точно, — подтвердил Леха, махнув куда-то в сторону, — но сначала к морскому. Вон те корабли кажется не наши и не слишком дружелюбно к нам настроены.
Обернувшись, Федор Чайка действительно заметил четыре приближавшихся триеры. Корабли направлялись наперерез его каравану и, судя по парусам и другим опознавательным знакам, это были именно спартанцы. «Леха прав, у спартанцев редко бывают дружелюбные намерения, — подумал Федор, разглядывая приготовления к бою, которые начались на приближавшихся судах, — тем более, когда чужой военный флот без спроса приближается к их берегам. Я их понимаю. Спартанцы, конечно, храбрые ребята, и все же четыре корабля для береговой охраны маловато».
Закончив философствовать, Федор подозвал жестом капитана и начальника морпехов, находившихся неподалеку.
— Это наш почетный эскорт, — указал он на шедшие курсом на сближение корабли, — нужно их встретить. Да так, чтобы ни один не ушел. Пленные нам не нужны.
Капитан исчез, получив приказание, и вскоре баллисты на корабле ожили. Пристреливаясь, артиллеристы посылали первые ядра в сторону приближавшихся спартанских кораблей.
— А ты подготовь на всякий случай бойцов, — предупредил широкоплечего командира морпехов Чайка, — думаю, до абордажа не дойдет, но мало ли что может случиться.
Крепыш кивнул и отошел к своим солдатам, выстроив их на палубе для возможной атаки или отражения попытки захвата со стороны противника.
Вскоре корабли сблизились настолько, что ядра флагмана карфагенян стали доставать до цели. Несколько штук уже зацепило корпус ближайшей спартанской триеры, вызвав целый фонтан из щепок. Следующее ядро угодило в самую гущу одетых в красные плащи гоплитов, убив сразу нескольких человек. Это попадание огласилось криками радости морпехов с флагмана Чайки. Но радость тут же потускнела, когда в ответ прилетело шальное ядро спартанцев и ударило точно в строй синих панцирей морпехов, размозжив несколько черепов. Кровь залила палубу квинкеремы.
— А они, оказывается, тоже умеют стрелять, — невольно поежился Леха, — так глядишь, и еще кого поранят.
— Ничего, это ненадолго, — скрипнул зубами Чайка.
Увидев кровь своих солдат, он словно проснулся, и перешел от благодушного настроения долгого плавания к реалиям боя с серьезным противником.
— Принять влево! — приказал он, — развернуть строй и усилить огонь! Утопить эти триеры.
Пока он произносил эту команду, их слегка нагнал второй корабль каравана, а затем третий и теперь баллисты сразу трех квинкерем принялись утюжить ядрами корабли спартанцев, несшиеся на веслах им наперерез. Одна из триер вскоре получила такие повреждения, что завалилась на борт, взметнув киль к небу. Многие гоплиты, путаясь в своих алых плащах пошли на дно. Остальные отчаянно цеплялись за обломки.
— Первый готов, — констатировал Федор.
Шедшая за ней триера спартанцев на полном ходу едва не врезалась в собственный поверженный корабль, лишь в последний момент, избежав столкновения. При этом она замедлила ход и стала легкой мишенью для баллистариев Чайки. Сосредоточив огонь на втором корабле, все три квинкеремы почти мгновенно превратили его в решето. На глазах Лехи и Федора десятки отважных спартанских гоплитов, которых так долго готовили к войне, глупо гибли от ядер. Обрывки алых плащей усеяли измочаленные борта кораблей и воду вокруг них. И все же триера продолжала отстреливаться до последнего, пока не получила еще несколько пробоин и не последовала за первой.
Между тем, берег стремительно приближался. Между кораблями и берегом оставалось уже не больше трех стадий, и Чайка заметил на берегу какое-то оживление и перемещение небольших групп людей. Там явно заметили приближение флота.
Оставшиеся две триеры, все же выскочили наперерез флоту Чайки и, развернувшись, пошли на таран.
— Отчаянные ребята, — ухмыльнулся Леха.
— А что им еще остается, — подтвердил Чайка, — когда не хватает кораблей и людей, тут поневоле станешь храбрым. А у них драка в крови. У молодого Ганнибала был учитель из местных.
Услышав об этом, Леха воздержался от ерничества, решив молча наблюдать, как гибнут хваленые спартанцы. Оба корабля наметили себе цели в первом ряду судов карфагенян и с упорством камикадзе под непрерывным обстрелом продвигались навстречу.
Та триера, что выбрала своей целью флагман Чайки, не дотянула до столкновения совсем немного, — точное попадания ядром снесло ей носовые надстройки, а затем и вовсе разрушило ей нос. После этого корабль стал набирать воду, резко замедлил ход и даже развернулся почти поперек движения.
— Раздавить ее, — спокойно приказал Федор, — пусть знают, что такое Карфаген в море.
Ударив сходу окованным тараном в борт, флагманская квинкерема всей своей массой навалилась на поверженный корабль и разломила его пополам. Снизу послышались крики утопающих, но Федор даже не обернулся. Он смотрел на второй таран, который происходил чуть в стороне. Другая квинкерема увернулась от израненной триеры, и проскользнула к берегу, оставив ее на растерзание следующему кораблю. Тот мастерски выполнил таранный удар в носовую часть судна противника, проломив ему борт. Поскольку и карфагеняне, и спартанцы шли на большой скорости, раздался страшный грохот, и благодаря мастерству моряков Федора в этом бою охотник стал дичью. Протащив некоторое время на своем таране издыхающую триеру, квинкерема стала снижать ход, чтобы сбросить ее с себя. Но спартанцам этого хватило. На палубу полетели веревки с крюками, и вскоре Чайка увидел, как по ним карабкаются воины в алых плащах.
— Ого! — заметил на это Леха, — живучие черти!
Спартанцы на удивление ловко поднялись наверх. Видно сказывался опыт абордажных сражений, который они получили за время своих пиратских налетов в прибрежных водах. Федор слышал о том, что новоявленные спартанские моряки не брезгуют грабить проплывавшие мимо суда.
Однако у ограждения их уже ждали морпехи, встретившие спартанских гоплитов рубящими ударами фалькат. Добравшись-таки до ограждений, некоторым спартанцам удалось буквально слету, каким-то чудом поразить ближних морпехов и пробиться на палубу квинкеремы. Таких было человек десять-двенадцать. Поскольку обе квинкеремы шли с отставанием на полкорпуса, Федор смог издали наблюдать за быстротечной схваткой. Оказавшись в окружении, десять спартанских гоплитов сумели-таки нанести немалый урон своим противникам. Они вертелись и жалили как осы, а соединившись, стали прикрывать друг друга. Вскоре вокруг них образовался целый бруствер из синих панцирей морпехов Карфагена, и все же силы были не равны. Спустя еще минуту последний спартанец пал под ударом фалькаты, приняв смерть в бою. А квинкерема, сдав назад, освободилась от мертвого груза и направилась к берегу вслед за флагманом.
— С береговой охраной покончено, — с удовольствием констатировал Федор, слегка напрягшийся, когда увидел неожиданный и отчаянный прорыв спартанцев на палубу, — пора взяться за наземную операцию всерьез.
Вскоре весь его флот выстроился у входа в открытую бухту, где их ожидало каких-то пара дюжин рыбацких лодок и несколько торговых кораблей. Ни одного военного. Пирсы были невелики на вид, и вообще у Федора возникло ощущение, что мгновенно опустевшая с их приближением гавань Этила никогда для этих целей и не использовалась, а спартанские триеры появились здесь по воле случая.
— Если не считать этой морской стычки, — констатировал Федор, разглядывая пустынную гавань, отделенную от города полосой холмов и редкого леса, в котором терялась единственная ведущая отсюда вглубь суши дорога, — то можно сказать, мы заняли гавань без боя.
— Народ, наверное, в город подался, под защиту стен, — предположил Леха.
— В древности у спартанских городов и стен не было, — озадачил его Федор своими познаниями, — правда сейчас уже кое-что изменилось.
— Ну да? — не поверил своим ушам бравый адмирал, — так они еще и стен не строили, это еще почему?
— Их старейшины считали, что так воины будут лучше драться, — пояснил Федор, отдавая приказ триерам ахейцев войти в гавань, выгрузить солдат на берег и занять его, чтобы обеспечить остальным спокойную выгрузку, — когда за спиной ничего нет, вся надежда только на себя.
— В этом есть резон, — согласился, немного подумав, Леха, — и все же со стенами продержишься дольше. Особенно когда противник сильнее и многочисленнее.
— Постепенно они это поняли, — добавил Федор, скрестив руки на груди и ухмыльнувшись, — поэтому сейчас у Спарты стены есть. Как и небольшой флот.
— Если стены у них такие же крепкие, как их флот, — не удержался Леха. — Думаю, нас это надолго не остановит.
— Тогда давай выгружаться, — решил Федор, заметив, что из леса показался какой-то отряд, — и посмотрим, на что способны спартанцы на суше.
Гавань оказалась достаточно глубокой, чтобы в нее вошли квинкеремы. Поскольку мореплавание в Лаконии находилось еще в зачаточном состоянии, то и к оборудованию прибрежных построек относились пока спустя рукава. Здешние пирсы едва могли принять для погрузки несколько триер, да и то с большим трудом. Для более высоких бортов квинкерем швартовка и разгрузка представляла еще большую сложность. Никаких больших складов для товара вокруг тоже не наблюдалось, лишь несколько амбаров и хибар для хранения сетей примыкали к берегу. Но Чайка, хоть и провел последние годы вблизи Карфагена — самого совершенного по здешним меркам порта, — не впервые высаживался на необорудованной территории. Война всему научит, если поначалу удалось выжить.
Поэтому вслед за триерами ахейцев, солдаты с которых уже выстроились на берегу, завидев отряд спартанских гоплитов спешивших к месту высадки, Федор ввел в гавань еще пять квинкерем. Они подошли к берегу и, сбросив заранее подготовленные для такого случая удлиненные сходни, начали высадку десанта. Одной из этих квинкерем была флагманская. Остальные военные и грузовые корабли ожидали пока своей очереди в море, покачиваясь на волнах у самых берегов. Чайка не рискнул начать полномасштабную выгрузку, не захватив хотя бы побережье.
— Быстрее ребята, — подгонял своих морпехов Федор, глядя, как спартанский отряд на ходу перестраивается для атаки ахейского заграждения, — сдается мне, нашим друзьям из Ахайи скоро потребуется помощь.
Однако, пересчитав спартанцев, он немного успокоился. Это были отборные гоплиты, но их было не больше двух сотен. «Может разведчики, — вновь озадачился Федор, не раз посылавший такие силы в разведку, — если так, то в городе нас ждет более многочисленный гарнизон. Хотя я с трудом в это верю. Если Филопемен уже начал свой поход и армия Маханида ушла на север, вряд ли нас ждут большие силы».
Тем временем, спартанцы вышли на открытую местность и выстроились напротив ахейцев в боевой порядок, напоминавший фалангу. Их командир что-то крикнул и спартанцы, запев боевую песню, строем двинулись на врага.
— Если только Маханид своевременно не проведал о нашем приближении и не изменил план, — пробормотал Федор, наблюдая вторую подряд самоубийственную атаку за этот день, — но даже если и так, кто-то должен воевать с Филопеменом. Так что очень скоро мы узнаем, что нас ждет впереди.
— Это точно, — услышав друга, вставил слово Леха, не отрывавший взгляда от атакующих спартанцев, хорошо различимых с высокой палубы корабля даже за прибрежными постройками, — давно мечтал схлестнуться со спартанцами, да все как-то не выходило. Посмотрим, на что способны эти железные ребята.
Он даже потянулся к мечу, чтобы вытащить его из ножен и броситься вслед за морпехами, сбегающими на берег по сходням, но Федор его удержал.
— Подожди, — сказал он, схватив друга за локоть, — успеешь еще. Дай союзникам отличиться. А мы пока отсюда посмотрим.
Леха нехотя подчинился, вогнав наполовину вытащенный клинок обратно в ножны. Сражение на подступах к гавани вот-вот должно было начаться. Когда оставалось не больше сотни метров до передних шеренг ахейцев, перегородивших дорогу, спартанцы вдруг резко смолкли и, перейдя на бег, устремились в атаку вниз по холму. Федор не зря мысленно назвал эту атаку самоубийственной. Численный перевес был вновь на стороне его армии, — ахейцев выстроилось на дороге не меньше семисот человек. Их построение почти вдвое по ширине фронта и втрое по глубине превышало атакующий строй спартанских гоплитов. Но это обстоятельство, похоже, ничуть не беспокоило последних.
Казалось, эта атака изначально обречена, но Федор из уважения к тому, что знал об этих воинах, уже приказал морпехам занять вторую линию обороны и выстроиться позади ахейцев у кромки обветшалых строений. Синих панцирей на данный момент набралось там не меньше чем на половину хилиархии, и количество их только росло. Морпехи с других кораблей начали высадку почти сразу за флагманом, правда, чуть дальше по берегу. На дальней стороне гавани сейчас формировался еще один отряд готовый выступить к полю боя, если понадобится. Чайка, однако, дал указания не ввязываться в сражение до получения прямого приказа. Сил, выставленных против атакующих гоплитов в алых плащах, и так было предостаточно. Хоть начинай под их прикрытием выгрузку артиллерии и товаров. И все же Федор решил подождать.
— Ла-ке-де-мон!!! — вдруг разнеслось по округе, и алые плащи врезались в строй ахейских гоплитов.
Треск ломаемых копий был слышен даже здесь. Впрочем, сразу создалось ощущение, что ломаются только копья ахейцев о броню спартанцев. А те так ловко орудовали своими копьями, одновременно, всем строем поражая врага и отводя оружие назад, при этом оставаясь невредимыми, что Федор невольно залюбовался. Молниеносная атака красных плащей, в последний момент выстроившихся почти клином, опрокинула несколько шеренг и рассекла надвое строй ахейцев. Воины Спарты в ближнем бою разили своих противников наповал. Красные гребни их шлемов и щиты с изображением лямбды мелькали уже почти в середине колонны оборонявшихся. Впрочем, ахейцы тоже не впервые держали в руках оружие. Вскоре они стали теснить с флангов спартанцев, пользуясь своим преимуществом в силе и обрушив на них всю мощь сотен мечей. Красный клин из спартанских воинов заметно «похудел».
Однако Чайка был не слишком удивлен, когда строй ахейцев, после получасовой схватки все же распался надвое и воины в алых плащах, усеяв трупами поле позади себя, появились вблизи строений гавани, прикрытых морпехами. Но Федору стало ясно, что спартанский командир допустил стратегическую ошибку, если только не хотел снискать себе славную смерть. Позади спартанцев замкнулось окружение из ахейцев, которых теперь было едва ли больше чем нападавших. А спереди их ожидало непроходимое препятствие в виде колонны морпехов, чьи синие панцири превосходили нападавших числом почти в десять раз.
— Вот это номер, — присвистнул Леха, — а они действительно неплохо дерутся.
— Очень даже неплохо, — подтвердил Федор, — но раз уж Ганнибал решил их покорить, придется уничтожить большую часть.
— Думаешь, остальные присмиреют? — уточнил Леха, быстро поняв, к чему клонит его облеченный властью друг.
— Не знаю, — ответил Федор, пристально вглядываясь в происходящее. — Может с ними надо, как с кельтами. Сначала победить, а потом дать волю, и они станут лучшими подданными.
— А может лучше сразу, — предложил Леха, — пустить против них кельтов. Пусть померятся силами.
— Сейчас уже поздно, — ответил, усмехнувшись шутке друга, Чайка, скрестив руки на груди, — пусть ахейцы отдуваются. У них свои счеты друг с другом.
— Ну да, — согласился Леха. — Пусть отдуваются. Только помнится, ты хотел этих союзников отправить назад при первой же возможности. А если так дело дальше пойдет, то некого будет отправлять. Замучаешься искать новый экипаж на триеры.
— Это верно, — кивнул Федор, — но моряки все на месте. Гибнут только гоплиты. Так что триеры мы по любому вернем Филопемену. Только мне интересно, ради чего так старается этот спартанский командир?
— Может, решил задержать нас подольше, — предположил Ларин, — чтобы город успел подготовиться к встрече. Или, наоборот, чтобы все жители подальше ушли?
— Дело говоришь, — согласился Федор, резко положив ладонь на рукоять фалькаты, — тогда нельзя терять время. Надо закончить с ними быстрее и напасть на город, пока не стемнело.
Федор повернул голову назад, убедившись, что все его морпехи уже покинули борт судна.
— Даже не будешь дожидаться подкреплений? — уточнил скифский адмирал, — а может там засада?
— А ты бы стал ждать? — переспросил Федор, хитро прищурившись.
Ларин усмехнулся и отрицательно мотнул головой.
— То-то и оно, — назидательно заметил Федор, — давай за мной.
Чайка спустился по трапу и, сделав знак командиру морпехов следовать за ним, направился вдоль берега к месту схватки. Там бой уже подходил к концу. Окруженные спартанцы гибли, но не сдавались. Несколько раз с криками «Лакедемон» они пытались вырваться из окружения, и всякий раз их отбрасывали в центр круга, не давая пробиться. Когда Федор приблизился к первым шеренгам своих морпехов, которые уже стали одной из действующих сторон, включившись в схватку, спартанцев оставалось не больше дюжины.
— Возьмите мне пленников! — крикнул Федор, когда красные плащи бросились в очередную атаку.
Ахейцы преградили им дорогу щитами и копьями. Но спартанцы, словно услышав приказ Чайки, бились с остервенением, не обращая внимания на опасность и на этот раз не отступая вовсе. Пятеро вскоре были убиты, унеся жизни дюжины ахейцев. Затем рухнулм еще двое, пробитые насквозь копьями. Следующего гоплита поразил рослый ахеец ударом в голову. Еще троих зарубили мечами. Но, прежде чем они умерли, каждый вонзил меч своему противнику в бок или живот, уводя их с собой в царство Аида. Остался последний, которого обезоружили ударом копья и меча. Солдаты обступили его, оставив вокруг небольшое пространство.
— Возьмите мне пленника! — вновь крикнул Федор.
Но этот спартанец вдруг выхватил нож из-за пояса и, прежде чем кто-то смог перехватить его руку, вонзил его себе в живот. Федор испустил недовольный вздох одновременно с последним движением гоплита в красном плаще. Допрашивать теперь было некого. Впрочем, примерно такого исхода он и ожидал. Спартанцев так часто и подолгу истязали в процессе подготовки к военной службе, что пытки не смогли бы развязать им язык. Так что, горевать было особенно не о чем. Но нужно было принимать решение, и Федор принял его, прислушавшись к собственной интуиции.
Он разыскал глазами Кумаха и приказал.
— Бери всех, кто уже высадился и отправляйся к городу. Он недалеко, на холме, вон за тем лесом.
Кумах кивнул, слегка улыбнувшись.
— Я внимательно смотрел на берег, когда мы подплывали.
— Это Этил, гоплиты оттуда, — пояснил Федор, не обратив на его слова никакого внимания, — ты должен разведать подходы к нему и, если это возможно, атаковать с ходу имеющимися силами. До захода солнца мы должны постараться его захватить. Как начнешь, сразу пришли мне весть.
— Если там не боги, я захвачу его, — вскинул подбородок Кумах.
— Там не боги, — охладил его пыл Федор, указав на мертвых спартанцев, скосивших половину ахейского войска и потрепавших морпехов, — там всего лишь вот такие воины.
— Они храбрые, — согласился Кумах, — но безрассудные. Я захвачу город.
— Оставь ахейцев здесь, — сжалился над союзниками Чайка и, вскинув руку в направлении видневшихся в глубине отрогов Тайгета, добавил, — отправляйся немедленно, нам еще предстоит большой путь к центру страны.
Кумах поклонился и увел воинов за собой. Когда колонна из трех тысяч бойцов, среди которых были африканцы и морпехи, подняв столбы пыли, исчезла в лесу, Чайка обернулся к гавани и приказал начать разгрузку.
— Не будешь ждать гонца? — опять ухмыльнулся Леха, кивнув в сторону авангарда Кумаха, пропавшего за поворотам дороги.
— А ты бы стал? — в тон ему ответил Федор, стряхнув осевшую пыль с доспехов, — не для того меня сюда Ганнибал прислал, чтобы бежать обратно в море при первой опасности. Мы с тобой Рим взяли. Поэтому, что бы там ни было, это уже наша земля.
Он помолчал немного и добавил.
— Только ее обитатели об этом пока не знают.
— И царь Филипп, — напомнил Леха, указав на проходивших мимо ахейцев, которые, собрав убитых, решили предать их земле вблизи от гавани Этила, — может уже пора их отправлять назад, пока всех не перебили? А то некому будет сообщить Филопемену о твоих делах.
— Верно, для достижения моих целей видели они уже достаточно, — кивнул Федор Чайка. — Скоро подойдут подкрепления, а вот их ахейцам уже нежелательно видеть. Если даже встретят караван в море, то будут гадать, сюда ли они идут.
Федор жестом подозвал к себе военачальника ахейцев.
— Вы дрались как львы, — сообщил он окровавленному гоплиту, рука которого была подвешена на перевязи к шее, а на щеке виднелся свежий рубец от скользнувшего по ней клинка, — вы сделали даже больше, чем я хотел. Сдержали первый натиск спартанцев. Теперь вы можете отправляться назад, к армии Филопемена.
— Назад? — не поверил своим ушам ахеец, — мы ведь только что приплыли сюда. И мои воины готовы драться со спартанцами до тех пор, пока не перебьют всех.
— Я обещал вашему стратегу вернуть корабли как можно быстрее, — спокойно заметил Федор, — кроме того, вы потеряли много бойцов в этой схватке, а Филопемену еще понадобятся воины, ведь главный удар он нанесет с другой стороны. Поэтому забирайте всех живых и завтра на рассвете отправляйтесь в Ахайю. А здесь дальше мы справимся сами.
Командир хотел было возразить, но затем посмотрел на трупы убитых воинов, бросил взгляд на свои корабли в гавани, и не стал спорить. Лишь кивнул.
— Сейчас мы похороним убитых, а на рассвете отплывем назад.
— Вот так-то лучше, — проговорил Федор, когда ахейский военачальник отошел на приличное расстояние, — а то еще попробуй отделайся от этих героев.
— Да, — согласился стоявший рядом Леха, — видно у них на спартанцев действительно большой зуб.

До самого вечера шла разгрузка артиллерии, инженерных принадлежностей из обоза, слонов и оставшейся пехоты. Толпы народа и животных заполонили безлюдный ранее берег. За это время Кумах дважды присылал Чайке гонцов с известиями. Первый, вскоре после отбытия колонны, доложил о том, что город Этил невелик размерами и почти пуст. Тем не менее, его охраняет небольшой гарнизон, который закрыл ворота и отказался сдаться. В ответ на это, Кумах окружил город и начал осаду, попытавшись взять стены без метательных орудий.
— Соберите и отправьте немедленно десять орудий Кумаху, — приказал Федор, когда артиллерия оказалась на берегу.
После того, как приказ был выполнен, и повозки потянулись в сторону Этила, Чайка присел на придорожном камне, предавшись размышлениям. Заскучавший за время плавания скифский адмирал, которому не терпелось в бой, сел рядом.
— Итак, все население сбежало и движется сейчас по дороге либо в сторону Спарты, — подумал вслух Федор, прикидывая варианты, — либо, что более вероятно, подалось к отрогам Тайгета, ища там спасения. До гор ближе. Слухи о нашем прибытии скоро начнут распространяться по всей стране. Но меня больше интересует, отправил ли местный гармост[218] гонца в Спарту. Наверняка какой-нибудь скороход сейчас бежит не жалея ног в столицу, чтобы предупредить о нашем появлении в глубоком тылу.
— Так его же можно еще перехватить, — вдруг заговорил Ларин, увидев, как с грузового корабля сводят на берег нескольких коней, принадлежавших его скифским воинам.
— А это мысль, — сразу согласился Федор, — бери свою чертову дюжину и скачи по дороге до тех пор, пока не увидишь гонца. Он, наверняка один. Короче, хватай всех подозрительных одиночек. Конницы, да и просто лошадей, у меня больше нет, поэтому будь осторожен. Если до самой ночи никого не встретишь, возвращайся. Встретишь войско спартанцев — тоже сразу разворачивайся. Спартанцы шуток не понимают, а задаром помирать не стоит. Задержишься до темноты, не вернешься. Ночью они еще опаснее и к боям во тьме привычные.
— Да ладно, командир, — повеселел Ларин, направляясь к лошадям, у которых уже собрались его люди в чешуйчатых панцирях, — где наша не пропадала.
— Вот этого я и боюсь, — пробормотал Федор, провожая друга взглядом.
— Найду я тебе этого гонца, — бросил через плечо Ларин, — не боись.

Глава десятая
«Спартиаты»

Отправив скифов в глубокую разведку, Федор лично проверил выгрузку армии и затем посетил город, узнав, как идет осада. Прибыв на место, командующий экспедиционным корпусом был несказанно удивлен, что город почти взят. Солдаты уже прорвались за внешнюю стену, которая выглядела не слишком высокой и, Федору даже показалось, что больше она пострадала от времени, чем от бомбардировки.
— Орудия подвезли очень вовремя, — ответил на его удивленный взгляд Кумах, указывая на пробитые ворота и несколько разломов в каменой кладке, из которых торчали штурмовые лестницы, — стены и ворота тут ветхие, неизвестно сколько лет назад построенные, но таран еще как-то держали.
Разглядывая полуразрушенную стену, Федор вспомнил о том, что спартанские города действительно не были верхом фортификационного искусства. Многие из них сохранили стены, построенные еще до введения запретов Ликурга на строительство новых. Такие стены могли быть построены не одну сотню лет назад и к настоящему моменту разрушиться просто от времени. А все новое начали строить не так и давно. «Ну это явно привет из прошлого, — резюмировал Федор свои наблюдения над оборонительными сооружениями Этила, — город стоит давно и не на главном направлении, потому и не подновлялся толком. Интересно, что нас ждет в самой Спарте? Если там такие же стены, а не поприличнее, мы ее также возьмем за полдня».
— Гарнизон тут был слабый, человек триста, да и то, похоже, не все из них гоплиты. Больше половины ополчение, — заявил Кумах.
— С чего ты так решил? — удивился Чайка, разглядывая попадавшиеся по дороге трупы, одетые точно также как и все спартанцы.
— Дерутся совсем не так, как те, — Кумах махнул рукой в направлении берега, — по сравнению с ними, едва умеют держать в руках оружие.
— Ясно, — кивнул Федор, — значит, главные силы сдерживали нас, пока население убегало. А здесь остались одни периеки. Ну пойдем посмотрим, что там внутри.
— Бой еще не окончен, — предупредил Кумах, — лучше обождать сообщения о полном захвате.
— Ничего, мы же не ополчение, — ответил Федор, — возьми человек двадцать охраны и пойдем. Время дорого.
Кумах исполнил приказание, взяв со собой целую спейру пехотинцев — ровно втрое больше людей, чем хотел Чайка. Похоже, командир африканцев имел основания переживать за жизнь Федора — слишком памятным был еще бой на берегу. И даже от дюжины спартанцев он ожидал больших проблем. И не без оснований. Так что Федор не стал отчитывать его за перестраховку.
Войдя в Этил сквозь разрушенные ворота, он направился прямиком к центру города, по узким улочкам, застроенные преимущественно низкими глинобитными домами с плоской крышей. Ориентиром центра ему служил большой дом с колоннами, почти дворец, очень подходящий для собрания местной герусии,[219] как ему казалось. Чайка еще в прошлой жизни любил читать исторические книжки и кое-какие обрывочные сведения у него сохранились. А в этой новой жизни ему невольно приходилось проверять и сравнивать, насколько ошибались историки.
«Может там что интересное обнаружится, — подогревал свой интерес Федор, перешагивая через убитых и обходя завалы, — документы какие или золото».
Но добравшись до здания, вокруг которого он увидел просто горы мертвецов — площадь была устлана красными плащами и синими панцирями в результате особенно жаркой схватки, — Федор был разочарован. Внутри все было так же разгромлено, повсюду виднелись следы поспешного бегства.
— Ну если что и было, то уже сплыло, — пошутил Федор, поправив ножны фалькаты и обернувшись к Кумаху, осторожно пробиравшемуся вслед за ним, чтобы не наступить на разбитые глиняные черепки, — идем назад. Больше здесь смотреть нечего.
Выйдя на улицу, Чайка решил вернуться к воротам через другую часть города, осмотрев по дороге крепостные стены и примыкавшие к ним сооружения изнутри. Хотя долго задерживаться в районе Этила он не собирался — лишь дождаться прихода подкреплений для начала полномасштабного наступления вглубь страны, — но вдруг сюда явится огромная спартанская армия и ему придется обороняться в этих стенах.
По дороге до него доносились отрывочные крики и звуки схватки. На соседних улицах еще шла драка — пехотинцы Кумаха добивали остатки сопротивления. Когда Чайка проходил в сопровождении охраны мимо одного из ветхих домишек, которыми был застроен этот небогатый городок, из-за его угла что-то сверкнуло и полетело в сторону Чайки. Шагавший рядом охранник вскрикнул, схватившись за пронзившее его копье двумя руками, и удивленно уставился на Федора. Из его живота ручьем полилась кровь. Боец упал на колени, а затем завалился на бок посреди пыльной улицы.
— Поймать его! — приказал Федор, вскинув руку в сторону узкого переулка, из которого прилетело предназначенное ему копье.
Но солдаты и так уже делали свое дело, бросившись в переулок. Часть сгрудилась вокруг него с поднятыми щитами — и вовремя, тут же прилетело еще три копья — кто-то пытался доделать свою работу. Два из них, брошенные с удивительной меткостью, нашли цель, пронзив двух ближних к Чайке охранников. Третье отразил Кумах своим щитом. После этого навстречу ливийцам выскочило пятеро спартанских гоплитов, из закаленных, это было видно сразу, и принялись орудовать мечами так лихо, что Федор схватился за свою фалькату. Шестидесяти человек охраны могло и не хватить. Солдаты Кумаха падали вокруг этих спартанцев, словно срубленные стволы тростника. И не удивительно — ближний бой был их главным преимуществом.
Тем не менее спустя пару мгновений Чайка испытал-таки гордость за своих бойцов. Троих спартанцев зарубили фалькатами, оставшихся двоих лишили щитов, но они все еще пытались пробиться к Чайке, явно признав в нем командира, которого нужно уничтожить даже ценой своей жизни. Им это почти удалось. Извиваясь, словно ужи, спартанцы ухитрились свалить еще пятерых, поразив кого в шею, кого в ногу, кого в бок, и почти добрались до середины улицы. Только здесь, израненные, они натолкнулись на плотные шеренги морпехов и были добитые несколькими ударами фалькат. Обоим пехотинцы в ярости отрубили сначала руки, а потом и головы, в медных шлемах с красными плюмажами.
Когда опасность миновала, Федор вернул фалькату на место, пересчитал убитых морпехов и на мгновение остановился над обезглавленным спартанцем. Затем пнул ногой его отрубленную голову в шлеме, которая откатилась со звоном в сторону, и произнес, обращаясь к Кумаху и всем солдатам одновременно.
— Молодцы. Пленных не брать.
А затем добавил, уже только для командира африканцев.
— Идем, осмотрим дальние стены.
Последняя часть осмотра прошла без происшествий. Чайка оценил толщину основания стен — явно древней кладки, — кое-где она превышала несколько метров. На этом основании сотню-другую лет назад была возведенная «новая» стена, к настоящему моменту почти развалившаяся. Скрепляющий камни раствор отпадал кусками, и разрушить ее с помощью метательных машин представлялось делом достаточно простым. И все же Федор не исключал возможности обороняться от нападения в этом городе, поэтому их следовало хоть немного укрепить.
— После того как добьешь всех, кто еще сопротивляется, — наказал он Кумаху, прогуливаясь вместе с ним по стене и посматривая на море и гавань, едва различимую отсюда, — оставишь здесь гарнизон, одной хилиархии хватит. С берега я пришлю инженеров из обоза Бейды, пусть подновят ворота и кое-где стены.
— Мы здесь надолго задержимся? — удивился Кумах.
— Надеюсь, что нет, — туманно ответил Федор, — пока не ясно, что происходит в округе. Тронемся мы отсюда только тогда, когда прибудут подкрепления. Ночуем точно здесь. А там, глядишь, на день или на два можем еще задержаться. За это время мало ли что может произойти.
Командир африканцев кивнул и, сопроводив Федора Чайку со своими солдатами до ворот, отправился наводить окончательный порядок в крепости, вверенной его заботам.
Чайка вернулся на берег, когда уже начало темнеть. Разыскал Бейду и сразу же отправил половину его инженеров с рабочими подновлять крепость Этила.
— У спартанцев не было времени этим заняться, — усмехнулся он, увидев удивление на лице начальника обоза, — надо им помочь немного.
— Я немедленно отправлю туда людей, — подтвердил приказ смуглолицый Бейда.
— Давай, — кивнул Федор, проведя рукой по бороде, — и поторопись. До захода солнца они должны починить хотя бы ворота.
Бейда исчез среди телег и всевозможных тюков, которыми был усеян весь берег из-за отсутствия нормальных складов и вскоре по направлению к Этилу заскрипел с десяток повозок. На одних сидели инженеры с рабочими, на других везли инструменты и даже материалы. Бейда отправил в Этил целую телегу с древесиной, которая шла на ремонт торсионных орудий.
«Надеюсь, они успеют разобраться с воротами», — подумал Федор, проводив взглядом телеги, которые постепенно растаяли в сгущавшихся сумерках, и направился вдоль берега, чтобы осмотреть, как шла выгрузка его армии. Как выяснилось, вся пехота была уже на берегу. Обоз, артиллерия и слоны Исмека тоже. Они иногда издавали трубный зов за сараями, где для них устроили временное пристанище. На берегу не нашлось ни одного строения, где можно было бы разместить всех этих животных.
— Отведи их в город, — приказал Федор, когда повстречал Исмека, — можешь взять себе любое здание, куда они поместятся. Передай Кумаху, что это мой приказ.
И добавил, посмотрев на слона, который размахивал ушами, отгоняя назойливых мух.
— Там они хотя бы не разбегутся.
— Это верно, — кивнул широкоплечий Исмек, — а еще там наверняка найдется какая-нибудь еда и пресная вода для них.
— Действуй, пока совсем не стемнело, — поторопил его Федор.
Погонщики взобрались на спины животных и вскоре слоны, один за другим, направились по дороге в Этил. Закончив осмотр кораблей, запрудивших гавань и подступы к ней, Чайка вернулся к своему походному шатру, что приказал поставить здесь же, на высоком холме. Вокруг этого холма треть его армии была занята обустройством лагеря, возводя частокол на случай внезапного нападения. Федор решил, что гораздо важнее обезопасить корабли, чем отводить всех солдат в город, оставив их без мощного прикрытия. И хотя он не слишком верил в такое нападение, ночевать решил здесь же, вместе с армией.
«Кумах отлично справится и без меня, случись что, — размышлял Федор, сняв наконец шлем и доспехи и позволив себе немного расслабиться за ужином у себя в шатре, — с инженерами и метательными машинам он удержит этот городок достаточно долго, случись что. А укрепленный лагерь спартанцы тоже с первого раза не возьмут, будь они хоть трижды железными».
Отужинав и выпив вина, Федор немного расслабился, но тревога не проходила. Отдохнув, он вновь вышел из шатра и успел застать последние лучи заката. Солнце медленно окуналось в море, погружая Спарту во мрак.
— Что-то разведчиков моих нет, — озадачился Федор, забывшись и проговорив это вслух.
После победы над гоплитами, он отправил несколько отрядов в разные стороны, чтобы оценить обстановку. Затем еще и Ларин со своими скифами ускакал догонять гонца. Но пока никто из них не вернулся, и Федор начинал нервничать. Пора бы уже дать знать о себе. Ночь на дворе.
В этот момент начальник караула, до которого случайно долетели слова Федора, позволил себе нарушить его уединение.
— Два отряда разведчиков только что прибыли, — доложил он, приблизившись.
— Отлично, — просиял Федор, — хоть что-то узнаем.
Он тотчас приказал привести к нему их командиров и выслушал доклады пехотинцев. Это были отряды, посланные вдоль берега в разные стороны. Они оба вернулись без потерь, прочесав все окрестности на довольно большом расстоянии. Пока Чайка беседовал с ними, прибыл третий отряд, уходивший вглубь территории по дороге. Туда же ускакал и Ларин, которого они видели, но о скифах пока не было никаких вестей.
— Мы нашли и осмотрели несколько деревень, — поведал один из командиров Федору, — все они пусты. Население знает о нас и бежало.
— С холма, на который мы поднялись, — добавил другой, — было видно обоз, который уходил на юг. Мы подобрались к нему довольно близко и захватили нескольких отставших крестьян, не став задерживать остальных. Перед тем как умереть, они рассказали нам, что позавчера армия, стоявшая в Этиле, ушла в сторону Спарты. Сколько людей там было, они не знали. Ходят слухи о большой войне с ахейцами, и тиран Маханид собирает войска по всей стране.
— Значит, слухи о войне уже ходят даже среди крестьян, — ухмыльнулся Федор, взглянув на темное небо, на котором еще были различимы облака, — это хорошо. Значит, Филопемен уже начал свое продвижение и Маханид пошел ему навстречу.
Отпустив разведчиков, Чайка вновь вышел из шатра и посмотрел на ночное море.
«Где же корабли из Брундизия? — подумал он, на этот раз осмотревшись по сторонам, словно боялся, что кто-нибудь из приближенных смог услышать его мысли, которые он часто произносил вслух, — без них мне придется задержаться здесь дольше, чем я рассчитывал. А время не ждет. Наступать надо немедленно, иначе благоприятный момент может быть упущен. Да и Леха куда-то запропал. Не попался бы он в руки спартанцам».
Однако наступившая ночь не принесла ему больше никаких новостей. Скифы так и не появились, и, выслушав отчет от гонца Кумаха о том, что ворота в город отремонтированы в спешном порядке, Чайка отправился спать. Приказав конечно будить его при появлении скифов или в случае внезапного нападения. Частокол с башнями и воротами до ночи был уже выстроен, и оставшаяся на берегу часть армии карфагенян, поужинав, впервые после отплытия из Ахайи улеглась спать на берегу.
Ночь прошла спокойно. Никто не напал ни на город, ни на лагерь. Солдаты хорошо отдохнули. Федор тоже выспался, и на рассвете его разбудили лишь тогда, когда к нему прибыл командир ахейцев. Сообщить о своем отплытии.
— Мы снарядили корабли, — доложил он Чайке о выполнении его неожиданного приказа, словно надеясь, что тот в последний момент передумает и отменит его, приказав остаться.
Но Чайка не передумал. Слишком уж важное дело было ему поручено, чтобы в последний момент что-нибудь пошло не так из-за поведения союзников, пусть даже и не злонамеренного.
— Передайте Филопемену, что у него отличные воины, — похвалил он напоследок ахейцев и добавил, — надеюсь, скоро мы встретимся вновь.
Не успели триеры с остатками ахейцев достичь горизонта, как Федор услышал у ворот лагеря топот копыт и зычный знакомый голос.
— А ну, отворяй ворота! — кричал его обладатель, — подарок везем командиру.
Обернувшись, Федор с радостью заметил, как в лагерь въезжает Ларин со своими воинами, к седлу одного из них был приторочен большой алый сверток, из которого торчали сандалии. Это был явно завернутый в алый плащ человек, который безуспешно пытался освободиться от пут. Он делал это до последнего момента, даже когда скифы подъехали к шатру командующего экспедиционным корпусом и сбросили его прямо Федору под ноги.
— А я уж думал, ты не вернешься, — усмехнулся Чайка, с радостью оглядывая целого и невредимого друга, на теле которого не было видно никаких особых ран или повреждений, хотя его воины вели под уздцы двух свободных лошадей, — где же вы шатались всю ночь?
— Понимаешь, — начал, не слезая с коня, излагать Леха свою версию, изредка поглядывая на извивавшегося в пыли спартанского гоплита, а это был именно он, — мы долго скакали по этой пустынной земле и не встретили ни одного солдата. Только крестьяне от нас шарахались во все стороны, а гоплитов все не было.
Леха все же спрыгнул на землю, пнул лежащего пленника и продолжал.
— Так вот. Мы хотели уже до самой Спарты доскакать и взять ее, ты что-то долго собираешься, — приговорил он, усмехнувшись, — но тут ночь стала опускаться, уже и назад надо бы, но как же без языка? Стыдно возвращаться ни с чем. Обещал же.
Леха подбоченился и гордо закончил.
— И вот уже под самые сумерки, вылетаем мы на один холм и смотрим, пылит по дороге вот этот хлопец. Ну, думаю, надо хоть его прихватить. Вдруг тот самый гонец и есть. Догнали, так он отбиваться стал. Здорово дрался, зараза. Двоих моих людей убил своим копьем, пока обезоружили. Еле сдержал остальных, чтобы его не продырявили. А надо бы.
Леха еще раз со злостью пнул спартанца в бок, но Федор осадил его.
— Погоди, надо с ним прежде поговорить.
— Попробуй, — согласился Ларин, нехотя делая шаг назад, — да только не скажет он ничего, печенкой чую.
— Посмотрим, — стоял на своем Федор и взглянул на друга пристальнее, словно хотел и его вывести на чистую воду. — А ты сам-то, где всю ночь пропадал? Я уж тебя в покойники записал.
— Тут такая история вышла, — нехотя признался Леха, — мы слегка с пути сбились… ну заплутали, в общем, пока тот отряд отследить пытались. Пришлось в лесочке до рассвета схорониться. Ты же сам предупреждал, чтобы мы со спартанцами в драку не лезли.
— Я-то предупреждал, только ты ведь все равно не послушал, — ухмыльнулся Чайка, прищурившись, — давай, рассказывай, что за отряд ты там пытался выследить.
Предводитель скифов, посмотрел по сторонам, словно ища поддержки, и признался.
— В общем, как захватили мы этого бегуна, — продолжил Леха, как бы оправдываясь, — заприметили на дальнем холме движение, явно военный отряд шел. Ну и решил я проследить, кто такие. Подобрались поближе, краем леса, — точно, спартанцы, человек триста гоплитов по дороге идут.
— А ты кого здесь хотел увидеть? — усмехнулся Федор, — эфиопов что ли? Ты лучше скажи, в каком направлении они шли.
— Шли они не к нам, а от берега, в центр местных земель, — пояснил Леха, скользнув взглядом по усталым лицам своих воинов, — как мы их догнали, уже ночь опускаться стала. Проводил я их немного, да во тьме скоро потерял. Они в лесок вошли и как сквозь землю провалились. Дальше я за ними не пошел.
— Молодец, — похвалил друга Федор, — молодец, что хоть не додумался напасть на них, а то с тебя сталось бы. Ну а если серьезно, то раз они маршировали отсюда вдаль, то похоже и не знали о нашем приближении. Твое счастье, что никто из крестьян им по пути не попался, да бегуна этого вовремя перехватил.
Закончив нотацию, Чайка повернулся к пленнику.
— Ну, Фидипидис[220] хренов, — вопросил он громко, — и кто же ты такой?
Федор нагнулся и подергал за кожаные ремни, надежно спеленавшие пленника по рукам и ногам. Худощавый и жилистый спартанец яростно вращал глазами, один из которых был едва виден из-за огромного синяка. На лбу запеклась кровь, натекшая из раны на голове, да и вообще пленник выглядел изрядно помятым. Чайка даже решил, что у него сломана пара ребер.
— Развязать хочешь? — уточнил Леха, положив ладонь на рукоять меча, — не советую. Больно прыткий.
— Не буду, — согласился Федор, посмотрев на два пустых седла, сиротливо выглядевших, после потери своих хозяев, — так пообщаемся.
На всякий случай он даже сделал знак охране из морских пехотинцев приблизиться и обступить место допроса. Пленник за это время ухитрился сесть на корточки и озирался по сторонам, явно не теряя надежды сбежать.
— Кто ты и где служишь? — спросил Федор.
В ответ спартанец только, стиснул зубы.
— У меня мало времени, — проговорил Федор, сделав шаг вперед, — поэтому, если не хочешь говорить, можешь просто кивать головой, если я прав. Ты гонец, которого отправили из Этила в Спарту к войскам Маханида?
Спартанец с ненавистью воззрился на Федора, но не шелохнулся.
— Похоже, я прав, — ухмыльнулся Федор, поймав этот обжигающий заряд ненависти, — всю твою армию или тех, кто остался защищать Этил, мы уничтожили. Так что ты все равно опоздал. Где сейчас Маханид? Ушел к северным границам?
Спартанец открыл рот и громко харкнул в сторону Федора. К счастью, не попал. Но зато его «ядовитая» слюна угодила на сандалии скифского предводителя. Ларин не сдержался и с размаху залепил этой же ногой в ухо пленнику, повалив того на землю.
— Грубо, но сойдет, — одобрил Федор.
И хотел было продолжить этот молчаливый допрос, но откатившийся под ноги морпехам пленник вдруг вскочил и распрямился во весь рост. Чайка с изумлением увидел, что тот каким-то чудом сумел-таки расслабить и сбросить ремни со своих стоп. Руки на запястьях, к счастью, у него все еще были связаны. Тем не менее, он умудрился молниеносным движением ноги оттолкнуть ближнего морпеха и, пока тот выхватывал фалькату, выбить щит из рук второго и, нанеся удар головой в лицо, завладеть его оружием. Однако пустить в ход фалькату пленник не успел. Едва спартанец смог вскинуть ее над головой связанными руками, как клинок другого морпеха нашел его грудь. Смертельно раненный пленник пошатнулся. Выронил оружие и упал на траву, окрасив ее своей кровью.
— Вот и поговорили, — резюмировал Федор.
— Все равно ничего бы не сказал, — отозвался на это Леха без всякой обиды за напрасно проделанный труд и разглядывая окровавленное лицо морпеха, которому спартанец сломал нос, — я же предупреждал. Хорошо еще никого убить не успел.
— Ладно, — смирился Федор и приказал, кивнув на мертвого спартанца, — унесите это. Если боги больше не пошлют нам известий, придется действовать на свой страх и риск. Во всяком случае, пока вокруг нас серьезных войск не наблюдается. Дорога на некотором протяжении свободна, так что сразу двинемся вперед, как только подойдут подкрепления.
В этот момент, услышав его последние слова, командир морпехов указал куда-то в море.
— На горизонте паруса.
Чайка резко обернулся, устремив взор к горизонту. Заметив целый лес парусов и знакомые силуэты квинкерем, Федор довольно улыбнулся.
— А вот и знак. Боги любят нас. Значит, уже завтра мы выступим отсюда.

Глава одиннадцатая
«Направление главного удара»

Разгрузка прибывшей армии заняла целый день и не прекращалась всю ночь. Солдат прибыло так много, что лагерь на берегу, построенный с небольшим запасом, вскоре был заполнен до отказа, а остальных Федор отправил в Этил. И даже после этого он не представлял, куда деть три тысячи пехотинцев и пятьсот испанских всадников, которые еще не закончили выгружаться на берег. Численность прибывших из метрополии подкреплений впечатляла. Теперь у него «под ружьем» находилось без малого пятнадцать тысяч человек африканской пехоты, целых два осадных обоза, несколько десятков полевых и осадных метательных орудий, и пять сотен тяжеловооруженных всадников. Более того, у него еще был флот. Правда, прибывшие с подкреплением корабли имели приказ тотчас вернуться обратно, но и собственных двух десятков квинкерем было более чем достаточно, чтобы поддержать в случае необходимости армию какой-нибудь десантной операцией. Их никто не отзывал назад, предоставив в полное распоряжении Чайки.
С новым корпусом пехотинцев прибыл сам Атарбал. Узнав об этом, Федор лишний раз утвердился в своих подозрениях, что новый тиран придает этой небольшой войне слишком большое значение. И поход на Спарту это только начало какой-то новой грандиозной кампании. Возможно она уже идет и Чайка является ее непосредственным участником, но пока не догадывается о ее истинных целях и масштабах. В этот раз Ганнибал приоткрывал ему завесу над своими планами по частям, словно Федору следовало пройти полдороги, чтобы узнать о том, куда двигаться дальше. Это было немного обидно, но Федор успокоил себя тем, что он все же солдат, а не придворный. Его дело воевать там, где скажут, а наград у него было уже предостаточно.
Увидев заслуженного военачальника, Федор поначалу решил, что теперь ему придется передать командование «старшим товарищам». Но Атарбал удивил его сообщением, что прибыл сюда в качестве наблюдателя, а все командование Федор будет и дальше осуществлять единолично.
— Наблюдателя? — Чайка не смог скрыть удивления.
Военачальники обсуждали все это с глазу на глаз у него в шатре, за чашей вина, которую он предложил уставшему с дороги Атарбалу. Годы и многочисленные ранения уже не позволяли ему так же легко, как раньше переносить усталость. Он был почти седым. Несколько шрамов — отметины, полученные в армии Карфагена за время многочисленных кампаний, — испещряли его широкое и слегка одутловатое лицо. И все же он был еще полон сил и мудр, гораздо превосходя своим опытом Федора, и такое назначение одного из приближенных Ганнибала в его армию в должности «серого кардинала» скорее озадачило Чайку, чем обрадовало. Раньше Ганнибал ничего такого не делал.
— Именно, — подтвердил тот, с удовольствием отпивая вина, — моя роль лишь следить за происходящим и сообщать Ганнибалу последние новости. Но не беспокойся, это продлится недолго.
Федор помолчал. Прежде чем что-либо сказать, он решил крепко подумать. Однако оставить все как есть он не мог, слишком уж это было необычно. Требовались кое-какие разъяснения.
— С походом на столицу Лакедемона ты справишься и без меня, — продолжал выдавать информацию небольшими порциями Атарбал, — а у меня здесь скоро будут свои заботы.
— Но вы не откажетесь взять на себя роль начальника нашего штаба, если… я вам ее поручу? — проговорил он, решив рискнуть и выведать истинные мотивы Ганнибала, — мы должны выступить немедленно, и я не вижу более опытного военачальника, который лучше вас справился бы с этой задачей. Нам предстоит захватить целый полис, а в нем много городов. Я думаю, с такими силами стоит спланировать не одно, а два одновременных наступления на различные районы Спарты. А также провести высадку морского десанта на противоположном побережье, чтобы ускорить падение столицы Лакедемона и окончательно лишить спартанцев возможности отбиться.
— Несколько дней я в любом случае буду отвечать за тылы этого наступления, — кивнул Атарбал, слегка усмехнувшись, — но затем сюда прибудет еще один флот. Он переправит в Этил примерно такое же количество солдат и артиллерии, не считая слонов.
— Но тогда наша армия будет насчитывать… — Федор даже не стал произносить вслух эту цифру, ему и так стало все почти ясно.
Он помолчал немного, отпив еще вина, и закончил мысль, оформив свои подозрения.
— Такая армия будет слишком большой для захвата всего лишь одного, пусть и сильного полиса, — проговорил он, глядя на Атарбала, сидевшего с безмятежным видом отдыхающего старика, — с ней можно сделать гораздо больше.
— Именно так, — подтвердил его догадки Атарбал, — так что, пока ты будешь штурмовать со всеми прибывшими силами столицу Спарты, я буду сидеть здесь, прикрывать твои тылы и ждать прибытия нового флота. Он должен появиться буквально через три-четыре дня.
— Но за это время я могу не успеть захватить Спарту, — поделился сомнениями Федор. Впрочем, в глубине души он был уверен, что успеет. Ганнибал решил не скупиться на подкрепления, и его армия уже превосходила армию Ахейского союза, а скоро будет превосходить и экспедиционную армию Филиппа Македонского. И это если не вспоминать о флоте, который тоже мог прибыть сюда сразу из нескольких гаваней в Италии.
— Уверен, ты захватишь ее с первого удара, — по-отечески улыбнулся Атарбал, — не зря же ты учился когда-то воевать под моим началом. Тем более, что Филопемен оказал нам большую услугу, поддавшись на твои уговоры. Все сложилось очень удачно для нас. Сейчас он уже должен сражаться с главной армией Маханида, оттянув на себя все внимание спартанского царя. Так что ты сможешь быстро подойти к Спарте и взять ее за горло, прежде чем Маханид окажет тебе серьезное сопротивление.
Атарбал поменял позу, развалившись на походном кресле с короткой спинкой, и неторопливо отпил вина, закусив фруктами, прежде чем продолжить.
— Услышав о продвижении ахейцев, он наверняка увел с собой почти всю армию, оставив лишь часть для защиты главного города и небольшие гарнизоны в остальных поселениях. У него просто не хватит сил. Да и Филопемен на этот раз настроен серьезно и его армия почти не уступает спартанской. Так пусть же они перебьют друг друга, а нам достанется Спарта.
— Не думаю, что Ахейский союз будет доволен, узнав о наших действиях, — проговорил Федор, — да и царь Филипп тоже.
— А кто спрашивает Ахейский союз? — спокойно возразил Атарбал, и Чайка с удовлетворением убедился, что в данный момент он посвящает его в глубины политического замысла Ганнибала, — разбив спартанцев с нашей помощью, Филопемен будет рад. Но ему никто не обещал Спарту. Угроза исчезла — ахейцы довольны. С них и этого хватит.
— Я отослал несколько триер обратно Филопемену буквально перед вашим прибытием, — вспомнил Федор, — они наверняка видели ваш флот.
— Да, мы видели ахейские корабли, — подтвердил Атарбал, — но это ничего не меняет. Что бы они ни сообщили Филопемену по прибытии, уже поздно. Им понадобится два, а то и три дня, чтобы добраться до места событий, а за три дня все в Спарте может перемениться.
Федор поставил пустую чашу на стол и, чуть наклонившись вперед, спросил напрямик.
— А что случится, когда сюда прибудет второй флот?
Атарбал немного подождал, словно раздумывая, говорить или нет. Потом поставил свою чашу рядом с чашей Федора и ответил.
— Когда здесь появится вторая армия, то флот отсюда уже не уйдет. Мы начнем второе наступление по суше и по морю через Кинурию на Аргос, Коринф и дальше. К тому моменту, когда Филипп разберется с Фивами и подойдет к Афинам, мы тоже будем там.
Федор не поверил своим ушам.
— Но Аргос входит в Ахейский союз, — медленно произнес он, — это означает, что после совместной победы над Спартой…
— Вот именно, — спокойно ответил Атарбал, — этим эллинам пора распрощаться со своей свободой. Слишком долго мы это терпели.
— У Филопемена все же есть вполне боеспособная армия, — осторожно напомнил Федор.
— Пока есть, — не стал спорить Атарбал, — но после встречи с Маханидом ее силы будут подорваны. И нам не составит большого труда присоединить после Спарты Мессению, Аркадию, Ахайю и остальные полисы к своим новым владениям на Пелопоннесе. Мы сделаем это бескровно, если они согласятся не выступать против нас. А если не согласятся, то к отплытию уже готовится и третий флот, который может начать высадку пехотинцев прямо в Ахайе или в соседней Элиде. После победы над Римом сил у на схватит на все.
— А как посмотрит на это наш главный союзник, Филипп Македонский? — задал наконец главный, беспокоивший его вопрос, Федор, — с ним мы тоже начнем войну?
— Зачем? — искренне удивился Атарбал, отправив в рот сразу гроздь засахаренного винограда, — Филипп хороший союзник, он давно нас поддерживает. Уверен, будет это делать и дальше. Македонский царь просто получит неопровержимые доказательства заговора ахейцев и египтян, с которыми они поддерживают давние связи. Заговор вдохновили Птолемеи, подкрепив его египетским золотом, с целью лишить Филиппа власти в этих землях.
Атарбал вновь откинулся назад, улыбнувшись еще шире.
— А мы раскроем этот заговор и накажем предателей, заодно присоединив их земли. Так уж все получилось.
Федор посмотрел на Атарбала и тот прочитал в его взгляде недоверие. Филипп не был полным идиотом и не поверил бы в этот столь своевременный заговор, хотя все предпосылки бесспорно имелись. И тогда мудрый карфагенский военачальник решил пояснить Чайке еще кое-какие детали, чтобы окончательно развеять сомнения в успехе замысла Ганнибала.
— Филиппу придется смириться. Ведь мы же не отнимаем у него всю Грецию. Но и позволить, чтобы он единолично распоряжался не только в Эпире и Македонии, а и в Элладе, тоже не можем. Кроме того, конные полчища скифов Иллура, которые стремительно надвигаются с севера, сделают его сговорчивее. Скифы не любят греков, финикийцы тоже, но Филипп вскоре останется единственным греком среди наших союзников. В память о былых заслугах. Единственным. Так что, остальных придется поделить.
Федор был впечатлен перспективой, которую перед ним только что развернули в этом походном шатре. Планы Ганнибала насчет Греции стали для него намного яснее. Но тем не менее, Чайку не покидало ощущение, что этот хитрый и мудрый военачальник из плеяды главных героев Карфагена рассказал ему не все. «Ладно, пока мне хватит, — одернул себя Федор, едва не раскрывший рот, чтобы задать новый вопрос, — нельзя быть слишком любопытным. Прежде чем появится что-то еще, надо воплотить в жизнь эти мечты Ганнибала».
Впрочем, он понимал, что это далеко не мечты. Это был совершенно конкретный план захвата греческих территорий с учетом возможных действий всех врагов и, главное, союзников на несколько шагов вперед.
— Что ж, — вымолвил Федор, — Ганнибал еще никогда не ошибался. Думаю, он и на этот раз поступил верно.
— Я всегда говорил ему, что из тебя выйдет хороший стратег, — вновь ухмыльнулся Атарбал, слегка развеяв возникшие ранее опасения, что Чайку до сих пор использовали втемную, — именно поэтому он и поручил это щекотливое дело тебе. С Этолией ты уже справился. Теперь разберись с ахейцами.
— Тогда нам пора выступать, — сказал Федор, поднимаясь, и добавил, словно вспомнив о сущей безделице, — но для начала нужно разобраться со спартанцами.

Буквально на второй день похода его армия разделилась сразу на три части, благо возможности позволяли. Первая под руководством Федора Чайки быстро продвигалась вдоль отрогов Тайгета к центру страны, обозначив направления главного удара и привлекая к себе основное внимание спартанских разведчиков. Между тем, на серьезные действия спартанцы не решались, собирая по данным Федора свои силы у города Амиклы, в надежде дать генеральное сражение. Так что армия Чайки пока продвигалась без особых проблем, занимая все встречные деревни и ожидая возможной контратаки.
Вторая часть, под командой Кумаха, свернула круто на восток и с ходу взяла укрепленный город Лас, выйдя на другое побережье полуострова, у основания которого располагался Этил. Расправившись с немногочисленным гарнизоном Ласа, армия Кумаха двинулась вдоль побережья в сторону дельты Эврота, главной реки Лакедемона, впадавшей в море неподалеку от места происходивших событий. По пути ему предстояло захватить еще две крепости, два довольно больших по местным меркам спартанских города, — Гифий и Гелос. Лишь затем он должен был достичь дельты и двинуться вверх по течению реки на соединение с Чайкой.
В среднем течении Эврота и находилась столица. На большом протяжении Эврот был судоходен, и по плану к дельте, обогнув лежавший позади наступающих войск мыс Тенар[221], вскоре должна была подойти небольшая флотилия из грузовых судов с пехотинцами и пять триер для охраны. Федор задумал проникнуть в сердце Спарты срезу несколькими путями. Однако, после разговора с Атарбалом, ограничился пока одной десантной операцией вместо двух, оставив Атарбалу место для маневра.
Мыс Тенар, который они отрезали от остальной Спарты в первую очередь, тоже не был пустынным. На нем, не считая рыбацких деревень, находилась пара небольших городов. А на самой дальней оконечности, выдающейся в море, стоял знаменитый храм Посейдона, в котором прятались беглые илоты во время криптий. Туда Федор, знавший все это из прошлой жизни, просто не мог не отправить еще один отряд, который мог столкнуться не только со спартанцами, но и с беглыми рабами.
— Если повстречаешь много беглых рабов, — отдавал наказ Чайка командиру отряда испанской конницы, которую он решил отправить для скорейшего выполнения задачи, — не убивай их и не пугай.
— Может быть, — удивился военачальник, происходивший из знатного карфагенского рода, — еще пообещать им свободу?
Федор сдержался, чтобы не осадить его, а лишь назидательно произнес.
— Это было бы лучше всего, и помогло бы нам посеять в стране смятение. Но…
Он замолчал ненадолго, явно наслаждаясь возникшим недоумением, которое легко читалось на лице высокородного всадника.
— Но они и так слишком долго ждут освобождения. И если мы пообещаем им это и не дадим, то вместо поддержки они могут соединиться со своими угнетателями. И мы получим вдвое больше людей, сопротивляющихся нам. А терять им нечего.
Федор выдохнул, закончив напутствие.
— Нет уж, хватит с нас и регулярной армии. Рабы пусть остаются рабами. Но их нельзя убивать, особенно сейчас. Постарайся объяснить им, если придется, что Карфаген может дать им лучшую жизнь, чем была у них до сих пор.
Всадник молча смотрел на Федора, не понимая, шутит тот или нет.
— Надеюсь, ты меня понял, — заявил Федор уже вполне серьезно, — отправляйся немедленно и уничтожь всех гоплитов, которых обнаружишь. За тобой двинутся пехотинцы. Храмы и деревни пусть остаются в целости.
— А города? — уточнил начальник конницы, не очень довольный таким приказом. По всему было видно, что он не привык церемониться с гражданским населением страны. Тем более страны, которую им предстояло захватить.
— Если будут сопротивляться, их можно разрушить или сжечь, — чуть подсластил пилюлю Федор.
Всадник слегка повеселел и ускакал выполнять приказание. Вскоре его отряд втянулся на узкую горную дорогу, что петляла меж каменистых холмов и была единственным путем к мысу Тенар. Федор провожал их взглядом до тех пор, пока отряд не скрылся за ближайшей скалой. Вслед за ними отправилась хилиархия африканских пехотинцев.
— Надеюсь, этих сил хватит, чтобы обезопасить мой тыл, — проговорил он, разворачивая коня в противоположную сторону, — но ждать больше нельзя, нужно идти вперед.
За следующие сутки его армия, в которой временно насчитывалось всего шесть тысяч пехотинцев, далеко оторвалась от своих, совершила марш-бросок и преодолела плоскогорье, простиравшееся до самых Амикл. Только здесь разведчики Федора обнаружили достаточно крупные силы врага, готовые попытаться его остановить. Узнав о появлении в тылу еще одной неприятельской армии, Маханид приказал мобилизовать всех периеков[222] с восточного побережья и снять регулярные гарнизоны с ряда крепостей. Этих мер хватило на то, чтобы набрать три с половиной тысячи человек. Во всяком случае, именно о такой численности войска получили сведения разведчики Чайки от нескольких пленных периеков, которым удалось быстро развязать языки. Периеки только с виду напоминали спартанцев. Они были одеты так же и вооружены, но до подготовки настоящих спартанских гоплитов, которая длилась всю жизнь, им был далеко.
По меркам Спарты собранное войско было достаточно большим — средняя спартанская армия, в которой в не такой уж далекой древности могли служить только граждане, насчитывала восемь тысяч человек. В силу отличной подготовки спартанцы гибли реже, чем их противники и никогда не были для своих командиров расходным материалом. Их так долго готовили, что такой «материал» выходил золотым и потери в тысячу воинов, которые для каких-нибудь персов были вообще не заметны, пробивали невосполнимую брешь в генофонде Спарты. Чтобы сохранить своих граждан — самое ценное, чем обладала Спарта, — правители этой страны вынуждены были разрешить службу в армии периекам, выполнявшим воинскую повинность в случае необходимости. Это позволило увеличить численность воинов, но именно периеки и стали расходным материалом. А также все, кто назывался союзниками Спарты, поскольку себя спартанцы ценили выше всех.
— Интересно, сколько среди них настоящих воинов, — размышлял Федор, сидя у костра в окружении ближайших военачальников, пока его воины строили укрепленный лагерь на холме вблизи Амикл, — если верить пленным, то не больше трети. Это сильно упрощает задачу.
На костре готовилось мясо, запах которого будоражил ноздри всех, кто собрался у огня. Все воины были голодными и предвкушали сытный ужин после столь стремительного перехода.
— Даже если бы они все были гражданами, прошедшими настоящую подготовку, — вставил слово Бейда, — это бы их не спасло. Наша армия, даже разделенная на несколько частей, все равно сильнее.
— Теперь у меня пятнадцать слонов, — похвалился Исмек. — Если выпустить их в бой всех одновременно, никакая фаланга не устоит. Побегут до самой Спарты.
— Я их не боюсь, но не стоит недооценивать противника, — предупредил собравшихся Федор, — вы видели, что смогли сделать двести спартанцев на берегу. Поэтому, пока я не принял решения насчет битвы, будьте осторожны. Стоит удвоить охрану. Они могут напасть и ночью, это их любимое время. Попытаться поджечь лагерь и распугать слонов. Это особенно вероятно сейчас, когда численное превосходство на нашей стороне.
— Лагерь охраняется хорошо, — ответил Бейда, — мы стоим на холме. Метательные машины, с которых можно простреливать все подступы, уже установлены на башнях. Так что мы отобьемся в любом случае. А за слонов Исмек может ручаться.
Коренастый ливиец кивнул.
— Я не дам им запаниковать и разнести половину лагеря, даже если нас забросают факелами.
— Ну что же, тогда я спокоен, — резюмировал Федор, хотя его все же немного беспокоило, что лагерь был еще не до конца достроен, — к утру вернутся разведчики, и будет ясен план наших действий, а пока можно отдохнуть и перекусить.
Однако он как в воду глядел. Едва собравшиеся военачальники принялись за еду, отрывая куски сочного мяса от зажаренной туши, как в той части лагеря, где частокол еще не был замкнут, раздались крики, а вскоре послышался и звон оружия. Федор вскочил, отбросив еду, и попытался рассмотреть, что там происходит. Но уже стемнело, и толком он ничего увидеть не смог, кроме того, что в дальнем углу лагеря потухли все факелы. Однако по неясным очертаниям и доносившимся крикам можно было понять, что совершено нападение.
— Спартанцы, — прошептал Федор, уже пожалевший о том, что приказал минимально освещать свой лагерь, чтобы противник сам не смог составить точного представления о количестве его войск. Но фокус не прошел, это лишь помогло спартанцам подобраться ближе и напасть. Охранение, между тем, свою службу знало, и бой шел пока на подступах к лагерю, в который спартанцы, судя по всему, намеревались прорваться. Факелов, чтобы поджечь его, никто не бросал. Воины Лакедемона отлично ориентировались в темноте и предпочитали победить противника силой оружия. Однако Чайка хотел увидеть в лицо своего врага.
— Бейда, — приказал он, — у тебя хватает запасов жидкого огня?
Начальник осадного обоза кивнул с пониманием.
— А ну, дай несколько залпов по нашим гостям! Надо подсветить поле битвы.
Ливиец также бросил есть и убежал к артиллеристам, пропав во тьме. А Чайка, прихватив оружие и десяток солдат для своей охраны, направился ближе к месту схватки. Он не успел еще пройти и ста шагов, как откуда-то справа небо прочертил первый огненный снаряд и рухнул далеко за частоколом. Дикие вопли, раздавшиеся после падения горшка, были подтверждением точного попадания. В последнее мгновение Федор увидел как эта «осветительная ракета» пролетает над головами спартанских гоплитов, которые четким строем атаковали пехотинцев Чайки у самой ограды, и падает прямо в гущу вражеских солдат, разливая жидкий огонь во все стороны. Этот неожиданный гостинец быстро превратил нескольких гоплитов в факелы, лишив их возможности драться. А прилетевшие следом еще три горшка внесли сумятицу в организованные действия спартанцев и осветили место действия так хорошо, что Федор смог все вполне отчетливо разглядеть.
Их атаковало человек пятьсот — достаточно большой отряд по спартанским меркам, — что говорило о важной задаче, которую возложило на этих гоплитов командование. Им каким-то чудом удалось быстро подобраться почти к самым стенам незамеченными и атаковать строивших частокол воинов. Скорее всего, все внешние патрули были грамотно перебиты, и если бы не дополнительное охранение, то спартанцы уже были бы в лагере.
— Они, похоже, надеялись проскочить по-быстрому и воспользоваться эффектом неожиданности, — констатировал Федор, глядя на корчившихся в огне в самом центре спартанского строя гоплитов, — но не вышло.
Впрочем, спартанцы только начали свое наступление, и, несмотря на неожиданный обстрел, первые шеренги уже опрокинули заслон, и кое-кто даже пробился в ров. Благодаря смутным отблескам пожара было видно, что лакедемоняне рвутся вперед изо всех сил, методично работая копьями. Этот обстрел спутал им все карты, но они не привыкли отступать. Бой еще не был закончен. Повсюду раздавались крики «Лакедемон» и новый удар окончательно сбросил остатки защитников прохода в ров. Алые плащи замелькали уже совсем близко от границы лагеря.
— Зажечь все факелы вдоль ограды, — приказал Федор, — чего уж теперь прятаться. Не хватало еще, чтобы они прорвались.
Когда его приказание было выполнено, ров и все происходящее в нем стало видно гораздо лучше. Слегка подсвеченные мишени, начали обстреливать лучники со стен. Навстречу прорвавшимся, сквозь недостроенный частокол, выступила едва ли не целая хилиархия африканских пехотинцев, заткнув брешь в обороне. Баллисты обрушили новый шквал огня на задние шеренги спартанцев и наступление забуксовало.
Однако жестокая драка продолжалась почти несколько часов. Спартанцы никак не хотели отступать. Напротив, они смогли уничтожить почти половину выставленной против них хилиархии и продолжали наседать. Их ряды таяли, но не так медленно, как хотелось бы Федору. Было похоже на то, что в эту атаку спартанцы послали настоящих гоплитов.
— Да когда же у них закончатся воины! — в сердцах сплюнул Федор, которому не дали в этот вечер ни поесть, ни поспать, — передайте артиллеристам, чтобы усилии обстрел из баллист. Уже достаточно светло, чтобы стрелять ядрами.
Кроме того, он выслал еще один отряд, который должен был обойти спартанцев и атаковать с тыла. Вскоре каменные шары стали подсекать спартанцев десятками, но это лишь придало им сил для последней атаки. Часть гоплитов Лакедемона с воплями ярости пробилась в лагерь, и даже кое-кто из них добрался до метательных машин. К тому месту, где стоял сам Чайка они не успели добраться, — их изрубили морские пехотинцы, на шеренги которых нарвались нападавшие. Но несколько копий все же пронеслось над головой командующего, поразив троих солдат из его охраны. Сам Федор был невредим, но в ярости сжимал рукоять фалькаты.
— Черт побери, — ругался он, — да сколько же надо народа, чтобы сдержать этих проклятых спартанцев. Их тут и хилиархии-то не наберется!
Словно в ответ на его слова, морпехи уничтожили всех, кто смог прорваться в лагерь. Перекрывший спартанцам отступление отряд остался без дела.
— Говорят, они не умеют отступать, — констатировал тяжелую победу Федор, разглядывая дымившееся и местами еще горевшее поле перед лагерем. — Похоже, не врут.

Глава двенадцатая
«Амиклы»

Это неожиданно ночное нападение лишило Федора последних сомнений. Если еще несколько часов назад он раздумывал, ждать ли подхода остальных частей собственной армии, которые были уже не так далеко от Амикл, то теперь он решил не ждать. Ярость спартанцев говорила о многом. И прежде всего о том, что у них явно не хватает сил для полномасштабной войны на два фронта, а помощь к ним вряд ли подоспеет. Федору в этой войне достался, по счастливой случайности, второй, более слабый фронт. Конечно хотелось бы знать подробнее о том, что происходит на первом, где лакедемоняне под предводительством Маханида уже должны были столкнуться с ахейцами. Но по тем данным, что уже удалось собрать относительно обороны спартанцев здесь, и так было ясно, что сил у них на все не хватает.
Той армией, что стояла у Амикл, командовал спартанский полемарх[223] по имени Анаксилай. Был более знатный претендент на право руководить армией, — некий Набис[224], происходивший из царского рода, — но Федору доносили, что он находился сейчас в самой Спарте. Как бы там ни было, Анаксилай готовился дать бой и уже даже предпринял первую атаку, чтобы остановить вторжение карфагенян в самое сердце страны.
Федор решил ответить внезапным ударом на удар, не дожидаясь пока прибудут остальные войска. Его армия и так превосходила войско спартанцев почти вдвое.
Не успели потухнуть огни на поле боя, а дым развеяться, как Чайка собрал всех своих военачальников.
— Немедленно вывести из лагеря четыре хилиархии. Пехотинцев и морпехов, — приказал он, поправляя ножны фалькаты, которую ему так и не удалось использовать в этой стычке. — Десять слонов. Двадцать полевых баллист. Инженерам заделать брешь. Оставить для обороны укреплений одну хилиархию. Я сам возглавлю наступление.
Он обвел взглядом присутствующих, еще не отошедших от ночного боя.
— С рассветом мы должны быть уже под Амиклами, — закончил Федор, — мы не будем ждать остальных и новых ударов врага. Мы нападем на спартанцев первыми. Все.
Однако не успели воины Чайки покинуть укрепления и, бряцая оружием, направиться в сторону вражеского города, имевшего хоть и древние, но самые мощные укрепления из тех, что пока успел увидеть Федор в местных землях, как из предрассветной мглы появился гонец от Кумаха. Он возник со стороны реки и очень спешил. Его усилия не пропали даром.
Федор остановил коня, вопросительно посмотрев на прибывшего. Морской пехотинец, который не передал ему никакого свитка, был не один, а в окружении дюжины таких же бойцов.
— Ну, что велел передать тебе Кумах? — не выдержал Федор.
Отдышавшись, морпех поправил лямку болтавшегося за спиной щита, и доложил.
— Лас и Гифий взяты. Он движется к тебе на соединение, но прослышав о твоем быстром продвижении, отправил вперед нас.
— Я думаю, двенадцать человек нам очень помогут, — ухмыльнулся Федор, пересчитав гонца и его свиту из охранников, — обязательно поблагодарю за помощь Кумаха, когда он появится здесь.
— Вон там стоят наши корабли, — не оценил шутку морпех, махнув рукой назад, где в нескольких стадиях плескались волны Эврота, скрытые за лесом, — нас почти полторы хилиархии. Из тех, что остались в живых после штурма.
— Это уже лучше, — кивнул Федор, придерживая лошадь, которая так и норовила пуститься вскачь, — выгружайтесь на берег. Оставьте сильную охрану у кораблей, а остальные пусть располагаются в лагере. Если мне не хватит воинов в предстоящем сражении, то я вызову вас.
Пехотинец кивнул, а Федор развернул и погнал коня в голову колонны, которая за время разговора ушла далеко вперед. Оказавшись на поле, с которого уже был виден ров и мощная крепостная стена, Чайка заметил спартанцев. Они выстроились несколькими отрядами по самому краю насыпного вала, и сверху наблюдали подход войск неприятеля. Позицию Анаксилай выбрал самую лучшую. Строй гоплитов в алых плащах и щитами с изображением Лямбды, выстроившись полукругом, запирал выход из долины. По дну долины протекал небольшой ручей, а рядом с ним проходила дорога, ведущая в Спарту. На этой дороге, упершись одним крылом в крепостную стену, а другим в холм и стояли спартанцы. Сам город, как и лагерь Федора, находился на небольшой возвышенности, и левый край долины служил естественным препятствием для наступавших.
— Уже построились, — проговорил Федор, немного удивленный тем, что спартанцы никогда не хотели обороняться в крепости, хотя это могло сэкономить им массу сил и, главное, людей. — Ну что же, чему быть, того не миновать.
Осмотрев позиции повнимательнее, Чайка еще больше удивился, заметив катапульты и баллисты на левом фланге спартанцев. Метательные орудия были размещены на гребне насыпного вала, почти у самого подножия стен. Они стояли так, чтобы стрелять во фланг наступавшим на ряды спартанцев врагам, если только они не рискнут подниматься прямо вверх по открытой местности к самым орудиям.
— Недурно, — одобрил он тактический ход противника, — нас, похоже, ожидали. Если не сразу, то в скором времени. Значит, блиц-крига не получится. Ну ничего, нам есть, чем ответить.
Поразмыслив некоторое время, Чайка решил устроить артиллерийские редуты на своем «берегу», развернув вполоборота, — войска карфагенян, выйдя к городу, оказались на правой стороне долины, в ее более низкой части. На случай контратаки спартанцев. Дальнобойность орудий с обеих сторон была такой, что под их огонь попадал любой противник, рискнувший перейти ручей. Торсионы карфагенян били все по настильной траектории, вдоль долины, а спартанские сверху вниз. Однако от шальной идеи атаковать именно там, где стояли катапульты спартанцев, Федор не отказался. Их было немного и вряд ли они смогут причинить большой вред. Но все же значительно осложнить битву смогут.
Между тем рассвело. Остановившиеся на краю долины войска карфагенян ждали приказа. Спартанцы не двигались с места. Надо было наступать.
— Пустить слонов вперед! — отдал приказ Чайка, приподнявшись в седле, — за ними африканцы. Две хилиархии сразу.
Морпехов он решил оставить в резерве. Но в том, что ему придется использовать этот резерв, после ночного боя он почти не сомневался. Едва пехотинцы, подняв щиты и выставив вперед копья, стали подниматься вдоль ручья вверх, перегородив почти всю долину, спартанские катапульты начали пристрелочный огонь. Это началось сразу, как левый фланг пехоты поравнялся с точкой, где находились метательные орудия. Стреляли спартанцы не очень точно, и пока, в основном дротиками, а не ядрами, но потери все же появились.
Заметив, что ближе всех к нему стоит хилиархия морпехов, в которой служил Летис, Федор подозвал к себе ее командира.
— Подбери пару надежный спейр и отправь их в обход, вон к тем орудиям, — указал на вражеских артиллеристов Чайка, — за спинами наших солдат они могут подобраться поближе.
И, пока командир не удалился, добавил.
— Пусть одна из спейр будет та, которой командует Летис. Это хороший боец, он справится.
Вскоре Федор заметил, как нужное количество солдат во главе с широкоплечим Летисом было отправлено на это опасное задание. Проходя мимо, здоровяк не удержался и отсалютовал своему командующему.
— Разберись с ними! — крикнул ему Федор, не слезавший с лошади.
— Мы от них мокрого места не оставим, — ответил Летис, потрясая фалькатой, — это я обещаю.
Между тем слоны, управляемые опытными погонщиками, не обратив особого внимания на слабый боковой обстрел из катапульт, уже приблизились к шеренгам спартанцев. Лучники и копейщики, сидевшие в башенках на их спинах, издали пытались поразить врага, находившиеся с ним почти вровень. Но это у них не слишком хорошо получалось — спартанцы умело прикрывались щитами, отбивая все стрелы. Зато, когда животные приблизились на расстояние полета копья, все гоплиты из первой шеренги взметнули свои копья вверх в едином порыве. Чайка не сомневался в том, что спартанцы метают копья очень метко и потому переживал за своих слонов. Волна копий накрыла животных — с башен посыпались мертвые лучники, а в теле каждого слона осталось торчать сразу по несколько штук. К счастью, боевые слоны были хорошо прикрыты панцирями, иначе урон мог быть и больше. Одному из них спартанцы пробили насквозь ухо, из которого теперь торчало копье и текла кровь. Животное обезумело. А Федор решил, что сейчас повторится трагедия последнего сражения с этолийцами. Но этот слон бросился не на своих, а на тех, кто его ранил. Взревев, он почти запрыгнул на спартанскую фалангу и сначала ударом ног, а потом бивней смял первые шеренги.
Другое израненное животное рухнуло замертво, — его спартанцы все же добили своими копьями. Третье, получив несколько ударов, тоже завалилось на бок. Но остальные добрались до фаланги и обрушили на нее удар своих мощных бивней. Это действительно походило на стремительную атаку танковой армии, только танки, судя по габаритам, можно было отнести к «Первой Мировой». Федор приказал бросить в бой сразу всех слонов, которых привел. Раздумывать было не о чем. Восемь из них благополучно добрались до порядков лакедемонян и нанесли удар. И этот удар был похож на смертельный.
Слоны на глазах Чайки просто растоптали оборону противника, но их командиры, совершили удививший его маневр. Поняв, что битва может быть мгновенно проиграна, они приказали расступиться и пропустили животных, которыми никто не управлял, сквозь строй. Все погонщики были уже мертвы, и слоны предоставлены сами себе. Угодив в тыл, они принялись крушить стоявшие там телеги и вскоре затерялись в поле, но урона живой силе больше не наносили. К тому моменту как пехотинцы вклинились в фалангу спартанцев, она вновь приобрела более менее стройный вид.
— Дисциплина у противника железная, — похвалил Федор своих врагов, обращаясь к стоявшему рядом с ним командиру морпехов, — но наши слоны их основательно потрепали. Остальное доделает пехота.
Строй спартанской фаланги действительно выглядел «похудевшим», но еще был достаточно мощным, чтобы не пропустить атакующих карфагенян. Более того, спартанцы контратаковали и опрокинули первые шеренги врагов вниз, умертвив почти всех. А затем отступили на прежнюю позицию к вершине холма. Отступать под защиту стен или вообще бежать, никто из них и не собирался.
— Не хотите пропустить нас к своей столице, — пробормотал Федор себе под нос, — понимаю. Но придется. Я разобью вас, какими бы крепкими вы ни были.
Ход сражения ничем не выдавал наличия в этом войске плохо подготовленных периеков. Все составные части фаланги из Амикл бились вполне прилично, ничем не уступая лучшим представителям Лакедемона. Конечно много людей уже погибло под ногами слонов, но Чайка почему-то был уверен, что не все они были периеками. Слон не разбирал, кто «истинный» спартанец, а кто нет.
«Разбежавшихся слонов мы соберем, никуда не денутся, — подумал он, вспомнив о пропавших животных, которых спартанцы могли сейчас попытаться добить у себя в тылу, хотя он в это слабо верил, — сейчас нужно подумать, как быстрее сломить их центр. А еще интересно, жив ли Анаксилай?»
Он уже достаточно долго не видел спартанского командира, который маячил впереди строя в самом начале битвы. Тот вполне мог погибнуть под ударом бивней слона. Но даже если это и произошло, его место занял другой, не менее толковый. И оборона Амикл продолжалась.
Пехота карфагенян накатывалась на холм волна за волной, но спартанцы косили всех подряд отточенными ударами копий. Несколько раз они практиковали контрнаступления и после них ложные отступления, поворачиваясь к врагу спиной и удаляясь от него метров на тридцать. В такие моменты Федор с удивлением застывал в ожидании, а вдруг это настоящее отступление и враг повержен. Но каждый раз спартанцы разворачивались и встречали врагов новым ударом.
— Черт побери, — разозлился Чайка, после третьего такого маневра, — у меня пехота или кто? Чему их научили битвы с Римом?
Словно услышав брань командующего, африканская пехота нанесла мощный удар на правом фланге и почти пробила оборону противника, заставив фалангу здесь отступить. Почти одновременно с этим Чайка услышал отдаленные крики с левого флага и, повернув туда голову, заметил стремительную атаку Летиса. Две спейры, приняв на себя огонь в упор из катапульт спартанцев, потеряв треть состава, все же поднялись по склону.
Летис первым ворвался на позиции артиллеристов. Он врубился в охранение из гоплитов, едва успевших в последний момент выставить заслон перед метательными орудиями, — настолько неожиданной получилась атака под прикрытием всеобщей свалки у выхода из долины.
— Давай, брат, постарайся, — бормотал себе под нос Федор, видя, что атакующие морпехи смогли уничтожить несколько орудий, а остальные заставить замолчать. Однако спартанцев там оказалось гораздо больше, чем рассчитывал Федор, и, несмотря на героизм Летиса, рубившего фалькатой направо и налево, оставшихся разведчиков боем быстро вытесняли с захваченных рубежей.
— Отправить на левый флаг подкрепление, пока молчат орудия! — приказал Федор, вскинув руку в направлении боя у катапульт, — одну хилиархию. И чтобы доложили о взятии всех орудий и прорыве к воротам Амикл.
Когда больше тысячи морпехов, пройдя по тылам своих собратьев, атакующих фалангу издыхающих спартанцев, бегом устремились на крутой холм, Федор вновь перевел взгляд на другой край долины. Правый фланг спартанцев просел и началось его окружение. Там погибло множество бойцов и на некоторое время у подножия холма настолько развиднелось, что Федор смог заметить двух слонов, направившихся обратно в сторону своих хозяев.
— Пора вводить в бой последний резерв, — решил он и, вскинув руку с фалькатой, обратился к морпехам из оставшейся хилиархии. — Настал наш час, за мной бойцы! За Ганнибала!
И тронув коня, сам повел вперед воинов. Море синих панцирей всколыхнулось и морпехи припустили легким бегом за своим командиром. Чуть оторвавшись от пехоты, Федор взлетел наверх, направив морпехов в прорыв, и тут же едва не пал жертвой своего безрассудства. Спартанское копье, вылетев из гущи сражения, ударило его коня в бок, едва не прошив ногу Чайки. К счастью, Баал-Хаммон хранил Федора — этот бросок лишь повредил поножи на левой ноге. Но конь был убит. Получив копье в бок, он покачнулся и рухнул на передние копыта. Федор вылетел из седла, соскользнув по гриве и чудом не сломав себе ничего, плашмя приземлился на пыльную траву, измятую и залитую кровью. Кругом было царство мертвых — изрубленные клинками и пробитые копьями тела спартанских гоплитов, укрытые обрывками красных плащей, валялись вперемешку с коричневыми панцирями африканских пехотинцев.
Федор поднялся на ноги, сжав покрепче фалькату, — щит он выронил при падении, — и быстро осмотрелся по сторонам. Морские пехотинцы стремительно поднимались позади вверх по склону, но их от Федора отделяло еще метров двести. А бой шел всего метрах в тридцати. И с этого места Чайка ожидал получить еще одно копье. Кто-то же его заприметил.
Он не ошибся, недалеко от него на коротком участке фронта группа спартанцев взяла верх над пехотинцами карфагенян. Справа и слева были свои. Но здесь ближе всего находились спартанцы. Человек десять. Двое из них, покончив со своими противниками, решили напоследок разобраться с командиром врагов, который так удачно подставился под удар. К счастью копий у них уже не было. Похоже израсходовали на других пехотинцев. Да и щитов тоже. Схватка была жаркая.
— Хвала богам, — пробормотал Федор, разглядывая короткие мечи в руках быстро приближавшихся гоплитов, — от этих как-нибудь отобьемся.
Он никуда не бежал, а стоял на месте, поджидая противников. Это дало ему несколько секунд, чтобы осмотреться, и он заметил дротик, торчавший из тела убитого солдата. Выдернув его, Федор сам метнул копье в ближнего спартанца и умудрился попасть, как тот ни выгибался. Дротик угодил в бедро, выбив из строя одного противника.
— А ты думал, — ответил Федор на стон раненного спартанца, в котором слышалось больше обиды, чем боли, — один что ли копья кидать умеешь?
Воин Лакедемона с застрявшем в бедре копьем, упал на траву истекая кровью. Но второй гоплит был уже рядом. Размахнувшись мечом, он попытался рубануть Федора по плечу, но тот парировал удар и тотчас нанес ответный в голову. Его меч звонко щелкнул по шлему, срезав несколько красных перьев с гребня шлема. Спартанец рассвирепел и ударил своим мечом в живот Чайки, старательно подставленный под удар. Тут Федор, провоцируя противника, немного сплоховал. Едва успел убрать корпус с линии удара и клинок спартиата с лязганьем ударил по кирасе, распоров застежки.
— Надоел ты мне, — признался Федор, отпрыгивая в сторону и перехватывая фалькату покрепче, — надо с тобой кончать. А то перед ребятами неудобно.
Морпехи были уже буквально в двадцати метрах, но спартанец и не собирался бежать. Позабыв от ярости обо всем на свете, он вновь ринулся на Федора, собираясь сократить дистанцию, но у Чайки оружие было длиннее и массивнее. Используя свои преимущества, он нанес сокрушительный встречный удар в район шеи и снес голову спартанцу. Медный шлем с красным плюмажем отлетел в сторону, а обезглавленный труп рухнул на траву.
Часть подоспевших морпехов обступила Федора, остальные ринулись вперед, выдавливая спартанцев с господствующей высоты.
— Я в порядке, — отмахнулся Федор, тяжело дыша, — вперед, бойцы! Мы должны успеть захватить этот город. Не дайте им сбежать от нашего возмездия!
Стремительная атака сразу по двум флангам решила исход битвы. Анаксилай был вынужден оставить поле битвы за пехотой Карфагена, отступив с остатками гоплитов за крепостные стены. Узнав об этом, Федор рассвирепел, он-то надеялся войти в Амиклы на плечах отступающих спартанцев. Но не вышло. Анаксилай и еще примерно четыре сотни человек были заблокированы в городских укреплениях.
— А я-то думал, что они вообще не умеют отступать, — презрительно усмехнулся Федор, узнав об этом.
Получив доклады о потерях — спартанцы дорого продали свои жизни, Федор распорядился:
— Немедленно доставить из лагеря осадные орудия. Здесь мы не можем задерживаться. Да они долго и не продержатся.
Вскоре к нему в походный штаб, который располагался в паре стадий от городских ворот, явился Летис в разодранных и окровавленных доспехах. Левая рука его болталась на перевязи, ее задело спартанское копье. Но командир спейры был весел и доволен собой.
— Рад, что ты жив, — обнял его Федор, — рана серьезная?
— Ерунда, — отмахнулся здоровяк, — скоро заживет.
— Это хорошо, — признался Федор, — а то у меня для тебя еще есть работа.
— Жаль, что эти трусы заперлись за стеной, — признался Летис, присаживаясь на край телеги рядом с Федором, — а то мы растоптали бы их всех. Теперь придется с ними повозиться.
— Если ты в порядке, то тебе не придется, — объявил Федор, — я оставлю добивать Анаксилая с его гоплитами часть недавно прибывших морпехов, а остальные немедленно выступают дальше. При осаде Спарты мне понадобятся надежные бойцы.

Глава тринадцатая
«Сердце Лакедемона»

Первые ядра выбили из каменной кладки только несколько искр. Второй залп оказался более удачным и снес со стены добрый десяток спартанцев, раздробив их скелеты каменными ядрами.
— Вот это уже лучше, — похвалил Федор, успехи артиллеристов, — продолжайте. Да так, чтобы к вечеру здесь зиял пролом для прохода наших пехотинцев.
Начальник артиллеристов кивнул, хотя слегка неуверенно, но перечить не решился. Федор его понимал, орудия стояли на предельной дистанции от городских стен Спарты, так что ядра едва до них доставали. Но ближе к городу Федор опасался придвигать позиции своих артиллеристов. Эти чертовы спартанцы, пользуясь знанием местности, постоянно проводили стремительные вылазки и наносили контрудары по скоплениям метательных орудий. За два дня осады Чайка потерял уже треть своей артиллерии и оставшимися баллистами дорожил.
Без них город было не взять. Стены у Спарты оказались гораздо лучше, чем у остальных крепостей, виденных Чайкой до настоящего момента. Эти укрепления тоже не вчера были построены и даже видели осаду македонцев, но с тех пор их хорошо подлатали. И когда Федор появился под стенами столицы Лакедемона, то обнаружил неплохо укрепленный город. Да и артиллерия была не только у него. Осажденные спартиаты поливали его солдат со стен градом дротиков и ядер, пока что успешно отбивая все атаки.
Обороной Спарты командовал тот самый Набис. К удивлению командующего экспедиционной армией от битвы в чистом поле, где спартанцы были очень сильны, Набис отказался и предпочел запереться в городе, видимо, ожидая подхода основных сил Маханида. Город был довольно большим, и чтобы охватить его своей заботой Чайке понадобились все его солдаты.
К счастью остальные отряды его армии, выполнив свою задачу на крайнем юге страны, вскоре присоединились к нему. Сначала из-под Амикл, которые пали быстро, по Эвроту подошли корабли с морпехами. Анаксилай и все спартанские гоплиты были убиты во время скоротечной осады. Затем появилась испанская конница и сам Кумах со своими пехотинцами.
Федор решил построить сразу два укрепленных лагеря на случай затяжной осады или неожиданного возвращения Маханида. Кумаху он поручил охватить Спарту с юго-востока, перекрыв возможность связаться со свободным еще побережьем, лежавшим за отрогами Парнона — второго горного хребта страны. Кумах быстро занял отведенные позиции, насыпав напротив наиболее опасных с точки зрения контратак лакедемонян башен и ворот земляные валы, укрепив их частоколом. Спартанцы, естественно, не стали просто ждать, пока он закончит строительство, отрезав их от остального мира, и нанесли несколько ударов по инженерным частям, спалив пару дюжин повозок. Однако отбив все вылазки, Кумах прочно сел на своих позициях, завершив строительство и прекратив всякое сообщение столицы с ближайшим побережьем.
На этом отдаленном побережье были расположены города периеков, поставлявших «расходный материал» — солдат, не считавшихся гражданами, — в армию Спарты. Чайка рассчитывал, что основной набор уже произведен, и теперь они не так опасны, помышляют лишь об обороне. Однако намеревался посетить эти города после захвата столицы. Если раньше там не высадится десант, о котором ему говорил Атарбал, пока что никак не давший понять Чайке о времени своего выступления. Это означало, что флот из Италии еще не пришел.
«Медлит что-то Ганнибал со вторым наступлением, — размышлял Федор, объезжая свои позиции на коне в сопровождении сотни испанских всадников, — а может Атарбал темнит до последнего. Надо будет к нему гонца отправить, узнать последние новости, поторопить старика».
Впрочем, Чайке было пока чем заняться. Сам Федор обогнул Спарту с северо-запада, построив там второй мощный укрепленный лагерь, перекрывавший дорогу из столицы на север, в Аргос и Аркадию. Именно с этого направления ожидался возможный подход сил Маханида, о судьбе которого до сих пор не было точных известий. Однако на третий день осады известия появились. И самым неожиданным образом — солдаты Федора перехватили гонца, пытавшегося пробраться в осажденный город сквозь все преграды. При нем было письмо, в котором от имени одного из полемархов сообщалось о разгроме армии Маханида. Более того, сам Маханид был убит в сражении стратегом ахейцев Филопеменом. Под давлением ахейцев, которые тоже потеряли большую часть своих войск, остатки армии Маханида бились на северных рубежах, но сил у них почти не осталось. Тем не менее они не отступили сразу же к Спарте, а пытались сдерживать наступающего врага и просили лишь подкреплений у царя.
— Молодец, Филопемен, — похвалил Федор стратега ахейцев, — добился своего. Жаль будет терять такого союзника.
Узнав из письма все, что ему было нужно, Федор приказал казнить гонца, чтобы о нем никто не узнал. Эти сведения могли лишь еще больше обозлить оставшихся в городе воинов и заставить сопротивляться еще яростней. На капитуляцию Федор и не рассчитывал. Он уже давно убедился в том, что Спарта падет только тогда, когда умрет ее последний защитник.
Впрочем, Чайка, как ни старался, похоже не смог перекрыть все тайные тропы в город, и вскоре там тоже узнали о происшедшем. Об этом на следующий день сообщил один из пленных периеков, захваченный во время очередной вылазки. В Спарте узнали о разгроме спартанской армии и смерти Маханида.
— Теперь опекуном царя стал Набис из рода Эврипонтидов, — рассказал он, попав в плен и не особенно запираясь, — в городе даже начались волнения, после того как пришла весть о смерти Маханида, но Набис усмирил их, приказав убить всех, кто посмел выступить против него.
— Значит, теперь он главный в Спарте? — уточнил Федор, удивленный словоохотливостью периека, который всеми силами пытался доказать, что он человек подневольный и его заставили воевать. А на самом деле он готов служить новым хозяевам.
— Да, он новый опекун малолетнего царя Пелопа, — подтвердил периек.
— Много запасов в городе? — спросил Федор, которому затяжная осада была не нужна.
— Спартанцы едят мало, — философски заметил на это периек, посмотрев на солнце и почесав бороду. — Нам говорили, что до прихода армии Маханида мы продержимся, еды хватит.
— А что теперь станет делать Набис? — не особенно надеясь на подробный ответ, все же спросил Чайка.
— Я простой солдат, бывший рыбак родом из Кифанты, — развел руками периек, — откуда я знаю, что прикажет новый правитель. Это не моего ума дело.
Федор подтолкнул периека со связанными руками к выходу из своего шатра, в котором происходил разговор, и, указав на видневшийся в дали город, спросил:
— Где здесь наиболее уязвимое место и как быстрее всего проникнуть к дому царя?
Он не спросил «ко дворцу», поскольку был наслышан, что спартанцы хоть и разрешили у себя деньги, все же продолжали считать скромность добродетелью. В былые времена дом царя не слишком отличался от дома простого воина. Сейчас многое изменилось, и все же от традиций, впитавшихся в сознание за несколько сотен лет, просто так было не избавиться.
Периек посмотрел на Чайку и с надеждой в глоссе спросил:
— А мне сохранят жизнь?
— Если сообщишь мне что-нибудь действительно важное, сохраню, — ответил Федор, взявшись за ремень на поясе, — мы пришли сюда не грабить и убивать. Мы пришли сюда навсегда, и ваш мир очень скоро изменится. Он уже изменился, но еще не все это поняли. И нам нужны будут верные подданные, с которыми мы будем обращаться лучше, чем спартанцы.
Низкорослый периек помолчал немного, смерил взглядом широкоплечего Федора, словно размышляя, можно ли ему доверять и медленно вытянул вперед обе руки.
— Разрежьте путы, — приказал Чайка, поняв его молчаливую просьбу.
Один из охранников, стоявших рядом, шагнул к периеку и рассек кинжалом кожаный ремень, стягивавший запястья. Периек потер затекшие руки и, подняв одну из них в направлении крепостной стены, заговорил.
Лагерь карфагенян стоял на некотором удалении от города, на довольно высоком холме, поэтому отсюда было видно многое из происходившего в глубине. Столица Лакедемона была обширным городом, в котором кварталы каменных домов, стоявшие на холмах, перемежались широкими зелеными полями и рощами. Правда с такого расстояния Чайка не мог разобрать, для чего эти поля были предназначены, то ли на них занимались спортивными состязаниями, то ли просто пасли коз и овец. Скорее второе, поскольку животных в городе было много. Федор и без бинокля мог разглядеть, как по плоским крышам домов на окраине, едва вылезавших из земли, не стесняясь, бродили козы и свиньи, как в обычной деревне. Этот патриархальный быт спокойно уживался с помпезной «греческой архитектурой», как называл ее про себя Федор, — целыми кварталами домов с портиками, длинных галерей с высокими белоснежными колоннами и колоссальных зданий нескольких стадионов, построенных из отличного камня и разделенных на сектора для зрителей. Рядом с одним из стадионов Чайка заметил несколько таких же огромных статуй, под стать ему, возвышавшихся перед входом. Это были каменные статуи двух женщин, одна из которых держала в руке лук, и мужчины с каким-то музыкальным инструментом. «Наверняка, этот мужик — их любимый Аполлон с кифарой», — решил Федор, поскольку не слышал, чтобы спартанцы, уважавшие простоту, любили использовать что-то более сложное из музыкальных инструментов.
— Вон там, за крайней башней, на которой стоят баллисты, — проговорил периек, указав на квартал с «элитной застройкой», где в глазах пестрело от колонн, — начинается улица, которая огибает галерею и затем ведет в глубину города, заканчиваясь у неприметного здания на краю лавровой рощи. Вокруг почти нет построек.
— А что это за галерея? — поинтересовался Федор. — Уж больно помпезное здание.
— Это Скиас[225], — сообщил периек, — галерея, где собираются старейшины. Поговаривают, что ее построил Феодор из Самоса. Они там заседают каждый день, особенно сейчас, после того как пришла весть о судьбе Маханида.
— Старейшины, говоришь, — ухмыльнулся Федор, сделав знак продолжать, сам же подумал: «Вот туда-то нам и надо, накрыть одним ударом этот гадюжник и конец местному самоуправлению».
— Вот у этой рощи, в небольшом доме и живет царский род Эврипонтидов, — закончил периек, — это все знают.
— Царь живет на отшибе, в деревне? — удивился Федор, но, вспомнив о спартанских обычаях, успокоился, — впрочем, он волен жить там, где захочет.
— Там несколько домов, в которых живут его жена, родственники, слуги и отряд телохранителей.
— И много там охраны? — уточнил Федор, подумав о том, что захватить царя тоже было бы большой удачей.
— Человек сто, — ответил периек, — но нас туда никогда не подпускали. В телохранителях царя служат не простые воины, а только те, что проявили героизм на поле битвы. Отборные гоплиты, побывавшие уже не на одной войне.
— Да будь их там хоть пятьсот, — махнул рукой Федор, — это нас не остановит. Главное пробраться за стену.
Периек помолчал, было видно, что в нем боролись два противоположных чувства — ненависть с царю и вбитая с детства привычка подчиняться гражданам Спарты. Федор все видел и его не торопил.
— Вон за тем холмом стена гораздо ниже, чем в других местах, и слабее, — выдавил он из себя наконец, — на ее постройку не хватило камня и верхняя половина сложена всего в два кирпича. Ее легко разрушить машинами или тараном. А за ней склады, которые можно поджечь. Оттуда прямая дорога к Скиасу.
Лицо Федора расплылось в довольной улыбке.
— Ты заслужил свою новую жизнь, периек. И после взятия города я отпущу тебя домой, чтобы ты пришел туда и рассказал другим о нас. Пусть нас встречают с миром и не сопротивляются, тогда твой город останется в целости.
Он сделал знак охранникам и приказал.
— Отведите его пока в амбар к остальным пленникам.
Затем, когда периека увели, добавил.
— А ко мне вызвать командира второй хилиархии. У меня есть для него срочное дело.

Мощный удар полутора тысяч африканцев, после артиллерийской подготовки, разрушившей десять метров стены, снес заграждения из гоплитов и проник в самое сердце Спарты буквально за несколько часов. Атака произошла в неожиданном для защитников месте и потому оказалась внезапной.
— Вперед! — ликовал Федор, увидев столь быстрый результат, — захватите мне этот Скиас вместе со всеми старейшинами!
Чтобы остановить продвижение морпехов, Набис вынужден был снять войска с других направлений, ослабив оборону многих участков стен на востоке, и бросить их против быстро продвигавшихся воинов Карфагена. На подходах к Скиасу разыгралось грандиозное уличное сражение, сдобренное отличным пожаром, который заполыхал в предместьях, быстро распространяясь по городу. В наступавших сумерках это выглядело особенно зловеще.
Летис, забывший о своем ранении, повел солдат в бой и срубил в нем немало спартанских голов, но на сей раз он столкнулся с таким непреодолимым сопротивлением, что сходу Скиас взять не удалось, как он ни старался. Чайка даже приказал доставить в город полевые баллисты и бить по спартанцам прямой наводкой, чтобы хоть как-то сократить собственные потери.
Получив известия о снятии войск врага со стен, Федор тут же отправил гонцов с приказами начать штурм еще в четырех местах одновременно, не считаясь с потерями. Побеждать спартанцев можно было только так.
— Раз без потерь не обойдется, — решил Федор, — то уж пусть эта битва завершится быстрее.
Однако молниеносного захвата города не получилось. Несмотря на то, что численность защищавшихся спартанцев не превышала по данным разведки нескольких тысяч, включая периеков, противник был слишком силен, да и терять ему было нечего. Обложенные со всех сторон спартанцы дрались как раненные львы — морпехи и африканские пехотинцы несли колоссальные потери. После начала одновременного наступления в четырех местах был совершен еще один прорыв. Затем второй, и вскоре спартанцы начали покидать стены, стягивая силы к центральным районам. Бой перекинулся на предместья, затем воины стали драться за каждую улицу.
Захватить Скиас удалось только ночью, при свете факелов и пожаров, полыхавших уже в нескольких районах города. Старейшинам удалось оттуда сбежать. Вероятнее всего они подались к царю, о местонахождении дома которого Федор был уже извещен. Но там ли находился Набис или в другом месте, было неизвестно. Место обитания семейства Эврипонтидов находилось пока во власти Набиса.
— Ничего, — успокаивал себя Федор, находившийся уже в городе неподалеку от Скиоса и смотревший на ночной пожар в окружении своих охранников с плоской крыши одного из домов, — деться им некуда. Рано или поздно все попадут в мои сети.
Однако в городе царила такая неразбериха, что кто-нибудь старейшин вполне мог проскользнуть сквозь сжимавшееся с каждым часом кольцо окружения, хотя Чайка и приказал усилить оцепление. Но ведь гонец как-то пробрался в город сквозь все кордоны, значит могли быть лазейки или даже подземные ходы, о которых он не знал. Однако Федор готов был дать руку на отсечение, что Набис ни за что не покинет Спарты, даже если ему и представится такая возможность. Он будет сражаться за свой город до тех пор, пока не победит или погибнет. Именно так его учили с детства. Никакое тактическое отступление, на которое могли пойти афиняне, было для спартанцев невозможным.
«Набис не Кутузов, — мрачно ухмыльнулся Федор, глядя с крыши на адское пламя, пожиравшее Спарту, — и не отдаст мне свою столицу даже на время. Да и старейшины у них тоже, говорят, не трусы, так что вряд ли сбегут. Впрочем, мне это только на руку».
К рассвету он получил сообщение от Кумаха о том, что тот полностью освободил от защитников города его восточную часть. Федор же достаточно далеко продвинулся с запада и все же были еще районы, целиком подвластные спартанцам, упорство которых только росло с потерей каждого нового района или улицы.
— Хорошо, — кивнул Федор, прочитав папирус, — очень хорошо. Еще немного и мы победим.
Он посмотрел на гонца и приказал.
— Между мной и Кумахом осталось только одно место, занятое спартанцами, это район стадиона на южной окраине. Пусть бросит туда всех солдат и пробьет оборону противника. Тогда мы соединимся. А я двинусь ему на встречу.
Гонец исчез в предрассветных сумерках, направившись в обход опасных улиц, где все еще шел бой. А Чайка поправил фалькату и спустился с крыши к морпехам, ожидавшим его приказа. Их здесь скопилось человек пятьсот — личный отряд Федора.
— Пора освободить город от прежних хозяев, — сказал он Летису, который командовал этим отрядом, поскольку всех старших командиров к этой минуте спартанцы уже убили, — давай за мной.
— С радостью, — сплюнул Летис на землю окровавленной слюной из разбитого рта, — я готов бить их до тех пор, пока все не сдохнут.
— Они тебя тоже любят, — в тон ему ответил Федор.
Приблизившись во главе своих воинов к стадиону по освобожденным улицам, заваленным трупами пехотинцев Карфагена и спартанцев в красных плащах, Федор оказался на площади, посреди которой возвышалось несколько огромных скульптур. Похоже, это были те самые каменные статуи двух женщин, одна из которых держала в руке лук, и мужчины с кифарой, которые он видел издалека. К тому моменту любознательный Федор «навел справки» у местных и уже знал, что это статуи Аполлона-Пифея, Артемиды и Латоны — любимые божества воинственных спартанцев.
Приблизившись к этой культурной композиции, Федор даже замедлил шаг, любуясь изваяниями, сделанными очень реалистично. Для местных мастеров, имевших грубую и простую технику, даже слишком. Лица, плечи, руки и ноги богов выглядели как живые, словно находились в движении. «Наверное, кто-то из приезжих ксенов[226] делал», — решил Федор и поднял голову, чтобы лучше рассмотреть музыкальный инструмент в руках Аполлона, который его так заинтересовал. Но чуть не поплатился за свою любовь к искусству. Между гигантскими статуями просвистело копье и вонзилось в грудь шагавшему следом воину. Тот выронил бесполезный щит и со стоном упал, обливаясь кровью.
— Твою мать! — обругал себя Федор, вскидывая щит и отскакивая в сторону так, чтобы оказаться за огромной фигурой Аполлона, а не между статуями божеств.
Это его спасло от трех новых бросков копий, последовавших вслед за первым. Но на этот раз воины были готовы и приняли все удары копий на свои шиты, оставшись невредимыми. Еще одно копье, пущенное точнехонько в Федора, стоявшего в одиночестве, ударилось в каменную кифару Аполлона и отлетело в сторону, изменив направление. «Смотри-ка, — удивился Федор, — Аполлон меня защитил. Это знак».
— Со стадиона бросают, — сказал Летис, приблизившись к Чайке и протянув руку куда-то вверх.
Федор проследил за его рукой и действительно увидел на верхней кромке огромного овального здания из камня десятки спартанских воинов с копьями в руках, готовых к новым броскам. Внизу у главных ворот их уже ждал заслон из гоплитов, позади которых виднелось целое море красных плащей и шлемов с красными плюмажами. Прикинув на глаз количество засевших на стадионе воинов, Федор оценил их как минимум в несколько сотен, а это означало, что силы были примерно равны. Но в этот момент с другой стоны стадиона послышались крики атакующих африканских пехотинцев и Чайка повеселел.
— Дошло, значит, мое послание. А ну-ка, ребята, — вскинул он фалькату вверх, — вышвырнем оттуда этих спортсменов.
Драка на стадионе была жестокой. Пробиться внутрь удалось лишь с третьей атаки. Изрубив всех спартанцев в куски и усеяв площадь телами морпехов, Чайка ворвался внутрь этого колоссального сооружения буквально по трупам. Подошвы его сандалий стали скользкими от крови, а щит похож на решето, но сам он пока еще был цел.
Внутри бой шел уже по всей территории стадиона — часть воинов Спарты образовали фалангу, вернее каре, заняв центр поля для состязаний и обороняясь со всех направлений, поскольку их почти взяли в кольцо. Несколько групп гоплитов рубились с пехотинцами и морпехами чуть выше, в секторах, предназначенных для зрителей.
Отправив часть оставшихся морпехов добивать фалангу, Чайка с тремя десятками устремился вверх по лестнице, чтобы сбросить оттуда тех спартиатов, которые еще держали верхние рубежи секторов. Перепрыгивая через плоские каменные ступени, он вскоре был у цели. Здесь их ждали около дюжины гоплитов, выстроившись на лестнице в шеренгу.
— Прощай, Лакедемон, — предупредил их Федор, покрепче сжимая фалькату.
И первым бросился на спартанцев, попытавшись достать ближнего воина клинком, но едва не получил копьем в бок. Острие звякнуло по щиту, оставив на нем еще одну отметину. «Хороший щит, — мельком подумал Федор, — сколько раз уже мне жизнь спасал».
Когда подоспевшие морпехи с Летисом во главе атаковали шеренгу спартанцев в лоб, Чайка решил обойти их с фланга и как горный козел запрыгал через каменные спинки сидений, высеченных с удивительной точностью. По всему было видно, что спортивным состязаниям в Лакедемоне уделяли большое внимание. Бившиеся на лестнице спартанцы его отлично видели, но ничего поделать не могли и лишь пятились назад, чтобы не дать ему обойти себя. Тем более, что примеру Чайки последовало еще несколько морпехов с обеих сторон от лестницы. Так они одновременно двигались вверх, и незаметно для себя Федор, поднявшись на несколько ярусов выше, оказался на самом краю галереи, огибавший весь стадион. Отсюда открывался отличный вид не только на сражение внизу, но и на весь город, которым Федор полюбоваться не успел.
Шестеро оставшихся в живых спартанских гоплитов, умертвив еще троих морпехов разящими ударами копий, отступили еще на шаг и тоже оказались здесь. Снизу их запирали человек десять, с левого фланга напали трое, а с правого Федор был пока один. Но Чайка не стал дожидаться подкреплений и бросился на них в одиночку. Первым ударом фалькаты он рубанул по щиту развернувшегося к нему крайнего гоплита, вторым задел его по шлему. Потерявший хладнокровие спартанец оставил строй и сам метнулся к Федору, выкинув вперед руку с копьем. Удар был направлен в плечо, но Чайка отбил его щитом, краем глаза заметив, как Летис сокрушил гоплита, стоявшего в центре таявшей на глазах шеренги.
Вторым хлестким ударом спартанец умудрился выбить щит из рук Чайки, а сам ловким движением избежал мощного удара в голову, в который Чайка вложил всю силу. На мгновение Федор открыл свой бок и, возвращая руку с фалькатой назад, заметил холодную злость в глазах спартанца, сиявших сквозь прорези шлема, словно узкие глаза кобры. Он уже понял, что не успеет, но попытался выгнуть корпус так, чтобы удар пришелся вскользь и это ему удалось. Почти. Копье спартанца ужалило его в левый бок, ударив точно в перекрестье застежек, и пробило кирасу. Чайка пошатнулся, испытав резкую боль, стеганувшую по всему телу, но сумел отвести второй удар, направленный уже в горло. На то, чтобы отразить третий удар, сил у него уже не было, все поплыло перед глазами, и он инстинктивно отшатнулся от ограждения стадиона, чтобы не рухнуть вниз с высоты. Опустив руку и покачиваясь на слабеющих ногах, Чайка ждал третьего завершающего удара, но его не последовало. Вместо этого он с удивлением заметил, как спартанец вскинул руки и рухнул замертво прямо перед ним, а на его месте возник Летис.
— Держись брат, — сказал ему расплывающийся Летис, подхватив друга на руки, — и не таких штопали.
Больше Федор ничего не видел, провалившись в небытие.

Глава четырнадцатая
«Греческий вопрос»

Сколько времени Федор провалялся в бреду, балансируя между миром живых и мертвых, он не знал. Он то приходил в сознание ненадолго, пытаясь собрать разбредавшиеся мысли воедино, то вновь терял его, отчаянно цепляясь за нить жизни. Когда он все же очнулся, — а боги пощадили его, не забрав к себе, — солнце просвечивало сквозь тканевые стены шатра. Слегка приподняв голову, Чайка увидел прямо у своей постели вместо сиделки испещренное морщинами лицо Атарбала. Высокопоставленный военачальник был облачен в дорогие доспехи, выглядел бодрым и даже веселым, чего нельзя было сказать о Федоре.
— Очнулся наконец, хвала богам, — проговорил Атарбал с сочувствием, — а мы уже не знали, что и думать. Столько жертв за твое здоровье принесли, что Баал-Хаммон давно уже должен был тебя вернуть, а ты все метался в бреду. Крепко тебя зацепил этот спартанец.
При слове «спартанец» у Федора в голове прояснело. Память стала быстро возвращаться. Ведь именно там, при захвате столицы Лакедемона, его и ранили, едва не отправив на встречу с богами. Чайка попытался привстать, но едва пошевелившись, испытал сильную боль в левом боку, на котором нащупал повязку. Тем не менее, сознание он больше не потерял. Он пересилил боль и вновь попытался встать — как-то неловко было беспомощно лежать перед таким человеком, как Атарбал. Но тот властным жестом остановил его.
— Лежи, ты еще слаб, — проговорил Атарбал, отлично понимая чувства Федора и постаравшись смягчить свои слова. — Лекари говорят, тебе еще несколько дней надо лежать. Ты дрался как лев и нет ничего постыдного в твоих ранах. Ты солдат. Благодари богов, что ты вообще выжил. Половина твоей армии там и осталась.
Чайка нехотя откинулся на подушку.
— Так мы взяли Спарту? — спросил он с некоторым сомнением в голосе, ведь окончания прорыва он сам не видел.
— Взяли, — подтвердил Атарбал, поправив ножны клинка, упиравшегося в землю, устланную в шатре коврами, — много потеряли хороших солдат, но взяли. И Лакедемон теперь наш.
Федор некоторое время осмысливал сообщение, пытаясь припомнить нечто, беспокоившее его во всем этом. Наконец вспомнил.
— А Набиса удалось захватить?
Атарбал отрицательно повел головой.
— Нет. Но его нашли среди мертвых, как затем и малолетнего царя Пелопа, убитого Набисом во время нашего штурма.
— Так он хотел сам стать царем, — пробормотал Федор, усмехнувшись.
— Конечно, — кивнул Атарбал, — решил воспользоваться ситуацией, в надежде, что сможет отбиться. Но не смог. В последний момент даже попытался откупиться и договориться, отправив к нам парламентеров. Он не понимал, что мы пришли не договариваться.
Федор посмотрел на стенку шатра, за которой светило солнце и колыхались причудливые тени проходивших мимо людей.
— Где я нахожусь? — поинтересовался Федор.
— Ты в Прасиях, — ответил Атарбал, — я велел перевезти тебя сюда.
И прищурившись, уточнил, словно проверяя, насколько Федор вошел в разум.
— Знаешь, где это?
— Знаю, — слабо усмехнулся Чайка, проведя рукой по волосам, — на побережье Спарты.
— Вот именно, — назидательно сказал Атарбал, поменяв позу в своем кресле, — и ради того, чтобы увидеть тебя, мне пришлось вернуться назад, в глубокий тыл, оставив свою армию на помощников.
— Глубокий тыл? — не поверил своим ушам Чайка, опять попытавшись приподняться, и на этот раз он все-таки сел на постели, хотя в ушах зашумело, — а где же сейчас линия фронта.
— Она все время изменяется, поскольку мы продвигаемся вперед достаточно быстро, — начал с туманного объяснения Атарбал, хлопнув себя по коленкам, — в последний раз, когда я садился на корабль, передовые части атаковали приграничные поселения Мегары, оставив захваченный Коринф за спиной.
— Коринф уже наш? — пробормотал изумленный Федор, казалось, еще вчера только ступивший на землю Лакедемона, — а значит и Аргос тоже наш и…
— Не трудись напрасно, напрягая память. Весь Пелопонесс наш, — подтвердил ему Атарбал, — включая твоих друзей из Ахейского союза.
— Сколько я провел без памяти?
— Почти двадцать пять дней, — спокойно сообщил ему Атарбал.
— Как быстро все изменилось, — в изумлении пробормотал Чайка.
— Не так уж быстро, — возразил командир африканцев, — и не слишком легко. Нам пришлось хорошо потрудиться, пока ты выбыл из строя. Ранив тебя, эти проклятые спартанцы оказали услугу всем остальным, лишив армию такого полководца и задержали наше продвижение до тех пор, пока я не нашел достойного приемника. К счастью Ганнибал не пожалел на это ни времени, ни денег, и в итоге сил у нас хватило на все.
Федор некоторое время сидел молча, теребя воротник туники. Ему было трудно представить, что он «проспал» захват Пелопонесса.
— И что все они сдались без боя?
— Конечно нет, — спокойно ответил Атарбал. — Воины Аргоса дрались серьезно, но мы сломили их сопротивление. Проще всего было с Аркадией и ахейцами, они и так были уже обескровлены благодаря войне со Спартой. Так что, разоружив остатки армии союза прямо в Лаконике, мы объявили им о заговоре и двинули туда свои войска. Аркадия вздумала сопротивляться, поэтому там пришлось повоевать, все больше штурмуя города. Но серьезных сил аркадцам собрать не удалось, и мы очень скоро оказались на побережье Ахайи, куда сбежал их стратег после неожиданного известия из Спарты.
Атарбал, устав сидеть, встал и прошелся вдоль постели Федора, который слушал его внимательно, стараясь не пропустить ни слова. Ведь за то время, пока он находился в бреду, греческий мир изменился почти до неузнаваемости.
— Твоего друга Филопемена мы обвинили в заговоре против македонцев, организованном на деньги египтян. Ну ты помнишь об этом, надеюсь, — вещал карфагенский военачальник, измеряя шагами походный шатер. — Сбежать морем он не успел или не захотел, надеясь оправдаться перед Филиппом. А до тех пор укрылся в Патрах, и это стало роковой ошибкой. При захвате города его пришлось умертвить, поскольку сдаваться он не захотел. Вот так и закончилась история Филопемена.
Атарбал вновь присел, посмотрел на бледное лицо Федора, который слушал со всевозрастающим интересом, и продолжил.
— Когда армия Ахейского союза и наиболее сильные полисы были уничтожены, все пошло гораздо легче. Флиунт и Сикион, имея малые территории, понимали, что если Аркадия с Ахайей пали, то их мы проглотим за пару дней. И они согласились признать власть Ганнибала.
— А остальные? — Федор, напрягая измученную память, припоминал, что были и еще государства на Пелопонессе.
— Остальные некоторое время колебались, — терпеливо пояснил Атарбал, — но когда у берегов Мессении и Элиды начал курсировать наш флот, готовый в любой момент высадить несколько хилиархий пехотинцев, а к их границам с территории Спарты и Аркадии придвинулись пехотные части, они сами попросили о мире.
— То есть сдались, — констатировал Федор, почесав бороду, отросшую за это время до неприличных размеров, — на милость победителя.
Борода была такой длинной, что Федор, наверное, со стороны был похож на какого-то перса, и это его сейчас обеспокоило даже больше, чем судьба Мессении и Элиды.
— Именно, — подтвердил его собеседник, — на милость победителя. О чем я тотчас сообщил Ганнибалу.
Переместив руку, Федор осторожно погладил свою голову, в которой все еще били колокола.
— А что на это сказал Филипп? — вспомнил он о возможных противоречиях с союзниками.
— Скрипнул зубами и стерпел — отмахнулся Атарбал, — я же предупреждал тебя, что все так и будет. У него сейчас другая проблема, Филипп рвется к Афинам, чтобы они тоже не достались нам.
— А они нам еще не достались? — впервые после пробуждения улыбнулся Чайка, сделав вид, что забыл все, о чем ему только что говорили.
— Да ты еще болен, мой друг, — подыграл ему мудрый полководец. — Нет, Фивы еще отбиваются от македонцев. Афины же с ужасом ожидают скорого прибытия скифов, движущихся уже по Фракии и нашего вступления в борьбу, поскольку флот Ганнибала уже маячит вблизи берегов Аттики. Но солдаты еще только пробиваются сквозь Мегары. На пути в Афины это последний эллинский полис, не пожелавший добровольно войти в состав наших новых владений в Греции. И эта ситуация нас задержит ненадолго.
Чайка тряхнул головой, чтобы ускорить движение вялых мыслей, которые пока отказывались перемещаться быстрее.
— После недавнего сообщения о захвате Пелопоннеса, я знаю, что нашлись-таки эллины, согласившиеся добровольно отказаться от своей хваленой свободы, — проговорил он, осторожно вставая на ноги и делая несколько нетвердых шагов по шатру, чтобы вернуть себе ощущение полноты жизни, — но ведь Афины не сдадутся. Я уверен.
— Ну и что из того? — усмехнулся мудрый Атарбал и хитро прищурился, словно все уже рассказанное Федору было лишь присказкой, — дело не в том, сдадутся они или нет. Судьба Афин уже предрешена, им все равно конец. И не так уж важно кто именно захватит Аттику и ее владения, мы или македонцы. Хотя Ганнибал и хотел бы видеть ее нашей. Но не потому что он мстит грекам, за все, что они сделали против финикийцев и Карфагена, а по другой причине.
Атарбал помолчал, дождавшись пока нагулявшийся Федор вернется в свою постель и присядет на ее край с усталым видом, и наклонился вперед, словно боялся быть подслушанным.
— Просто с территории Аттики гораздо ближе до берегов Азии и, собственно Геллеспонта. Нам больше нужны афинские порты, чем земли. Хотя и пеший путь для переброски армий на восток тоже нельзя оставлять без внимания.
— На восток? — не поверил своим ушам Федор и так разволновался, что снова захотел встать, но накатившаяся усталость не дала ему этого сделать, — в Азию?
— Мы идем освобождать нашу родину Чайка, — медленно и отчетливо произнес Атарбал, — нашу древнюю родину, что дала жизнь Карфагену. Финикию.
Чайка ничего не сказал. Но где-то в глубине сознания у него вдруг сложились все части головоломки, которую показывал ему по частям Ганнибал с самого начала похода в Грецию. Теперь все разом встало на свои места. Не Греция ему нужна была, хотя пройти мимо тоже было нельзя, а далекая Финикия.
«Так вот что задумал новый тиран, — усмехнулся Чайка, — но ведь за проливом уже не Персия. Там начинаются земли диадохов. Так что война с греками продолжится, ведь именно они сейчас и владеют финикийским побережьем, которое задумал освободить Ганнибал. Что же, достойная цель. Масштабная. Чтобы добраться до Финикии посуху, сначала надо пройти всю Азию, если только не морем десант высаживать. Но в этом вопросе одним морем не обойдешься. Сначала надо устранить угрозу с суши. И египтян не зря приплели, Египтом ведь сейчас тоже греки правят. Птолемеи. В общем, придется отобрать у греков все то, что когда-то завоевал Александр Македонский».
— Это что же мне в Индию потом идти? — спросил вслух Федор, закончив свои размышления и решив поддразнить Атарбала, так долго скрывавшего от него правду, — или все же с Афин начать?
— Не торопись, с Афинами мы разберемся без тебя, — охладил его пыл мудрый военачальник, — твоя задача полностью выздороветь перед походом в Азию.
— Да я почти здоров, — бодро заявил Чайка, вновь попытавшись встать, но его остановили взглядом.
— Там нас ждет армия Антиоха Третьего и предстоит еще много битв, — пояснил Атарбал. — Есть сведения, что он под шумок даже хочет вторгнуться в Грецию и собирает войска у Геллеспонта. Но наши друзья скифы очень скоро будут там. Иллур получил от Ганнибала личную просьбу, достигнув берегов у пролива, приостановить там свое движение в глубину Греции и занять побережье, заблокировав армию Антиоха. Земли там македонские, но у Филиппа сейчас нет крупных сил на этом направлении. Так что Филипп только рад будет, если скифы это сделают за него, не приближаясь к Афинам. Да и нервы Филиппу до похода к Афинам можно немного пощекотать — с одной стороны мы, с другой скифы. Мы конечно друзья, но… его это немного озадачит.
— Да уж, — согласился Федор, вспомнив гордого и вспыльчивого Филиппа, — озадачит.
Когда Атарбал ушел, рассказав Федору все, что был должен, Чайка рухнул на постель и проспал еще целый день. Последнее, что он запомнил перед сном, это фигура карфагенского военачальника, которая обернулась и, подняв руку, провозгласила:
— Тебя ждет корабль, который доставит тебя в нужное место, когда очнешься окончательно.
На следующее утро — хотя Федор не был слишком уверен в том, сколько времени пробыл в забытьи, — когда солнце едва показалось над горизонтом, он вновь открыл глаза, почувствовав прилив сил. И попытался встать. Получилось, но с трудом. Решив, что пора приходить в норму, Федор сам оделся в исподнее и натянул тунику, оставив доспехи без внимания. Позвал ординарца, тотчас явившегося по первому зову. Затем вместе с ним, слегка прихрамывая на ослабевших за это время ногах, вышел из шатра. Солнечный свет больно резанул глаза, Федор закрыл их и некоторое время стоял на месте, прив пппыкая и не делая лишних движений. Голова все еще болела, слабость была большой. Изо всех сил он старался не гладить свой израненный бок, прикрытый плотной повязкой.
Осторожно открыв глаза, Чайка обвел взглядом берег, рассмотрев внимательно панораму. Его шатер стоял на невысоком прибрежном холме, буквально в сотне метров от плоского каменистого побережья. Чуть левее виднелись выстроенные пирсы, к которым было пришвартовано множество грузовых судов. Вокруг них сновало большое количество разношерстного народа. Вдалеке виднелось несколько военных кораблей. А еще дальше возвышалась стена какого-то города.
«Наверное, это и есть Прасии, — подумал Федор, с каким-то недоверием разглядывая будничную картину разгрузки судов в еще недавно лакедемонском порту, — значит, Спарта действительно наша».
Часть берега вокруг шатра была огорожена частоколом с башнями и походила на военный лагерь, только не слишком большой. Бараков было в обрез, загонов для слонов вообще не видно. Здесь могла поместиться от силы одна хилиархия. Из войск на глаза попадались преимущественно морпехи в синих панцирях. «Для обороны Прасий маловато, для временного накопления войск тоже, — подумал Чайка, невольно усмехнувшись, — они его что, построили для моей охраны что ли?».
В этот момент, увидев бледного и заросшего бородой Федора, к нему направился военачальник в блестящем медном шлеме и синем панцире морпеха. За ним устремилось еще человек пять солдат.
— Рад видеть вас на ногах, — приветствовал его морпех, — я Агид, командир морских пехотинцев с вашего корабля. Оставлен Атарбалом дожидаться вашего выздоровления, и буду сопровождать вас в этом плавании.
— Где Атарбал? — пробормотал Федор.
— Уже три дня как уплыл, — ответил начальник морпехов, не уловив удивления во взгляде Чайки.
«Значит, я проспал еще три дня, — едва сдержавшись, чтобы не сказать вслух, подумал Федор, — крепко меня приложил этот чертов спартанец».
— Кто здесь остался из моей армии? — Чайка попытался взять себя в руки и получить нужную информацию.
— Почти никого, — ответил морпех, — Кумаха с пехотинцами и Бейду с обозом Атарбал отправил с наступающей армией вперед. Слоны вместе с погонщиками уплыли на кораблях, но я не знаю куда именно. Здесь остался только скифский военачальник и его люди, не пожелавшие отправиться с армией дальше, пока вы не придете в себя. Атарбал на это согласился. А мы все лишь недавно прибыли из Италии и еще не принимали участия в войне.
«Интересно, жив ли Летис? — как-то отстранено подумал Федор, — ведь это он меня спас. Но даже если и жив, то наверняка уже где-нибудь вблизи Афин бьется».
— Еще успеете повоевать, — успокоил командира морпехов Федор, слегка покачнувшись и невольно схватившись за руку ординарца, но потом резко ее отпустив. Трудно было признаваться в собственной слабости.
— Если хотите я позову лекаря, — шагнул к нему Агид, испугавшись, что тот может упасть.
Федор отрицательно взмахнул рукой, устояв на ногах.
— Не надо. Лучше скажи, сколько меня будет ждать корабль?
— Мы будем ждать вашего выздоровления сколько потребуется и отправимся по первому приказу.
— Но куда? — не сдержался Федор, подумав, что так и война закончится, пока он оправится от своего ранения.
— Это знает капитан корабля, — спокойно ответил Агид, — у него есть приказ от Атарбала доставить вас в определенное место.
— Уже легче, — усмехнулся Федор и, почувствовав новый укол боли в боку, махнул рукой, — ладно, зови своего лекаря. Пусть снимет с меня эту повязку.
Бросив еще один взгляд на ярко-синее небо и коричневый берег, Федор вернулся в шатер. Боец из него был еще никудышный. Ему очень хотелось отплыть немедленно, но внутренний голос говорил ему, что торопиться не стоит. Афины и без него возьмут, а вот Азия никуда не денется. «Похоже, придется немного задержаться», — решил Чайка, отпив воды из кувшина и снова завалившись на постель.
Спустя пять минут в шатер вошел невысокий смуглолицый ливиец в хитоне, с каким-то тюрбаном на голове и узелком в руках.
— Ты кто? — поинтересовался Федор.
— Я Хамиз, ваш лекарь.
— Ну лечи, раз лекарь, — нехотя согласился Федор, задирая тунику.
Осторожно приподняв повязку и осмотрев рану, Хамиз натер ее каким-то снадобьем, отчего вокруг нее все загорелось и защипало.
— Ты что творишь! — возмутился Федор, поискав глазами верную фалькату, — убить меня хочешь?
— Этот отвар поможет ране затянуться быстрее, — успокоил его Хамиз, все же отходя на почтительное расстояние. — Рана заживает хорошо, но вам нужно лежать еще не меньше трех дней. А лучше пять.
— Этого мне только не хватало, — ответил Федор, но все же постарался смириться с этой мыслью. Его собственный разум говорил ему тоже самое.
Федор провел в лагере у Прасий еще пять дней. Все это время Хамиз регулярно навещал его, смазывал рану своими снадобьями и поил какой-то горечью, отчего сил у Федора прибавлялось. На третий день к нему заявился Леха Ларин, проведавший о том, что Федор наконец-то пришел в себя.
Обняв друга, он извинился, что не зашел раньше.
— Ездил вдоль берега со своими бойцами, коней нужно было немного встряхнуть, а то застоялись они здесь. Сколько времени уже торчу в этих Прасиях без дела.
— Так отправлялся бы со всеми дальше на войну, — подзадорил его Федор, которому резко полегчало оттого, что рядом нашлась хоть одна родная душа. — Я слышал твой царь уже у Геллеспонта.
— Я тоже, — кивнул Ларин, — хотел к нему съездить, надо бы повидаться. Но пока ты в себя не пришел, не стал дергаться. Дорога больно хлопотная, — через эллинов и македонцев. А своего корабля у меня пока нет. Не то, что у некоторых.
— А ты уже и про корабль знаешь?
— А то, — усмехнулся Леха, — ты мне там местечко определишь? Корабль большой, красивый. Только тебя и дожидаемся, чтобы отплыть.
— А ты хоть знаешь, куда он поплывет? — попытался озадачить друга Федор, сам не знавший еще ответа на этот не последний вопрос.
— Да по мне хоть куда, — отмахнулся Леха, — лишь бы жизнь опять завертелась.
— Ну тогда возьму тебя с собой, так и быть, — согласился Федор, сделав вид что крепко задумался об этом, — Атарбал мне обещал впереди очень веселую жизнь. Так что тебе подойдет.

Новый порыв ветра взъерошил кудри Федора, который стоял с Лехой на носу квинкеремы и наблюдал за тем, как корабль приближается к берегам Аттики. Еще утром они миновали Эгину, совсем недавно оставили за кормой остров Саламин, прославившийся во время битвы Афин с персами, и вот уже впереди замаячил огороженный крепостной стеной берег бухты Пирея — морской гавани Афин, расположенных в глубине суши. Пирей, только что сдавшийся после осады, выглядел полуразрушенным и обугленным. Бой здесь был жестокий. И птицы-падальщики не таясь, кружили над полуостровом.
Федор бывал здесь лишь однажды, в те далекие времена, когда плыл с купцом Магоном навстречу своей неизвестной судьбе. Прошло много лет. И вот теперь он вновь был здесь. Но на этот раз уже не безвестным воином, а военачальником целой армии, завоевавшей неприступный город, центр морской державы. Правда в данный момент Федор Чайка был командиром, пытавшимся для начала отыскать свою далеко опередившую его армию.
О том, что Афины пали, он узнал еще перед отплытием от капитана корабля, выполнявшего сейчас какую-то мистическую роль связного между ним и Ганнибалом, общавшимся с Федором через Атарбала. До него дошли слухи о том, что сам Ганнибал наконец оставил свою резиденцию в Италии и возглавил армию. Федор надеялся увидеть в Афинах и того, и другого, но быстро понял, что этого не случится. Если Ганнибал нацелился на Азию, то он скорее всего уже там. А может быть и вместе с Атарбалом. Тем не менее, корабль вез его в Аттику, на которой еще не остыл пепел от недавних пожаров и не успели похоронить всех погибших солдат.
Перед отплытием у него состоялся короткий и полный недосказанности разговор.
— Буквально два дня назад пришел приказ, чтобы я доставил вас сначала сюда, — ответил капитан, на удивленный взгляд Чайки, — чтобы вы встретились здесь с комендантом Пирея.
— И что дальше? — удивился Федор, у которого возникло чувство, что капитан что-то не договаривает или, что скорее, ради сохранения тайны просто до поры не знал о своем следующем шаге, как и он. Именно так и вышло.
— Я не знаю конечной цели нашего путешествия, — заявил капитан, немного нахмурившись. — Главное доставить вас сюда. А отсюда, если будет необходимость, мы отправимся дальше.
— Ну что же, — нехотя принял такой ответ Федор, скрестив руки на груди, — тогда отплываем. Мне не терпится узнать последние новости.
Сойдя в сопровождении Ларина на берег в афинском порту, запруженном сейчас военными кораблями Карфагена, Чайка немедленно разыскал коменданта. Его резиденция располагалась в одном из немногих уцелевших после штурма зданий у моря. Все остальное, включая склады и стены, было либо разрушено, либо сожжено. Тем не менее, Пирей быстро возвращался к жизни. По дороге друзья заметили команду инженеров и рабочих, которые уже принялись отстраивать стены и склады заново.
— Похоже у Ганнибала на Пирей большие планы, — заметил на это Федор, проходя мимо повозок с камнями. — Интересно, кто же все-таки взял Афины, мы или македонцы.
У входа в здание местной комендатуры, где переминалось с ног на ногу с десяток охранников из морпехов, Федор остановился.
— Подожди меня здесь, — слегка извиняясь, произнес он, — вряд ли со мной будут откровенничать в присутствии представителя скифов.
— Понимаю, — кивнул Леха. — Ладно, я у стены прогуляюсь пока, позагораю, на море посмотрю.
— Позагорай, — усмехнулся Федор, оглядев облаченного в легкие доспехи скифского предводителя, — только не сгори.
Затем, сообщив охране, кто он такой, был немедленно пропущен внутрь.
Комендантом оказался совершенно незнакомый широкоплечий офицер в кирасе с отметинами от ударов вражеских клинков, с некоторым подозрением уставившийся на Федора. По всему было видно, что он из боевых офицеров и ему эта чиновничья должность не по нраву. Но приказ есть приказ. Других свободных офицеров на эту роль у Ганнибала видимо не нашлось.
— Мне поручено передать вам это, — сообщил офицер, предварительно выпроводив всех, кто у него толпился в этот час на улицу, узнав об имени нового посетителя. Слегка прищурившись, он вынул из специального ящика в стене свиток и протянул его Чайке, — прочтите прямо здесь.
— Здесь? — удивился Федор, слегка неожиданным поворотом, — с чего бы это?
— Таков приказ Ганнибала, — подтвердил комендант, — свиток не покинет этих стен.
Федор в недоумении уставился сначала на уставшего коменданта, потом на лежавший перед ним свиток. Но решив не спорить с судьбой и проворчав «Ох уж мне эти тайны», покорился воле Ганнибала.
Письмо оказалось достаточно длинным и вводило Чайку в курс дела относительно большинства событий, которые он «проспал». Пока он читал, в голове вспыхивали разные мысли, но он не позволял им отвлекать себя. Из прочитанного вытекало, что Афины были взяты мощным, совместным с македонцами, ударом буквально на днях. Ганнибал договорился с Филиппом о том, что отдает ему город, за исключением нескольких районов в западной части и порта Пирей. Большая часть земель Аттики также остается за Ганнибалом, который к моменту штурма Афин уже овладел всеми портами на обеих сторонах полуострова, включая Марафон и Форик. Македонии отошла только северная часть бывших Афинских владений.
— Так македонцы были рады, что Пирей достался нам? — оторвавшись от письма, поинтересовался Федор у коменданта и, заметив удивление в его взгляде, пояснил, — я немного задержался в пути и не знаю последних новостей.
— А с чего бы отдавать им Пирей? — ответил задетый за живое морпех, — ведь это мы разбили афинский флот и, положив кучу солдат, захватили порт. Теперь вот я должен его восстановить как можно быстрее, поскольку через него скоро пойдет большой поток грузов и кораблей. А я еще и похоронить-то своих солдат не успел как следует.
— Понял, — кивнул Федор, кое-что уяснив для себя в положении дел, и вновь погрузился в письмо.
Половина афинского флота, та, что не погибла в сражении с флотом Ганнибала и Филиппа, успела сбежать в море и направилась к берегам империи Селевкидов. Скифы своим присутствием вынудили армию Антиоха Третьего отказаться от вторжения в Грецию. И не дожидаясь подхода македонских войск, уже переправились через Геллеспонт с помощью собственного флота и инженерных частей. Там они атаковали войска Антиоха, заставив отступать вглубь своих владений. Филипп со своей армией и флотом также должен был поддержать вторжение в земли Селевкидов, после того как атакует и захватит Пергам на побережье Малой Азии.
«Значит, царь македонцев уже на пути к Геллеспонту, догоняет скифов, — подумал, прочитав это Федор, — или морем плывет к Пергаму, что, впрочем, одно и то же. Вторжение началось. Получается, что он хоть и сам македонец, а будет воевать с нами дальше против наследников Александра. Греции ему мало, хочет себе и часть Азии отхватить. Понятно. А что же мне приказано делать?»
Точное время прибытия Чайки за этим письмом не было ясно, поэтому ему предписывалось сразу по получении принять командование над флотом из десяти квинкерем и отплыть в направлении Киликии, где его будет ждать сухопутная армия Ганнибала. Федор, хорошо знавший окрестности Обитаемого мира, едва не присвистнул, когда припомнил, что Киликия, где-то на азиатском побережье, в относительно близости от самой Финикии.
«Далековато, — решил он. — Неужели мы половину империи Селевкидов уже захватили? Скифы, конечно быстро продвигаются, но ведь там горы и все такое… Нет, наверное Ганнибал только планировал быть там к моему прибытию. Или десант высадил в тылу у армии Антиоха Третьего. Тут ведь без морских операций никак. Слишком велика суша».
Он вновь посмотрел на свиток, но на этом письмо заканчивалось. Никаких объяснений больше не было. «Нет, все понятно, в общем, — успокоил себя Федор, — плывем дальше».
И протянул свиток коменданту. Тот взял, запалил свечу и, не раздумывая, сжег на глазах у Федора, который едва не лишился дара речи. Он ведь ничего еще не сказал коменданту относительно десяти квинкерем, но тот, как выяснилось, об этом знал и сам.
— Ваши корабли будут готовы к отплытию уже сегодня вечером, — без лишних слов сообщил он Чайке, — за погрузкой всего необходимого я прослежу. А завтра на рассвете вы сможете покинуть Пирей. Тот корабль, на котором вы прибыли, также останется с вами.
— Хорошо, — кивнул Чайка, — хоть не придется менять судно, привык я уже к нему.
Получив все необходимые сведения, Федор вышел из здания комендатуры слегка ошеломленным и, поправив амуницию, разыскал глазами верного друга. Тот откровенно скучал, наблюдая за погрузкой военных кораблей, стоявших в гавани. Погрузка действительно шла бешеными темпами, словно грузчики спешили уложиться в кратчайшие сроки, а иначе их обещали казнить.
— Что, наблюдаешь за нашими кораблями? — поддел его Федор, приблизившись.
Скифский адмирал обернулся, заметил друга и ухмыльнулся, не поняв шутки.
— Какими еще нашими? Наш вон на рейде стоит, отдыхает. Никакой погрузки там не видно, все еще в Спарте погрузили, видимо, — ответил он, распрямляя спину и кивая в сторону комендатуры, — ну, что там за тайны?
— В том-то и дело, брат, — гнул свое Федор, приблизившись к ограждениям полуразрушенной стены, — это самые что ни на есть наши корабли. Мои то есть. Афины взяли, вся Аттика наша, воевать здесь больше не с кем. Я неожиданно принял командование над этими квинкеремами и завтра на рассвете поведу их в море, весьма странным курсом.
— А я? — озадачился Леха, уловив в голосе друга нотки неопределенности, — а мне что делать, к царю возвращаться? Говорят он тут поблизости. Где-то у Геллеспонта. Дня три на коне скакать, может чуть больше.
Чайка немного удивился осведомленности своего друга, ведь сам только пять минут назад прочитал о последних подвигах Иллура и его местонахождении, изменявшемся даже во время их разговора.
— Твой царь уже на другом берегу, — огорошил его Федор, — так что есть резон плыть со мной дальше. Так ты его быстрее повстречаешь. Думаю, местечко для тебя у меня и дальше найдется.
— На другом берегу? — переспросил Леха, слегка удивившись, — это что, значит Иллур без меня к Египту направился?
Такая перспектива Федору вообще не приходила в голову.
— Насчет Египта не знаю, но одно сражение с армией Антиоха Третьего они уже выиграли и теперь гонят его от Геллеспонта в глубь империи Селевкидов. А Ганнибал ждет меня в условленном месте с этими кораблями. Так что, в конце концов, мы должны повстречаться с твоим кровным братом где-нибудь в Азии.
— И куда плывем? — задал наводящий вопрос Ларин, утерев пот со лба.
Жарко нынче было в Афинах.

Глава пятнадцатая
«Селевкиды»

Путь до Киликии занял почти пять дней, поскольку плыть пришлось с остановками, и постоянно ожидая атаки афинских кораблей. Впрочем, информации о точном местонахождении остатков афинского флота давно не было. Перед отплытием Федор узнал, что сразу после битвы флот видели направлявшимся к Пергаму, затем вблизи Родоса. Но к Пергаму уже выдвинулись македонские триеры, да и появление скифских полчищ на берегу вблизи баз флота вряд ли делало эти места безопасными для пребывания беглецов. На Родосе уже стоял флот Карфагена, так что и там афинянам было негде пришвартоваться. Оставалось бежать дальше.
Впрочем, в акватории Средиземного моря, как его называли для ясности Федор и Леха в своих разговорах, было еще немало мест, где афиняне могли найти приют. В сложившейся ситуации они могли запросто переметнуться на службу к своим заклятым врагам. А Селевкиды и Птолемеи Египетские, как ни крути, тоже были греками, и хороший флот, хоть и потрепанный, мог усилить их боевые возможности в войне друг против друга. А теперь и против Ганнибала, который начал наступление на восток.
— А где эта твоя Киликия? — уточнил скифский адмирал, когда они едва миновали Киклады, оставив позади множество живописных островов, овеянных мифами и легендами только что побежденных греков, — я ведь дальше Черного моря в этой жизни-то и не ходил.
— Да не так чтобы далеко, — стал рассказывать ему Федор, благо время позволяло, — вот Эгейское море пройдем, без всяких приключений, надеюсь. Доберемся до Родоса. Там стоит наш флот, там у нас будет первая остановка в пути.
Леха кивнул. Они сидели в кубрике у новоиспеченного наварха, пили вино и рассматривали карту, вытисненную на тончайшей коже, водя по ней пальцами.
— А где наш друг Евсид бороздит море? — поинтересовался Леха, — обратно в Сиракузы отправился?
— Точно не знаю, в послании Ганнибала об этом почти ничего не было, — ответил Федор, опрокидывая в горло чашу с захваченным в Пирее терпким красным вином, которым были полны трюмы его корабля, — но думаю, он сейчас тоже поблизости, либо помогает македонцам с Пергамом, либо вообще у берегов Киликии обретается. А может и на Родосе, куда мы идем, стоит. Такие дела творятся, что вряд ли Сиракузы захотят остаться в стороне.
— Ты говорил, беглых афинян последний раз видели как раз у Родоса? — уточнил Ларин, отправляя в рот оливку.
— Говорил, — кивнул порядком захмелевший Федор.
— Ну тогда я думаю, что эти афиняне подались отсюда куда подальше, — предположил Ларин, — здешние базы не безопасны. Я бы на их месте ушел в Египет или в Финикию твою родную, которая сейчас под греками. Они мужики опытные, быстро наймутся к тому, кто больше заплатит.
— Это понятно, — согласился Федор, — и чует мое сердце, что мы о них еще услышим. Если не увидим. Нам главное Родос миновать и без приключений до Киликии добраться.
— А что там такого? — удивился Леха, глянув на карту, — если там твой Ганнибал, значит уже все в порядке.
— Все, да не все, — туманно ответил Федор, рассматривая ломаную линию побережья империи Селевкидов, — Родос наш, а вот берег напротив него — Кария, Ликия, Памфлия, — по-прежнему под Антиохом. А у него корабли и без афинян имелись. Так что, не ровен час, можем повстречать селевкидскую эскадру в открытом море. Да на Кипре неизвестно кто сейчас хозяйничает. А он как раз напротив нашего места высадки.
— Не робей командир, — хлопнул его по плечу тоже опьяневший Леха, — твой Ганнибал не первый день воюет. Думаю, он с киприотами уже разобрался. И Кипр уже наш, то есть ваш. Так что ты мне лучше покажи, где мой царь сейчас обретается.
Федор ткнул пальцем в земли Мизии и слегка чиркнул по Фригии.
— Вот, где-то тут.
Ларин, проследил за указующим перстом друга, затем посмотрел на Киликию, прикинул на глаз расстояние, и со знанием дела произнес:
— А, ну это не далеко. Пока плыть будем, он уже пройдет это расстояние. Царь у меня быстрый.
— Он конечно быстрый, — с сомнением произнес Федор, вновь посмотрев на карту, — но там, Леха, горы кругом.
— Ничего, — отмахнулся Леха, — не впервой. Давай лучше выпьем за удачную кампанию и за то, чтобы мы скорее оказались в Египте!
— А это еще зачем? — удивился Федор, — мне в Египет не надо.
— Зато нам надо, — расхохотался друг, — у нас с египтянами очень давние счеты.
— Ну, значит, выпьем за кампанию, — резюмировал Федор, опрокидывая в себя еще чашу терпкого вина.

К вечеру они прибыли на Родос, где им неожиданно пришлось задержаться на несколько дней, но не только для того, чтобы пополнить запасы, — в этом они пока особенно не нуждались. В последнее время у побережья острова все чаще появлялись селевкидские корабли, пытавшиеся перерезать длинные морские коммуникации Ганнибала, армия которого высадилась в глубоком тылу противника, отвоевав там большой плацдарм. От снабжения этой армии во многом зависел успех наступления на восток, поэтому Федор даже без приказа рискнул доверенным ему имуществом.
— Нечего сидеть на месте и ждать, — сообщил он местному наварху. — Нужно самим напасть на флот селевкидов, чтобы освободить от них ближние берега.
— У меня хватает сил только на то, чтобы пресекать их редкие попытки прорыва вдоль побережья к Пергаму, — ответил наварх, — вот если бы у меня было больше кораблей…
— Мы должны помочь армии Ганнибала, — заявил Федор, — а значит, ты можешь рассчитывать на мои корабли.
— Но ведь Ганнибал ждет тебя в Киликии, — возразил наварх, — а в бою ты можешь потерять часть кораблей. Вряд ли ему это понравится, особенно сейчас, когда он готовит мощное наступление.
— Ничего, боги на нашей стороне, — отмахнулся Федор, — и они помогут нам. А кроме того, я не собираюсь сидеть на Родосе вечно. Один хороший налет на базу противника и они надолго присмиреют. А большего нам и не надо, затем мы разобьем их на суше. Где находится ближайшая база противника?
Обсуждение плана нападения заняло не больше часа и буквально на следующий день они вместе с другой карфагенской эскадрой, которая базировалась на Родосе, устроили налет на город Тельмес — ближайшее логово вражеского флота. Этот удар, нанесенный объединенными силами, оказался на редкость удачным. Сражение разыгралось на подступах к городу, где они повстречали небольшой селевкидский флот, недавно покинувший гавань. Только артиллеристам Чайки удалось поджечь четыре больших военных корабля Селевкидов и морякам протаранить еще три. Второй эскадре также повезло, на их долю пришлось два удачных тарана, после которых квинкеремы противника отправились на дно вместе со своими матросами и солдатами. Судя по количеству кораблей противника, они сами собирались нанести мощный удар по войскам Ганнибала, если не планировали высадку на Родос, так что Федор своим вмешательством сорвал эту операцию. Остатки судов противника финикийцы загнали обратно в порт, где после массированного обстрела зажигательными горшками со смесью Архимеда начался грандиозный пожар. Штурмовать Тельмес Федор не стал, хотя Леха и подначивал его совершить вылазку на берег.
— Нечего казенные силы разбазаривать, — осадил рвавшегося в бой друга Федор, наблюдавший за разыгравшимся пожаром в гавани с борта своего корабля, — у меня и так вон сколько повреждений на палубах у судов. Хорошо хоть пробоин серьезных нет, но чиниться придется. А Ганнибал и без того нас заждался, по головке не погладит. Так что пусть местные флотоводцы разбираются с остальными делами. Мы им подмогнули немного и хватит. Пора в путь.
— В путь, так в путь, — нехотя согласился Леха, убирая в ножны почти вытащенный меч.

Вечером корабли Чайки вернулись на Родос и, наскоро подлатав повреждения, через несколько дней вышли в море, направившись к берегам Киликии. Этот путь занял у них еще почти три дня, поскольку море немного штормило. Пришлось снизить ход и держаться довольно близко к вражеским берегам. Хвала богам, больше неприятельских судов им не повстречалось, к исходу третьих суток караван Чайки прибыл к назначенному месту.
Захваченное Ганнибалом побережье было гористым и довольно обширным, еще на подходе Федор заметил огромные массы конных и пеших войск, перемещавшихся вглубь территорий с берега, где находилось сразу два больших лагеря, выстроенных по всем правилам инженерного искусства. Здесь же находилась стоянка флота — почти три десятка мощнотелых квинкерем покоились на берегу, уткнувшись носами в песок. Несколько кораблей постоянно находились в море, охраняя от внезапного нападения. Вдоль побережья, на котором Ганнибалу пока принадлежала только часть суши, еще хватало мест, где могли пристать вражеские корабли. Собственно, Федору не давал покоя вопрос, кто хозяин на Кипре. Только один этот остров, видневшийся на горизонте, если он еще был в руках врагов, сам по себе мог служить отличной базой для постоянных нападений с моря. Но тут Чайка был согласен с предположением своего друга — Ганнибал не вчера родился и отлично знал, что такую угрозу оставлять у себя в тылу было нельзя, если собираешься наступать вглубь побережья.
Но вскоре Чайка получил ответ на свой немой вопрос. Когда он почти достиг того места, где следовало делать поворот и приближаться к берегу, со стороны Кипра показалась эскадра из десяти кораблей. Увидев их, Чайка решил, что прибыл в тот момент, когда Селевкиды решили нанести удар по лагерям Ганнибала и сейчас состоится морское сражение, а затем и высадка десанта. Но что-то во всем этом смутило его, когда он вновь пересчитывал корабли «вероятного противника». Во-первых, их было всего десять, и это были триеры, а во-вторых, только безумец мог решиться атаковать с такими силами укрепления противника втрое превосходящего нападавших по силам. Но вскоре Чайка понял, в чем дело, — это была эскадра из Сиракуз, и командовал ей старый знакомый Федора грек Евсид. Сиракузяне, пожалуй, оставались единственными из греков, не считая македонцев, с которыми Ганнибал продолжал военное сотрудничество. В новом мире, который создавался прямо на глазах Федора Чайки после разгрома ненавистного Рима, им тоже нашлось место.
Две эскадры — Федора и Евсида — почти одновременно приблизились к берегам, где их встретило боевое охранение Ганнибала и, опознав как своих, пропустило к выстроенным пирсам.
Прежде чем разыскать штаб экспедиционной армии, чтобы узнать последние новости, Федор встретился с Евсидом, и военачальники отправились туда уже вместе. Ларин также составил им компанию, оставив своих скифов пока на корабле, проследить за выгрузкой коней.
— Ты тоже прибыл сюда, — поприветствовал его грек, лицо которого было красным от жары, — наконец-то. Мы давно тебя ждали. Ведь вся твоя армия уже здесь.
— Я немного задержался, — попытался уйти от прямого ответа Чайка, невольно проведя рукой по месту ранения, скрытому сейчас панцирем, — появились неотложные дела.
— Война таит много неожиданностей, — хитро прищурился Евсид, и по тону грека Федор понял, что тому все известно насчет его ранения. Тем не менее, он решил переменить тему.
Они поднимались по натоптанной уже дороге к прибрежному холму, на котором расположился ближний лагерь. Штаб, по словам Евсида, находился именно там. Ларин в разговоре участия не принимал, осматривая окрестности и с завистью наблюдая за отрядами конницы, перемещавшийся по холмам. Как показалось Чайке, это были нумидийцы, вновь переброшенные сюда из Африки.
— А что с Кипром, кто там хозяйничает? — задал он давно интересовавший его вопрос.
— Теперь мы, — ответил Евсид, и лицо его слегка омрачилось воспоминаниями. — Но когда Ганнибал решил захватить именно эту часть побережья, все было иначе. В бухтах Кипра стоял афинский флот, переметнувшийся на службу к Антиоху.
— И они вряд ли были рады вашему появлению, — предположил Чайка.
— Ганнибал начал высадку, невзирая на это. Антиох пришел в ярость, узнав о том, что карфагеняне дерзнули высадить войска так глубоко в тылу и вдалеке от своих баз. После сражения с афинским флотом, который прислал сюда Антиох, для того чтобы помешать нам обосноваться на берегу, у меня осталось не слишком много кораблей.
— Но и афиняне, думаю, присмирели, — вновь высказал верное предположение Федор.
— Да, после морского сражения они тоже потеряли большую часть флота, сбежавшего из Афин, — с удовольствием пояснил Евсид, поправив на ходу немного съехавший шлем. — А когда Ганнибал высадил на Кипре небольшую сухопутную армию для полного захвата острова, то они вообще покинули его.
— И где они сейчас? — уточнил Федор, когда троица беспрепятственно вошла в главные ворота лагеря.
— Мы знаем, что десяток триер ушел в Антиохию и быть может в близкий Арвад[227]. Остальные подались куда-то в сторону главных городов Финикии. Возможно, они спрятались в портах Сидона или Библа.
— А Тир? — уточнил любопытный Чайка, пытавшийся восполнить пробел в тактических знаниях.
— Не думаю, — спокойно ответил Евсид. — Тир в руках египтян, а с Птолемеями пока войны нет.
— Пока нет, — подтвердил Федор нейтральным тоном, но как-то странно взглянув в сторону молчаливого сегодня Лехи, и повторил, — пока нет.
Пройдя сквозь целые улицы из бараков, в которых размещали многочисленные пехотинцы, они приблизились к большому шатру на возвышенности посреди лагеря, где располагался штаб.
— Скоро начнется большое наступление, — поделился последними новостями Евсид, — армия Антиоха Третьего рядом и, говорят, у Ганнибала тоже все готово для удара. Но сейчас вы все узнаете сами.
Начальник охраны кивнул Евсиду и, смерив настороженным взглядом его широкоплечих спутников, пожелала узнать их имена. А когда Федор назвал свое, то также был беспрепятственно пропущен. Оказалось, его слава уже давно опередила его. «Надо же, — ухмыльнулся Чайка, отодвинув полог, — мелочь, а приятно. Осталось узнать, где же моя армия».
Увидев, кто сидит за столом в окружении ординарцев, разглядывая сразу несколько карт, Федор улыбнулся еще шире — это был Атарбал собственной персоной.
— Ты слишком задержался, — упрекнул его военачальник таким тоном, словно они только вчера расстались, — я ждал тебя три дня назад.
— Пришлось повоевать на Родосе, — признался Чайка, усаживаясь на скамью рядом со знаменитым военачальником, — Селевкиды хотели напасть на него. Поэтому мы нанесли удар первыми. Подожгли гавань Тельмеса. Теперь ненадолго присмиреют, и можно будет плавать вдоль этих берегов спокойно.
— Молодец, — нехотя похвалил Атарбал, кивнув остальным на свободные места и выпроводив ординарцев, — но у тебя было другое задание. С афинянами мы и без тебя разобрались. Нам очень важен весь военный груз, что ты должен был доставить еще три дня назад. Ты привел свои корабли без потерь?
Чайка кивнул. Когда все прибывшие расселись, Атарбал взглянул на Евсида.
— На Кипре все спокойно. Флот Антиоха не приближается к берегам острова, — ответил тот на молчаливый вопрос.
— Это хорошо, — задумчиво произнес Атарбал, словно припоминая что-то, — я так и думал. Сейчас главные события будут происходить здесь, поблизости от Селевкии[228]. Вряд ли на море Антиох сможет создать нам угрозу, но все же корабли у него еще остались, поэтому об осторожности забывать не стоит. Во всяком случае, пока мы не захватим все его порты.
Помолчав немного, Атарбал по очереди обвел взглядом собравшихся и почти торжественно сообщил, введя их в курс дела.
— Итак, в настоящее время объединенные армии союзников развивают наступление на земли Антиоха сразу с трех направлений. Скифы, разбив несколько мощных селевкидских отрядов, продвигаются с севера. Македонцы уже захватили Пергам и движутся сквозь центральные земли ближайших владений Селевкидов. А здесь мы, то есть Ганнибал, с юга пытается потеснить главные силы Антиоха Третьего.
Ближайший помощник Ганнибала отпил немного вина из стоявшей рядом с ним чаши, промочив горло, и продолжил.
— Сейчас главные силы Антиоха находятся здесь, в городе Селевкия и рядом с ним. Почти тридцать тысяч пехоты и пять тысяч конницы. У Антиоха имеется больше полутора сотен слонов, прибывших к нему из Индии. Похоже он рассчитывает дать нам главное сражение, и потому собрали их здесь почти всех.
— А у нас? — не выдержал Чайка, слишком давно он не принимал участия в военных советах такого уровня.
— У нас восемьдесят пять слонов, включая всех твоих, — терпеливо пояснил Атарбал, — еще сорок боевых слонов плывут из Карфагена сюда, но они прибудут позднее, чем начнется битва. Зато пригодятся нам в дальнейших сражениях. У Селевкидов большие владения.
Атарбал не предложил своим гостям вина, которое сейчас выполняло у него на столе роль воды, но никто и не настаивал. Все понимали, что это военный совет, а не попойка. Да и сам военачальник был серьезен.
— По количеству воинов мы пока слабее, — разъяснил он, слегка нахмурившись, — у нас пока здесь собрано без малого двадцать тысяч пехотинцев и три тысячи испанских всадников, не считая нумидийцев. Их всего шесть сотен. Зато флот вполне приличный, благодаря чему мы можем обезопасить наши тылы до подхода сил союзников.
Атарбал вновь умолк и даже поднялся из-за стола, поправив ремень на поясе. Прошелся по шатру взад-вперед, словно набираясь храбрости. Все молчали, понимая важность момента. Даже балагур Леха Ларин, который был допущен на это неожиданное совещание как представитель Иллура, хотя и не имел сейчас никакого военного веса. Однако заслуги его царя для общего дела в наступлении на селевкидов были неоценимы.
— Когда союзники будут здесь, положение Антиоха станет безвыходным, — заговорил вновь Атарбал, развернувшись к Федору, а затем и к Ларину, — объединившись с армией скифов и македонцев, мы превзойдем войска, собранные в этой части империи Селевкидов, в несколько раз. И Антиох это прекрасно понимает, поэтому хочет навязать нам скорое сражение. И Ганнибал уже принял этот вызов.
«Но зачем? — едва не выкрикнул Чайка, хотя сдержавшись подумал. — Можно подождать подхода скифов и спокойно раздавить армию этого Антиоха. Впрочем, Ганнибал еще никогда не ошибался. Значит, это нужно сделать именно сейчас».
— Наша армия здесь скоро увеличится еще на восемь тысяч за счет подхода подкреплений из Италии. Кроме того Гасдрубал со второй армией начал движение из Карфагена в сторону Египта по суше. Но тем не менее сам Ганнибал решил не дожидаться подкреплений, ни своих собственных, ни от Гасдрубала, ни от союзников — на это может уйти не один месяц. Он уже перебросил через прибрежные хребты ближе к Селевкии скопившиеся здесь силы. Это примерно в двух днях пути отсюда.
— А где сам Ганнибал? — осмелился вставить слово Федор.
— Сам Ганнибал тоже находится в армии, — ответил Атарбал, — вы оба, исключая Евсида, конечно, тоже отправитесь туда немедленно.
— Чем мне придется командовать в этот раз? — задал наводящий вопрос Чайка, слегка откинувшись назад.
— Своей армией, конечно, — удивил его простым ответом Атарбал, вновь присев к столу и продемонстрировав Чайке карту прибрежных земель, на которой тот без труда различил Селевкию, стоявшую на большой реке и лагерь, в котором находился сам, — все твои помощники, с которыми ты победил этолийцев и захватил Спарту — Кумах, Бейда и Мазик, — все находятся там. Так что, ты получишь в управление ту же армию, может быть даже чуть увеличившуюся в размерах. А уж что тебе предстоит делать, узнаешь от самого Ганнибала на месте.
— Когда мне можно отправляться? — собрался вставать Федор, воодушевленный предстоящей битвой.
— Отдохни с дороги эту ночь в лагере, а завтра на рассвете отправляйся, — закончил свою вводную Атарбал, — я дам тебе провожатых.
— Что делать с солдатами, которых я привез? — вспомнил вдруг Федор о том, что прибыл сюда не один.
— О них не беспокойся, — милостиво взмахнул рукой Атарбал, — я сам займусь этими пехотинцами. У тебя теперь есть кем командовать и, думаю…
Он помолчал немного.
— Ганнибал будет рад тебя видеть. Он найдет твоим талантам достойное применение.
Федор встал, слегка поморщившись, — в боку вдруг резко кольнуло, напомнив о ранении, — но, перехватив взгляд Атарбала, выпрямился. С этого момента о ранениях можно было забыть. Начинался новый этап войны, который мог потребовать от Федора всех его сил.

Чем дальше они уходили от побережья, тем выше казались Чайке горы Киликии. Он вспомнил о том, что в центральной части этих земель горы поднимались еще выше, а значит, скифам и македонцам приходилось не сладко. Впрочем, и те, и другие были хорошими воинами и не раз попадали в тяжелые ситуации. Справятся и на этот раз. Тем более, что владевшие этими землями еще в глубокой древности персы озаботились строительством отличных дорог сквозь горы, чтобы хоть как-то сократить дальность сообщения в своей бесконечной державе. «Эти дороги помогли Александру Македонскому захватить владения персов, — подумал Федор, покачиваясь в седле, — а теперь, по иронии судьбы, помогут нам отобрать эти земли у греков. А заодно и освободить свою историческую родину. Хватит ей жить под пятой завоевателей. Карфаген уже достаточно окреп, чтобы править миром».
— Неплохой пейзаж, да, командир? — поддержал его размышления начальник скифского контингента в лице дюжины бородатых воинов, качавшийся в седле неподалеку от Федора, — по таким местам даже мой царь может пробираться… чуть дольше, чем обычно. Так что я пока с тобой повоюю, здесь его подожду. Надеюсь, он простит, что я так долго не давал о себе знать.
— Конечно простит, — усмехнулся Федор, разглядывая маячивший впереди перевал, — особенно после того, как я расскажу ему о твоих подвигах в Греции. А к тому моменту, как он доберется сюда, ты успеешь совершить еще массу подвигов.
Преодолев по полудню последний перевал, небольшой отряд, состоявший из Федора со скифами и полусотни нумидийцев, устремился вниз. Конечно этой дороге было далеко до вымощенных отполированным камнем почтовых трактов персов, но и по ней можно было ездить и даже перевозить грузы, а это в условиях горных пейзажей Киликии, сменявшихся небольшими равнинами, было главным. На дороге, соединявшей место высадки Ганнибала с его новым лагерем, постоянно происходило какое-то движение. Чайка со спутниками периодически обгоняли подводы со снаряжением, провиантом и оружием, двигавшиеся сейчас только от берега вглубь страны. Им на встречу иногда попадались конные разъезды нумидийцев или тяжеловооруженной конницы, не проявлявшие к ним особого интереса.
— Сдается мне, что Атарбал не шутил, — заметил Федор, когда они обогнали очередной караван из двух десятков груженых телег в сопровождении сотни пехотинцев, — очень скоро произойдет генеральное сражение с Антиохом.
— Похоже на то, — кивнул Леха.
— Как бы не опоздать, — подумал вслух Федор, погоняя коня.
— Успеем, — ответил Ларин и вдруг вскинул руку, — смотри, а это что?
Они обогнули большую скалу, и неожиданно вдали показался город, окруженный крепостной стеной. Он стоял у подножия гор на высоком берегу реки, искрившейся на солнце, словно хрустальная змея. А напротив него, на другом берегу обосновался огромный походный лагерь. Отсюда с перевала было видно как по обе стороны не слишком широкой, но достаточно бурной реки дефилируют разъезды всадников, наблюдавшие друг за другом. Река была извилистой и огибала широким полукругом лагерь армии Ганнибала, вокруг которого, как, впрочем, и вокруг города, было заметно перемещение большого количества войск.
— А это, брат Леха, и есть Селевкия, — решил Федор, оценив ситуацию, — больше здесь быть нечему. И сдается мне, что Ганнибал уже начал подготовку к битве.
— С чего ты взял? — удивился Леха, — пока не вижу признаков сражения.
— А это я вон про те мостки, что протянулись от лагеря на полреки, — указал Федор Чайка на едва заметные отсюда сооружения, возводимые инженерными частями, — не просто же так их строят. Аккурат сегодня ночью и закончат.
— Да ты глазастый, командир, — усмехнулся Леха, — закончат, если этот Антиох их проворонит. Но лично я в этом что-то сомневаюсь.
— Поживем увидим, — не стал спорить Федор.
Спустя еще час скачки по горной дороге, петлявшей меж отрогов, они оказались в лагере. И Федор как и был, в пыльных доспехах, поспешил явиться к Ганнибалу. Леха последовал за ним. Новый тиран, которому теперь принадлежало почти полмира, преспокойно сидел в своем шатре на походной скамье, пусть и укрытой расшитым золотом покрывалом, рассматривая карту. Узнав, кто прибыл к нему с докладом, приказал немедленно пропустить.
— Рад видеть тебя живым и невредимым, Чайка, — шагнул тиран навстречу своему верному помощнику, даже обняв его, — давно я тебя поджидаю. Уже думал, придется начинать это сражение без тебя.
Ганнибал был в своей черной с золотой кирасе, в которой Чайка видел его не раз. У тирана были конечно и другие, не менее богатые доспехи, но эту кирасу он особенно любил: не единожды она спасала ему жизнь и носила на себе много памятных отметин от клинков и даже осколков ядер. То, что в этот раз Ганнибал опять надел ее, говорило о многом. Битва предстояла важная.
— Атарбал сообщил тебе последние новости? — поднял бровь Великий Карфагенянин, указав гостям на свободные скамьи у стола, щедро уставленного яствами, хотя тиран был в шатре в полном одиночестве.
— Он сказал, что грядет великая битва, — подтвердил Федор, присаживаясь, и пристраивая поудобнее ножны фалькаты, — и что мы начнем ее, не дожидаясь подхода союзников.
— Скифская конница пришлась бы нам очень кстати, — проговорил Ганнибал, скользнув взглядом по бородатому лицу спутника Федора и его доспехам, выдававшим в нем скифа, — у Антиоха конницы больше. Но нельзя упускать момент. Разведка сообщила мне, что к нему тоже движутся подкрепления из глубинных районов империи. Из сирийской Антиохи, а также из Каппадокии, идут два больших отряда пехоты и конницы. Они будут здесь раньше, чем мои союзники. И если они соединятся с войском Антиоха, то выиграть битву станет вдвое сложнее. Поэтому ждать нельзя.
Ганнибал взглядом разрешил уставшим с дороги путникам угощаться и те с радостью наполнили кратеры вином. Сам же он сделал вид, что сыт, не притронувшись к закускам.
— Антиох надеется, что мы будет тянуть до подхода своих союзников, но на рассвете мы начнем переправу, — произнес он.
— Я видел с перевала мосты, что строят у лагеря, — поддержал разговор Чайка, закинув в рот несколько засахаренных кусочков дыни, — переправа начнется прямо здесь?
— Конечно нет, — усмехнулся Ганнибал, — здешний брод еще можно использовать для конницы, но для пехоты он не подойдет. Да и слонов нельзя переправлять под самым носом у врага, который может перебить много животных во время переправы.
— Я слышал, что у Антиоха слонов вдвое больше? — заметил вскользь Чайка, допив вино.
— Это так, — не стал темнить Ганнибал, — поэтому каждый слон мне в этой битве дороже обычного. Они будут переправляться гораздо выше по течению, там нумидийцы разведали хороший брод и большое поле, примыкающее к вражескому берегу. Там удобнее выходить на сушу и сразу атаковать. Там мы и начнем.
— А что делать мне? — осторожно осведомился Федор.
— Я видел выучку твоих слонов, — начал издалека Ганнибал, слегка прищурившись, — она великолепна. Мазик достоин награды. Да и вся твоя армия хорошо обучена, не зря же она захватила мне Спарту.
Ганнибал сделал паузу и закончил сообщение.
— В этом сражении ты будешь командовать своей армией, которую я пополнил свежими силами. Она пойдет в авангарде наступления и, если противник встретит нас во всеоружии на другом берегу, будет располагаться на правом фланге моих войск. Рядом с испанской конницей.
Он посмотрел прямо в глаза Федору и добавил, понизив голос.
— Я рассчитываю на нее, Чайка.

Глава шестнадцатая
«Антиох Третий»

Ганнибал задумал сразу две ложные переправы, для того чтобы отвлечь внимание Антиоха от главной. Той, где переправлялась ударная армия Федора Чайки. С рассветом по только что построенным мосткам на другой берег отправилась легкая пехота. Но ее, конечно, уже ждали конные разъезды греков и огромная фаланга, выстроившаяся напротив переправы на вершине холма. Фалангиты перекрывали главную дорогу к городу, что шла вдоль реки. Чуть выше по течению переправились нумидийцы и присоединились к пехотинцам, которых контратаковавшие греки вскоре почти сбросили обратно в воду. Нумидийская конница атаковала греческую, но в открытом бою этот удар не имел большой силы. Греки были вооружены тяжелее. Зато нумидийцы передвигались быстрее и даже смогли побеспокоить фалангу своими маневрами. Они несколько раз пронеслись мимо строя пеших греков, осыпая их градом стрел и дротиков, издавая вопли и крики. Одному из отрядов даже удалось напугать слонов, стоявших в центре строя, заставив погонщиков поволноваться. Два слона попытались развернуться и напасть на своих, но их быстро утихомирили.
— Это даже лучше, чем я рассчитывал, — произнес Ганнибал, наблюдавший из лагеря за отвлекающим маневром, — Антиох не глуп. Чтобы он поверил в наступление, придется рискнуть африканцами.
Он подозвал к себе командира пехотинцев и приказал.
— Пока греки окончательно не отбросили нумидийцев и легкую пехоту, ты возьмешь три хилиархии и ударишь по фаланге. Будешь терзать их до моего подхода, а если дело обернется плохо, то отойдешь в лагерь, подняв мосты. Когда мы ударим, ты вновь присоединишься к наступлению.
Командир пехотинцев, на котором теперь держался весь отвлекающий маневр и лагерь, кивнул. А Ганнибал бросил взгляд вдаль, где у подножия гор петляла еще одна дорога, ведущая прямо в Селевкию. Именно по ней, прорвав заслоны, можно было пробиться к воротам города, обойдя главные силы, выстроенные на берегу, и окружить их. «Все это случится, если Антиох поверит в удар из лагеря, — забираясь на коня, подумал Ганнибал, принесший накануне большие жертвы богам во имя победы, — однако нельзя медлить. Нам пора».
С небольшим отрядом воинов, чтобы не привлекать внимания наблюдателей, он покинул лагерь.

Когда настал назначенный час, Федор махнул рукой и боевые слоны вступили в воду. Вся его армия за ночь была сосредоточена на правом берегу реки и укрыта в лощине между скал. Он прибыл сюда незадолго до рассвета, но не переходил водную преграду ночью, хотя знал брод прекрасно. Все должно было случиться в свое время. И враг, разъезды которого накануне заметили на противоположном берегу разведчики, не должен был ожидать появления больших сил карфагенян. А когда их обнаружат, будет уже слишком поздно.
План должен был сработать. И все же с утра что-то беспокоило Чайку, ведь Антиох Третий не был плохим военачальником и неплохо знал принадлежавшие ему земли. Поэтому, когда армия Федора беспрепятственно переправилась на другой берег, он слегка удивился, списав это на прозорливость Ганнибала, который сам должен был прибыть вскоре к месту главных событий. Однако по мере продвижения вглубь вражеской территории, его опасения подтвердились. Когда армия Чайки почти миновала каменистое плато и оказалась у подножия гор, Федор заметил большой отряд, вернее армию, разворачивавшую строй. Судя по облаку неосевшей пыли, они только что прибыли и перегородили ущелье, по которому шла дорога. На первый взгляд здесь было тысяч пять пехотинцев и крупный отряд всадников, в котором насчитывалось, однако, не больше пятисот копий. Слонов не было. По сравнению с общими силами соперников это был самый натуральный заградотряд.
— Спешили, чтобы помешать нам переправиться, но не успели, — констатировал Федор, придержав коня, — значит, нас все же заметили, Антиох разгадал хитрость, но слишком поздно. Впрочем, я и не рассчитывал на теплый прием.
— Будем атаковать? — предположил Кумах, сидевший рядом в седле, — или подождем Ганнибала?
— Атаковать, — без колебаний решил Федор, — Ганнибал доверил мне это дело, и я не подведу его. Пусть он прибудет уже к нашей первой победе.
Армию Чайки сопровождал осадный обоз с артиллерией, который находился в хвосте колонны, но Федор решил не использовать полевые баллисты и катапульты, а обойтись без них, одними пехотинцами. Африканцы были его главной ударной силой, не считая слонов.
Захватив переправу, Федор уже обеспечил беспрепятственное продвижение основных сил Ганнибала в виде испанской конницы, африканской и кельтской пехоты, а также слонов, спрятанных той же ночью в глубоких ущельях на полпути между лагерем и переправой. Они должны были прибыть сразу же, получив известие об удачном начале атаки, и они его уже получили — Чайка отправил гонца с посланием, едва закрепившись на вражеском берегу. Однако Федор рассчитывал справиться собственными силами. Его армия превосходил заградотряд Антиоха в несколько раз. Конечно они успели блокировать ущелье, перегородив его строем гоплитов, но Чайка собирался выбить их оттуда одним мощным ударом, как пробку из бутылки. Ущелье к тому же было довольно широким для действий конницы.
— Всех слонов вперед, — приказал Федор, прикинув возможность прорыва, — за ней пустить в бой сразу четыре хилиархии африканцев. Время дорого. Коннице ждать сигнала.
У Федора была почти тысяча тяжеловооруженных всадников, но он решил пока поберечь конницу для решающего сражения, растоптав пехотинцев врага слонами. Они для этого подходили больше всего. Да и никаких «противотанковых» заградительных линий и колючей проволоки Чайка здесь не увидел. К счастью для слонов место для боя было выбрано случайно.
Двадцать массивных животных, подгоняемые погонщиками, выстроились в несколько рядов по всей долине, отгороженной от берега и основной дороги грядой каменистых холмов, и устремились на врага. Несмотря на то что передвигались они по каменистому плато довольно быстро, движения огромных животных казались почти плавными. Эти боевые машины плыли сквозь облако поднимаемой пыли, и очень скоро это облако достигло блестевших щитами передних шеренг Антиоха.
Со своего наблюдательного пункта, устроенного на невысоком холме, где он расположился в окружении Ларина, Кумаха, Бейды и нескольких ординарцев, было отлично видно, как облако пыли накрыло греческих гоплитов с головой и почти не видно, что же там теперь происходит, внутри этого облака, куда массивные животные вплывали одно за другим. Десятки греческих копий чертили небо, пытаясь поразить погонщиков и слонов. Но лишь звон оружия и отдаленные крики доносились до слуха Чайки, сквозь топот сотен ног африканских пехотинцев, маршировавших вслед за слонами. Мимо него, одна за другой, прошли три хилиархии, первая из которых уже обрушилась на вражеский строй.
— Ну пошло дело, — заметил Леха, приложив ладонь ко лбу и оглянувшись на Федора.
— Пошло, — согласился Федор и в разрывах пыли разглядел, как многочисленные слоны бивнями крушат и разбрасывают в стороны солдат врага, — а сейчас еще быстрее пойдет. Вот пехотинцы Кумаха соберутся все вместе и тогда…
Однако противник, ошеломленный таким мощным наступлением, начал приходить в себя и попытался огрызаться. На левом фланге из-за пыли неожиданно показалась конница Антиоха и попыталась обойти пехоту, ударив ей в тыл. Первый молниеносный удар Федор прозевал, и от мечей катафрактариев успело погибнуть множество его солдат. Наступление там забуксовало, а вскоре греки действительно прорвались в тыл и оказались вблизи наблюдательного пункта прежде, чем Чайка направил к месту прорыва своих всадников.
— Конницу в дело! — коротко бросил он командиру испанцев, указав на прорвавшихся катафрактариев, которые гарцевали на своих конях буквально в паре сотен метров, атакуя пехоту на марше, — отбросить противника с левого фланга.
А когда тот ускакал, вновь осмотрел поле боя, в эпицентре которого бушевала пылевая буря и, произнес:
— Некогда нам тут задерживаться. Нас Селевкия ждет.
Ответный удар конницы был стремительным. Испанцы атаковали рассеявшихся по полю битвы греков одной мощной колонной, опрокинули и, несмотря на ожесточенное сопротивление, истребили больше половины. А тех, кто выжил, погнали к своим позициям через левый фланг. Пройдя той же дорогой, какой сюда явились греки, преследуя отступавшего врага, испанцы проскочили вдоль гор, спрятавшись за пылевой бурей, и на плечах противника прорвались к нему в тыл.
— Эх, мне бы сюда хоть пару сотен скифов, — пожаловался Леха, с завистью глядя на атаку тяжелой испанской конницы, — я бы им помог разобраться с этими греками.
— Они и так уже разобрались, — посочувствовал Федор, глядя как клинки, шлемы с плюмажами и кирасы испанцев сверкают уже позади полуразваленного строя гоплитов, — но потерпи, брат, у Антиоха солдат много. Больше нашего. Хватит и на твою долю.
— Что же он сюда так мало прислал? — удивился Леха, с трудом отрывая взгляд от конного сражения и переводя его на друга.
— Просто не успел, — пожал плечами Федор, — похоже, отвлекающий маневр Ганнибала сделал свое дело, и все основные части сейчас стоят у города в ожидании атаки из лагеря.
— Но этих-то сюда кто-то прислал, — резонно заметил Леха, вновь устремляя взор вперед.
— Это верно, — не стал отрицать Федор, неловко повернувшись в седле, отчего заныла его потревоженная рана, — но этот кто-то нас слишком поздно заметил. Да и не знает еще, сколько здесь будет солдат на самом деле. Ведь видел он только нас.
Заинтригованный Ларин, не знавший о последних указаниях тирана, опять повернулся к Федору в надежде на продолжение.
— Скоро здесь будет Ганнибал с новыми силами, и тогда мы встряхнем этого Антиоха как следует, — охотно пояснил ему друг, слегка поморщившись от боли в боку, вскоре отступившей. — Но для начала нам нужно расчистить дорогу и действовать очень быстро. Если Антиох успеет перестроить свою оборону и перекрыть вторую дорогу к городу, то наше наступление может забуксовать. А этого не должно произойти. Весь расчет сделан на быстрый удар.
— Тогда эти греки свое дело сделали, — ответил Леха, — задержали нас.
— Они уже почти разбиты, — не согласился с ним Федор, пристально вглядываясь в происходящее на поле битвы, — еще немного и путь на Селевкию будет свободен. А к быстрым марш-броскам нам не привыкать.
Сражение пехотных частей было уже в самом разгаре, слоны разметали в клочья весь центр обороны гоплитов и, проделав колоссальные бреши во флангах, продолжали уничтожать пехоту врага. Грекам удалось убить двух животных, туши которых были видны посреди массы сражавшихся солдат. Пехотинцы Кумаха, несмотря на ожесточенное сопротивление греков, вошли в прорыв, рассекая строй фаланги, и вскоре оборона греков начала трещать по швам. Прорыв испанцев довершил разгром. В тылу противника теперь хозяйничала конница Чайки, нанося разящие удары и подминая под себя последние островки обороны гоплитов.
Первыми в сторону Селевкии устремились остатки конницы греков. Следом за ними побежали разрозненные отряды пехотинцев из разбитой фаланги, которых преследовали испанцы и добили всех, не дав им добраться до ближайшего перевала. Несмотря на это, в долине еще оставалось несколько отрядов, выстроившихся в каре и отбивавших атаки со всех сторон. На предложения сдаться они отвечали отказом.
— Они что, думают дождаться помощи? — вслух подумал Федор, проезжая мимо в сторону перевала, на котором уже хозяйничали его солдаты.
— Нескольким всадникам удалось уйти, — заметил на это Леха, — может они приведут помощь.
— Это уже неважно, — как-то отстраненно ответил Федор, обернувшись назад. — Ганнибал прибыл. А значит, наступление будет еще более стремительным, чем я ожидал. Но на всякий случай мы поставим несколько баллист на перевале.
Обернувшись назад, подобно другу, Леха заметил огромную колонну пехоты, которая появилась со стороны реки и шла, блестя на солнце наконечниками копий. Справа и слева от нее перемещалась масса конницы, там были как испанцы, так и нумидийцы. А чуть позади, где стена пыли закрыла ущелье, шествовало целое стадо боевых слонов.
Марш к Селевкии действительно оказался быстрым, но главная ударная сила — слоны — все же не могли передвигаться так, как кони. Поэтому Чайка получил приказ занять подступы к городу с конницей и пехотой и атаковать порядки противника сходу, не дав быстро сменить позицию. А слоны и остальная армия тем временем должны были подтянуться.
— Выступай вперед, — приказал Ганнибал, — первый удар мы нанесли своевременно, теперь надо закрепить успех и не дать Антиоху опомниться, даже если он уже и разгадал наш маневр.
Когда Чайка прибыл к стенам города, на берегу все еще кипел бой — пехотинцы из лагеря предпринимали одну атаку за другой, а нумидийцы накатывались волнами и тут же отступали. Но атаки были слабыми, и Антиоха это уже не вводило в заблуждение. Беглецы, похоже, побывали здесь с известием о наступлении второй армии. Поэтому когда Чайка выехал на дальний конец плоскогорья, на котором стояла Селевкия, то заметил перегруппировку войск Антиоха. Колонны пехоты, и даже слоны, уже потянулись ко второй дороге, чтобы усилить стоявшие там кордоны. До появления опасности эту дорогу прикрывало по данным разведки не больше двух тысяч пехотинцев. Теперь же туда устремилась почти вся армия Антиоха, выстроенная до того на берегу. Впрочем, она должна была вновь стать грозной силой только после того, как закончит все перестроения на новой позиции, а пока представляла собой неплохую, хоть и трудную, мишень.
— Скачи назад, пусть как можно быстрее подтащат сюда баллисты! — приказал Федор, обернувшись к одному из ординарцев.
Он жестом подозвал к себе командира испанцев. А когда всадник в блестящем шлеме с белым плюмажем появился перед ним, сдержав породистого скакуна, приказал.
— Бери всех людей и атакуй пехоту на марше. Если вмешается конница, то и ее. Выбора у нас нет, нужно как можно дольше задержать перемещения противника.
Почти то же самое он приказал командиру нумидийцев, нацелив их только на пехоту. Испанских всадников у Федора было чуть меньше тысячи и четыре сотни нумидийцев.
— А вы пока останетесь здесь, — приказал он кельтским всадникам, — пехота мне тоже понадобится до подхода основных сил.
Легковооруженные кельты везли по два человека на лошади. После того как «пассажиры» спешились у Федора оказалось еще триста всадников и триста пехотинцев. Вскоре должны были прибыть его главные пехотные силы, которые под руководством Кумаха почти бегом преодолевали расстояние от перевала до города, составлявшее километров десять. А также и артиллеристы.
Облюбовав себе небольшую скалу, возвышавшуюся над дорогой, Федор расставил вокруг нее кельтов, преградив путь врагу на случай неожиданного прорыва, спешился и стал наблюдать за атакой испанцев. Удар испанских всадников оказался мощным и был нанесен в самое нужное время. Опоздай Федор хотя бы на час и греки смогли бы достичь дороги и закончить свои перестроения. Но они не успели.
Испанцы пересекли холмистое пространство у дороги и выскочили на поле, атаковав длинный строй гоплитов, маршировавших от реки в сторону гор. Столь быстрое появление противника ошеломило греков. Антиох, судя по всему, знал о том, что воины Ганнибала переправились у самого дальнего брода и разбили его передовой отряд, но не предполагал, что они появятся здесь так быстро.
Конница Чайки обрушилась на гоплитов, едва успевших развернуться и сомкнуть строй. Они наступали двумя отрядами. В одном было пятьсот человек, и он нанес удар в самый центр колонны, рассекая ее надвое. Второй отряд испанцев, меньше числом, нанес удар в голову колонны, чтобы остановить продвижение греков, преградив путь всей армии, и отсечь от нее тех, кто уже был на дороге. Нумидийцам же достались хвост колонны пехотинцев и слоны, перемещавшиеся позади строя.
Атакованная в трех местах колонна противника остановилась и развернулась, заняв оборону. И, несмотря на то, что общая численность противника превосходила атаковавший их отряд в несколько раз, первая победа была одержана.
— Они остановились! — едва не вскричал от восторга Федор, заметив, как отреагировали греки на внезапное нападение, — остановились, не дойдя до места!
— Их больше, — спокойно заметил Леха, — но за нами преимущество внезапности. Мы атаковали их на марше и если продержать их на этом невыгодном месте до подхода основных сил… то, все может получиться.
Первый отряд испанцев, атаковавших колонну, с боем пробился сквозь строй и, окружив пехоту начал ее истребление. Это давалось нелегко, на сей раз греки бились еще лучше. Сомкнув щиты, они отбили одну за другой три атаки, но конница продолжала наседать, до тех пор, пока со стороны городских ворот не появились греческие катафрактарии. Их было человек восемьсот, но к тому моменту как они появились на поле битвы, часть авангарда греческой пехоты была уже уничтожена.
После их появления головному отряду испанцев пришлось ослабить нажим на пехоту и переключиться на конное сражение с воинами Антиоха Третьего. Две лавины тяжеловооруженных воинов сшиблись с лязгом и грохотом щитов. Но продвижение пехоты было остановлено. Второй отряд испанцев рубился с греками в самой середине их помятых и разрозненных порядков, но гоплиты все быстрее приходили в себя. Они забрасывали всадников дротиками и вскоре сумели выжать половину из них обратно в поле, заполнив прорыв своими телами и разделив конный отряд надвое. Те, кто сражался в глубине позиций, оказались в окружении и вскоре были уничтожены соединением подоспевших из города катафрактариев.
— Черт побери, — выругался Федор, — если так дальше пойдет, то я долго не продержусь. И все-таки они молодцы.
— Конечно, — подтвердил Леха, знавший толк в конных сражениях, — пехота Антиоха стоит на месте, да и всадники несут большие потери. А бой идет не там где им нужно.
— Это верно, — не стал спорить Федор, оглядываясь на горы, — и все же время работает против нас. Если сейчас не подойдут мои подкрепления и армия Ганнибала, то мы можем не успеть. У Антиоха просто больше сил.
Словно в ответ на его слова, греки совместными усилиями пехоты и конницы окончательно истребили второй отряд испанцев и попытались вновь двинуться веред, где на их пути еще находилась цепочка из воинов-испанцев, бившихся на два фронта.
Однако в этот момент неожиданно «сработали» нумидийцы. До сих пор их атаки на хвост колонны были не особенно успешны, но все-таки они тоже тормозили продвижение врага, вынужденного защищаться, вместо того чтобы идти вперед. Более того, прибившись благодаря своей скорости между двумя отрядами греков, они атаковали стадо слонов и поразили нескольких животных своими дротиками. Черные тела и белые туники нумидийцев, мелькавшие между слонами, были отлично видны Федору даже с его отдаленного наблюдательного пункта.
— Ты смотри, что творят! — с восхищением воскликнул он, — так они заставят и слонов впасть в бешенство.
И действительно, один подраненный слон вдруг развернулся и бросился напролом сквозь собственную пехоту, топча обезумевших от страха гоплитов. Вскоре и второй последовал за ним, ударив ближних к нему солдат исполинскими бивнями. Движение пехоты вновь остановилось. Вдоволь помахав бивнями и протоптав себе две широких просеки по людским телам, оба слона вырвались в поле и устремились к берегу реки.
— А жаль, — заметил на это Федор, — слишком быстро ушли.
Греки вновь возобновили движение, заставив испанский отряд, потерявший уже больше половины своих людей отходить в сторону дороги. Нумидийцы предприняли еще одно нападение на слонов, но были отбиты на подходе греческой конницей, выстроившейся вокруг слонов плотным кольцом. И хотя для греков это тоже было опасно, еще опаснее было позволить нумидийцам повторить свой успех.
— Два слона хорошо, — вздохнул Федор, — но их у Антиоха почти полторы сотни. Ладно, хоть пехоту потоптали. И то помощь.
В тот момент, когда командир испанцев явно стал подумывать об отступлении — и Федор его за это не винил, тот сделал все, что смог, — из лагеря началась новая атака пехотинцев. Две хилиархии вновь показались на берегу и ударили в тыл возобновившей движение колонне.
— А командир лагеря свою задачу знает, — похвалил его Леха, — глядишь, и дотянем до подмоги.
Федор же обернулся назад и понял, что боги услышали его молитвы. По дороге пылила пехота Кумаха.
— Немедленно в бой! — приказал Федор, когда командир африканцев поравнялся с ним, — атаковать отряд греков на дороге, разбить его и отсечь от города!
Кумах кивнул и, не останавливаясь, провел солдат мимо наблюдательного пункта к Селевкии. Вскоре он достиг указанного Чайкой места и обрушил всю свою мощь на двухтысячное охранение, которое до сих пор не получило помощи. Впрочем, конные испанцы отступили к позициям баллистариев, не в силах больше сдерживать натиск греков. А к воинам Кумаха направилась основная колонна греческих гоплитов и слоны, изредка терзаемые нумидийцами, которые погибли еще не все и не оставляли попыток нанести урон противнику.
Кумах едва успел разбить отряд на дороге и занять ее, как на него обрушился удар греков. Однако на этот раз им противостояло уже почти семь тысяч человек и победить их было не так просто. Но Федора больше всего беспокоили даже не гоплиты, а сотня слонов, медленно возобновивших движение вслед за колонной.
Он вновь обернулся на дорогу, по которой подходил его артиллерийский обоз, и увидел как за ним с небольшим отрывом, маршировали основные силы Ганнибала. Пехота, конница и, главное, масса боевых слонов.
— Представляю, что тут начнется, когда они подойдут, — предвосхитил его мысль Леха.
— Даже не представляешь, — усмехнулся Федор, — я давно воюю на местных югах, но сам еще ни разу не видел, как бьются сотни слонов.
— Похоже, скоро увидишь, — успокоил его Леха и подмигнул, словно речь шла о веселом развлечении, а не о кровавой бойне, в которой уже погибло несколько тысяч человек, а должно было погибнуть еще больше. Бой за Селевкию обещал стать самым грандиозным сражением, в котором Федор пока успел принять участие. Даже захват Спарты уже начал стираться из памяти. А всему виной действительно были слоны.
— Выдвигайся вперед на пару стадий и установи все орудия в линию под углом к дороге, — приказал Федор подошедшему вскоре запыхавшемуся начальнику артиллерийского обоза, с лица которого пот тек в три ручья.
Тот остановился, чтобы отдышаться, и не прерывал Чайку, который продолжал.
— У тебя две задачи: начать обстрел пехотинцев с фланга — орудия оттуда уже достанут до греков — и отбить возможные атаки противника.
— Понял, — кивнул головой смуглолицый Бейда, вытирая пот, — но если греки бросятся на меня, кто будет охранять орудия от конницы и гоплитов?
— Оставлю тебе пока вот этих, — Федор кивнул на пеших кельтов, — триста человек. Больше не могу. Конных возьму с собой, а скоро Ганнибал подойдет. Вот до его подхода ты и должен продержать дорогу.
Бейда опять кивнул, на этот раз молча. А Федор взобрался в седло, натянув поводья.
— Ты куда это собрался, командир? — остановил его вопросом Леха.
— Моя армия вон там бьется с противником, — вскинув руку, пояснил Федор, устраиваясь в седле поудобнее, — свою задачу на первом этапе мы выполнили, Ганнибал на подходе. А где должен быть командир?
— Ясное дело где — впереди, — ответил Ларин, ухмыльнувшись.
— Вот именно, — подтвердил Федор, поправляя ножны фалькаты и перекидывая за спину круглый щит, притороченный у седла. — Пора и мечом поработать, пока до слонов не дошло.
— Ну тогда я с тобой, — заявил Леха, быстро вскакивая в седло, — где наша не пропадала, верно?
Отряд кельтов, обогнав артиллерийский обоз, быстро проскакал по дороге до места сражения и вскоре Федор и Ларин уже были в голове колонны, ставшей в одночасье левым флангом, где сражался Кумах. Командир африканцев был уже ранен в плечо копьем и рядом с ним колдовал походный лекарь.
— Ну как дела? — поинтересовался Федор, спешившись рядом.
Он держал в руке фалькату, прикрываясь щитом. От пролетавших в воздухе стрел и дротиков было тесно.
— Захватили и держим дорогу, — отрапортовал Кумах, из раненного плеча которого текла кровь. Лекарь пытался ее остановить, однако Кумах быстро терял силы.
— Мы отбили первый натиск гоплитов и две конные атаки, — пробормотал Кумах слабеющим голосом, — простоим, сколько нужно, если только… на нас не пустят слонов.
Он был бледен, но еще держался. «Надолго его не хватит, — решил Федор, — я прибыл вовремя».
— Ты ранен, Кумах, — сказал он, словно только что заметил это, — тебя отнесут в тыл. Ты хорошо повоевал, а дальше я справлюсь сам.
— Я еще могу держать клинок, — Кумах попытался встать, но Федор остановил его взглядом.
— Ты храбрый боец, но солдат у меня хватит, а хороших командиров не так много, — заявил он, — так что ты отправишься в тыл. Война только началась.
Кумах нехотя подчинился. А когда его уложили на сделанные из копий носилки, даже потерял сознание. Но расстраиваться по этому поводу Федору было некогда. Когда с фланга заработали баллисты его осадного обоза, причесывая порядки гоплитов, греки просто озверели. Они бросились на линию обороны Чайки с таким остервенением, что Федору показалось, будто он главный враг Антиоха, а вовсе не Ганнибал или Филипп. На его небольшую армию, от которой осталось не больше пяти тысяч сейчас наступало не меньше двадцати. И неизвестно, сколько еще было в городе, из ворот которого показался еще один отряд конницы, направившийся к месту событий. К счастью орудия Бейды били вполне ощутимо, и гоплиты слегка выгнули свой строй, пытаясь обойти армию Чайки, чтобы отрезать ее от города, подступы к которому пока были открыты. Будь у Федра такой приказ, он мог бы даже атаковать ворота, но это было бессмысленно. Большая часть армии Антиоха Третьего, если не вся, находилась сейчас в поле и нужно было уничтожить именно ее.
Армия эта, расправившись с атакой из лагеря, и задержанная ударами Федора Чайки, была уже здесь. Ее командир, конечно, видел приближение главных сил Ганнибала, но удобная высокая позиция на холмистой дороге была все еще занята, и он вынужден был ждать, остановив свои войска в небольшой низине, которая лежала между Чайкой и городом. Часть гоплитов и катафрактарии не прекращали попыток сбросить Федора, но он стоял как скала, хотя силы его таяли. За час количество бойцов армии Федора уменьшилось вдвое. Тем временем командир селевкидов понял, что если не отдать приказ построить фалангу немедленно, то солдаты Ганнибала атакуют его разрозненнее части и совершенно точно выиграют бой. И он отдал такой приказ. Вскоре под холмом, неподалеку от Чайки, возникла новая фаланга огромных размеров. Передние ряды ее уже выстроились, выставив длинные копья, а задние еще продолжали перестроения. В ней было не меньше пятнадцати тысяч пехотинцев[229].
— Черт, — выругался Леха, — они все же построились. Вернее почти. Еще немного и нам будет трудновато их взять.
— Интересно, где сейчас сам Антиох? — подумал вслух Федор. Наблюдая за перестроениями противника, он находился позади первой линии обороны, вместе с резервом в пятьсот бойцов, и получал доклады от остальных командиров, — наверное, вон там, с конницей. А где кстати мои всадники?
Селевкидская конница группировалась слева от фаланги, позабыв про Федора, а вскоре прекратились и атаки гоплитов, которые стали отходить к новым позициям. В это же время Чайка заметил человек триста испанцев — все, что осталось от его отряда, — которые, проскакав за позициями артиллеристов, устремились к нему на помощь. Рядом обретались триста конных кельтов в ожидании приказа вступить в бой.
— Надо атаковать, командир, — выдохнул Ларин, который успел помахать мечом перед самым затишьем, убив пятерых гоплитов.
Трупы греков и пехотинцев Чайки усеяли все вокруг, образовав настоящие стены из мертвецов.
— Надо, — Федор нервно кивнул и поправил шлем, — но уже поздно. Позицию мы заняли удачную. И продержались долго, но… все равно не успели. Хотя Ганнибал с конницей уже здесь, а фаланга еще не до конца построилась…
Видя приближение по левому флангу мощного отряда конницы, которую вел наверняка сам Ганнибал, Федор приободрился. Скоро сам тиран будет здесь. Скоро. Но и воины Антиоха это знают. На счету каждая минута. И Чайка отлично понимал, что шанс у него невелик и эта атака будет почти безнадежной. Он знал также, что сделал все, что смог, перебил массу врагов, задержал, лишил нормальной позиции… и все же завершенную фалангу сбить с места будет трудно. Даже с неудачной позиции.
— А впрочем, что тут думать, — решился он, вскинув фалькату, — атакуем фалангу.
Построив своих людей, Федор приказал испанской коннице прикрывать их справа, где еще находились разрозненные отряды греков, а кельтам выступить слева, и не стал ждать, пока приблизится Ганнибал. На мгновение его взгляд задержался на облаке пыли, которое возникло и приближалось к городу по центру плато, справа от наступавших конных масс. Но долг звал его вперед и он отвернулся, так и не поняв, что это такое.
— За мной, орлы! — крикнул Федор, натянув поводья. — За Карфаген!
И первым устремился вниз по склону, в сторону ощетинившегося длинными сариссами ежа фаланги. От его отряда осталось едва ли две тысячи человек и все они в едином порыве бежали вперед, потрясая фалькатами и щитами. Навстречу им взвились сотни стрел, справа и слева от Чайки падали убитые воины, но он скакал вперед, не замечая ничего кроме строя греков. А когда достиг, бросил своего коня прямо на выставленные копья. Одну сариссу он отвел в сторону щитом, другую мечом, но еще три копья поразили его коня в грудь и бока. К счастью, Федор остался невредим и свалился с лошади на землю. Воспользовавшись тем, что на такой короткой дистанции греки не могут размахивать копьями, он отвел фалькатой нависавшую над ним сариссу в сторону и обрушил свой удар на ближайшего пехотинца, достав его защищенную шлемом голову. Фальката соскользнула, и удар пришелся в шею. Кровь брызнула во все стороны. А Федор вырвал щит из рук стоячего мертвеца и нанес удар соседнему в бок, но даже убив двоих не продвинулся ни на шаг — между бойцами фаланги вообще не было интервалов. Они стояли так плотно, что на самом деле представляли собой живую стену.
— Да сколько же вас тут! — в ярости возопил Федор и вновь бросился в самую гущу греков, не имевших возможности размахивать мечами, и колол и рубил их в одиночку словно бессмертных, тут же оживавших и заполнявших брешь, до тех пор, пока рядом не оказался Леха и еще человек двадцать пехотинцев.
— Держись, брат! — крикнул ему Ларин, тоже быстро ставший пешим, размахивая мечом, — сейчас мы прорубим здесь просеку.
Рядом атаковали конные кельты. Несмотря на мясорубку Федор увидел, как одетые в шкуры рослые воины размахивают двуручными мечами, сокрушая головы селевкидских сариссофоров. Они также быстро лишились коней, как и Леха с Федором. Фалангиты свое дело знали. Но последовавшая вслед за этим атака голых по пояс кельтов на ощетинившуюся копьями фалангу навсегда врезалась Чайке в память. Почти половина атакующих погибла, но остальные сумели прорубить себе дорогу мечами и топорами. Где то рядом бился Летис, которого Федор успел мельком увидеть среди живых на дороге перед атакой фаланги. Справа от Чайки ударила оставшаяся испанская конница, также потеряв едва ли не треть своих людей после первой же атаки. Но испанцам удалось пробить еще одну брешь в построениях армии Антиоха. И все же это был жест отчаяния — атака едва ли трехтысячного отряда на пятнадцатитысячное войско, — и Федор это отлично понимал.
«Где же Ганнибал, — думал он, судорожно работая клинком, и глядя как тают силы его армии, — если он сейчас не ударит, то нам конец. Но это будет славная гибель за Карфаген».
В перерывах между ударами, которыми он щедро одаривал фалангитов, прорубая дорогу к стенам Селевкии, Чайка оборачивался назад и смотрел в поле, пытаясь понять, что там происходит. Наконец он увидел как лавиной приближается огромная масса конницы, во главе которой скакал человек в черной с золотом кирасе.
— Наконец-то, — выдохнул Федор, распарывая клинком очередной панцирь, — успели!
И вдруг он услышал за собой звук трубы, а затем задрожала земля, словно боги забили в свои барабаны. Вслед за этим Чайка с изумлением заметил, как боевые слоны Антиоха Третьего двинулись в атаку наперерез коннице Ганнибала. Не прошло и минуты как десятки огромных животных, затянутых в специальные панцири, заслонили от Федора картину сражения за спиной. Более того, он с ужасом уразумел, что удар этого «тяжелого корпуса» пришелся на оставшихся испанцев и аръегард пехотинцев его собственного отряда. Слоны Антиоха, прошлись по тылам его и без того небольшой армии, раздавив сотни людей и коней.
— Круто дело обернулось, — ответил на его мысли Леха, отбивая удар гоплита, а затем поражая его своим клинком, — мы в окружении, брат Федор.
Отразив щитом удар сариссы из задних рядов, Чайка рубанул стоявшего перед ним гоплита по плечу, заставив выронить оружие, а потом добил ударом по голове, едва не отрубив голову. Бросив короткий взгляд вперед, он заметил, что его оставшиеся солдаты почти пробились сквозь строй фалангитов, — здесь, на этом фланге греков было меньше всего. В момент атаки они еще не успели закончить построение. Удар слонов отрезал авангард Федора от своих. Чайка даже видел, что слоны Антиоха уже достигли позиций его баллистариев и растоптали их так быстро, словно вообще не заметили орудий, бивших по ним прямой наводкой. Положение было невеселое и все же у Чайки еще оставалось почти тысяча африканских пехотинцев, около сотни испанских воинов и почти столько же кельтов, в ярости вращавших своими топорами на левом фланге обреченного на провал наступления. И он решился на еще более отчаянный шаг.
— Назад пути нет, — сплюнул он, — надо пробиться вперед и выйти из низины на холм у городской стены, перекрыв дорогу и подход подкреплений к Антиоху из города. Там мы построимся, и будем стоять до тех пор, пока нас не перебьют или не придет помощь.
— Помирать так с музыкой, — весело кивнул Ларин, насаживая на острие клинка следующего фалангита, попытавшегося поразить его уже достаточно коротким копьем. Это говорило о том, что перед ними последние шеренги сариссофоров. Еще немного и они должны были оказаться на дороге в тылу противника. Если конечно сюда срочно не прибудут какие-нибудь подкрепления Антиоха.
Но Ганнибал со своей армией был уже здесь, и похоже его удар сделал свое дело, сковав все силы противника. Обойдя слонов, конница нанесла удар в самый центр строя фаланги селевкидов и его правый край. Плотность фалангитов там была гораздо большей, но и удар мощнее. Больше Федор пока не мог увидеть, поскольку спустился в низину и сейчас только выбирался из нее. Пробившись с потерями сквозь строй греков, он поднялся наверх и вновь перегородил дорогу на Селевкию, построив остатки своих войск в каре. После прорыва у него остались не больше восьмисот человек, из которых многие были ранены, включая его самого, задетого в левую руку. Уцелело еще человек семьдесят испанцев и полсотни кельтов. Несмотря на колоссальные потери, это была еще вполне боеспособная единица, хотя назвать ее армией Федор уже не мог.
Греки конечно заметили прорыв, но отреагировали не сразу. И Федор, выстраивавший своих израненных солдат на холме вблизи стен Селевкии, вскоре понял почему. Конница Ганнибала нанесла такой мощный удар, что фаланга едва ли не была рассечена надвое, и Антиох боялся прорыва в самом центре своих построений. Этот возможный прорыв был гораздо опаснее прорыва отчаяния Федора, с горсткой солдат оказавшегося за спиной главных сил Селевкидов. Сейчас не он представлял главную опасность на поле боя. И это даже радовало Федора, давая ему время перевести дух и небольшой шанс уцелеть. Он свое дело сделал, и теперь Чайке оставалось только одно, но самое трудное, — выжить в этой мясорубке, которая только набирала обороты.
С холма открывался отличный вид на всю панораму сражения и то, что открылось Чайке, просто захватывало дух. В центре и на дальнем от него фланге, что был ближе к реке, атаковали силы Ганнибала: конница и пехотные массы, ударившие по вспомогательным войскам, прикрывавшим фалангу. К ним также присоединились отряды из лагеря, вновь перешедшие реку по наплавному мосту. Этот удар чудовищной силы заставил центр и дальний фланг Антиоха прогнуться. Но на ближнем к Федору фланге, все обстояло иначе. Здесь в дело пошли тяжелые ударные силы армии Селевкидов — слоны.
— Похоже Антиох пустил в дело всех слонов, что у него были, — кисло заметил Федор себе под нос, разглядывая облако пыли, заслонившее полнеба.
Леха ему не ответил, он тоже не мог оторвать глаз от сражения на ближнем фланге, которое разворачивалось там, где буквально час назад стояла их армия. Растоптав аръегард Чайки и сметя позиции баллист, слоны Антиоха повстречали на своем пути слонов Ганнибала. И вот тут началось настоящее сражение. Битва слонов, которой Чайка действительно еще никогда не видел. Чайка знал, что все слоны, воевавшие в армии Карфагена родом из Африки, а те что «сражались за Антиоха» прибывали сюда из Индии, после того как Александр Македонский убедился в ударной силе этого животного, повстречавшись с ним в своих дальних походах на край земли.
Промелькнувшие в пылу атаки мимо Федора слоны Селевкидов имели более длинные передние ноги и тонкое тело, а также уши не слишком большого размера, тогда как африканские слоны, более привычные его глазу, обладали массивным тяжёлым телом, большой головой на короткой шее и толстыми ногами. Их уши были огромны, а хобот длинным и мускулистым. Вообще африканский слон, на первый взгляд, был больше и тяжелее, а значит — сильнее[230]. Но, в данном случае, за «индийским легионом» Антиоха оставалось численное преимущество. Бивни у представителей обоих континентов были длинные и прочные, способные продырявить кого угодно. Глядя, как две эти армады схлестнулись на поле битвы, Федор возблагодарил богов, что не оказался у них на пути.
Со своего холма он видел, как с башенок на спинах боевых животных велась перестрелка между лучниками, стремившимися поразить погонщиков и самих слонов противника. А когда животные сближались и наносили друг другу удары бивнями, то это походило на битву титанов. Чайка видел, как индийские слоны Антиоха атаковали слонов Ганнибала бивнями, стараясь поразить их в бок и подцепить под брюхо. Африканские слоны отвечали им тем же. Несколько раз Федор видел, как слоны вставали на дыбы, словно кони, и били друг друга копытами, пытаясь свалить противника. Многим это уже удалось. Несколько окровавленных туш лежало посреди поля, а атакующие группы боевых животных вклинивались все дальше в порядки противников с обеих стон. Вскоре все окончательно перемешалось в этой яростной схватке, но план Антиоха был ясен — его слоны пытались атаковать конницу Ганнибала, ударив с фланга. Но им помешали африканские слоны, специально пущенные в дело для отражения этой атаки. Битва шла серьезная, слоны рвали друг друга на части, но кто побеждает было пока не ясно.
Вскоре, однако, Федору пришлось отвлечься. Его атаковал отряд гоплитов, посланный из города специально для уничтожения прорвавшихся пехотинцев врага, по какой-то роковой случайности еще остававшихся в живых. Греков было почти полторы тысячи. Все пешие, поскольку конница Антиоха была брошена для отражения прорыва Ганнибала, который все сильнее теснил фалангу Селевкидов в самом центре. Ситуация же на дальнем фланге все больше начинала походить на победу. Африканские пехотинцы разбили вспомогательные войска Антиоха и захватили главную дорогу к Селевкии, что шла вдоль берега. Более того, отряд пехотинцев Ганнибала при поддержке оставшихся нумидийцев теперь обходил помятую фалангу, пробивался по тылам Антиоха к самым воротам города, на соединение с Чайкой.
— Обе дороги в наших руках! — просиял Федор, отбивая щитом удар греческого гоплита, — если продержимся еще немного, то можем выжить!
— Попробуем, — ответил на это Ларин, схватившийся рядом с другим греком, плясавшим вокруг него танец смерти, — нам бы день простоять. Береги руку, Федя!
Плечо у Чайки и в самом деле побаливало. Вражеский клинок рассек его наплечник и немного поранил мышцу. Кровь уже запеклась, но Чайка то и дело беспокоил рану, поскольку приходилось ворочать щитом, преодолевая боль. Хвала богам, рука еще вполне сносно двигалась. Спустя полчаса непрерывной драки греки были отброшены. Помогли остатки испанских всадников и кельты, отогнавшие их чуть ли не к самым воротам Селевкии. Но Федор, решивший, что вновь сможет немного передохнуть, был вынужден теперь отбивать атаку снизу, где его подпирали сильно помятые фалангиты. Эта битва за высоту стоила его отряду еще двух сотен человек.
— Если через полчаса помощь не подойдет, — подытожил свои наблюдения Ларин, легко раненный в ногу, — то нам хана, брат Федор.
Чайка молча сплюнул на раскаленные от солнца камни под ногами, опустил ненадолго измочаленный щит и осмотрелся. Наступавший от реки отряд африканцев был остановлен на подступах отрядом конницы Селевкидов, несмотря на напор Ганнибала переброшенной из центра в тыл на уничтожение неожиданной угрозы. Но этот маневр оказался роковой ошибкой. Антиох так испугался окружения, что ослабил центр, а Ганнибал, увидев это, утроил свои усилия. После неистового удара его конница пробилась сквозь последние ряды фаланги, разломав ее строй на два неравных куска. Правая большая часть немедленно попала в окружение, которого так боялся Антиох, и подверглась методичному истреблению. Это было сделано испанской конницей и пешими солдатами Карфагена, охватившими ее со стороны берега.
Оставшаяся часть фаланги, фронт которой был даже не тронут битвой, поскольку перед ней наступали слоны, вдруг на глазах Федора рассыпалась на отдельные части, развернулась, и вся эта бесформенная масса начала пятиться назад. То есть вверх по холму, туда, где стоял Федор со своими изможденными пехотинцами. Их было уже не больше пятисот, а несколько десятков бойцов кельтско-испанской конницы можно было почти не брать в расчет. Последние ряды фалангитов развернулись и теперь отступали по направлению к городу, но для Чайки это означало новое наступление. Последнее, которого он мог и не пережить. Федор понимал, что Антиох уже проиграл битву. Хотя у него еще оставалось много войск в поле, но все они были уже разрозненными отрядами. Главную силу Ганнибал сумел рассечь и разбить на части. Полный разгром фаланги Антиоха оставался лишь делом времени, и его индийские слоны, завязшие в битве с африканскими, этому никак не смогли помешать. Как не смогли вовремя остановить главную атаку конницы.
Однако битва еще не кончилась и положение у Федора было просто аховое. Он был зажат между горами и стенами города. Отступать ему было просто некуда, разве что к городским воротам, из которых показался еще один отряд селевкидский концы, поскакавший в центр прорыва. Именно там кружилась конница Ганнибала, развивая наступление.
— Поднять щиты, — скомандовал Чайка, решивший умереть вместе со своей героической армией, но не обращаться в бегство.
Глухой лязг был ему ответом. Пять сотен пехотинцев сомкнули строй, приготовившись принять на себя удар почти семи тысяч человек. И этот удар не заставил себя ждать. Словно морская волна солдаты Антиоха накатились на бойцов Федора, охватили с правого и левого фланга и направились дальше, буквально сдвинув их со своего места и утащив за собой. Нет, финикийцы бились как львы, и гоплиты падали замертво целыми десятками, но сзади их подпирало такое количество греков, которое было не остановить нескольким сотням пусть и отчаянных бойцов. Отбиваясь от града ударов копейщиков, наступавших беспорядочной толпой, Федор вдруг понял, что это не атака, а самое настоящее отступление разбитой армии. Просто ему посчастливилось оказаться на его пути, вот и все. И греки так жаждут прорваться к спасительным стенам Селевкии, что просто унесут его и всех бойцов с собой даже по частям, если понадобится. Или разрубят и растопчут. Но он был против, хотя и вынужден был отступать под напором превосходящего противника.
— Неизвестно, кем лучше быть раздавленными, — крикнул он бившемуся рядом Лехе, — вот этими или слонами.
— Один черт, — весело крикнул Ларин, засаживая под ребро неосторожно раскрывшемуся бородатому гоплиту свой зазубренный затупившийся от непрерывной сечи клинок, — хотя со слоном так весело не поговорить.
Спустя двадцать минут такого боя, Федор вдруг заметил, что над ним нависают стены, а сверху посыпались стрелы. Быстро подняв голову, он увидел, что остатки его отряда бьются у самого рва Селевкии, наполненного водой из реки. А местные лучники уже упражняются в меткости, пытаясь поразить карфагенян со стен, благо расстояние теперь позволяло. Часть греков, столкнув отряд Чайки с дороги, устремилось к воротам, но, к своему удивлению, обнаружило там конницу Ганнибала, перекрывшую им путь к отступлению. Драка завязалась у самых ворот, что были еще открыты и выпускали подкрепления, пытаясь спасти безнадежную битву.
Пехотные подразделения пришли на помощь обеим стонам, и бой у ворот закипел с новой силой. Антиох не желал признать поражение, а возможно еще на что-то надеялся. Тем временем Чайку оттеснили уже к самой воде. Потеряв щит, он из последних сил рубился на мечах с греком, желавшим утопить его труп. Пропустив удар в голову, от которого зазвенело в ушах, Чайка покачнулся, но успел избежать нового удара, разрубившего воздух в двух сантиметрах от плеча. Перехватив руку противника с мечом, Федор двинул ему в зубы рукоятью фалькаты, вложив в этот удар всю ненависть к грекам. И гоплит упал в воду уже со свернутой челюстью.
— Вот так-то, — назидательно заметил Федор, едва успев зацепиться за край земляного бруствера, — знай наших.
Над головой тотчас просвистело несколько стрел, одна из которых впилась Федору сзади в плечо, швырнув его на землю. Взвыв от боли, Чайка поспешил отползти обратно на несколько метров от края, хотя бежать дальше было некуда. Повсюду пестрели панцири гоплитов Антиоха. Сознание от нового ранения помутилось. И в этот момент он увидел, как вдоль рва несется отряд испанской конницы. Его вел командир в черных доспехах, щедро раздавая удары мечом направо и налево. Греки бросились врассыпную, позабыв о Чайке и его немногих выживших бойцах. А конница устремилась в погоню, рассеивая и добивая противника.
— Вовремя вы, ребята, — ухмыльнулся Федор, падая без сил на колени и зажимая рукой окровавленное плечо, — вовремя.
В этот момент все поплыло у него перед глазами, и Чайка уткнулся лицом в теплую землю.

Глава семнадцатая
«Родина предков»

На сей раз он оклемался гораздо быстрее, хотя все равно пришлось проваляться без малого месяц. Лекари пользовали Федора не в походном лагере, а в самой Селевкии, которая пала, захваченная врасплох солдатами Ганнибала, ворвавшимися туда на плечах неприятеля. Об этом Чайка узнал от самого Ганнибала, явившегося проведать его в один из первых дней, когда к Федору вернулось сознание.
— Если бы не ты, Чайка, — похвалил его тиран, возвышавшийся над его постелью словно статуя командора, — то мы не смогли бы выиграть эту битву. Твоя награда ждет тебя. Ты знаешь, я умею быть благодарным.
Федор, лежавший на постели у окна в одном из богато отделанных каменных зданий, выстроенных по греческому образцу, слабо улыбнулся.
— Я лишь немного задержал их, — пробормотал он, и добавил, вздохнув, — зато моя армия уничтожена.
— Получишь новую, — не моргнув глазом заявил тиран, но все же слегка нахмурился, вспоминая сколько бойцов полегло в этой грандиозной битве, — кроме того Кумах жив, лежит в соседнем доме. Так что, кем командовать пехотинцами у тебя есть. А артиллерийский обоз и… нового начальника мы тебе дадим. У меня хватает толковых командиров.
Федор молча кивнул. Он уже знал, что Бейда погиб, раздавленный селевкидским слоном. Зато Исмек выжил в этом столпотворении, хотя большинство его погонщиков и самих животных были убиты в жестоком сражении. Также Чайка не мог получить никаких сведений относительно Летиса, который сражался на острие атаки и пропал без вести. Среди мертвых, усеявших плато, его не нашли. Федор молил богов, чтобы его друг вернулся в мир живых.
— На побережье выгружаются слоны из Карфагена, а в этом бою мы захватили немало индийских, так что у твоего Исмека будет много работы, — добавил Ганнибал.
Подойдя к узкому окну, больше напоминавшему бойницу, Великий Карфагенянин задумался, глядя куда-то вдаль, на горные цепи. Чайка не спешил прерывать его царское молчание. Он вообще больше никуда не спешил. Второе ранение подряд немного охладило его пыл, а он уже по опыту знал, что торопиться некуда. Сначала придется выздороветь. Ведь за один день эта война не закончится. И хотя Ганнибал ему не успел пока рассказать, куда дальше направятся войска, и собирается ли он идти по пути Александра Македонского до самой Индии, Федор понимал, что это будет долгая кампания. Индия не Индия, но в Финикию они уж точно вторгнутся, а там придется биться за каждый город, ведь Финикия примыкала к Сирии, главной вотчине Антиоха Третьего, если не считать Вавилона и всех остальных земель, что лежали за ним.
Хотя, узнав о приближении своего великого соплеменника, финикийцы вполне могли поднять восстания. Большинство финикийских городов строились как военные базы на островах и могли долго держать осаду. На Кипре уже стоял флот Ганнибала и о его приближении по суше финикийцы не могли не знать. Во всяком случае, волнения могли начаться в тех городах, что лежали во владениях Антиоха. Арвад, Библ и Сидон имели шанс получить свободу от греков быстрее, чем Тир. Но именно в этом и была главная, по мнению Федора, проблема, о которой Ганнибал пока с ним не говорил. Тир — прародина Карфагена — был сейчас во власти египтян. Вернее тех же греков из династии Птолемеев, управлявших Египтом после покорения этой богатой страны Александром Македонским. Но «других греков», с которыми у Ганнибала войны пока не было. И хотя Атарбал как-то обмолвился Федору, что воины Гасдрубала движутся вдоль побережья к Египту, но рискнет ли его великий брат начать войну с Египтом, Чайка не знал. И никто не знал, что на уме у этого человека, которому принадлежало уже полмира. Впрочем, Федор служил у Ганнибала не первый год и был уверен, что армии Карфагена, македонцев и скифов не остановятся на границе с Египтом, и Тир будет освобожден. Наверняка понимали это и Птолемеи.
Долго молчавший Ганнибал, неожиданно развернулся и направился к выходу.
— Поправляйся, — наказал он, уже развернувшись в дверях, чтобы уходить, — завтра я покидаю город. Селевкиды потерпели поражение и отступают вглубь своих территорий. Две армии, опоздавшие к битве у Селевкии, стерегут меня на главных направлениях нашего наступления. Одна готовит мне встречу у ворот Антиохии, по пути в Финикию. А другая армия перекрывает путь на Вавилон. Сам царь пока неподалеку. И я должен присматривать за ним, пока Антиох не сбежал в Сирию или Вавилон.
— А где сейчас скифы и македонцы? — уточнил Федор, задержав тирана в дверях.
Кое-какая информация у него была, но хотелось услышать последние новости из уст самого тирана, заварившего всю эту кашу.
— Македонцы немного задержались, а скифы уже здесь, — коротко сообщил Ганнибал, — стоят лагерем под Селевкией. Но о них тебе лучше расскажет твой друг, который недавно виделся с царем. А ты, как придешь в себя, должен отыскать меня, где бы я ни находился. Вместе со своей новой армией, которая пополняется прямо сейчас.
— Может быть мне вернуться на побережье? — приподнявшись на локтях, задал наводящий вопрос Федор, которого опять тянуло в море.
Ганнибал отрицательно повел головой, надел шлем, который держал в руках, и добавил напоследок.
— Море меня не беспокоит. На суше сегодня у нас больше дел.

На следующий день к Федору явился Леха, также получивший в бою ранение в руку, но отделавшийся почти царапиной по сравнению с Чайкой. Он уже давно выздоровел и находился в седле, в прямом и переносном смысле. Явившийся скифский военачальник просто сиял от удовольствия. Как выяснилось, он также получил от Ганнибала в награду коня и целый воз с золотом (Федор получил три) из захваченных в городе запасов, которым поспешил поделиться с Иллуром. Но Иллур, вскоре вставший лагерем со своим войском под стенами Селевкии, отказался от такого «царского подарка», подтвердив, что Леха заслужил это золото, а ему жаловаться на добычу боги не позволяли. За время похода от Геллеспонта до Селевкии сам Иллур уже захватил огромное количество военных трофеев, часть из которых сейчас везли на возах и кораблях в Малую Скифию — подальше от места боевых действий. А царь намеревался двигаться дальше вместе с Ганнибалом и надеялся на еще большую поживу.
Так что Леха, вновь повстречавший своего царя, находился теперь по большей части в лагере кочевого воинства, по которому порядком соскучился. Однако, когда Ганнибал ушел из Селевкии вслед за отступавшим Антиохом, Иллур отправился следом с большей частью своего воинства, но кровного брата определил командовать оставшимися в лагере кочевниками. Так что Ларин вновь стал командиром конной армии.

Как ни надеялся на быстрое выздоровление, поправлялся Федор довольно медленно, и прошло много времени, прежде чем он смог сесть в седло, подобно своему другу. А события между тем продолжали развиваться.
После битвы у Селевкии на покорение земель, лежавших уже за спиной у наступающей армии Ганнибала, ушло несколько месяцев. Неожиданно пришлось отвлечься на подавление восстаний среди греческих колоний на побережье Малой Азии. Поэтому Филипп, едва покоривший Пергам и прибывший в Селевкию, был вновь вынужден вернуться на побережье, едва узнал, что Эфес, Милет, Галикарнас и другие греческие колонии опять взялись за оружие. Пожар восстания заполыхал с новой силой, когда пришла весть о победах Ганнибала над Антиохом. Греки, столь упорно и долго сопротивлявшиеся персам и всем другими завоевателям, теперь не хотели покоряться Филиппу и Ганнибалу до тех пор, пока не были почти полностью истреблены. Филипп неистовствовал, предавая казни мятежных греков сотнями. Его македонцы, после продолжительных боев с гарнизонами уже казалось покоренных крепостей Малой Азии, предали огню почти все завоеванные города. Побережье от Геллеспонта до Галикарнаса превратилось сначала в один сплошной костер, а затем в медленно остывающее пепелище. Иллур по приказу Ганнибала тоже выделил часть своих летучих отрядов, чтобы перекрыть все пути к отступлению или бегству мятежникам. С моря всю эту карательную операцию обеспечивал объединенный флот Карфагена, Македонии и Сиракуз. Только после таких суровых мер греческие города окончательно капитулировали, а их население было продано в рабство.
И только после этого, обезопасив себе тыловые коммуникации, Ганнибал вновь смог продолжить наступление на владения Антиоха Третьго. Селевкидский царь также не терял времени зря, подтянув из глубин своей империи остатки сил. Но тут случилось то, чего и ожидал Федор. Видя, что их царь ослаблен поражениями и потерял уже половину империи, его недовольные подданные стали поднимать восстания. Они начали происходить в разных регионах, одно за другим, и процесс этот нарастал как снежный ком с приближением войск Ганнибала.
Сначала на краю империи, затем ближе, в Арбелах и Насибисе, взбунтовались гарнизоны наемников, давно не получавшие жалования. Затем это случилось в Борсиппе, расположенной буквально в двух шагах от Вавилона, где также восстали наемники, вожди которых требовали сместить Антиоха, проигравшего, по их мнению, войну. Следом мощное восстание вспыхнуло в близкой к линии фронта Эдессе.
Пока объединенные войска Ганнибала подавляли восстания у себя в тылу, не двигаясь с места, Антиох, вынужденный ослабить мощный заслон на пути Ганнибала, взяв с собой часть верной армии, метался из одного конца империи в другой. Стремясь использовать неожиданную передышку, подаренную ему малоазийскими греками, он жестоко подавлял восстания сам или отправлял на их подавление своих подданных. Невероятными усилиями Антиоху удалось усмирить большую часть бунтовщиков у себя в тылу, но тут заполыхала Финикия — Сидон и Библ отказали Антиоху в Покорности, перебив его солдат и запрев ворота перед посланниками царя. Ближний из финикийских городов к линии фронта Арвад, заполненный селевкидскими солдатами, пока безмолвствовал.
К этому моменту с мятежными греческими городами в тылу вопрос был закрыт и Ганнибал принял решение продолжать наступление, собрав большинство боеспособных частей в нагорьях, расположенных в двухстах километрах к востоку от Селевкии. Раны затянулись, и Федор был уже в седле, во главе своей новой армии, насчитывавшей без малого десять тысяч человек.
На берегу небольшой реки собралась огромная масса войск. Кроме солдат Карфагена, здесь стояли македонцы Филиппа и воины царя Иллура. Объединенное войско союзников, по данным разведки, превосходило армию Антиоха в три раза. Все ждали приказа наступать и объявления направления главного удара, ведь союзные армии стояли сейчас «у развилки». Давшая трещину империя Антиоха распространялась отсюда в две равнозначные, на взгляд Чайки, стороны. Это были Вавилония и Финикия. И куда направит свой главный удар тиран, он почти не сомневался. Хотя шел на совет в шатер главнокомандующего с каким-то трепетом, словно был на войне впервые.
Миновав охрану, окружавшую плотным кольцом шатер Ганнибала, Федор придержал ножны и шагнул внутрь. Когда полог опустился, после яркого дневного света, ему показалось, что в шатре главнокомандующего царит полумрак. Он едва не опоздал. Помимо самого тирана, за столом уже склонились над картой царь Филипп, Демофонт, Иллур с кровным братом и Атарбал. Доспехи каждого не были похожи на парадные. Пыль и грязь на них виднелись повсюду. Даже обычно помпезные македонцы на сей раз выглядели почти по-походному. Ганнибал поднял взгляд на Федора, слегка нахмурился, но ничего не сказал, просто указав на место рядом. Чайка молча присоединился к собравшимся военачальникам.
— Завтра на рассвете мы выступаем отсюда, — проговорил Ганнибал таким тоном, словно уже заканчивал совещание, и указал на карте долину, в которой были собраны все его войска.
Распрямив спину, он обвел взглядом всех собравшихся и добавил:
— Антиох уже вернулся к своей армии, но это его не спасет. Восстания у него в тылу продолжаются, и мы позаботимся о том, чтобы не дать им потухнуть так быстро, как это уже произошло.
Ганнибал умолк ненадолго, затем заговорил вновь, обращаясь только к Филиппу.
— Перед нами большая цель, поэтому я решил вновь разделить наши войска. Македонцы отлично показали себя, и я предлагаю тебе, Филипп, возглавить наступление на Вавилон. Солдат и всадников под твоим началом хватит, чтобы захватить эти области. Тем более, что Антиоху придется воевать на два фронта и тоже разделить свои армии. С тобой отправится также часть всадников Иллура.
По довольному лицу Филиппа было видно, что такое предложение ему по душе. Захватить богатый Вавилон, который в свое время просто сдался Александру Македонскому, льстило его самолюбию. История вполне могла повториться. Правда, для начала нужно было разбить армию Антиоха, но это уже ничуть не пугало Филиппа, который был сейчас словно волк, почуявший запах крови. Дав согласие Ганнибалу на эту войну и вторгшись в империю Селевкидов, он уже вступил в давний спор за наследство своего великого предка. И теперь не собирался отказываться от такого выгодного шанса.
— Что ж, — ухмыльнулся Филипп, посмотрев в глаза Ганнибалу, — я принимаю твое предложение. Однажды македонцы уже вошли в этот город и теперь почтут за честь напасть на Вавилон.
Он обвел высокомерным взглядом всех собравшихся и добавил.
— Можешь считать, что армии Антиоха, что стоит на пути в Вавилон, уже не существует.
— Хорошо, — кивнул Ганнибал, словно речь действительно шла о сущей безделице, хотя Федор был наслышан примерно о двадцати пяти тысячах пехотинцев, составлявших эту армию, — мы же тем временем повернем на юг и поможем восставшим городам Финикии освободиться от господства греков.
— Я так и думал, — кивнул в ответ на эти слова Филипп, который уже видел себя входящим впереди победоносной армии в Вавилон. Судьба Финикии его теперь особенно не волновала.
— Завтра на рассвете воины Карфагена и скифы Иллура направятся на юг к Антиохии, где стоит вторая армия, — сообщил Ганнибал.
— Антиохия хорошо укреплена, — заметил на это Атарбал, — и мы можем потерять много времени, если будем штурмовать ее. А восставшим городам Финикии нужна помощь как можно быстрее.
— Если штурм затянется, мы можем обойти Антиохию и вторгнуться в Сирию, — предложил Иллур, почесав в задумчивости свою бороду и внимательно посмотрев на карту, — сжечь все небольшие селения, что попадутся у нас на пути, чтобы посеять еще больше смятения среди сторонников Антиоха, а затем выйти к побережью у самого Арвада.
— В Сирии еще достаточно верных Селевкидам войск, и все они собраны сейчас между Дамаском и побережьем Финикии, — проворил Ганнибал, — такой маневр будет труден, но возможен. Не исключено, что мы прибегнем к нему.
Ганнибал взглянул на стоявшего рядом Чайку.
— Пока же мы начнем со штурма Антиохии и прорыва оборонительной линии по реке Оронт, а тем временем наш флот атакует с моря и высадит солдат у Арвада, взяв его в кольцо. Это я поручаю тебе, Федор Чайка. Ты должен взять город как можно быстрее.
— Но ведь Арвад еще не поднимал восстания, — напомнил Атарбал, — и взять его будет труднее, чем Библ и Сидон.
— Туда мы направим подкрепления, которые помогут городам продержаться до подхода основных сил, — спокойно отмел эти опасения Ганнибал, словно знал все наперед.
— А что сталось с афинскими триерами? — уточнил Федор, вспомнив разговор с Евсидом, — я слышал, что они как раз где-то там.
— Уцелевший афинский флот стоит в Арваде, — подтвердил его опасения Ганнибал.
— Тогда нам действительно будет трудно взять его быстрым приступом, — озадачился Федор, но тут же добавил, — хотя мы что-нибудь придумаем.
— На море тебе помогут корабли Евсида, если не считать того, что наш собственный большой флот будет стянут для высадки солдат к Арваду, — порадовал его Ганнибал неожиданной помощью, — афиняне, сбежавшие на службу к Антиоху, будут наконец уничтожены полностью. Ну а если Антиох каким-то чудом сможет тебе воспрепятствовать на суше, а я задержусь на Оронте, то мы пришлем к Арваду скифскую конницу.
— Тогда мне не о чем беспокоиться, — заявил Федор, позволив себе бросить снисходительный взгляд на македонского царя, с лица которого не сходило надменное выражение, — считайте, что Арвад уже взят.
Филипп при этих словах вздрогнул, но сдержался. Он не первый день знал Федора, хотя воспоминания о его проделках на Пелопонессе не добавляли личной приязни в их отношениях. Политика — дело скользкое. Впрочем, вспомнив о Вавилоне, предложенном ему Ганнибалом, македонский царь снова расплылся в блаженной улыбке и стал предвкушать минуты своего триумфа. Это занятие доставляло ему гораздо больше радости, чем дальнейшее пребывание на военном совете, где он больше не видел для себя необходимости задерживаться. Главный вопрос, по его мнению, был уже решен.
К радости Филиппа совет действительно быстро завершился, Федор и Леха вышли из шатра Ганнибала последними.
— Ну что, расстаемся, командир, — заметил Ларин, взобравшись в седло своего породистого скакуна, и погладив рукой золоченый акинак.
С тех пор как он объединился с армией Иллура, Леха слегка изменился. Он вновь стал вести себя как настоящий скиф, щеголяя своими отличиями в одежде и оружии от финикийцев и македонцев, о которых почти напрочь забыл, пока находился возле Федора.
— Чует мое сердце — ненадолго, — ответил на это Чайка, едва оказавшись в богато отделанном седле своего коня.
Он обвел взглядом окрестные горы, на склонах которых кое-где даже лежал снег, и добавил.
— Ты же слышал, Ганнибал обещал прислать вас на подмогу, если у меня быстро не получится.
— А ты не торопись, — усмехнулся Ларин, — глядишь и свидимся.
— Это как пойдет, — философски заметил Федор, — на все воля богов.
— Ну бывай, командир, — Леха стеганул своего коня и поскакал вниз по дороге, петлявшей между сотен походных палаток и бараков.
— Бывай, — ответил уже в пустоту Федор, глядя, как опускается пыль за копытами скифского скакуна.

И все-таки он вновь оказался в море. Похоже Ганнибал внял его просьбе. Почти тридцать квинкерем, набитых до отказа солдатами и артиллерией, вместе с грузовыми судами, перевозившими конницу, спустя несколько дней приближались к Арваду со стороны Кипра. От острова их сопровождала эскадра Евсида, пополнившаяся за это время кораблями из Сиракуз. Вернее, не совсем сопровождала, а скорее защищала от внезапного нападения противника. Ведь не все афиняне были еще мертвы.
В чем был интерес Сиракуз в этой войнех Федор не знал, но особо и не задавался целью узнать о тайных соглашениях Ганнибала. Наверняка их тирану был обещан за помощь какой-нибудь лакомый кусочек владений Селевкидов. А владения эти были настолько обширны, что хватит на всех. Вон Филиппу Ганнибал с барского плеча уже почти подарил Вавилон. Конечно его еще предстояло взять, но Федор был удивлен такой щедростью. А самого Ганнибала, несмотря на явные выгоды от захвата Вавилона, похоже больше интересовало освобождение Финикии, уже столько лет находившейся под пятой селевкидов. Федор и не припомнил даже, когда она в последний раз была свободной. Место для создания страны было довольно выгодным, на пересечении торговых путей из Азии в Египет, но то же самое местоположение делало эту территорию постоянным яблоком раздора между двумя более могущественными империями. И судьба Финикии была именно такой — она не раз становилась полем боя. За сотни лет в Азии успели возникнуть и рассыпаться в прах несколько мощных империй, Египет также пережил много взлетов и падений. Но для Финикии все оставалось как прежде — для нее всегда существовала угроза либо с одной, либо с другой стороны. Слишком уж известными и богатыми были ее города на Средиземноморье, чтобы алчные соседи оставили их в покое. Вот и сейчас она словно застыла посередине, разорванная на две части враждой диадохов. Арвад, Библ и Сидон находились на одной стороне, а Тир уже на другой. Вторжение в Финикию еще даже толком не началось, но Федор ни минуты не сомневался, что они не остановятся на границе Египта.
Соленый ветер обдувал лицо Чайки, пытавшегося рассмотреть очертания побережья в предрассветной мгле. Было решено начать высадку на рассвете, для чего корабли Чайки покинули свою гавань еще накануне днем и провели в море всю ночь. Он, конечно, надеялся стать неприятным сюрпризом для защитников города, но был уверен, что афиняне не будут сидеть сложа руки. Чайка готовился встретить их еще на дальних подступах, но похоже быстрое продвижение Ганнибала по берегу поумерило их пыл. А может быть они вообще сменили порт приписки. Во всяком случае ночью никаких вражеских судов не повстречалось на пути флота вторжения.
Наконец Федор разглядел в туманной дымке скалы и острова побережья Финикии, над которым в глубине темной громадой вздымался горный хребет, поросший «деревянным золотом» — ливанскими кедрами. Эти деревья считались самым лучшим корабельным лесом на всем Средиземноморье и были ценнейшей статьей экспорта Финикии. Так же как и готовая продукция в виде кораблей, способных переплывать моря, и придуманных, по легенде, именно здесь.
«Не удивительно, — подумал Федор, стоявший в этот раз на носу своей квинкеремы, — здесь есть все условия. И лес и такие мастера-корабелы, которым греки в подметки не годятся».
Потом он вновь отвлекся от лирических мыслей, пристальнее вглядываясь в изломанную линию побережья. Вскоре он заметил выступающий над водой холм, усеянный прямоугольниками, очень напоминавшими дома. Похоже это и был Арвад. Убедившись, что перед ним конечная цель путешествия, Федор вдруг поймал себя на мысли о том, сколько лет Ганнибал ждал этой возможности — освободить родину своих предков. И вот теперь этот час настал. Вторжение началось.
Едва он развернулся и направился между баллист на корму, как позади него раздался голос.
— Корабли слева по курсу!
Чайка обернулся и действительно заметил с десяток хищных остроносых силуэтов, несшихся по волнам наперерез его эскадре. Он без труда узнал в них афинские корабли. Заходившие со стороны поднимавшегося солнца они были видны гораздо лучше, чем приближавшиеся со стороны моря. Но это преимущество быстро рассеялось, когда солнце взошло еще чуть выше по небосводу. В этот момент афиняне осознали, какую армаду они пытаются остановить. Однако, к их чести, никто не повернул назад. Тем не менее героизм афинских моряков в этой последней атаке не принес им славы — корабли Евсида преградили им путь и отсекли от основной массы квинкерем, груженых солдатами, позволив продолжить свой путь к побережью.
Когда над водой разнесся глухой удар и скрежет, оповестивший о первом удачно проведенном афинянами таране, корабль Федора уже выбирал место для высадки десанта. Побережье здесь было не очень удобное, много скал и островков, но и моряки свое дело знали. Так что вскоре первый эшелон квинкерем пристал буквально на виду крепостных стен Арвада, но вне досягаемости его метательных орудий, начав сгружать по сходням на берег своих солдат и артиллерию. Чайка, впечатленный атакой боевых животных у Селевкии, выпрашивал у Ганнибала слонов, но получил отказ. Тиран решил, что слоны в этой десантной операции ни к чему. Хватит и пехотинцев с артиллерий. Разрешил лишь взять с собой дополнительно конницу, она действительно могла понадобиться для быстрых перемещений вокруг города.
Не обращая внимания на жестокую драку, которая шла у самого побережья между умиравшей афинской эскадрой и кораблями сиракузян, которые уже давно бились всеми возможными видами оружия, от зажигательных снарядов, до таранных ударов, Чайка продолжал развивать наступление. Время терять было нельзя.
Едва он успел высадить на прибрежные камни две хилиархии, как из города показался отряд селевкидский конницы и попытался сбросить их в море. Но ничего не вышло.
— Открыть огонь, — приказал Федор своим корабельным артиллеристам, — только пусть подойдут поближе.
После того как им на голову стали сыпаться ядра и горшки с зажигательной смесью, которые Федор приказал использовать скорее как психологическое оружие, вызывавшее в еще не полностью растаявшей предрассветной мгле ужас и панику, катафрактарии были вынуждены ретироваться. Они не смогли даже толком приблизиться к уже выстроенному отряду пехотинцев, который приготовился к отражению атаки и призван был прикрыть собой высадку остальных. Чайка успел заметить, что несколько всадников все же прорвались сквозь заградительный огонь кораблей и добрались до пехотинцев, но были тут же убиты дротиками, быстро найдя свою смерть.
Высадка продолжалась. К обеду он овладел почти несколькими километрами побережья с обеих сторон от Арвада и заблокировал гавань кораблями, так что и мышь не могла больше проскользнуть из осажденного города. Несмотря на то что в городе находилось и мирное население, Федор был осведомлен, что его там очень мало. Большую часть нынешних «жителей» составляет селевкидский гарнизон — первый из финикийских городов на пути армии Ганнибала был превращен в крепость, которую Антиох был намерен удержать. Но у Ганнибала, а значит и Федора Чайки, были другие планы относительно будущего Арвада. Он должен был стать первым из городов Финикии, который обретет свободу. Пусть даже и ценой некоторых потерь. А потому, отрезав Арвад от внешнего мира, Федор без лишних приготовлений приказал начать бомбардировку цитадели зажигательными снарядами.
— Устройте мне такой пожар, — приказал Чайка своему новому начальнику осадного обоза, — чтобы они сами оттуда побежали, как навозные жуки из амбара.
И артиллеристы постарались. Город просто засыпали огненными горшками, которые чертили небо над Арвадом весь день, и пока оно было ясным, и когда стала опускаться ночь. Несмотря на то что время поджимало и несколько пожаров уже занялось на складах в гавани и у дальних ворот, Чайка не спешил идти на штурм. Ему нужно было настоящее огненное буйство, чтобы защитники поняли свою перспективу — либо сдать город, либо сгореть заживо. Греки не ожидали, что финикийский командир подвергнет город столь жестокому обстрелу, но Федор решил, что Ганнибал простит ему нечаянную смерть своих соплеменников, если ему удастся взять город без лишних жертв со стороны армии. Тем более что Арвад действительно был наводнен греками. Помимо баллист, расставленных на берегу, город бомбардировали квинкеремы, державшиеся вблизи стен со стороны моря.
Когда настала ночь, в лагерь у стен Арвада прибыли конные разведчики, которых Федор отправил собирать сведения по окрестностям, а заодно разносить слухи о том, что Антиохия уже пала и Ганнибал очень близко. В войне на выживание было важно любое преимущество, пусть даже придуманное.
— Рядом, вплоть до самых гор, больших скоплений войска нет, — объявил командир конных разведчиков, — но с юга, со стороны Симиры, к нам движется отряд пехотинцев, примерно три тысячи клинков. Будут здесь к рассвету.
— Ясно, — кивнул Федор как ни в чем не бывало, — хотят помочь Арваду, но я им этого не позволю.
Он вызвал к себе начальника конницы и, рассказав о неприятеле, объявил свой приказ.
— Бери всех всадников, что у нас есть, и скачи на юг. Терзай их, задержи продвижение пехотинцев Антиоха на подступах. Следом я пошлю нашу пехоту, они уничтожат тех, кто останется после твоего удара.
Блеснув напоследок полированными кирасами, конница растворилась в ночи. Вслед за ней ушли две хилиархии африканской пехоты, извиваясь темной змеей по дороге, петлявшей меж прибрежных холмов.
— Тыл обезопасили, — проговорил себе под нос Федор, вглядываясь в разгоравшийся с каждой минутой пожар в цитадели. Оттуда валил густой черный дым, — похоже мои артиллеристы угодили в корабельный склад.
Но когда над городом взметнулось в небо два столба огня, Чайка изменил свое мнение.
— Нет, это был арсенал, — сказал он, самодовольно усмехнувшись, словно лично заряжал баллисту, — вот теперь пора и за дело.
Подозвав Кумаха, который вновь был в строю, Федор медленно произнес.
— Начинай штурм. К рассвету город должен быть нашим.
Командир пехотинцев не раздумывая повел своих людей в бой, благо все уже было готово. За день были засыпаны рвы, отделявшие полуостров от материка и подготовлены штурмовые лестницы. Таранные орудия были заблаговременно подтащены к тем местам, где ближе всего было до ворот. Кромешная тьма скрывала передвижения солдат Чайки, тогда как разыгравшийся пожар делал городские укрепления легко различимыми, словно дело происходило днем.
Мощный штурм начался по всей длине стен, прилегавших к материку. Здесь греки немного отыгрались, пустив в дело собственные метательные орудия. Но бить им приходилось в темноту, почти наугад, в надежде уничтожить солдат Чайки случайным попаданием. «Зажигательных снарядов они почти не используют, — думал Федор, наблюдая за штурмом из лагеря, — видимо тот взрыв днем действительно уничтожил их склады с горшками».
И все же наступающие воины несли большие потери — греки защищались отчаянно, зная, что отступать им некуда. Кроме того, командир гарнизона наверняка надеялся на помощь, спешащую к нему из близлежащих крепостей. Но у Чайки собственных сил было вполне достаточно, и он надеялся к утру овладеть Арвадом, не дожидаясь подхода основной армии. Однако греки выстояли. Когда рассвет стал разгораться над морем, пехотинцы Кумаха все еще лезли на стены и падали оттуда, сброшенные греками. Раздосадованный Чайка был вынужден прервать штурм и отвести войска в лагерь. Вскоре прибыли гонцы от его передовых частей, встретивших торопившуюся в Арвад помощь Антиоха.
— Они разбиты, — доложил всадник в изорванных доспехах, едва не падая с коня, — но и мы потеряли почти половину своих сил.
— Отлично, — кивнул Федор, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, денек обещал быть жарким, — значит, помощь в Арвад не придет.
— Мы допросили нескольких пленных, — добавил гонец, из-под рассеченного доспеха которого на плече проступала кровь, — перед смертью они сообщили, что из-за гор вскоре должна прибыть конница Антиоха. Много конницы.
— За горами Сирия, — медленно проговорил Федор, как бы размышляя вслух, — и там еще есть войска Антиоха. Ну если придет много конницы, то нам тем более нужно захватить город, чтобы продержаться до подхода основной армии.
К полудню Федор начал двойной штурм. Арвад подвергся мощному нападению сразу с моря и суши. На этот раз дело пошло удачнее. Пожар, продолжавший бушевать в городе, поглотил почти его треть. Подтащенные к стенами и воротам тараны пробили наконец брешь, и пехотинцы Чайки хлынули на улицы города. А с моря удалось высадить десант в гавань, правда греки смогли при этом поджечь целых две квинкеремы. И тем не менее защитники были взяты в клещи. Драка на узких улицах была жестокой, выжившие жители попрятались по своим домам и не показывали носа на улицу до тех пор, пока звон оружия не прекратился. Это случилось к вечеру второго дня непрерывной осады.
Когда Федор занял полуразрушенный и сожженный город, то насчитал мертвыми не меньше двух тысяч защитников. Это был большой гарнизон для не слишком обширного по площади Арвада, что делало его в глазах Чайки прежде всего крепостью неприятеля. Заняв Арвад, Федор был вынужден обеспокоиться тушением пожаров, им же и разожженных. Когда облако дыма рассеялось над побережьем, с одной из уцелевших башен Чайка заметил, как морем прошли подкрепления в Библ и Сидон. Два десятка квинкерем с солдатами. Этих подкреплений должно было хватить, чтобы защитники городов продержались до подхода основных сил.

Глава восемнадцатая
«Город Тир»

Едва успев наспех восстановить оборонительные сооружения со стороны материка, Чайка сам подвергался нападению.
— Не обманули пленные, — заметил он, гладя со стен Арвада, как с перевалов недалеких гор хлынула вниз двумя ручейками конница Антиоха.
Однако кроме конницы, захватившей окрестности, больше ничего не пришло. Воины Федора продолжали удерживать город, окрестности Арвада и выстроенный на берегу лагерь, отбивая все атаки селевкидский конницы еще несколько дней, пока к Арваду не подошла конная армия скифов, в которой Федор с радостью опознал как командира своего друга Леху Ларина, браво смотревшегося в седле, а не царя Иллура. Скифы разбили селевкидскую конницу, отогнав остатки за горный хребет, обратно в Сирию.
— Ну вот, — обнял друга Федор, повстречавшись со скифским военачальником на подступах к городу, в одном из оазисов, — а кто говорил, что не скоро встретимся?
— Не торопись радоваться, — огорчил его Леха, — мы тут проездом. Нам дан приказ маршем идти вдоль гор и побережья к Библу, Бериту и Сидону. Там, говорят, много войск Антиоха объявилось.
— Хотят задушить восстание, — кивнул Федор, посмотрев вдаль, туда, где в знойном мареве смыкались очертания горного хребта с ливанскими кедрами, моря и побережья, — ничего, подкрепления по воде вчера туда уже ушли. Продержатся до вашего подхода. А там, глядишь, и мы прибудем. Хотя я до сих пор не получал от Ганнибала никаких известий и приказов. Как там дела на реке Оронт?
— Все в порядке, — буднично отозвался Леха, испив воды из поднесенного слугами кувшина, — Антиохию добивают, Аль-Мину уже взяли. Угарит, что уже за рекой, сам сдался. Ганнибал идет сюда.
— А Филипп?
— Не знаю, — Ларин присел на лавку и посмотрел на тень от финиковой пальмы, трепетавшую на песке, — говорят, сражается с армией Селевкидов на подступах, но о захвате Вавилона пока слышно не было.
— Значит, Ганнибал скоро будет здесь, — удовлетворенно заметил Федор, — а где твой Иллур?
— Уже в Сирии, — поднял голову Леха, — часть нашей армии под командой Иллура идет на Дамаск с другой стороны хребта. Хотим ударить по его последним войскам с двух сторон.
Закончив говорить, Леха вдруг встал.
— Ну ладно, командир, нам пора. Время не ждет. Встретимся после победы.
— Давай, — кивнул Федор, глядя, как тот взбирается в седло. — Берги себя.
Проводив друга взглядом, Федор вернулся к своим делам. До подхода Ганнибала, которого он должен был дожидаться здесь, требовалось кое-что сделать. Его хозяйство, в том числе только что захваченный город, разрушенное несколькими днями штурма нуждалось в осмотре и ремонте. Что смог Федор сделал, благо инженерный обоз имелся. Хотя людей у него уже не доставало. После ожесточенных сражений на море и на суше, армия Чайки сократилась почти до шести тысяч человек. Он потерял пять кораблей, не считая наполовину уничтоженного последней афинской эскадрой флота Евсида, который пока стоял в захваченной гавани Арвада, ремонтируя то, что можно было отремонтировать. Надо сказать, артобстрел города уничтожил не только склады, но и сильно повредил сами верфи, отчего Евсиду приходилось туго. Но он смог подлатать самые сильные повреждения и на пятый день увел эскадру обратно на Кипр. Для обороны города и побережья Чайке хватало собственных сил.
Собрав выжившее население города, Чайка встретился со старейшинами и объявил им, что отныне Арвад свободен. А скоро они смогут увидеть и своего освободителя Ганнибала, который спешит сюда со своей победоносной армией, которая навсегда избавит их от угнетения Селевкидов. Освобожденные купцы встретили это известие с каким-то странным выражением лиц, на которых читалась смесь радости и тревоги. Видимо, они так долго находились под гнетом Селевкидов, а их предки под персами, что сама мысль о полной свободе выглядела для них странной и пугающей. «Ничего, привыкнут», — решил Федор, хотя за годы, проведенные в этой жизни, уже научился понимать, что свобода это тяжкое бремя. Не всем она по плечу. Многие прекрасно чувствуют себя, оставаясь рабами.
Так или иначе, Арвад был освобожден. А спустя еще пять дней к нему подошла армия Ганнибала, разрушившая укрепления Антиохии. Царь бежал в Сирию, а по его следам, как уже знал Федор, шли скифы. О судьбе Сидона и Библа Федор пока ничего не знал, но Ганнибал просветил его — оба города устояли, благодаря своевременным подкреплениям и все тем же скифам, быстро преодолевшим большое расстояние и сильно потрепавшими войска Селевкидов, пытавшиеся штурмовать восставшие города.
— Значит, Сидон и Библ наши? — уточнил Федор, явившись к Ганнибалу в шатер, который был установлен на самом высоком холме у города. Похоже, что главнокомандующий не собирался долго здесь оставаться. Он с большим трудом даже выделил время для того, чтобы лично встретиться со старейшинами Арвада и подтвердить слова Федора Чайки, сказанные несколько дней назад.
— Наши, — кивнул Ганнибал, — почти вся Финикия уже наша, если не считать гор. Сарепта еще сопротивляется, но скифы дошли уже до реки Леонт и видели египетские разъезды.
— Значит, теперь мы повернем на Сирию, — предположил Федор, пытаясь вызвать своего военачальника на откровенность, — чтобы добить Антиоха? Или он ушел в Вавилон?
— Антиох пока здесь, — удивил его Ганнибал, пивший вино из чаши, — но он уже не страшен. Его оставшиеся в этих землях войска связаны конной армией скифов. Иллур уже осадил Дамаск и занял все его окрестности, проведя несколько сражений сходу. Скифы в этот раз взяли с собой осадный обоз, так что Иллур вполне способен причинить беспокойство городам, а не только конным армиям Антиоха. Даже если селевкидский царь сбежит в Вавилон, это лишь отсрочит его конец.
— А Вавилон разве еще не наш? — уточнил Чайка, с разрешения Ганнибала также отпивая вина.
— Пока нет, — спокойно заметил Великий Карфагенянин, — Филипп ведет жестокие бои в долине Евфрата, но пока продвинулся недалеко. Впрочем, тебе, Чайка, сейчас надо будет побеспокоиться о другом.
Ганнибал склонился над картой, как бы призывая Федора сделать то же самое.
— Вот здесь находится великий город Тир, некогда давший жизнь Карфагену, — заговорил после недолгого молчания тиран, — а вот здесь…
Он провел по карте чуть выше Тира.
— Проходит граница между империей Селевкидов и Птолемеев Египетских.
Ганнибал вновь замолчал и посмотрел на Федора, словно предоставляя ему право догадаться о том, чего не сказал. Но Чайка промолчал, и он закончил сам.
— Освободив почти всю Финикию, мы не можем оставить главный город в руках наших врагов.
— Мы начинаем войну с Египтом? — не выдержал Федор, чуть подавшись вперед.
— Не сейчас, — охладил его пыл Ганнибал, — сначала нужно хотя бы окончательно сломить сопротивление Антиоха в Сирии, вытеснив его оставшиеся войска в Вавилонию, навстречу македонцам, или прогнав в пустыню, откуда уже никто не вернется. Так что тебе за это время всего лишь потребуется перебросить свою армию из Арвада к реке Леонт. Там кончаются ливанские горы. Там мы будем собирать свою ударную армию и для нового броска, который не заставит себя долго ждать. Флот уже начал перемещения в бухты Берита и Сидона. Но для войны с Египтом нужно хорошо подготовиться.
Вдохновленный новой задачей Федор спустя сутки покинул Арвад, оставив там небольшой гарнизон и несколько кораблей. Остальные, повинуясь новому стратегическому плану, он отправил в Сидон и Сарепту, весть о падении которой пришла буквально на следующий день после общения с Ганнибалом. Все это были порты, расположенные ближе всего к Тиру и территории египтян. Но количество кораблей, стянутое для захвата Тира, было слишком большим, чтобы у Чайки не зародились сомнения относительно дальнейших действий армии и флота. Ганнибал еще не посвятил его во все детали, но было совершенно очевидно, что флот понадобится не только для удара по Тиру. «Скорее всего, — думал Федор, покачиваясь в седле впереди своей пешей армии и поглядывая на искрившееся солнечными бликами такое близкое море, — удар будет нанесен сразу по нескольким местам. Флотом вдоль побережья, возможно в Дор или Атлит, чтобы захватить плацдарм для быстрого нападения на тылы ближайших египетских частей. А по суше на Хазор и дальше в земли иудеев, что сейчас живут под египтянами».
Эти размышления вкупе с наблюдениями за перемещением армии и мощного флота вдоль освобожденного финикийского побережья приободрили и даже развеселили Федора.
— Привет фараонам, — негромко воскликнул он вслух, прищурившись на солнце, — скоро мы придем, ждите.
Сражение с египтянами, также обладавшими большим флотом и армией, его почему-то не сильно пугали. Наверное потому, что управляли ими сейчас все те же греки, а греков они уже не раз били. Во всяком случае, две трети империи Селевкидов отошли теперь Баркидам и их союзникам. Осталось немного повоевать в Сирии и Вавилонии, а там уже говорить больше будет не о чем. От Селевкидов останется одно воспоминание. Похоже такую же участь Ганнибал готовил и Птолемеям.
— Давно я не смотрел на пирамиды, — вновь усмехнулся Федор и поискал глазами Леху, который мог оценить его шутку по достоинству. Но Ларина сейчас рядом не было. Впрочем, по слухам, большой отряд скифов должен был уже ждать армию Чайки на реке Леонт, и Федор был почти уверен, что командует им не кто иной, как его старый друг.
Так оно и оказалось. Как ни пыталась эта война развести друзей далеко, они вновь оказывались вместе спустя непродолжительно время.
— Судьба, — усмехнулся Федор, заметив широкоплечую фигуру в чешуйчатом доспехе, возглавлявшую отряд из нескольких сотен воинов, выехавший ему навстречу из огромного лагеря на берегу реки Леонт.
Сидон и Библ давно остались позади, там праздновали освобождение. Теперь очередь была за Тиром. Однако новой атаки пришлось ждать еще почти месяц. Только когда армии Антиоха в Сирии были окончательно разбиты, а Дамаск пал, Ганнибал вернулся к исполнению своего замысла. Царь попытался бежать в Вавилонию, но был предан и убит слугами по пути. Тело заколотого клинками Антиоха Третьего предъявили Ганнибалу в знак того, что Сирия принимает его владычество. Впрочем, не все части бывшей империи Селевкидов поступили также. Из Вавилонии пришли вести о том, что Филипп Македонский осадил главный город Междуречья, отказавшийся сдаться. Но несмотря на это, победа была почти полной.
И только тогда Ганнибал двинул свои войска на Египет. Сразу с двух сторон. Его брат Гасдрубал с тридцатитысячной армией прошел сквозь Киренаику и вторгся в Египет, направив солдат и боевых слонов к Александрии. Птолемею пришлось защищаться, отбиваясь на двух фронтах сразу.
Впрочем, Федора Чайку второй фронт совсем не беспокоил. Его главной задачей было освобождение Тира, — неприступного города-крепости расположенного на острове, точнее на двух островах, примерно в километре от материка. Правда, так было в далекой древности, до того, как здесь проявился Александр Македонский. Он безуспешно штурмовал Тир почти восемь месяцев и смог взять лишь после того, как насыпал мол шириной в шестьдесят метров от побережья материка до самого острова. Блокировав город с моря и подтащив осадные орудия, македонцы наконец разрушили стену и ворвались внутрь. После взятия Александр приказал разрушить Тир в назидание остальным непокорным городам Финикии. Однако позже город был отстроен, а насыпанный мол, хоть и пострадал от времени, испортив своим появлением гениальный первоначальный замысел Хирама Великого[231], сильно упрощал задачу войскам Чайки.
— Спасибо Александру, — пробормотал Федор, стоя на каменистом холме и разглядывая длинный мол, уходящий в море, — здесь даже кавалерия пройдет.
То, что насыпной мол обрывался метрах в пятидесяти от города, заканчиваясь подъемным мостом, его не особенно печалило. Заполнить столь малое пространство наплавными мостами и кораблями было легкой задачей для инженеров из осадного обоза, поднаторевших в таких делах.
Однако не все оказалось так безоблачно. Чтобы оказаться здесь, Чайке вместе со скифами пришлось пробиться сквозь египетские части, стоявшие на самой границе у реки Леонт. Сражение было кровопролитным, но не слишком долгим. Египтяне безусловно ждали вторжения, однако решили вести войну в глубине своей территории и отступили к Тиру. Сражение на подступах к Тиру разыгралось уже нешуточное. Здесь армия Атарбала, которому было поручено наступление вдоль левантийского побережья на Египет, столкнулась с греческими наемниками, служившими Птолемеям.
Кроме того к городу подошел египетский флот. Почти пятьдесят кораблей со скошенными парусами атаковали карфагенские квинкеремы. На сей раз Чайка наблюдал морское сражение с берега. Оно началось на рассвете и закончилось лишь тогда, когда солнце стало уходить за горизонт. Египтяне проявили себя как отличные моряки — с обеих сторон было уничтожено, сожжено или протаранено, множество кораблей, — но победа осталась за финикийцами. Битва на берегу окончилась почти одновременно, не в силах остановить натиск африканской пехоты, греки отошли к следующему порту на побережье, Экдипе, и стали готовиться к новому сражению. По данным разведки к ним двигались конные соединения и слоны из глубинных земель. Похоже египтяне не почитали Тир как важный объект своей обороны. Тем не менее, египетский гарнизон отказался сдаться, ожидая помощи из метрополии.
— Я ухожу вперед, — сообщил ему Атарбал, — а ты должен захватить этот город. Я пообещал Ганнибалу, что к его прибытию Тир уже будет взят.
— Значит, будет, — не стал спорить Федор, припоминая, что задержавшийся в Сирии Ганнибал намеревался прибыть к побережью примерно дней через пять, — только оставьте мне отряд конницы, на всякий случай.
— Конница мне понадобится, — отказал Атарбал, — у египтян ее много.
— Тогда придется справиться своими силами, — погрустнел Федор, — но делать нечего. Хотя бы оставьте мне десяток квинкерем.
— Флот тоже идет дальше, — напрягся Атарбал, но, поразмыслив, разрешил, — забирай. При осаде Тира без кораблей не обойтись. Как справишься, пришли ко мне гонца, я сообщу, куда их направить.
Чайка кивнул.
Первым делом он послал в город парламентеров и вновь предложил гарнизону сдаться, обещая жизнь. По данным перебежчика гарнизон в Тире был не греческий, а египетский, и насчитывал не больше тысячи воинов. Метательных машин было также не много. Федору, изначально настроенному на сильное сопротивление, это понравилось. Теперь он был уверен, что справится еще до возвращения Ганнибала, если Птолемеи вновь не пришлют сюда огромный флот. Но ничто не предвещало подобного развития событий, особенно в ближайшие дни. Флот Карфагена уже контролировал здешние воды. А укрепления окруженного города были отстроены не до конца и выглядели обветшалыми. При таком раскладе Тир был обречен.
Тем не менее, следующие дни были заполнены бомбардировкой укреплений и попытками построить мост под огнем из крепости. Дважды защитники пускали брандер и сжигали все, что настроил Федор. Но в конце концов ему далось заполнить пространство кораблями, наполненными землей и накрытыми шкурами так плотно, что их почти не брал огонь. По этому мосту солдаты подтащили таран и проломили в двух местах стену. При поддержке корабельных баллист, в город хлынул штурмовой отряд. Битву на улицах египтяне проиграли довольно быстро. А когда затянутые в коричневые панцири африканские пехотинцы выдавили их на главную площадь, большинство вообще побросало щиты и копья на землю, упав на колени перед завоевателями.
— Немудрено, что вас победили греки, — презрительно сплюнул на камни Федор, увидев эту картину.
Поднявшись на башню, он осмотрел вечернее море, словно боялся увидеть там скошенные паруса, устилавшие весь горизонт. Но не увидел. Никакой армады из Египта не приближалось к Тиру, с этой минуты перешедшего под власть Ганнибала. Оставалось еще парочка мелких финикийских городов, которые находились пока под Птолемеями, но они не играли столь значительно роли. Кроме того, Атарбал очень скоро их возьмет, в этом Федор не сомневался. А если сопротивление везде будет таким, то недолго ждать, пока и остальной Египет присоединится к владениям Ганнибала.
— Ну вот и славно, — выдохнул Федор, глядя на безумно красивый закат, догоравший над морем, — вот и славно.
Внезапно он ощутил дикую усталость от этой бесконечной войны, но подавил в себе эту слабость. Нужно было готовить город ко встрече со своим освободителем.
Времени у Федора оказалось больше, чем он рассчитывал, — Ганнибал неожиданно задержался на десять дней. К этому моменту Тир был почти приведен в порядок, не считая проломов в стенах, конечно, которые не успели полностью заделать. Зато подъемный мост, соединявший остров с материком был починен, а портовые сооружения в гавани, хвала богам, и так почти не пострадали. На сей раз Чайка пощадил порт, вспоминая штурм Арвада. Крепость, безусловно, нуждалась в реконструкции, но Федор понимал, что это дела грядущих дней. Инженерам будет чем заняться.
Кроме того, с тех пор как он принял на себя должность военного коменданта Тира, у него появилось какое-то смутное предчувствие, почти мистическое, что из этого порта скоро начнется какое-то важное плавание. Ему казалось, что до сих пор, находясь во власти завоевателей, этот великий город — бывший в свое время центром огромной колониальной империи — спал. И теперь должно было начаться его возрождение.
Он обследовал неплохо сохранившиеся дворцы местной знати и пообщался с выжившими старейшинами. Таких оказалось немного. Почти всех жителей-финикийцев еще Александр Македонский продал в рабство. С тех пор город населял кто попало. При египтянах смешение рас, и без того немалое, стало вообще бесконтрольным. Кое-кого из оставшихся финикийцев казнили сами египтяне, но большинство угнали в метрополию. В общем, Чайка счел чудом, что ему удалось отыскать в этом городе три купеческих семейства, главы которых еще могли называть себя финикийцами.
На рассвете седьмого дня с момента освобождения города на горизонте появилось три паруса, в которых Федор без труда опознал карфагенские корабли. Они приближались не со стороны Кипра и не шли вдоль побережья, из чего комендант Тира заключил, что перед ним не пополнение, а посланцы из метрополии. Возможно, это были гонцы от Гасдрубала. Хотя сам Гасдрубал находился можно сказать «неподалеку», штурмовал Александрию.
Что-то в этих кораблях заинтриговало Федора, но что именно он не мог понять до тех пор, пока они не приблизились к Тиру и не попросили разрешения войти в его гавань.
— Черт побери, меня никто не предупреждал, — недоумевал Федор, дав это разрешение, после того как узнал, кто прибыл на кораблях, — и как они узнали о том, что Тир уже освобожден? Еще сам Ганнибал, возможно, этого не знает.
На трех квинкеремах из Карфагена прибыло целое посольство под охраной солдат. Среди них многие были жрецами, желавшими поклониться святилищу Мелькарта[232]. Здесь было также много ученых мужей, хранителей истории, но большинство принадлежали к купеческому сословию. Федор просто ослеп от пестроты и блеска такого количества зеленых, коричневых и белых, расшитых золотом балахонов, в которые были одеты прибывшие. А также нагрудных цепей, перстней и амулетов из чистого золота, украшавших буквально каждого из них. И все прибывшие требовали у Чайки немедленной встречи с тираном, освободившим этот Великий Город.
— Ганнибал еще не прибыл, но мы ждем его со дня на день, — вынужден был немного урезонить прибывшую знать изумленный Федор, специально по такому случаю спустившийся на главный пирс внутренней гавани. — Я, Федор Чайка, отвечаю за Тир до его новых распоряжений. И помогу вам разместиться с удобствами, какие только найду в только что отвоеванном городе.
Немного пошумев, прибывшие посланцы Карфагена вынуждены были принять приглашение Федора, который отдал им для проживания несколько полупустых дворцов и особняков, пребывавших после осады в наиболее приличном состоянии.
— Я еще и отстроиться толком не успел, — ворчал первый военный комендант Тира, распределяя прибывших по местам проживания, — а теперь еще должен эту делегацию принимать. И как они не побоялись сюда приплыть? Война же идет, могли и к египтянам в плен угодить. Видно что-то важное хотят обсудить, раз так неймется. Да, недосмотрел Гасдрубал за своими подданными.
Однако Ганнибал, едва прибыв в Тир, как будто ничуть не удивился посольству из великих мужей Карфагена.
— Будем к ним благосклонны, — успокоил он немного взвинченного Федора, которого уже несколько дней донимала расспросами вся эта толпа в пестрых хитонах. — Они так долго ждали его освобождения, что боги подсказали им когда прибыть. Я должен принять их. Ты уже подготовил царский дворец?
Чайка инстинктивно кивнул, мгновением позже поймав себя на мысли, что запросто говорит с самым могущественным из ныне живущих финикийцев. «Мне только в царскую свиту не хватало попасть, церемониймейстером сделаться, — ворчал он, провожая Ганнибала в этот дворец, где повсюду стояли охранники из числа морских пехотинцев, за неимением вышколенных слуг, — я солдат. Надо отпроситься отсюда подальше за линию фронта. Лучше уж с египтянами воевать, чем вариться среди этих пестрых красавцев».
Впрочем, Чайка лукавил. Ему ужасно захотелось узнать, зачем прибыли в Тир, где еще не была полностью смыта кровь с мостовых, все эти купцы и географы, рискуя своей жизнью. Федор почему-то был уверен, что не только для того чтобы поклониться освобожденному святилищу Мелькарта. Наверняка была у них и другая цель. Или что-то случилось, или они обнаружили что-то такое, что заставляло их спешить, невзирая на риск угодить в рабство или найти смерть. А что купцу дороже жизни? Правильно.
«Наверное, хотят первыми начать здесь торговать, — презрительно усмехнулся Федор, в котором за время новой войны торговец умер, а воин прочно занял его место. — Открылся новый рынок. Скоро здесь все закипит. Конкуренция».
Проводив Ганнибала, он решил оставить его на растерзание пестрой толпе гостей, дожидавшихся его во дворце, и собрался вернуться к своим делам коменданта, но тиран задержал его.
— Останься и послушай, — приказал Ганнибал.
Федор нехотя остался, считая, что зря потеряет время, но приказ тирана закон. Приладив ножны фалькаты, он присел на скамью в глубине полукруглого зала с колоннами, выходившего на террасу, откуда открывался великолепный вид на море. От нечего делать Чайка осмотрелся. Стены и колонны были сделаны из коричневого пористого камня, а плиты на полу отполированы до блеска. Все, кто прибыл на трех кораблях из Карфагена, расположились полукругом на раззолоченных скамьях, а Ганнибал сел перед ними на огромном резном кресле, обсыпанном украшениями и сильно напоминавшем трон.
— Мы рады приветствовать тебя, Ганнибал Великий, — поклонился один из старцев в зеленом хитоне, при этом его золотая цепь с амулетом в виде птицы едва ли не коснулась пола, — как освободителя земли наших предков.
— Боги были благосклонны ко мне, Ханиф, — слегка поклонился в ответ Ганнибал, как оказалось знавший главу делегации лично, — и я всего лишь выполнил свой долг перед народом Финикии. Но что привело вас ко мне в это опасное время? Нам предстоит война с Египтом, и торговать еще рано.
— Войну с Египтом ты выиграешь, — уверенно заявил Ханиф, бывший, судя по всему, одним из главных купцов Карфагена, — а торговать можно и во время войны. Но не о здешней торговле прибыли мы поговорить с тобой, хотя…
Он невольно оглянулся, лишь скользнув взглядом по большому свертку, лежавшему рядом с ним на скамье.
— Хотя многие из прибывших хотели бы вновь обосноваться в Тире, охраняемом самими Мелькартом, и возродить его былое могущество.
Федор присмотрелся к оратору. Старец был еще вполне крепок телом и ясен умом. Говорил складно и, похоже, привык добиваться своего. Но Чайка, не бывавший в Карфагене со времен его освобождения, в котором он принимал непосредственное участие, лично Ханифа не знал. Возможно, этот старец не выходил на первый план при сенате, а может находился в изгнании. На память Федору приходил отчего-то только меняла по имени Шагар.
— О здешней торговле мы поговорим чуть позже, — решил Ганнибал, и Федор уловил недовольный ропот в задних рядах, впрочем, не слишком сильный. — Когда мы захватим Египет и отстроим город. Сейчас же расскажите мне о главной причине, что привела сюда столь много достойных мужей из Карфагена.
Ханиф помолчал немного, вновь окинул взглядом собравшихся, словно напоминая Ганнибалу, что выступает от их лица.
— Ну что же, слушай. Почти двадцать дней назад к берегам Ликса, что за Мелькартовыми столпами, морем прибило корабль. Это была квинкерема купца Хосесса, пропавшего почти два года назад. Ее опознали. Но ни самого Хосесса, ни одного из матросов или солдат, отправившихся с ним, на корабле не обнаружили. Похоже, они все погибли в море. Зато нашли сундуки с одеждой и приборами, свитки, не поврежденные водой, а также карту.
Ханиф замолчал, выдержав паузу. Ганнибал поднял голову, невольно показав, что заинтригован и сделав знак продолжать.
— Мы все знали Хосесса, как самого отчаянного мореплавателя, — вновь заговорил Ханиф, и на этот раз за его спиной раздался рокот одобрения. — Многие из тех, кто отваживался лишь на ближние путешествия вдоль Африки в поисках новых колоний для Карфагена, смеялись над ним, когда он отправился в открытое море туда, где не бывал еще ни один из нас.
Федор выпрямил спину. Это сказание начинало интересовать и его. «Похоже, я не зря сюда пришел, — изумился Чайка, почесывая бороду, — хоть байки послушаю про путешествия в далекие края».
— Так вот, два года назад Хосесс уплыл на трех кораблях к поискам новой благословенной и богатой земли, которая по его словам находилась очень далеко за Мелькартовыми столпами. Он провел много дней за древними свитками, пытаясь отыскать дорогу, но не находил. Никто из наших предков еще туда не добирался, мы не знаем о такой земле. И он решил быть первым. Хосесс принес жертвы духу моря Ашерату, погрузил запасы на три корабля, в которые вложил все, что у него было, и отправился на поиски новой земли.
Ханиф облизал пересохшие губы, подходя к главному.
— Из плавания он не вернулся. Пропали все его корабли, и жена с детьми, ставшая нищей, оплакивала его судьбу. Но недавно один из его кораблей нашелся. И на нем мы обнаружили много золотых украшений, которых не делают в известных нам землях…
Купец развернул лежащий рядом свиток и предъявил Ганнибалу нечто, походившее на корону в виде искусно сделанной головы ягуара с оскаленными клыками.
— В нашей земле таких зверей нет, — ответил он на немой вопрос тирана, внимательно изучавшего драгоценное изделие, — но не это мы считаем бесценным сокровищем, а карту Хосесса. Взгляни, Ганнибал Великий, ты видишь ее первым из властителей. Твой брат находился уже в походе, когда мы нашли корабль и решили плыть прямо сюда.
Ганнибал подался вперед и взял из рук старца карту, слегка поврежденную на краях соленой водой, а затем осторожно развернул, положив на небольшой столик, находившийся рядом. Федор не выдержал и приблизился к нему, любопытство победило. Жрецы, купцы и географы, позабыв обо всем, окружили столик со всех сторон плотной стеной, так что Федор успел вовремя.
На карте была очень точно нанесено все Средиземноморье и Африка, вплоть до знакомых Федору по прежней жизни Камеруна на западе и Сомали на востоке. Имелись на ней и смутные очертания Индии, а также очень четкий силуэт Британии и южная часть скандинавских стран. Но если верить Ханифу, на ней впервые появилось то, что Федор разглядел намного левее побережья Испании и Мелькартовых столпов. На большом удалении от них были частично нанесены берега того, что называлось Америкой. Южной или Северной было не разобрать, на папирус был нанесен лишь небольшой клочок побережья и пара островов. Но на этой карте они уже были.
«Черт побери, да они уже Америку нашли, — едва не вскрикнул Чайка, за реалиями войны совершенно позабывшей о постоянной тяге к странствиям, которой были заражены все финикийцы, как народ моря, — вот это да! Все-таки добрались без всяких паровых двигателей».
Он с восхищением посмотрел на стоявших перед ним старцев, словно хотел снять шляпу перед их упорством в освоении неизведанных и опасных земель, а потом на самого Ганнибала. Новый тиран, похоже, совершенно позабыл о Египте, поглощенный открывавшимися перспективами. Только Федор не сразу их уразумел, а лишь после того, как главный купец озвучил то, о чем думали все прибывшие.
— Там, за этим огромным морем, находятся горы золота, — он указал на украшение с изображением неизвестного зверя, — мы нашли в корабле Хосесса несколько ящиков с изделиями столь же искусными, что говорит о повсеместном распространении этого металла и драгоценных камней среди местных жителей. Они используют его везде, не скупясь, словно запасы золота там бесконечны. Побывав там первым, разведав и покорив эти далекие земли, Карфаген навсегда станет владыкой мира.
Потрясенный Ганнибал наконец оторвал глаза от карты. Взгляд его был таким, — подумал Федор, — словно он только что узнал о том, что земля круглая, а за ее небесами находится бездонная пропасть космоса. Но и она, оказывается, тоже не сплошь пустота. Там тоже изредка попадаются планеты.
— Мы прибыли просить тебя снарядить экспедицию за Мелькартовы столпы, чтобы разыскать эту землю, — ровным голосом произнес Ханиф, и всеобщее вопросительное молчание было его поддержкой.
— Идет война, — осторожно проговорил Ганнибал, словно сам не веря в свои слова, — мы еще не победили Египет.
— Ты победишь его, — вновь произнес Ханиф, гордо расправив плечи, — народ Карфагена ни мгновения не сомневается в этом. Но мы просим тебя дать нам хотя бы десять боевых кораблей для того, чтобы отправиться в это далекое и опасное путешествие. Если они вернутся с победой, то Карфаген будет вознагражден стократно. И больше того, мы откроем новый мир, с которым можно будет торговать. Кто знает, насколько он велик.
— Я дам вам ответ завтра, — сдался Ганнибал.
А Федор поймал себя на мысли, что уже хочет отправиться в это путешествие, несмотря ни на какие опасности. «Увидеть Америку до всяких Колумбов, вот это будет здорово, — раззадорился комендант Тира и наместник Бруттия, напрочь позабывавший о своих обязанностях, — а кроме того, я буду первым из «финикийцев», кто хотя бы знает, что искать. Надо как-нибудь потактичнее намекнуть об этом купцам».

Глава девятнадцатая
«Новый мир»

Огромная волна родилась примерно в сотне метров от правого борта, набухла и, настигнув квинкерему, обрушилась на нее всей свое мощью. Слившись с водой, серое небо надолго попало из вида, абсолютно лишив Чайку возможности различать не то что стороны света, но и вообще понять, где находится нос его собственного корабля, не говоря уже об остальных судах.
Жестокий шторм начался на девятый день, после того как они миновали Мелькартовы столпы и направились на встречу неизвестности. Сначала боги, казалось, благоволили им. Светило солнце и стаи дельфинов провожали корабли Карфагена в открытое море. Караван из семи квинкерем благополучно вышел из Тира, сделал небольшую остановку в Бруттии, посетив Кротон, и затем, пополнив запасы в Карфагене, отдалился от Африки. Но с тех пор прошла уже неделя, как их носило по волнам, словно щепки. Во время небольших прояснений капитаны пытались разглядеть соседние корабли, но Федор уже понял, что из этого шторма они выйдут живыми не все. Никакой возможности узнать, что сталось с остальными до тех пор, пока боги не перестанут пенить море, не было. И Федор смирился. Крепко держась за поручни, он стал спускаться вниз по лестнице, погоняемый струйками соленой воды.
— Задраить люк, — приказал он четверым матросам, ожидавшим его под верхней палубой, — чтобы ни единой щелки не осталось.
Отдав приказание, насквозь промокший Федор продолжил нисхождение и вскоре оказался в своем кубрике, который делил с Лехой Лариным.
— Ну что, насмотрелся на воду? — попытался подбодрить друга Леха, лежавший с закрытыми глазами на топчане, который ходил под ним ходуном, и боровшийся с тошнотой. Несмотря на морскую закалку, в этот раз ему было что-то не по себе.
— Нам ее еще долго наблюдать, — добавил он, усилием воли задержав рвавшуюся наружу пищу, — если вообще увидим землю.
За последнюю неделю он уже успел похудеть и обрасти такой длинной бородой, что походил не на скифа, а на бродячего дервиша.
— Да ты, я смотрю, фаталист, — поневоле усмехнулся Федор, присаживаясь на свой топчан и с удовольствием отстегивая тяжелую фалькату, которую надевал каждый раз появляясь на людях даже в шторм, считая, что командир не должен подавать своим людям пример расхлябанности.
— От судьбы не уйдешь, — не открывая глаз, кивнул Ларин.
— Это верно, — не стал спорить Федор, поискав глазами кувшин с вином, закрепленный на столе коробками с «балластом», — корабль неуправляем. Остается ждать этой самой судьбы. Авось, вынесет.
— Расслабься командир, — предложил ему друг.
И Федор расслабился. Взяв кувшин, он опрокинул остатки его содержимого в глотку и тоже улегся на топчан, закрыв глаза. Вскоре приятное тепло разлилось по всему телу, а в голову нахлынули воспоминания о недавнем прошлом.
Узнав о внезапном желании Федора отправиться в далекое морское путешествие с перспективой никогда не вернуться назад, Ганнибал был не слишком обрадован. Даже попытался отговорить, напомнив ему о том, как ценит его боевые заслуги и о войне с Египтом, уже полыхавшей на двух фронтах. Хотя мог и просто запретить. Но Федор словно заразился бациллой дальних путешествий от прибывших купцов и ни о чем не желал слушать, выпрашивая у своего благодетеля возможность умереть за океаном или вернуться героем. Ганнибал долго смотрел на Федора, но затем смилостивился.
— Хорошо, Чайка, — сказал он, медленно подбирая слова, каждое из которых словно отдаляло их друг от друга навсегда, — если ты решил отправиться в дальние страны, то я не буду тебе препятствовать. Надеюсь, ты вернешься с победой и прославишь Карфаген. Ты избранник богов и, значит, сможешь вернуться оттуда, если даже другие погибнут.
Он помолчал, словно обдумывая, что поручить Федору в этом дальнем походе.
— Ханиф говорил, что им нужна охрана из опытных воинов. А лучшего воина, чем ты для такого дела и не придумать. Я назначаю тебя командующим войск, отправляющихся в этот путь для того, чтобы охранять купцов. Если придется воевать, ты с этим справишься и победишь врагов, даже если они будут сильны.
— Никто не знает, кто живет за этим морем, — ответил Федор задумчиво, — быть может, там обитают чудовища, о которых мы и не подозреваем.
— Нет таких чудовищ, с которыми не справятся воины Карфагена, и ты это знаешь лучше всех, — отрезал Ганнибал.
Федор не стал спорить.
— Тут такое дело, — неожиданно замялся он, словно неловко было просить об этом тирана, — мой друг, военачальник скифов, хочет отправиться туда вместе со мной. Я прошу разрешения взять его на корабль.
— Это дело его царя, — ответил Ганнибал, пожав плечами, — если Иллур отпустит своего кровного брата, то плывите вместе. Главное, возвращайтесь. Пусть боги хранят вас.
Федор просиял — вернувшийся на днях в город с посланием от Иллура Леха, тоже пришел в восторг от возможности сплавать в Америку. Он и знать ничего не хотел о том, чтобы отпустить туда Федора одного. И про египетскую кампанию, за которую скифы, имевшие личные счеты к египтянам, уже взялись весьма серьезно, тут же забыл.
— Ты попроси там у Ганнибала за меня, — промямлил тогда Леха, — пусть разрешит. А мы ему золота добудем столько, что и амбаров не хватит. Он же меня знает. Да и моему брату, уверен, эта идея понравится. Узнать, что там сейчас за морями.
— У твоего брата своих дел невпроворот, — с сомнением покачал головой Федор, — как и у Ганнибала. Ну да ладно, спрошу. Приедешь — сообщу.
Ларин вернулся скоро и разрешение получил. Царь скифов не верил ни в какие земли дальше Мелькартовых столпов. Там их просто быть не могло. Но недавний опыт мореплавания уже научил его не доверять своим знаниям, и он отпустил кровного брата в это безнадежное путешествие.
— Пообещал, что о моей семье будет заботиться, как о своей, — с гордостью заявил Ларин, спрыгивая с коня на мостовую Тира, — если я вообще не вернусь.
И вот теперь Ларину дали еще одно высочайшее разрешение на это безнадежное дело.
Помолчав немного, Ганнибал сообщил.
— Завтра я уезжаю из города. Приказ о выделении семи квинкерем со всем необходимым и нужного количества солдат я уже отдал. Теперь у них есть и командир.
Помолчал и Федор.
— Прощай, Чайка, — проговорил Ганнибал.
Подняв руку, он сжал на прощанье ладонью плечо Федора и вышел из зала. Высокий, смуглый и широкоплечий. В черной кирасе и пиратской повязке, закрывавшей один глаз. Таким его Федор и запомнил навсегда.
Когда он встретился с купцами уже как командир военного сопровождения, выделенного тираном, было решено посетить на обратном пути Карфаген, где большинство из прибывших в Тир останутся. Поплывут за моря лишь те, кто был помоложе и посмелее. Сам Ханиф в это плавание не собирался.
— Я уже стар и слаб, — объяснил он с некоторой грустью свой выбор Федору, — хотя и не прочь увидеть эти земли. Но в Карфагене есть купцы помоложе, что жаждут славы. Так что у тебя не будет недостатка в попутчиках.
Решив все вопросы с обеспечением экипажей и воинов, Чайка сообщил купцам, что хочет зайти в Кротон, перед тем как они выйдут в долгое плавание. Узнав зачем, купцы не стали с ним спорить. Каждый собирался увидеть свои семьи перед отплытием.
Когда он объявил Юлии о своем решении, она разрыдалась, бросившись ему на шею. Но, проплакав несколько минут, взяла себя в руки. Он только что вернулся живым с войны, получив два ранения, и теперь отправлялся в неизвестность, что страшила ее больше войны. Но она была все же дочерью сенатора, и могла управлять своими чувствами, хотя и не всецело. Юлия не стала его уговаривать остаться. Она понимала своего любимого и уважала его выбор.
— Я буду ждать тебя, — объявила она свое решение и поправилась, потрепав Бодастарта по курчавой голове, — мы будем ждать. О делах не беспокойся.
— Это может занять год, быть может больше, — не стал обманывать Федор, — Бодастарт уже подрастет. Но я постараюсь вернуться.
Не став затягивать прощание, он покинул Кротон тем же вечером и отплыл в Карфаген. Леха тоже скучал по своей семье, но не смог с ней даже попрощаться — до Крыма было далековато и совсем не по пути.
— Ничего, — отмахнулся он от грустных мыслей, увидев вернувшегося на корабль Федора, что был мрачнее тучи, — я так давно не был дома, что еще годик жена даже не заметит. Да и сын тоже вытянется за это время, как надо. Вернусь, сделаю его настоящим воином.

Вскоре они потеряли счет дням. Как Федор ни старался приободрить солдат на своем корабле и занять их чем-нибудь, от работ до развлечений, все равно они постепенно впадали в унылое состояние. Да он и сам никогда в жизни не видел такого затяжного шторма. Когда прошла неделя непрерывного буйства стихии, он стал делать зарубки на караю стола в кубрике. А когда минула вторая, он забросил это дело и просто лежал целыми днями, полностью отдавшись воле богов. Изредка прохаживаясь по танцующей мокрой палубе, где жили солдаты и матросы, он взбадривал экипаж своими неожиданными проверками. Заставлял людей работать и распекал, чтобы хоть как-то напомнить, что они еще не в царстве мертвых. Солдаты и матросы, измученные вынужденным бездельем, тоже предпочитали лежать, дожидаясь смерти, и подчинялись приказам с явной неохотой. Капитану квинкеремы и Федору с каждым днем было все труднее держать их в узде.
Несмотря на колоссальную нагрузку и постоянные удары волн, корабль все еще держался на плаву. И Федор не раз уже хвалил финикийских корабелов, лучших мастеров в своем деле. «Ничего, — успокаивал он себя, вновь бросая свое измученное качкой тело на жесткий топчан, — доплывем как-нибудь. Доплывем».
Однажды он проснулся от странного ощущения. Долго лежал, прислушиваясь и всматриваясь в проконопаченные стены, словно ожидал, что сквозь них вот-вот польется вода. Но потом вдруг понял — кругом очень тихо. Безумно тихо. Так тихо, как не было уже давно.
Леха лежал в беспамятстве на своем топчане, не подавая никаких признаков жизни. Это полубезумие стало для них обоих привычным состояние за последние дни, счет которым они уже давно не вели. Но Чайка все-таки сделал над собой усилие и сел, спустив ноги. Натянул башмаки, все сильнее напрягая слух. Но привычного завывания ветра он не услышал.
— Уж не оглох ли я? — подумал Федор и лишь спустя пару секунд понял, что сказал это вслух.
Чтобы проверить свою дикую догадку, он распахнул дверь, растворившуюся с чудовищным скрипом, и шагнул на палубу. Там лежали вповалку солдаты и матросы. Кто в обнимку с баллистами, кто с собственным оружием, кто просто так. Переступая через тела, немногим отличавшиеся от мертвецов, он слабыми руками схватился за поручни и поднялся по лестнице. Люк был накрепко задраен. Федор подозвал одного из солдат, находившегося в здравом уме, и, поднатужившись, они сдвинули люк с места. В образовавшеюся щель пролилась струйка воды, обдав Федора морской солью, но никакого потока за ним не последовало.
— Значит, мы еще не на дне, — зло ухмыльнулся Чайка и сдвинул люк еще дальше, освободив проход.
В глаза ударил свет, такой яркий, что заставил его зажмуриться от боли. А когда Федор осмелился вновь открыть глаза и высунуть голову, то увидел над собой бездонное голубое небо без единого облачка. Нетвердыми ногами он поднялся по скрипучим ступеням на палубу и, утвердившись на ней, огляделся.
— Так вот ты какой, Атлантический океан, — произнес Федор, наблюдая спокойную и безбрежную гладь воды, — или как там тебя сейчас называют.
Шторм кончился. Ограждений на корабле как не бывало. Торчали лишь жалкие ошметки по левому борту, и кое-что сохранилось на корме. Одну из притороченных к палубе мачт, сорвало и унесло в море, но вторая была на месте. Значит, корабль при хорошем раскладе мог двигаться не только на веслах.
Позади послышались шорохи и на палубу выполз капитан, разминая отвыкшее от движения тело. За ним показалось несколько матросов.
— Мы спасены! — воскликнул он, глядя на изуродованный, но не разломившийся корпус судна, пронесший их сквозь стихию.
— Живы, хвала богам, — подтвердил Чайка, любовавшийся на ласково светившее солнце, — неплохо для начала. Хорошо бы еще узнать, где мы и что сталось с остальными кораблями.
Оглядевшись, капитан вскинул руку.
— Вон там, еще две квинкеремы!
Чайка обернулся в указанном направлении и разглядел два массивных силуэта, покачивавшихся на волнах. По палубам сновали матросы, возрождая корабли к жизни. Это были карфагенские квинкеремы, каким-то чудом оказавшиеся в том же месте, что и флагманский корабль Федора Чайки.
— И впереди я вижу одну, — произнес Федор таким тоном, словно иначе и быть не могло. — Итак, у нас осталось четыре корабля.
Капитан посмотрел на него, словно ждал еще каких-то слов, но Чайка произнес не совсем то, что тот хотел услышать.
— Надеюсь, боги пощадили остальных. А если нет, то они умерли быстро. Нам же нужно привести судно в порядок и двигаться дальше. Вы не забыли, что мы ищем землю?
Капитан слегка вздрогнул, услышав давно забытые командные нотки в голосе Чайки, но вдруг опять протянул руку к левому борту и произнес.
— Кажется, я вижу землю.
Федор резко обернулся влево и напряг зрение. Действительно, на горизонте можно было различить узкую и длинную полоску суши, поросшую ярко-зеленым лесом. Но лес не был похож на пальмы, во всяком случае, отсюда. А в глубине побережья угадывались довольно высокие горы.
— Если это и остров, то очень большой, — проговорил Федор в задумчивости, — а впрочем, какая разница.
Прикинув что-то в уме, он обернулся к капитану.
— А ну, поднять всю команду наверх! Привести корабль в порядок! Проверьте мачту, но если не удастся поднять парус, мы должны добраться туда как угодно. Мы нашли землю, капитан, и к вечеру я хочу уже ступить на берег.
— Все будет исполнено! — рявкнул капитан, мгновенно пришедший в восторг, оттого что у него опять появилась служба, а у матросов работа. И обернувшись к стоявшим за спиной согбенным фигурам, рявкнул, прочищая глотку. — А ну за работу, лентяи, а то я вам уши пообрезаю!
Когда они смогли оживить свой корабль и приблизиться к остальным, картина постигших их бедствий стала более полной. Одна из квинкерем имела большую пробоину, чуть выше поверхности воды, — через нее вынесло сорвавшуюся с креплений катапульту, буквально в самый последний день шторма, — и пока чудом оставалась на плаву. Но было ясно, что без серьезного ремонта здесь не обойтись. Обратный путь этот корабль не выдержит.
— Значит, тем более нужно быстрее плыть к берегу, — решил Федор, ознакомившись с повреждениями оставшихся кораблей, — чтобы там ни было, возможно, мы сможем починить корабль. Ведь наши инженеры и плотники выжили?
Последний вопрос был направлен к капитану третьей квинкеремы, на которой везли большую часть осадного обоза.
— Плотники да, — ответил он медленно, — а вот трех инженеров мы потеряли во время плавания. Один умер, а двоих смыло за борт.
— Ясно, — кивнул Федор, — возвращайтесь на свой корабль. Доберемся до суши, там решим, как быть дальше. Нет возражений?
Теперь он смотрел на одетого в серый хитон Халепа, который был главным из купцов. После долгого плавания он еще не вполне пришел в себя, и его лицо было примерно одного цвета с хитоном. В этом походе Чайка командовал воинами, а Ларин был его заместителем, хотя не все карфагеняне смотрели на это одобрительно. Дружба дружбой, но Леху здесь держали за скифа. Впрочем, знакомство с Ганнибалом сделало свое дело, и он выступал в этой должности совершенно официально. Во всяком случае, на время экспедиции.
— Да, — выдавил из себя Халеп, бородатый мужчина на вид лет пятидесяти, — думаю лучше всего попытаться пристать и выяснить, где мы находимся. Даже если это остров, все лучше, чем болтаться в море, дожидаясь нового шторма.
— Решено, — кивнул Чайка.
К вечеру они добрались до побережья. Выглядело оно вполне идиллически: белый песчаный пляж и сочная зелень непрерывной растительности, в основном ветвистых кустарников, подходившая почти к самой воде. Изредка над кустарником возвышались деревья с раскидистой кроной, а горы виднелись километрах в десяти от побережья.
— Просто тропический рай, — подумал вслух Федор, во все глаза смотревший на изогнутую линию берега с борта своего корабля, с наскоро восстановленными ограждениями.
— Ну да, просто Баунти, — усмехнулся Леха, стоявший рядом и понемногу приходивший в себя.
— Как думаешь, это Америка? — поделился сомнениями Федор, посмотрев на бледного друга, — или просто большой остров?
— Я сейчас буду рад чему угодно, — пробормотал Леха, без энтузиазма взиравший на тропический лес, — лишь бы мир под ногами не качался.
Вскоре обнаружилось, что берег огорожен длинной грядой рифов, еле заметных из-под воды. Чайка принял решении идти вдоль них, отыскивая достаточно широкий проход, чтобы в него беспрепятственно могла проскользнуть квинкерема, идущая на веслах. Но это каботажное плавание затянулось. Вечерело, а рифы все не кончались. Наконец, когда они совсем отчаялись, удача улыбнулась им, но только одним уголком рта. Напротив небольшой бухты обнаружился проход, однако он был огорожен двумя острыми скалами. Словно Сцилла и Харибда. Достаточно было одной мощной волны, и корабль мог получить хорошую пробоину.
— Вперед, — сплюнул Федор, — другого выхода нет.
Его квинкерема пошла к берегу первой. Волны бережно подняли ее и пронесли мимо камней. Вскоре корабль благополучно уткнулся килем в песок, а матросы посыпались вниз, из последних сил пытаясь втащить его на берег. Второй корабль также проскользнул благополучно, но затем боги отвернулись от моряков. Внезапно налетевший порыв ветра качнул третью квинкерему и швырнул ее прямо на скалы. От удара корабль не просто получил пробоину, а раскололся на две части и быстро пошел ко дну. Четвертое судно даже не дошло до прохода. Ее капитан подошел слишком близко к гряде рифов и сел днищем на камни, получив сразу несколько пробоин. К счастью этот корабль не развалился сразу на части. До самого вечера, между ним и берегом сновали лодки с флагманской квинкеремы, спасая людей и перевозя груз.
— Минус два, — подытожил Федор, когда на берегу запылали костры, на которых спасенные моряки и солдаты, готовили еду. И посмотрев на горы тюков и ящиков, перевезенные с двух утонувших судов, вновь произнес, — минус два. Теперь у нас два потрепанных корабля вместо семи, примерно восемьсот солдат вместо двух тысяч и десятка два баллист.
— Не густо, конечно, — согласился Леха, — но могло быть и хуже. Зато запасов еды хватит на долгий срок.
— Надо построить лагерь, — решил встряхнуться Федор, — благо заготовки уцелели.
Но посмотрев на изможденных моряков, решил рискнуть и отложить это на утро, приказав лишь удвоить караулы.
— Будем надеяться, что здешнее побережье не слишком обитаемо, — проворчал он, засыпая тяжелым сном прямо под открытым небом.
Ночью ветер разыгрался опять и остатки все еще болтавшегося на рифах карфагенского корабля, окончательно разбило о камни. Немного отдохнувший Федор приказал солдатам обследовать побережье. Разойдясь в разные стороны на рассвете, они вернулись к обеду. Признаков цивилизованной жизни они не нашли, но и не встретились друг с другом. Убеждение, что они на каком-то материке у Федора немного окрепло.
— Ну что ж, — начал Чайка свой первый совет с купцами, пока его солдаты строили лагерь неподалеку от места высадки, — положение у нас веселое. Какие будут мысли?
— Раз уж мы здесь, — заявил один из купцов, глядя на бескрайнее море, — нужно обследовать весь берег и, если понадобится, углубиться в лес. Возможно в горах есть селения местных жителей.
— Возможно, — кивнул Федор, посмотрев на Леху, — но я потерял в море большую часть солдат. И если они окажутся воинственны и многочисленны, боюсь, что теперь у меня не хватит людей, чтобы привести их к покорности.
Помолчав, он добавил.
— Но Ганнибал послал меня сюда, чтобы я защищал вас. И я постараюсь.
— Не для того мы и проделали весь этот путь, Чайка, — сказал Халеп, — и нас немногих пощадили боги, чтобы отступать. Мы должны разведать эти земли и разыскать золото, которое обещали Карфагену.
— Что ж, пусть будет так. Когда мы закончим строить укрепленный лагерь, который защитит нас от нападения, и перетащим туда все запасы, — решил Федор, — я возьму несколько сотен человек и осмотрю берег. А затем отправлюсь к горам. Может быть там мы что-то найдем.

Глава двадцатая
«Дети Ягуара»

Прошло уже почти две недели, с тех пор как финикийцы оказались на этой земле. Обследовав ближайшее побережье километров на десять в обе стороны, люди Федора не раз натыкались на следы стоянок охотников и останки убитых животных, но никаких селений или дорог не нашли. Лишь обнаружили довольно широкую реку, впадавшую в океан. С течением времени у Федора появилось ощущение, что аборигены уже знают об их прибытии, но пока следят за пришельцами, не вступая в контакт.
— Люди здесь все же есть, — подытожил скудные данные разведки и своих наблюдений Чайка, — значит, надо идти к горам.
— Может по воде пойдем, — предложил Леха, внимательно осмотревший берега реки, — лодки у нас есть.
— Есть, но слишком мало. Пока не будем ими рисковать, — отмел предложение Федор, — сначала попробуем пешком. Через лес.
Следующим утром из лагеря вышел отряд численностью в четыреста человек, под командой Федора Чайки. Леха рвался в бой и ни под какими видом не хотел оставаться в лагере, поэтому Федор взял его с собой, оставив за старшего в лагере командира морпехов.
— Отвечаешь за головы купцов своей головой, — предупредил Федор бывалого воина со шрамом на щеке по имени Гнаал.
— Купцов я сохраню. А если кто-нибудь сюда сунется, — спокойно ответил тот, указав на баллисты, водруженные на трехметровые башни, — им мало не покажется.
Взглянув на лагерь у побережья, на строительство которого ушло почти все дерево от разбитых штормом кораблей, Федор кивнул и зашагал прочь.
Здешний лес оказался настоящими джунглями, где финикийцам приходилось подчас прорубать дорогу фалькатами, неплохо подходившими для этих целей. Скорость передвижения была очень низкой и за день они прошли едва ли километров семь. При этом абсолютно выбились из сил. Горы должны были стать ближе, но из-под развесистых крон деревьев и кустарников их пока не было видно. Ночевать пришлось посреди тропического леса, в котором, едва стемнело, стали появляться тысячи мелких светящихся точек, словно лес следил за ними глазами животных и насекомых. Федор разрешил развести костры, плюнув на конспирацию. Если тут были аборигены, то они давно знали о них.
— Как думаешь, — уточнил Леха на привале у Федора, выпив вина и закусив мясом из какой-то местной антилопы, подстреленной охотниками по дороге, — кого мы здесь найдем?
— А ты кого ждешь? — уточнил Федор.
— Ну я слышал, что здесь жили инки там всякие или ацтеки. Те, у которых золота было много. Мы же их разыскиваем?
— Это брат, — усмехнулся Федор, выпивая кувшин вина почти за один раз, — вряд ли. Их мы повстречали бы, появись здесь лет на семьсот попозже. Да ведь еще и не ясно, где мы? Может не там где Мексика потом будет, а где-нибудь в Канаде и Штатах. Или наоборот, в Аргентине. Шторм был конкретный.
— А кого тогда? — не успокаивался Леха, которого понемногу начинала охватывать тяга кладоискательства, — разве остальные тоже золото добывали?
— Да тут много кто и до них жил. Я всех не помню. В Мексике, вроде бы, обитали воинственные аборигены по прозванию ольмеки, там же и народ сапотеков. Чуть подальше, в горах Перу, — чавин и паракас. В общем, черт его знает. Но нам с тобой все равно. Они все знали золото и умели его обрабатывать. Это главное.
— Интересно, а мы случайно не вернулись обратно в свое время? — озвучил давно мучившую Федора мысль Леха, — а что, тогда ведь шторм тоже был не слабый. Покороче, конечно…
— Ну тогда мы скоро выйдем на какой-нибудь пляж с отелями и дернем по коктейлю с текилой, — усмехнулся изрядно захмелевший и уставший Федор, откидываясь на лежбище из ветвей кустарника, — а обратно нас доставят на вертолетах. Да только вряд ли… спи, давай.
Наутро они успели прорубить буквально километр пути сквозь джунгли, как наткнулись на широкую просеку, тянувшуюся вдоль побережья. Деревья здесь явно были вырублены. После беглого осмотра, Федор и Леха переглянулись.
— Дорога, — проговорили оба одновременно.
— Ну вот, а мы ночевали посреди этого жуткого леса, — расстроился Леха, — меня эти москиты искусали. Того и гляди малярию подхвачу. А могли бы чуток поднапрячься, и были бы уже в каком-нибудь селении, текилу пили.
— Значит, нам туда, — отмахнувшись от жалоб друга, приказал Федор, указав направо, где дорога вскоре поворачивала к горам, петляя и теряясь за деревьями.
Выстроившись в боевой порядок, насколько позволяла ширина дороги, воины шли колонной, приподняв щиты и озираясь по сторонам. Долгое время им никто не встречался. Зато передвижение пошло гораздо быстрее и через несколько километров они увидели развилку. Едва различимая дорога уходила вправо. Это произошло уже у самого подножия гор.
— Надо посмотреть, что там, командир, — подзадорил Леха своего друга, вытащив из-за пояса акинак. Но Федор уже отдал приказ и пятьдесят воинов отделились от основной группы.
— Остальным ждать здесь, — приказал Федор Гебалу, который командовал в этом походе морпехами и был сейчас «третьим по званию», после Чайки и Ларина.
Дорога, на которую они свернули, становилась все уже, но все время поднималась вверх. Метров через пятьсот деревья расступились, и они оказались на поляне, примыкавшей к открытой скале. Посреди поляны Федор увидел высокий камень прямоугольной формы, в центре которого что-то блеснуло. У его подножия вся земля была обуглена, очертив возле этой стелы почти ровный круг метра три шириной. В золе виднелись какие-то белые вкрапления. Чайка осторожно приблизился, заметив в глубине под деревьями несколько приземистых хижин, очень походивших на деревню местных жителей. Но никакого движения там не происходило, деревня казалась покинутой.
Федор сделал знак рассредоточиться по поляне и шагнул еще ближе к изваянию, засмотревшись на камень. Эта стела была искусно обработана. Грани выглядели ровными. Сверху камень был плоским и острым, как копье. На ближней стороне Федор разглядел изображения солнца, рассылавшего лучи во все стороны, а под ним довольно точную фигурку какого-то существа с телом человека и головой ягуара. Этот монстр поедал обычных людей, которые лежали перед ним со связанными руками и ногами. Картина была вполне ясной. Над высеченным изображением была выдолблена глубокая ниша, в которой лежал и тускло поблескивал какой-то шарообразный предмет, залитый чем-то грязным.
— Алтарь, — заключил Федор и, присмотревшись к земле, где белели кости и черепа, добавил, — здесь сжигали людей.
— А это что? — Леха указал на блестевший предмет и, протянув руку, достал его из ниши.
На ладони у Ларина лежала отлитая из золота голова какого-то животного с разинутой пастью и клыками. Эта пасть была заляпана засохшей кровью.
— А это, видимо, их золотой бог, — предположил Федор, озираясь по сторонам, — ягуар, который питается человеческой кровью.
— Думаешь? — словно не поверил своим глазам Леха, взвешивая золотого ягуара на ладони, — не меньше килограмма будет. Если тут в каждой деревне по золотому ягуару…
В этот момент раздался еле различимый свист, и стрела ударила в шлем Ларина, отскочив со звоном в сторону. Федор едва успел вскинуть щит, как еще одна отскочила от него. Но пятерым воинам повезло меньше, они упали замертво. Град стрел накрыл финикийцев, сразив многих, несмотря на защиту. Стреляли явно меткие воины.
— Атаковать деревню! — приказал Федор, выхватив фалькату.
Подняв щиты, морпехи бросились в атаку, и вскоре между хижин завязалось сражение, в котором им противостояли странные воины. На первый взгляд их было немного, человек двадцать. Все они были набедренных повязках, с узкими, размалеванными яркими красками щитами и телами, покрытыми рисунками. Лица у всех закрыты звериными масками. Вооружены копьями и луками. Несмотря на отсутствие доспехов, бились они хорошо и уничтожили в ближнем бою человек тридцать опытных и хорошо обученных воинов в доспехах. Чайка смог зарубить лишь одного, да и то с большим трудом. Тот вертелся как юла, издавая утробное рычание и уходя ото всех ударов массивной фалькаты. У Чайки возникло ощущение, что он сражается не с человеком, а с какими-то диким зверем. Но в конце концов Федр достал его неожиданным выпадом, проткнув клинком.
Когда скоротечный бой закончился, Федор приблизился к мертвецу. Отбросил подальше концом ноги его остроотточенное копье — на всякий случай, кто знает, сколько у них жизней, — и внимательно рассмотрел маску. Это была ярко рыжая пятнистая маска с оскаленной пастью и «окровавленными» клыками.
— Ну здравствуйте, дети ягуара, — поприветствовал он мертвецов, расправив плечи.
Пересчитав оставшихся в живых, Чайка с удивлением увидел, что их осталось не больше дюжины.
— Надо возвращаться, — решил он, — больно лихо дерутся эти звероподобные.
И обернувшись к Лехе, вытиравшему окровавленный акинак о траву, уточнил:
— Ты куда золотую голову дел?
Ларин озадачено на него посмотрел, словно совсем про нее забыл.
— Выронил, когда все это началось.
Леха порылся возле алтаря и, отодвинув труп одного из местных, нашел под ним тускло блестевшую драгоценность.
— Спрячь пока у себя, — приказал Федор, — вещица небольшая.
За неимением ткани, Ларин сорвал набедренную повязку у одного из мертвецов, смастерил из нее мешок для золотой головы и брезгливо подвесил к поясу. В этот момент с дороги послышались крики и звон оружия.
— Быстро назад! — приказал Федор, оглядываясь по сторонам и ожидая нового нападения. Оно могло произойти откуда угодно: из леса или со скал, в которых вполне могли быть тайные тропы, пещеры или даже тоннели. Место было подходящее.
Добравшись до дороги, Чайка увидел, что его основные силы атакованы такими же аборигенами в масках, которые только что уничтожили его авангард. Но на сей раз нападавших было больше сотни, и появились они со стороны гор.
— Теперь ясно, куда идти, — махнул Федор на расщелину, из которой продолжали появляться гости.
— Да, только надо сначала этих научить уму разуму, — крикнул Леха, бросаясь в самую гущу.
К счастью нападение раскрашенных в яркие цвета индейцев не произошло для финикийцев внезапно. Они стояли на дороге ровным строем, готовые ко всему. Поэтому отбили атаку довольно быстро.
— Вперед, воины! — крикнул Федор, — мы поднимемся в горы, чтобы разгромить их логово! За Карфаген!
Изрубив местных в куски и потеряв при этом человек тридцать, отряд двинулся вверх по дороге, вскоре превратившейся в широкую тропу среди скал. Чайке не очень нравилось чувствовать себя конкистадором, который пришел сюда грабить местных жителей, но такой уж была у него сейчас служба. Он должен был проверить, откуда они появляются. В конце концов, сам напросился. А подобная прогулка в дикую Америку не могла обойтись без жертв.
Продвигаясь вверх по широкой тропе, явно служившей местным жителям дорогой к морю, Федор рассчитывал найти еще одну или несколько деревень. Провести там карательную операцию, поскольку начать с мирных переговоров не получилось, и вернуться назад, сделав передышку. В первых двух столкновениях он уже потерял немало людей и рассчитывал хотя бы оценить боевые возможности новых врагов, чтобы знать, к чему готовиться дальше.
Пройдя беспрепятственно метров пятьсот вверх, они углубились в скалы, оказавшись в узкой долине, по дну которой стекал ручеек. Воины Чайки осторожно продвигались вперед, вглядываясь в нависавшие со всех сторон скалы, за каждой из которых могли прятаться лучники. Дойдя до конца долины, где она делал резкий поворот, финикийцы поднялись на небольшой перевал и остановились перед седловиной. Собственно, это был не перевал, а прорубленная в скале дорога шириной метров десять. Гладко обтесанные по бокам камни говорили о том, что местные жители отлично управляются с топорами, раз смогли прорубить такую скалу без всякой взрывчатки.
Здесь Федор остановился. Уж больно заманчивой выглядела перспектива просто пройти этот перевал, оказавшись в другой долине. До сих пор их больше никто не атаковал. Возможно они перебили уже всех местных жителей из тех, кто мог сопротивляться. Однако в эту версию Чайка почему-то не верил. Гораздо больше все это походило на ловушку, в которую их заманивают. Но иного пути проверить это, чем пройти сквозь прорубленный в скале тоннель, не было.
— Гебал, останешься сзади, — приказал Федор старшему среди морпехов, — будешь прикрывать тыл.
Финикиец кивнул, крепче сжав фалькату. А Чайка, поправил шлем и проследовал в голову колонны. Там он бросил напряженный взгляд на скалы и жестом приказал первой сотне морпехов двигаться за ним. Ларин шел рядом, придерживая золотую голову ягуара, болтавшуюся у него на поясе.
Вокруг было так необычайно тихо, что эхо шагов солдат, осторожно переставлявших свои подкованные башмаки, отдавалось от скал. Проход выглядел не очень длинным, метров семьдесят, не больше. Солнце сюда почти не попадало. Когда Чайка добрался до его дальней оконечности и шагнул на площадку, освещенную солнцем, то остановился от неожиданности. В глубине долины лежал настоящий город, посреди которого возвышалась исполинская ступенчатая пирамида, поблескивая золочеными гранями лестниц. Многоэтажные здания обтекали несколько квадратных площадей, рассылавших во все стороны улицы-лучи, застроенные домами поменьше. Даже отсюда было видно, как множество народа передвигается по мощеным улицам этого неизвестного города, лежавшего на берегу изогнутого озера, не подозревая о приближении завоевателей.
— А здесь есть с кем поговорить, — усмехнулся Леха, похлопав по голове ягуара, — твои купцы были правы.
В этот момент позади них раздался грохот камнепада. Несколько каменных глыб сорвались вниз и обрушились на финикийцев, не имевших возможности сдвинуться с места. В мгновение ока больше сотни солдат были погребены под завалами, а оставшиеся в живых разделены высокой стеной. Рядом с Чайкой теперь находились не больше двадцати человек, испуганно озиравшихся по сторонам.
Пыль еще не осела, а Федор, подняв голову, увидел, как на высоте десяти метров открылись потайные проходы в скалах и на небольших площадках появились лучники с размалеванными телами. Их лиц было не разглядеть. Тотчас по нему и выжившим солдатам Гебала открыли стрельбу на поражение. Стрелы косили людей одного за другим. Затем за образовавшейся насыпью послышались крики. Откуда-то сверху на насыпь лавиной стали сыпаться воины с размалеванными телами и узкими щитами. Скатываясь по камням вниз, они атаковали аръегард отряда Чайки, который теперь ничем не мог им помочь.
Пытаясь прикрыться щитом, Федор заметил, как снизу к перевалу быстро приближается пестрый отряд «воинов ягуара» в котором было не меньше пятисот человек. Ларин их тоже заметил. Бежать с этой единственной дороги было некуда — справа и слева зияла пропасть. Молча обменявшись взглядами и перехватив покрепче клинки, друзья приготовились к последнему бою.

На глазах Гебала камнепад уничтожил передовую часть отряда. Под ней мгновенно погибли все, кто прошел этот проклятый перевал. А следом из пыли с рычанием и криками стали появляться эти размалеванные звероподобные воины в масках, атаковав чудом уцелевшую горстку воинов. Под командой Гебала оставались не больше пятидесяти бойцов, а вражеские воины все появлялись из пыли, словно из бездонного колодца. Военачальники погибли, и он теперь оставался за старшего.
— Отходим к побережью! — приказал Гебал, больше не видевший смысла продолжать путь наверх.
Прикрывшись щитами от барабанивших по ним стрел, горстка финикийцев стала пятиться назад по ущелью, в надежде вырваться из него к побережью. Они не видели того, что видел низкорослый воин в маске ягуара, спокойно взиравший со скалы на происходящее. Несколько тысяч отважных бойцов устремились ручейками сквозь скалы по обходным путям, неизвестным чужеземцам. Очень скоро они были на лесной дороге, заперев единственный выход из города. А затем эти ручейки слились в мощный поток, устремившийся к побережью.

Март, 2011.

Александр Прозоров
Алексей Живой
ЗЕМЛЯ ПРЕДКОВ

Глава первая
СКВОЗЬ ЗЕМЛЮ

Лежавший в глубине долины город, посреди которого возвышалась исполинская пирамида, заволокло пылью, как и стремительно приближавшийся снизу пестрый отряд «воинов ягуара», в котором было не меньше пятисот человек. Зиявшая с обеих сторон от дороги пропасть также ненадолго исчезла в пыли, окутавшей скальный проход после камнепада.
— Что будем делать, командир? — напомнил Леха, повыше поднимая щит, чтобы уберечься от шальных стрел,[233] которые то и дело прилетали с перевала, бой на котором почти стих. — Дожидаться, пока подойдут эти размалеванные аборигены снизу, или сразу сиганем в пропасть? Все равно несколько сотен нам не осилить.
Федор молчал, сплевывая осевшую на губах пыль и озираясь по сторонам. Внезапно, обернувшись назад, он принял решение.
— Нет, рано нам сдаваться, — произнес он, пристально вглядываясь сквозь дымку в скалы, на которых засели звероподобные воины, — идем назад.
— Но там их не меньше, — засомневался Ларин, поигрывая фалькатой. — Гебал и остальные, что оказались позади завала, наверняка уже мертвецы. К берегу тоже не прорваться.
— А мы не пойдем к берегу, — озадачил его Федор, хитро прищурившись, — вернее, не сразу.
— Тогда куда, — не понял его друг, настороженно поглядывая на быстро разгоняемую ветром пыль, еще немного и они вновь будут как на ладони, — летать я не умею.
— На скалы, — кивнул головой Чайка, — завалив проход, они сами построили отличную лестницу к своим гнездам. Эти дети ягуара спустились по ней, чтобы добить моих солдат. А мы поднимемся, атакуем и ворвемся внутрь, пока еще пыль нас скрывает. Я видел, что к двум ближним отверстиям в скалах этот завал подходит почти вплотную. Если немного подтянуться да подтолкнуть, может, и заберемся. Главное — лучников снять. А там посмотрим, куда ведут эти тоннели. Может, еще удастся к берегу пробиться.
— И то верно, — ухмыльнулся Леха, перед которым вновь появилась перспектива отложить встречу с богами, — надо бы взглянуть на подземные дороги. Откуда-то эта саранча повылазила.
— Все за мной! — приказал Федор оставшимся в живых бойцам, которых насчитывалось не больше двух десятков. — Лезем на скалы.
Воины, уже подготовившиеся к последнему сражению с превосходящими силами противника, были удивлены решением командира не меньше Ларина. Но, подняв щиты и пригнувшись, последовали за ним беспрекословно. Они привыкли выполнять любые приказы Чайки, который не раз выводил своих людей из передряг.
Пытаясь раствориться среди исполинских валунов и не слишком шуметь, финикийцы преодолели уже почти половину образовавшейся насыпи. Пока что все шло удачно. Увлеченные преследованием воинов Гебала «дети ягуара», видимо, уже посчитали их мертвецами или оставили на растерзание большому отряду, что приближался из долины. Во всяком случае, их никто не атаковал после камнепада, ограничившись отстрелом издалека.
Когда половина склона была позади и показались узкие входные отверстия, на которых никого не было видно, Федор жестом подозвал к себе Леху.
— Я беру тех, кто сторожит левый вход. Тебе остается правый.
— Что-то там никого не видно, — озадачился кровный брат Иллура, поправив наползавший на глаза шлем и пытаясь разглядеть расплывчатые очертания прохода, зиявшего метрах в двадцати вперед и почти в трех метрах над линией камней.
— Они там, — уверенно заявил Федор, — снимут сразу, если броситься в лоб. Тут нужно хитростью, придется нам с тобой поработать. А как часовых снимем, так, не мешкая, внутрь, пока остальные не подоспели.
— А если там нет выхода? — вдруг спросил Ларин, глядевший на высокие скалы.
— Есть, — уверенно заявил Чайка, — должен быть. Да и нам все равно деваться больше некуда.
— Тогда вперед, — не стал больше тянуть время Ларин.
Оставив свои щиты солдатам и забросив за спину ножны фалькат, друзья, пригнувшись, устремились к проходам. Выхватив из ножен по кинжалу, они не успели дойти буквально нескольких метров, как были обнаружены.
На обеих площадках появилось по воину с размалеванными телами. Федор и Леха метнули свои смертоносные кинжалы почти одновременно, и два сдавленных крика послужили подтверждением, что клинки нашли свою цель. Им под ноги рухнули разукрашенные тела. Мельком взглянув на своего мертвеца, Федор заметил, что все его лицо, на котором почему-то отсутствовала маска, было покрыто странной татуировкой, делавшей его и без маски похожим на ягуара. Однако отвлекаться на долгое созерцание поверженного противника времени не было, и Чайка бросился вперед, заранее приглядев несколько подходящих уступов на скале. С его опытом это было не трудно.
Оттолкнувшись от прилегавшего к отвесной стене валуна, Федор прыгнул вверх, еще раз оттолкнулся подошвой подкованного башмака от второй скальной ступеньки и уцепился за край открытой площадки. На ощупь он было удивительно хорошо отшлифован каменотесами и совсем не резал пальцы. Поэтому Федор успел подтянуться и даже перебросить свое тело через невысокое ограждение внутрь, перекувырнуться и принять защитную стойку как раз к тому моменту, как над его головой просвистел чей-то меч, вышибая сноп искр из каменной стены.
Федор пригнулся и нанес ответный удар ногой в колено, раздробив нападавшему сустав. Когда тот, выронив свое оружие, с диким воплем рухнул на каменный пол перед ним, Чайка наконец выхватил из-за спины фалькату. Второй индеец, появившись, как тень, из узкого коридора, стремительно бросился на него с копьем. Но Чайка уже был готов к этому и вновь ловко ушел от удара. Вспоров противнику незащищенный живот острием фалькаты, он позволил уже мертвому телу проскочить мимо и рухнуть вниз на камни насыпи.
Оглянувшись по сторонам, Чайка никого больше не заметил и коротким ударом добил лежавшего перед ним раненого врага. Стоны умолкли. Выждав еще мгновение, Федор пристальнее осмотрелся и прислушался. Помещение было небольшим, метра четыре в ширину и около восьми в длину. У раскрытых каменных створок виднелись какие-то жернова, походившие на шестеренки, искусно выточенные из камня. Никаких рычагов, приводивших в движение этот странный механизм, он пока не увидел. Видимо, тот был спрятан от глаз непосвященных. Падавший снаружи свет упирался в узкий и темный коридор, уходивший в чрево скалы. Однако там угадывался еще один проход, наверняка шедший вдоль перевала. Чайка осторожно приблизился и высунул голову.
Он не ошибся. Галерея, освещенная сейчас зыбким внешним светом, тянулась вдоль наружной стены. Рядом с этим проходом никого не было, но в глубине, где-то неподалеку, раздавались сдавленные крики и удары оружия. В этот момент в нескольких метрах справа раздался шум от падающего тела и Лехин голос осторожно произнес:
— Командир, ты жив?
— Жив, — ухмыльнулся Федор, — давай втаскивай остальных сюда, пока этих звероподобных не набежало. А их тут должно быть еще немало. Пойдем по тоннелю.
— Понял, — раздался голос невидимого друга.
Федор и сам двинулся назад к открытому проему, но задел ногой оружие убитого им воина. Отлетев в сторону, оно высекло искру из камня. Невольно задержавшись на секунду, Чайка поднял его с пола и с удивлением рассмотрел. То, что поначалу показалось ему мечом, выглядело как обыкновенная дубина, в которую с одной стороны было вставлено длинное, остроотточенное лезвие из какого-то крепкого камня. Невольно усмехнувшись, Федор все же отдал должное этому оружию, — камень был настолько хорошо заточен, что мог запросто разрубить кожаный доспех, а может быть, и пробить медный. Колоть им было почти нельзя, зато рубить с превеликим удовольствием. Впрочем, на убитом им воине ягуара доспехов почти не было, если не считать набедренной повязки и какого-то нагрудника, походившего больше на украшение с яркими перьями.
«Камнерезы здесь знатные, — невольно похвалил индейцев Федор, отбросив странное оружие аборигенов и двигаясь к проему, — надо бы держаться от таких подальше, да, боюсь, не выйдет».
— Давай сюда! — крикнул он собравшимся внизу солдатам. — Да поживее!
Он помог взобраться первому морпеху наверх, затем второму, а потом отступил в сторону, заметив, как часть воинов устремилась в соседний проем. Буквально за минуту все они оказались внутри скалы, рассеченной скальными проходами, набившись в тесное помещение. Когда Федор заметил на перевале первые шеренги наступавших снизу по дороге подкреплений из города, все его солдаты были уже наверху. «Представляю, как удивится их вождь, — самодовольно ухмыльнулся Федор, рассматривая рослого и пестро разодетого военачальника, бежавшего впереди всех, — не обнаружив нас там, откуда нам некуда было сбежать. Впрочем, мы еще никуда не сбежали. Хорошо если не загнали сами себя в ловушку, откуда нет выхода».
На вожде, который был очень высокого роста, как и все его солдаты, был надет какой-то странный пятнистый балахон, а на голове шлем с оскаленными клыками, довершавший сходство с ягуаром. В руках широкоплечий военачальник держал небольшой круглый щит красного цвета с мозаичным рисунком и длинный меч. Чайке показалось, что это оружие было очень похоже на то, с которым он только что познакомился. Только оно выглядело более массивным из-за того, что лезвия в нем были встроены в дубину с двух сторон. Появившись на перевале, войско неожиданно остановилось. Вождь в изумлении сверкал взглядом в поисках сбежавших пришельцев, но Чайка решил не помогать ему в этом.
— За мной, — полушепотом приказал он собравшимся в зале финикийцам, перехватив покрепче свою фалькату и надвинув поглубже шлем, — будем пробиваться. Но, шума не поднимать до самой последней возможности.
Он взял поданный ему кем-то из солдат овальный щит и вышел в полумрак прохода, где едва не столкнулся с Лехой, уже пробиравшимся к нему вместе с остальными.
— Как у тебя? — коротко спросил Федор.
— У меня-то чисто, — отмахнулся Леха, — только вот рядом суета началась.
Он махнул рукой назад по проходу, откуда доносился шум приближавшихся шагов.
— Похоже, нас заметили, — пояснил он, останавливаясь, — в сторону берега уже не пройти.
— Тогда идем в глубину, — решил Федор, — надо отыскать другой путь наверх через эти пещеры. Наверняка он есть. Назад поздно, там уже несколько сотен крепких бойцов, жаждущих порубить нас в куски.
— А я назад и не собирался, — кивнул Ларин, поигрывая фалькатой.
— Тогда вперед, — подтвердил Федор и добавил: — Но тыл придется прикрывать тебе. Больше некому доверить. Подержи тут всех, кто попробует нас догнать, хотя бы несколько минут, а потом иди следом. Гонца я пришлю.
— Сделаем, — усмехнулся Леха, о чем Федор скорее догадался, чем увидел.
В каменном тоннеле царил полумрак, но, присмотревшись чуть левее в глубине скалы, Федор заметил какое-то мерцание. Возможно, там горели факелы. В этот момент снаружи тоже послышались какие-то гортанные крики.
— Я пошел, — заявил Федор и сделал знак остальным следовать за собой.
Он и еще группа из пятнадцати бойцов устремились дальше по тоннелю, туда, где виднелось оранжевое мерцание, отражавшееся от гладких каменных стен, а Ларин с парой лучников и копейщиков остался прикрывать отход.
Пробежав метров тридцать беспрепятственно, Чайка ощутил, что тоннель делает поворот и начинает спускаться вниз. Появились ступеньки. Дневной свет здесь пропал вовсе. А еще через десять метров он получил ответ на вопрос, откуда взялось мерцание. Это действительно были факелы, только не висевшие на стенах в специальных подставках. Им навстречу двигался отряд воинов ягуара. Увидев перед собой звероподобные маски с копьями и факелами в руках, Чайка не стал долго раздумывать, а с ходу нанес удар ближнему воину, не успевшему даже сообразить, что перед ним враг.
Удар массивной фалькаты раскроил маску надвое, а заодно и череп. Мертвец выронил факел на землю вместе с копьем, но тот, к счастью, не потух. Бежавший следом за Федором лучник всадил стрелу другому воину ягуара прямо в грудь с нескольких метров. Падая на колени и обливаясь кровью, тот издал грозный рык, словно и в самом деле был зверем. Зато остальные быстро сообразили, в чем дело, — в карфагенян полетели копья и дротики. Чайка едва успел прикрыться щитом, в которое вонзился дротик. Остальным повезло меньше. Двое морпехов рядом с ним рухнули замертво. Бой в узком пространстве местные вели умело, но их оказалось не слишком много, и карфагеняне, хоть и с потерями, выиграли его с честью. Перебив десяток индейцев и потеряв двоих, финикийцы подхватили факелы, двинувшись дальше.
Преодолев на этот раз не меньше сотни метров, вскоре они увидели еще одно освещенное место, но это, к счастью, оказалась не новая встреча с дозором воинов ягуара. Узкий тоннель привел их к расширению, квадратному залу метров десять в длину, от которого расходилось в стороны еще три высеченных в скале пути. Надежно укрепленные на стенах в специальных подставках факелы, освещали странные иероглифы, высеченные у каждого из проходов с резными колоннами. Только вот Чайке эти надписи на «указателях» все равно ничего не говорили.
— Ну просто лабиринт Минотавра, — остановился в раздумье Федор и, чтобы не терять время, послал гонца к Ларину.
— Пусть идет сюда, если жив, — коротко пояснил Чайка задание.
Боец скрылся в темноте, прихватив с собой один их факелов, а Федор, расставив заслоны у каждого из проходов, в задумчивости продолжал изучать иероглифы до прихода друга. Постепенно кое-что стало складываться, во всяком случае, у Чайки появились догадки. У одного из проемов были изображены фигурки воинов с копьями, бегущие друг за другом, также были высечены головы каких-то птиц или драконов. Это единственное, что он мог хоть как-то уяснить из длинного ряда незнакомых символов. Надписи у второго входа также изобиловали рисунками всяких орлиных и козьих голов, схематичных ножей, горшков и каких-то витиеватых змеиных узоров. На третьем узоре длинные змеи повторялись, сплетаясь в клубки и приводя к огромной змее с разинутой пастью. Дальше было высечено что-то напоминавшее не то лодку, не то длинный корабль, в котором сидели воины с копьями.
— Это уже как-то понятнее, — пробормотал Федор себе под нос, когда послышался шум приближавшихся шагов.
— Мы завалили проход трупами этих зверенышей, — отчитался Ларин, продемонстрировав своему другу окровавленную фалькату, с которой жирными каплями стекала еще не запекшаяся кровь, — но они все лезут и лезут! Надо уходить. Они уже близко.
— Надо, — кивнул Федор, с удивительным спокойствием для человека, находившегося на волосок от гибели, — только вот куда?
Леха осмотрелся и только сейчас заметил несколько одинаковых тоннелей. Он также успел заметить, что его друг внимательно изучал наскальные рисунки у каждого из них, когда он прибыл.
— А что там… написано? — поинтересовался Леха, сам по очереди приближаясь ко всем надписям.
— Если б я знал, — пожал плечами Федор, — тут какие-то орлы, тут змеи и лодки…
— Лодки? — переспросил Леха. — Давай туда, где лодки. Может, повезет к воде выйти.
— Я и сам хотел туда направиться, — кивнул Федор, приободрившись.
— Идем, — поддержал его Леха, — тут и думать нечего. Вернее, некогда. Куда-нибудь вынесет.
— Возьмите еще два факела, — приказал Федор Чайка солдатам, когда они направились к выбранному тоннелю, — а остальные затушите. Не будем облегчать преследователям задачу.
Метров двести они шли в абсолютной тишине, освещая себе дорогу в узком проходе, имевшем на всем протяжении одинаковую высоту и ширину. Тоннель то и дело петлял, но с каждым поворотом ощутимо снижался. При этом каждый поворот был снабжен ступеньками, а кое-где и перилами, за которые было удобно держаться при спуске. Вообще, Федор мог только похвалить местных мастеров по камню — работать с этим материалом они умели.
Их никто не преследовал. Во всяком случае, пока.
— Оторвались, что ли? — заметил вслух Леха, шагавший теперь рядом с командиром.
— Погоди радоваться, — охладил его пыл Чайка, — вот выберемся на свет, тогда и поглядим.
Вскоре Федор услышал характерный шум, а еще метров через пятнадцать стены тоннеля начали расходиться в стороны, впереди показалось оранжевое мерцание, и отряд оказался на широкой лестнице с плоскими ступенями, освещенной факелами.
— Приготовиться к бою, — скомандовал Чайка, напрягшись от предчувствия.
Лестница оканчивалась у широкой дороги, приглядевшись к которой, Чайка признал в ней воду. Они были у берега подземной реки, шириной метров десять, где, пришвартованные к специальным сходням, стояли пять длинных и узких лодок. Они были пустыми, но рядом с одной из них копошилась дюжина воинов, втаскивая на берег какие-то груженые корзины.
— Уничтожить противника, — приказал Чайка и первым бросился к пристани, вскинув фалькату и прикрывшись щитом.
На сей раз воины ягуара среагировали быстрее, да и освещенное пространство позволяло им увидеть атакующего противника. Из нескольких пущенных навстречу финикийцам копий одно достигло цели, пронзив панцирь морпеха насквозь, причем бежавшему рядом с ним Федору послышался такой сильный треск, словно панцирь был не пробит, а рассечен клинком. Из страшной раны на груди кровь хлынула потоком. Но это была единственная потеря финикийцев в той атаке. От других копий они увернулись или приняли на щиты. Лучники с ходу отправили на встречу с богами троих, — пронзенные стрелами те рухнули в воду, ненароком столкнув туда же свои корзины, которые тут же пошли ко дну. Еще двоих размалеванных бойцов зарубили мечами подоспевшие к берегу морпехи, а одного Ларин собственноручно оглушил рукоятью фалькаты. Да и то только потому, что промахнулся, — тот крутился как юла, отбивая все удары узким щитом и своей «отточенной дубиной». Да так ловко, что едва не поранил кровного брата Иллура, раскрошив в щепки его прочный щит.
В ярости Ларин все же выбил из его рук дубину и саданул рукоятью фалькаты по ничем не защищенной голове. Воин ягуара залился кровью из рассеченной раны, обмяк и рухнул на мокрые камни, но не умер, а лишь потерял сознание.
— Свяжи его, с собой возьмем, — приказал Федор, заметив это и остановив руку друга, который собирался добить оглушенного индейца, чье вытянутое лицо было испещрено татуировкой, — «языком» будет.
Разгоряченный схваткой Леха не стал задавать вопросов, а лично спеленал индейца по рукам и ногам, изготовив путы из его же собственной одежды, изобиловавшей всякими веревочными украшениями. А потом бросил на дно ближайшей лодки.
— Грузимся и отплываем, — приказал он, осмотревшись по сторонам, но больше никого здесь не было, — время дорого. Я в первой лодке с шестью бойцами, ты во второй с пленником и пятерыми. Остальные в третьей. Две оставшиеся продырявить и пустить на дно. Нам попутчики не нужны.
Проходя мимо убитых, Чайка посмотрел на единственного мертвеца из своих морпехов. Вспомнил странный треск доспехов и даже выдернул индейское копье из его залитой кровью груди. Оглядев копье, Федор понял, откуда произошел такой громкий звук и появилось столько крови.
Копье ничуть не походило на привычные ему образцы, хотя имело длинное древко, как и все копья. Но вместо узкого металлического наконечника, это копье имело каменный. Да еще такой широкий, что он больше походил на привязанный к древку меч. Этот наконечник был отточен до невероятной остроты и мог резать и колоть не хуже, чем металлический. А может быть, даже лучше.
— Камнерезы чертовы, — выругался себе под нос Федор, отбрасывая окровавленное копье, и добавил, направляясь к лодке, в которой его уже ждали погрузившиеся финикийцы: — Что-то мне этот «каменный век» начинает надоедать.
— Интересно, что они тут выгружали? — поинтересовался Ларин, бросивший на дно узкого суденышка своего оглушенного пленника, — камни, что ли? Все корзины на дно пошли мгновенно.
— Этого мы уже никогда не узнаем, — ответил Федор, забираясь в лодку, где морпехи уже разобрали валявшиеся на дне весла, и посоветовал: — Ты потише там разговаривай, а то здесь далеко слышно.
— Умолкаю, — понизив голос, сообщил Леха, приказав одному из своих бойцов сесть с факелом на нос и освещать путь. В лодке Федора такой факелоносец уже имелся.
— Куда плывем? — все же уточнил Ларин, переходя на шепот.
Чайка раздумывал недолго.
— По течению, — приказал он и добавил: — Держаться вместе. Лучникам быть наготове.
Небольшой караван медленно отчалил от подземной пристани и поплыл по течению, которое подхватило их и довольно резво понесло в скальный тоннель, пробитый самой природой. Грести теперь почти не требовалось. Федор, находившийся на «флагмане», напряженно всматривался вперед, где виднелась огромная арка, проглатывавшая реку, и вниз, в надежде разглядеть дно. Но это было тщетно, глубина здесь была, похоже, приличная. А высота арки позволяла пройти под ней, даже не нагибаясь.
«Что еще нам приготовили эти аборигены?» — подумал про себя Чайка, когда они довольно быстро выскочили из короткого тоннеля и вновь оказались на открытой воде. Это было небольшое озеро, разделенное посередине несколькими естественными колоннами из камня, соединявшими невидимое дно и низкий, нависавший потолок. Течение здесь замедлилось настолько, что финикийцам пришлось наконец взяться за весла. Однако новое направление они выбрали не сразу, поскольку дальний берег был почти неразличим в мерцающем свете факелов. Им пришлось провести несколько напряженных минут, продвигаясь на веслах вдоль почти прямой линии естественных опор, пока они не заметили грот, черневший в стене на другой стороне озера. До него оставалось не больше двадцати метров, когда финикийцы увидели позади и чуть в стороне от себя мерцание.
Повернув голову на появившиеся огни, Чайка заметил несколько лодок, полных воинов с копьями, внезапно показавшихся из незаметного грота с другой стороны колонн.
— Да мы здесь не одни, — пробормотал Федор, — у них тут целый подводный лабиринт.
И, повысив голос, приказал своим гребцам:
— А ну, навались на весла!
Ларин озвучил приказ своим гребцам, и карфагеняне изо всех сил устремились к видневшемуся уже в двух шагах гроту. Но и преследователи оживились, заметив ускользающую добычу. Над головами карфагенян засвистели стрелы, ударяясь о стены. Чайка вздрогнул, когда в лодку с треском воткнулось точно такое же копье с разящим каменным наконечником, недавно умертвившее его солдата. К счастью, оно пробило борт над водой и замерло в воздухе, едва не повредив днище. Что могло произойти с лодкой, угоди копье чуть пониже, он даже не стал представлять. Смерть на дне мрачного подземного озера не входила в планы Федора.
Воины ягуара с криками устремились в погоню. Но, к счастью, течение перед гротом вновь усилилось, втягивая легкие суденышки финикийцев внутрь одно за другим. Бурный поток подхватил их лодчонки и понес по узкому тоннелю вниз все быстрее. И спустя мгновение, показавшееся Чайке вечностью, выплюнул на открытое пространство. Каменные стены вдруг пропали, а в глаза больно ударил солнечный свет, ослепивший беглецов на время.
Пока они приходили в себя, щурясь от ярких лучей, их успело унести довольно далеко от скалы. Впереди послышался какой-то сильный шум. А когда Федор вновь смог различать предметы без боли в глазах, прежде чем он сообразил, что перед ним, его настиг крик Ларина:
— Водопад!

Глава вторая
ПОГОНЯ

Присмотревшись, Федор действительно различил впереди изгиб реки, которая, разливаясь у выхода из подземелий, превращалась в небольшое озеро среди скал, а затем вновь сужалась, образуя стремнину с несколькими проходами. Серьезный шум, с которым вода проходила эти пороги, недвусмысленно говорил о том, что спокойно миновать их на лодке невозможно. За подтверждением тому не нужно было далеко ходить, Чайка заметил впереди вырубленную в скале пристань, у которой было привязано с десяток таких лодок. Высокие, неприступные на вид скалы возвышались над бурной рекой, и эта пристань, находившаяся справа по борту, была, похоже, единственным местом, где можно было спокойно сойти, не приближаясь к смертельному водопаду.
Однако именно там находилось человек тридцать пестро разукрашенных воинов с узкими щитами и короткими копьями, выгружавшиеся сейчас из своих лодок на вырубленные в скалах ступеньки. Обернувшись на крики, внезапно раздавшиеся над рекой, они с изумлением увидели позади себя три лодки со странно одетыми людьми. Мгновенно определив в них чужеземцев, вождь этого отряда что-то прокричал и вскинул руку вверх.
— Идем к водопаду, — прокричал, обернувшись назад, Федор, и для пущей убедительности махнул рукой в сторону бурлящего потока, разбивавшегося о камни метрах в ста впереди: — Туда!
В глазах Ларина появилось недоумение, но когда первое копье просвистело над его головой, едва не угодив в нее, он уразумел приказ. Причаливать здесь все равно больше было негде. Поэтому, побросав ненужные факелы в воду, финикийцы приготовились к очередному смертельному испытанию, привычно отбивая щитами долетавшие до них копья.
— Правь сюда! — приказал Федор своим гребцам, указав на самую широкую расщелину, и подбодрил всех сидящих с ним рядом: — Боги с нами, не пропадем!
А когда лодка вошла в стремнину, вцепился в борта, подумав: «Ну, сейчас начнется рафтинг». И он начался.
Водопад, к счастью, оказался не отвесным, за что Федор успел поблагодарить богов уже в первые секунды этого дьявольского развлечения. Наклон был примерно градусов сорок пять, вода входила в стремнину четырьмя потоками разной ширины, но все они метров через тридцать, повстречав на своем пути непреодолимые препятствия в виде островерхих скал и валунов, едва различимых под водой, сливались в один бурлящий поток. Этот поток, шипя и разбиваясь о камни, метался между ними до самого низа, где вливался в очередное озеро, берега которого Федор, из-за постоянной тряски, не видел. И хотя он уже мог похвалить себя за выбор единственно верного направления для побега, до победы было еще далеко. «Если мы пройдем хотя бы полпути, это будет уже колоссальной удачей, — подумал мгновенно вымокший Федор, когда его суденышко ухнуло вниз с первого переката, — на таких лодках дальше и не уедешь. Но нам этого мало».
— Левее! — заорал он, войдя в роль кормчего, когда нос лодки вознамерился удариться в острый камень. — Левее бери!
Утлое суденышко, выдолбленное из ствола дерева, как ни странно, оказалось достаточно хорошо управляемым. Благодаря стараниям Чайки, лодка с легким скрежетом проскочила очередной камень, слегка задев его бортом, но не получив никаких пробоин. Затем взлетела на гребень пенной волны и провалилась в новую яму, где ее закрутил водоворот. Слушая приказы Федора, пытавшегося перекричать рев воды, гребцы работали изо всех сил в борьбе за жизнь. Что происходило с остальными, никто не видел и не слышал. Это было невозможно в такой свистопляске.
— Прямо держать! — успел крикнуть Федор, перед тем как его рот заполнило водой, а глаза на мгновение перестали видеть даже расплывчатый мир. — Прямо!
Гребцы с чудовищным напряжением немного выровняли трещавшую по швам лодку, все время стремившуюся уйти в бесконтрольный полет, и она вновь со скрежетом проскочила между острых камней, задев их краями бортов, но не развалившись на части. Боги пока хранили их.
Федор уже совершенно не понимал, в какой части спуска они находились, но вдруг лодка скрежетнула днищем, перепрыгнув очередной валун, и с высоты рухнула в открытую воду, едва не зачерпнув ее бортами. Несколько секунд Чайка ошарашенно смотрел по сторонам, ожидая новых толчков, — но бешеный рев внезапно прекратился, оставшись где-то за спиной, лодку окружала почти спокойная гладь желто-зеленой воды, наполненной илом и песком. Чайка помедлил еще мгновение, осторожно вращая головой, и наконец выдохнул:
— Прошли!
Его гребцы находились в том же состоянии приговоренных к смерти, еще не осознавших, что приговор отменен.
В этот момент раздался сильный удар и треск. Федор обернулся к водопаду и своими глазами увидел, как лодка Лехи Ларина рассыпалась, налетев на последний камень. Ее экипаж разлетелся в разные стороны вместе с остатками своего суденышка, исчезнув под водой.
— Разворачивай! — скомандовал быстро пришедший в себя Федор. — Греби туда!
Когда они подплыли к валуну, ставшему последней преградой на пути Ларина, то заметили нескольких барахтавшихся в воде человек, их было чуть меньше, чем спутников у Ларина, когда они отплывали из подземелья. Двое с окровавленными головами застряли меж острых камней. Кого-то еще не хватало. Федор, к своей радости, едва успел рассмотреть самого Леху, который бултыхался метрах в десяти, отчаянно цепляясь за жизнь и стараясь не уйти на дно в своих доспехах, как раздался новый шум. Третья лодка достигла конца пути и, прогрохотав по тому же камню, приземлилась в паре метров от «флагмана» Чайки, едва не протаранив его своим загнутым вверх носом, на котором было изображено какое-то чудище с зубастым клювом.
— Спасай остальных! — крикнул им Федор, не успев еще поздравить с собственным спасением. — А то утонут!
Подплыв к смертоносному камню слева, он успех схватить за нагрудник Ларина и приподнять над мутной водой, подержав немного, пока тот не уцепился за борт. Потом туда же втащили еще одного морпеха. Двух остальных подобрала прибывшая последней лодка.
— Двоих не досчитался, — сплюнул Леха, оказавшись в долбленке своего друга, и махнул рукой в сторону водопада. — Чертовы камни. Да еще этого, «языка», тоже.
Федор поискал глазами и нашел вскоре еще один окровавленный труп, зацепившийся за камни. Он был почти голым и со связанными руками. «Жаль, не успели допросить», — как-то без особой обиды подумал он.
— Ничего, — заметил Чайка вслух, — благодари богов, что сам вышел живым из воды.
— Это верно, — не стал спорить Леха, ощупывая ножны фалькаты, крепко державшиеся за спиной, — все щиты потеряли, хорошо хоть клинок при мне остался.
Он несколько раз выругался, облегчив душу, и, наконец, вернулся к жизни.
— Что дальше, командир? — поинтересовался Леха, устраиваясь в тесной лодке, кренившейся на борт при каждом движении кого-либо из ее обитателей, — куда путь держим?
— Все реки текут в океан, — философски заметил Чайка, разглядывая небольшой лесок, появившийся по отлогим берегам, заметно потерявшим высоту после водопада, — большие скалы остались позади. Мы прорвались, хотя и не без потерь. Плывем дальше, брат. Посмотрим, может, так и доберемся до берега.
— Может, — не стал спорить Леха, — хотя я предпочел бы уже сойти на твердую землю. Что-то я быстро утомился плавать на этом корыте.
— Не триера, конечно, — усмехнулся Федор, придерживаясь за борт, на котором виднелось множество зазубрин и сколов, — но пока она нас держит, лучше плыть, чем идти. Так оно быстрее будет.
— Ты старшой, тебе виднее, — не стал больше спорить Ларин и постарался пристроиться поудобнее, — интересно только, где наши размалеванные друзья? Эти, черт бы их побрал, воины ягуара.
Две перегруженные лодки отдалились от водопада и устремились в дальний конец озера, где река делала новый поворот, пропадая в лесу, но уже ничто не предвещало таких порогов.
— А ты, кстати, куда золотую голову из деревни дел? — поинтересовался Федор, вспомнив вдруг о первом трофее.
— Потерял где-то, — признался Леха, оглядывая себя со всех сторон, — в суматохе. Кажись, еще в подземелье.
— Может, и к лучшему, — пошутил Федор, — они ее найдут да отстанут от нас.
— Ну да, держи карман шире, — осклабился Ларин, прищурившись на солнце, — ты видел, какой в долине город? Там золота наверняка немерено. Да только, думаю, не у каждого оно есть в избытке. А, кроме того, мы уже столько шума наделали и солдат этих размалеванных положили, что вряд ли они от нас отстанут подобру-поздорову.
— Это ты, брат, верно сказал, — против воли стал серьезным Федор, — наверняка за нами уже погоню снарядили. Хорошо еще, водопад нам позволил немного времени выиграть.
— Угу, — хмуро кивнул Ларин куда-то назад, — только второй раз я на такое не подписываюсь. Не зря эти дети ягуара там пристань выдолбили.
— А что, воды боишься? — поддел его Чайка, пристально рассматривавший уже близкий, но пока пустынный берег.
— Морпех воды не боится, — нахмурился еще сильнее Леха, вспомнив недавно пережитое, — я камней боюсь. Неохота подыхать по глупости. Вот если с мечом в руке, это дело.
— Ну, клинок ты сохранил, — заметил на это Федор, — значит, еще успеешь исполнить свою мечту.
Выговорившись, друзья замолчали. Две чудом уцелевшие после чудовищного спуска лодки, просев по самые борта, продолжали свое плавание. Берега примыкавшего к скалистой цитадели озера казались пустынными, но Федора не покидало чувство, что за ними постоянно наблюдают. На эту мысль наводили стаи неизвестных ему пестрых птиц, то и дело срывавшихся в воздух из чащи. Кроме того, когда лодки вошли в широкое русло, и река сделала поворот, Федору показалось, что она, вопреки всем законам, течет совсем не в сторону океана. Чайка пристально наблюдал за перемещением скальной гряды, оставшейся позади, пока горы не скрыл лес, нависший над берегами, но его подозрения лишь окрепли. Подземная река вышла на поверхность уже в той самой долине, где стоял неизвестный город людей, поклонявшихся ягуару. А когда на берегу стали появляться возделанные клочки земли, помедлив немного, Федор поделился сомнениями с другом.
— Чует мое сердце, что мы плывем не туда, — сообщил он Лехе, — скалы, что отделяли лес от долины, остались позади, да только не с той стороны. Не ровен час, приплывем к тому самому городу, вместо того чтобы двигаться к океану.
— Пора сходить на берег? — перешел к делу морпех.
— Пора, — решил Федор, — вот излучину пройдем, она вроде бы опять к большой воде поворачивает, а там и сойдем. Дальше медлить нельзя. Они пирамиды могут строить. Неизвестно, что на воде могли сотворить.
Слова Федора оказались пророческими. Сразу за излучиной реки лес вдруг почти исчез, выпустив реку на свободу. Здесь она сначала расширялась почти в несколько раз, затопляя низменные земли, а затем разделялась на три более мелких рукава, образуя плоские и длинные острова, почти лишенные растительности.
— Ты смотри, — протянул руку вперед Леха, едва не присвистнув от удивления и призывая друга в свидетели, — люди. Крестьяне, похоже, в земле копошатся.
Федор и сам не отрывал взгляда от близких островов. Только глянув в ту сторону, он заметил низкие желтые мостки, соединявшие между собой все острова и сотни людей, голых по пояс, с какими-то мотыгами и палками, копавшихся по колено в земле. У дальнего острова виднелось несколько лодок с воинами, явно надзиравшими за процессом, — узкие красные щиты и длинные копья были хорошо различимы с такого расстояния. А еще левее Федор заметил возвышавшуюся вдали над лесом верхушку каменной пирамиды, тускло блестевшую в лучах вечернего солнца. До нее было не так уж и далеко, километров десять по прямой.
— Вот тебе и путь к морю, — выдохнул Леха и добавил, подытожив ситуацию: — Ты прав, командир, лоханулись мы. Не туда плывем.
Чайка ничего не отвечал, стоя на носу медленно двигавшейся по течению лодки. Он высматривал новый путь к спасению среди этих островов, плотно охваченных трудовой деятельностью аборигенов. Только что его блуждающий взгляд заметил какое-то мощное инженерное сооружение, похожее на плотину, соединявшее с дальнего конца «городской» берег и три острова сплошной стеной. От последнего острова к противоположному берегу тоже тянулась стена из темно-красного камня, но в ней был проделано отверстие, как бы специально для сброса воды и пропуска лодок. Но там, понятное дело, дежурили воины со щитами и копьями.
— Прорываться будем? — поинтересовался Леха, смотревший в ту же сторону. — Плотину брать?
— Второй раз у нас такой фокус не выйдет, хотя здесь и нет водопада, — сразу отмел идею Федор, поправив шлем, — тяжелые мы слишком, того и гляди сами перевернемся. Доплыть бы, не то что воевать на этих шкурках дальше.
Федор перевел взгляд на «городской» берег, вдоль которого уже спешили к ним навстречу три лодки, полные воинов ягуара.
— Да и заметили нас. Уже в тыл заходят. Того и гляди, скоро здесь будет этих звероподобных еще больше. Так что, брат Леха, пора высаживаться на берег.
— И то ладно, — не стал спорить Леха, — ноги размять.
— Сейчас разомнешь, — успокоил его Чайка, — погоня себя ждать не заставит.
И обернувшись к гребцам, приказал:
— Давай к ближнему берегу. Вон туда, где проплешина между деревьями.
Когда две лодки, полные странно одетых чужеземцев, на глазах у местных крестьян, уткнулись носами в мягкую землю, погоня была уже близко. Воины ягуара приблизились на расстояние трехсот метров и потрясали копьями с остро отточенными наконечниками в предвкушении легкой добычи. По воде к финикийцам плыло человек тридцать. Да и с плотины в лес бросилось еще человек пятнадцать. Так что на легкую прогулку Чайка и не рассчитывал.
— Быстрее, быстрее! — торопил он выскакивавших на берег бойцов. — Быстрее в лес.
— Сейчас начнется настоящая охота, — «подбодрил» его Леха, прыгавший на берегу, чтобы размять затекшие ноги, — хочешь, я возьму лучников и встречу этих друзей прямо здесь, пока они не выбрались на берег.
— Идея неплохая, но преимущества внезапности у нас уже нет, — подумал вслух Федор.
— Но и щитов у нас тоже нет, — напомнил Леха, — в ближнем бою потери будут больше. А так мы их хоть немного приструним.
— Надо идти назад, к скалам, — решил Федор, когда все уже были метрах в двадцати от береговой линии под прикрытием леса, — пока они не вызвали на подмогу еще больше звероподобных.
Внезапно он остановился, сделав знак остальным. Осмотрел бойцов. Сейчас под его командой осталось всего шестнадцать человек, половина из которых были без щитов и шлемов, включая Леху, но, хвала богам, еще в доспехах и с мечами. Копья за время стремительного прорыва подрастеряли все. Из выживших пятеро были лучниками. У этих с оружием было лучше, — и луки и колчаны, почти полные стрел, имелись. К счастью, все они плыли на первой и последней лодках.
— Ладно, — решил Чайка, прикинув что-то в уме, и повернулся к Ларину: — Бери троих лучников и троих пехотинцев. Встреть наших провожатых и сделай так, чтобы они слегка присмирели, прежде чем достигнут берега.
Леха кивнул, даже повеселев.
— В большую драку не ввязывайся. Твоя задача лишь немного задержать их, — продолжал Федор, поглядывая сквозь деревья, росшие по этому берегу сплошным ковром. Он был почти уверен, что и здесь обязательно должны быть тропы или даже дороги, слишком уж близко они находились от города. — А потом двигайся вон в том направлении в сторону скал. Мы с остальными пойдем туда. Встретим их авангард и будем ждать вас. Не задерживайся, брат.
— Не боись, — ухмыльнулся в усы Леха и почесал бороду на счастье, — где наша не пропадала. Вы, трое с луками, за мной.
Хлопнув друга по плечу, Федор увел остальных в чащу. Этот влажный лес хоть и был похож на джунгли, но выглядел каким-то ухоженным и прореженным. Он даже мог бежать по этому лесу почти не останавливаясь. В общем, не чета той буйной растительности, сквозь которую им приходилось продираться по дороге сюда от самого берега океана. Спустя пятнадцать минут такого бега они удалились на достаточное расстояние от берега, чтобы не слышать, как Ларин с лучниками встретил преследователей. Но не это беспокоило Федора, державшего курс на невидимые сейчас скалы. Где-то рядом находился авангард воинов ягуара и они вот-вот должны были встретиться. Федор почти не допускал возможности, что они бросились вдоль берега, — если так, то Лехе и его отряду конец.
«Скорее всего, — думал Чайка, переходя на шаг и все пристальнее вглядываясь в поросшие лесом холмы, — они пошли наперерез нам и продвигаются либо рядом, либо сзади. Хотя местность они должны знать отлично, так что могли и обогнать».
Словно в ответ на его слова, стоило им выйти на небольшую каменистую поляну, как из леса прилетело раскрашенное копье, перевязанное у наконечника пестрыми лентами. Пробив панцирь воину, шагавшему чуть впереди Федора, оно свалило его за мгновение. Боец рухнул замертво, прямо под ноги Чайке, выронив клинок. Финикийцы едва успели опомниться, как на них с криками бросились размалеванные воины, и завязалась жестокая драка. Но в этом бою посланцы далекого Карфагена проявили себя отлично.
Уворачиваясь от копий, которыми было не очень удобно размахивать среди деревьев, они яростно рубили противника мечами и фалькатами, порой отсекая целые конечности. На глазах Федора двое карфагенян легко пронзили своих соперников, не имевших на теле почти никаких доспехов, а затем зарубили еще по одному. Сражаясь сразу с двумя, Чайка успел заметить, что воинов ягуара было не слишком много, и они пока не окружены, а лишь атакованы с одной стороны. Увернувшись от копья, вонзившегося в ствол черного дерева, Чайка, не тратя время даром, не стал рубить копье, а вместо этого отсек нападавшему кисть. С диким криком индеец, все тело и лицо которого покрывали татуировки, обливаясь кровью, исчез в лесу. А второй в ярости метнул в Чайку свое копье, но промахнулся, лишь оцарапав нагрудник сбоку.
— Осторожнее, друг, — усмехнулся Федор, видя, что силы противника тают на глазах, а отряд преследователей оказался не таким уж большим, — так и поранить можно.
Воин проревел что-то нечленораздельное и сорвал с пояса свой меч, в котором Чайка узнал уже знакомое по пещерным коридорам оружие, — плоскую деревянную дубину, в которую с двух сторон были вставлены отточенные каменные пластины. Только у этого «меча» пластина выглядела не сплошной, а имела насечки через равные промежутки, что делало ее немного похожей на пилу. Правда, от этого подобное оружие становилось только опаснее. Федор ведь тоже был без щита.
— Да ты, наверное, вождь, — продолжал издеваться Чайка, разглядывая доспехи смуглолицего воина: панцирь, похожий на черепаховый, что прикрывал большую часть груди, и плоский, плотно прилегающий к голове шлем, закрывавший уши, — у тебя даже шлем есть.
Воин, кем бы он ни был, не стал дослушивать до конца насмешки и бросился на Чайку. Взмахнув своим оружием, он попытался отрубить Федору руку, как тот сам только что проделал с другим нападавшим. Но не вышло. Федор отскочил за дерево, и меч с размаху рубанул по толстой ветке. Этот странный клинок допотопного вида рассек ее без видимого усилия, из чего Федор, мгновение назад зацепившийся за корягу и упавший навзничь, сделал вывод о непрочности собственного панциря. Он был уверен: достань этот боец его своим каменным мечом, — доспех был бы рассечен пополам.
Отбросив упавшую на него ветку в сторону и решив больше не искушать судьбу, Чайка вскочил, устремившись навстречу атакующему противнику. Индеец в шлеме вновь рубанул мечом и в этот раз срезал как бритвой его плюмаж. Взбешенный Федор нанес подряд два удара, одним из которых выбил страшное оружие из рук врага, а вторым оглушил его, ударив по шлему. Индеец покачнулся, отступив назад, чтобы спрятаться за деревом. Но Чайка был настроен закончить поединок немедленно. Быстрый выпад и острие фалькаты сначала пронзило плечо индейца, а затем и проникло в его живот, вспарывая широкий цветной пояс, а с ним и кишки.
— Вождь ты или нет, — подытожил Федор, — а я все равно сильнее. Извини, брат.
И толкнув мертвеца ногой в траву, оглянулся по сторонам. Скоротечный бой с аборигенами уже закончился. Почти все финикийцы, за исключением двоих, стояли полукругом возле него, присматриваясь к окрестностям и ожидая новой атаки. Вскоре среди деревьев что-то замелькало. Карфагеняне выстроились в линию, но Чайка первым разглядел коренастую фигуру Лехи, продиравшуюся сквозь тропическую чащу, и опустил фалькату.
— Свои.
Когда Ларин выскочил на поляну, усеянную мертвыми индейцами, и остановился, заметив Федора, то даже присвистнул, пересчитав потери врага.
— Хороши, ничего не скажешь, — похвалил он и, обернувшись к четырем бойцам, показавшимся вместе с ним из леса, добавил: — Но и мы не лыком шиты. Человек пятнадцать в воду спустили, прежде чем эти пироги добрались до берега. Мои лучники тоже молодцы.
Федор взглядом пересчитал прибывших.
— Они тоже копья кидать умеют, — пожал плечами Леха, поймав этот взгляд, — двоих уложили в спину, когда мы уже подались к вам от берега. Надо спешить, остальные скоро здесь будут. Человек двадцать.
— Ясно, — кивнул Федор, — бегом марш.
Они плутали меж деревьев почти час, распугивая птиц и мелких хищников, когда лес начал вновь редеть, но скалы все не показывались. Федор чуял, что преследователи дышат им в спину, но пока что им удавалось ускользать на совершенно незнакомой земле. Наконец, когда лес немного расступился на каменистом холме, Леха издал победный вопль:
— Смотри!
Чайка взглянул в указанном направлении и увидел в просвете между деревьями горы.
— Вперед! — тотчас поднял он на ноги недавно опустившихся на привал людей. — Потом отдохнете, если выжить удастся.
Пробежав еще метров двести, они заметили петлявшую меж деревьев дорогу. Издалека она казалась пустынной, и Федор, решив сократить время, вывел людей прямо на нее. Но едва изможденный отряд карфагенян двинулся в направлении скал, как из-за первого же поворота показалась бесконечная колонна рослых воинов с яркими щитами и копьями. Их лица скрывали уже знакомые звериные маски. А впереди всех вышагивал вождь в плоском шлеме и панцире, как две капли воды походивший на убитого Чайкой в недавнем бою. Увидев пришельцев, он с криком вскинул руку вверх, потрясая боевым топором, украшенным короткими лентами. Федор остановился, в нерешительности оглянувшись назад, но и там на дорогу вдруг посыпались размалеванные воины. Свободный путь по ней был перекрыт, оставалось снова в лес.

Глава третья
ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Однако в лес финикийцы не смогли удалиться слишком глубоко. Едва добежав до небольшой ложбины между каменистыми холмами, они услышали впереди, а потом справа и слева крики «загонщиков», словно на них охотились, как на диких зверей. Поднявшись на дальний край этой ложбины, Федор увидел красные щиты индейцев между деревьями буквально в двадцати метрах от себя. И так было везде: справа, слева и позади.
— Все, бежать больше некуда, — остановился Федор на гребне, перехватывая покрепче фалькату, — остается умирать в бою.
— Не впервой, командир, — ухмыльнувшись, сплюнул Леха, вставая рядом.
— Построиться! — отдал последний приказ Чайка, и бойцы образовали на гребне каменистого склона что-то похожее на каре, развернувшись так, чтобы встретить индейцев лицом к лицу. — Покажем этим обезьянам, что такое Карфаген.
Чайка ожидал, что воины противника, пользуясь тем, что у его бойцов почти не осталось щитов, просто закидают их своими смертоносными копьями, которыми они пользовались очень умело, но этого не произошло. Индейцы приближались медленно, перехватив копья и слегка присев на своих ногах, словно подводя дело к ближнему бою. Наконец, они вдруг остановились, замерев по знаку вождя в десятке метров от карфагенян.
— А ну-ка, лучники, — приказал Чайка, не выдержав этой психической атаки, — стрел не жалеть!
Тотчас оставшиеся в живых лучники стали пускать стрелы во все стороны, сражая воинов ягуара наповал. Те падали замертво, но в ответ так и не полетело лавины копий, что окончательно сбило с толку Федора.
— Может, они нас живьем решили взять? — подумал он вдруг, даже озвучив эту мысль вслух.
— Зачем? — недопонял Ларин, вытерев пот со лба тыльной стороной ладони.
— Посмотреть, что там внутри у белокожих пришельцев, — поделился догадкой Федор, — здешние жрецы должны быть большими умельцами по части вырезания сердца у еще живых людей. Они тебе его даже успеют продемонстрировать, до того, как твой дух отправится к богам.
— Я живым не сдамся, — заявил Ларин, — я тоже слыхал в прошлой жизни, что они с пленниками делают. Лучше уж сейчас помереть. Прощай, командир!
И, шагнув вперед, он с криком бросился на врага. Ларин успел пробежать метров пять, прежде чем в него все-таки метнули какой-то странный предмет, похожий на веревку с шарами. Фальката Лехи еще не успела опуститься на голову ближайшего индейца, как он сам рухнул ему под ноги, опутанный прочными веревками.
— Значит, я не ошибся, — выдохнул Федор и с криком «Вперед! В атаку!» бросился на выручку спеленутому по рукам и ногам другу, который лежал на каменистой земле, матеря на чем свет стоит местных жителей.
Освободить друга он не успел. Но Чайке повезло больше. Он увернулся от копья и убил еще троих, раскроив массивной фалькатой их татуированные черепа, прежде чем сам подвергся такой же участи. Неизвестно откуда прилетела ловко пущенная веревка с шарами, и он, выронив фалькату, оказался на траве, совершенно обездвиженный. Упав примерно в нескольких метрах от Ларина, Федор потерял шлем, но успел заметить, как индейцы все же пустили в ход копья, убив нескольких карфагенян. Финала последнего сражения он не увидел, — кто-то приблизился к нему и хорошенько приложил по голове тяжелой дубиной. Свет померк в глазах Федора.
Первое что он почувствовал, очнувшись, кроме дикой боли в затылке, — это какие-то подергивания в плечах и запястьях. Голова его тоже постоянно раскачивалась. Едва к нему вернулась возможность хоть немного соображать, как он уразумел, что привязан за руки и ноги к длинному и тонкому бревну. Подвесив словно тушу кабана, добытую на охоте, его куда-то несли сквозь лес несколько воинов ягуара.
«Черт побери, — в бессильной ярости подумал Чайка, глядя на танцующий перед глазами мир и понемногу сообразив, что его несут по той самой дороге, по которой они пытались сбежать, — могли бы и на повозку бросить».
Однако ушибленная память все же напомнила ему, что местные аборигены вроде бы не знают колеса. «Какая жалость, — расстроился Федор еще больше, — даже в последний путь не могут отвезти как следует. Все мучиться приходиться».
После пленения Федор был оставлен в панцире, но лишен оружия. В всяком случае его любимой фалькаты при нем больше не было, как и двух кинжалов. «Хорошо еще, что хоть оставили сандалии на ногах, — вспомнил Чайка про свое секретное оружие — узкое острое лезвие, спрятанное в подошве на такой случай, — может быть, боги дадут мне еще один шанс».
Он попытался осмотреться, насколько позволяло его положение, но из этого ничего хорошего не вышло. Удалось заметить лишь то, что впереди таким же образом несут еще кого-то из его спутников. Но кого именно, разобрать не удалось. Есть ли кто-то еще сзади, он посмотреть не решился, — для этого пришлось бы подтянуться и поднять голову, а Чайка старался не привлекать внимания конвоиров-носильщиков, пытаясь до последнего делать вид, что он без сознания. Это ему удавалось легко, так как сил у него действительно не было. Минут через пять все вновь поплыло перед глазами, и голова командира карфагенян безвольно повисла.
Новый проблеск сознания возник у него, когда Федора потащили куда-то вверх, и положение тела резко изменилось. От сильных толчков Чайка вновь ненадолго пришел в себя и увидел, что его несут по широкой каменной лестнице, мимо большого скопления народа. Вскоре пестрые одежды и смуглые лица, которые почти сливались для Чайки в одном бешеном карнавальном танце, оставались позади. Теперь он смог увидеть обширные плоские каменные грани, тянувшиеся бесконечно вверх, справа и слева от лестницы. «Пирамида, — догадался Федор, — значит, все-таки нас принесут в жертву». Но даже эта новость не смогла его уберечь от новой потери сознания. «Пусть, — слабо подумал изможденный Федор, даже не пытаясь удержать ускользающее сознание и вновь погружаясь во тьму небытия, — умру во сне прямо сейчас. И пусть эти жрецы от злости рвут себя на куски».
Но он не умер так быстро, как хотел. Очнувшись в третий раз, Федор ощутил, что лежит на каменном постаменте, привязанный к нему за руки и ноги, почти не имея возможности ими пошевелить. Зато голова его лежала свободно, словно ему специально оставили возможность наблюдать за собственной казнью. И Федор не преминул этой возможностью воспользоваться, чуть приподняв голову и осмотревшись. Они находились, судя по всему, на плоской вершине высокой пирамиды. Вокруг было только небо, имевшее вечерний оттенок. Лишь позади Чайка мог заметить край каких-то более высоких построек, от которых валил черный дым. «Наверное, апартаменты жрецов, — подумал он, привычно анализируя ситуацию и словно позабыв о грядущей гибели, — они уже разожгли жертвенный костер и наточили свои поганые ножи».
Солнце палило нещадно, нагревая его оголенную кожу. Панцирь с него уже сняли, оставив лишь исподнее на бедрах и сандалии. Однако, похоже, все оружие и доспехи бросили тут же, — он увидел чуть в стороне сваленные в кучу одежды, похожие на одежду и снаряжение финикийцев. К своему удивлению, никаких солдат рядом он не заметил. Ни справа, ни слева. Только длинный ряд каменных столов, построенных здесь явно для препарирования людей. Ближние места, насколько он мог заметить, с обеих сторон были заняты его людьми. Справа лежал лучник, а слева Леха Ларин, и Федор против воли поблагодарил своих будущих убийц, что позволили им в последний момент быть рядом, хоть какая-то радость.
Метрах в десяти, где виднелся человек в пестрых одеждах с украшенной яркими перьями головой, вдруг раздалось заунывное пение. Голос был высоким и тонким, как у оперного певца. Постепенно голос окреп и разнесся надо всей пирамидой. Его наверняка было слышно и внизу, на площади. «Ну вот, началось отпевание, — подумал Федор, закрывая глаза, — не люблю я такую музыку».
От звуков голоса поющего жреца Леха очнулся и ошалелым взглядом стал смотреть по сторонам. Заметил Чайку.
— Эй, командир, — позвал он, извернувшись, насколько было возможно. — Жив еще?
— Пока жив, — спокойно ответил Федор вполголоса, уже не боясь получить дубиной по голове за разговоры, — но это ненадолго. Вон тот парень скоро допоет свою песню и начнет нас вскрывать, выпуская кишки на волю.
— Ну так надо что-то делать, — озадачил его неожиданным предложением Леха, — не помирать же здесь, как жертвенным баранам, в самом деле.
— Мы на вершине пирамиды, брат, — проинформировал его Чайка, — даже если освободимся, отсюда далеко не убежишь. Спуститься не дадут, не говоря уже о том, что город вокруг.
— Кончай ныть, сержант, — оборвал его Леха, — думай давай.
Федор умолк ненадолго, совершенно не зная, что противопоставить железной логике своего друга, не желавшего примиряться с очевидным. Но помирать вот так, в виде подопытных кроликов, действительно не хотелось. Меньше всего Федор хотел увидеть свое бьющееся сердце.
— У меня в сандалии лезвие есть, — вдруг сообщил он как бы невзначай Лехе.
— Так доставай, — заметил на это Леха, — режь ремни. У меня все равно нет ничего. Кинжалы все отобрали, не говоря уже о фалькате.
— Попробую, — осторожно заметил на это Чайка, пошевелив затекшими руками.
Левое запястье было прикручено чуть сильнее, чем правое, и Федор, вспомнив свое умение диверсанта выпутываться из разных силков и капканов, стал шевелить рукой. Некоторое время, как он ни старался, ничего не выходило. Палачи свое дело знали, надежно обездвижив жертвы. «Потому, — подумал он, — и солдат не видно. Уверены, что никто не сбежит».
— Давай быстрее, — прошипел сбоку Леха. — Пока это чудо в перьях свою песню поет. Скоро допоет, и тогда поздно будет пить боржоми.
К счастью, жрец, которому помогало в этом заунывном песнопении еще несколько голосов, не особенно торопился закончить обряд. Скорее, наоборот, оттягивал его начало, предвкушая радость ритуального кровопускания.
Спустя минуту бесплодных попыток Федор наконец смог вытащить измученную ладонь из кожаной петли, плотно державшей ее у основания каменного стола. Против воли посмотрел по сторонам, но за это его никто не наказал. Похоже, за приговоренными к жертвоприношению уже не следили так пристально, полагая, что они никуда не денутся. Но друзьям роль жертв не очень пришлась по душе. Они оба уже твердо решили лучше умереть при последней попытке к бегству, чем на столе для кровопускания.
Поскольку его правая нога была привязана к камню специальной петлей, совсем близко от руки, так что его грудь слегка выгибалась вперед, Федор уже без труда дотянулся до подошвы. «Спокойно, — скомандовал он своим пальцам, нервно обшаривавшим каблук сандалии, — не урони лезвие. Это твоя последняя надежда».
Усилием воли он заставил руку не дрожать и вскоре нащупал едва заметную головку короткой рукоятки. Зацепив ее пальцами, он медленно извлек наружу узкое и обоюдоострое лезвие, длиной сантиметров десять.
— Есть, — прохрипел Федор, от радости потеряв голос.
— Давай режь свои ремни, — прошипел в ответ Леха, — а потом мои.
Чайка не успел приступить к осуществлению задуманного, как песнопения неожиданно смолкли. В наступившей тишине кто-то из жрецов вдруг громко выкрикнул одно слово, и откуда-то снизу накатилась волна людских голосов. «Да там немало народа собралось, — поймал себя на мысли Чайка, — посмотреть на наше кровопускание. Черт бы их побрал, вместе с их богами».
Когда хор людских голосов на площади затих, жрец развернулся и медленно двинулся к своим жертвам, многие из которых уже очнулись, в ужасе вращая глазами по сторонам с надеждой на чудо. Даже со своего места Федор разглядел головной убор из перьев, проплывший к тому месту, где, видимо, начинался ряд каменных столов. Остальные жрецы последовали за ним. Там главный жрец, лица которого он не мог разглядеть, остановился, и Чайка глазом не успел моргнуть, как в воздухе сверкнуло что-то золотистое. Раздался душераздирающий крик, и над головой жреца взметнулась его рука, сжимавшая окровавленное сердце. Алые струи текли по этой руке, только что вскрывшей грудь одного из карфагенян. Жрец развернулся и продемонстрировал еще трепыхавшееся сердце толпе внизу, которая взорвалась от восторга. Новая волна истошных воплей, напоминавших крики радости, захлестнула пирамиду.
— Началось, — пробормотал побледневший Федор.
— Торопись! — едва не крикнул Леха, безуспешно пытавшийся высвободиться самостоятельно. — Торопись, сержант!
Чайка стиснул зубы и, стараясь не отвлекаться на новую волну криков радости, означавшую конец кого-то из его людей, принялся перерезать петлю на ноге. К счастью, «диверсионный» нож, сделанный по его спецзаказу оружейниками, не подвел. Твердая кожа с треском лопнула, освободив ступню. Чайка едва не вскрикнул от радости, — правая сторона его тела была на свободе, оставалось самое трудное, — освободить остальное. Для этого пришлось бы подняться с жертвенного стола, что неминуемо привлекло бы внимание жрецов и еще неизвестно кого, кто мог находиться поблизости. И все-таки другого выхода не было. Нужно рискнуть. Главный жрец ягуара, почуяв опьяняющий запах крови, работал методично — и уже двое соплеменников Федора под радостные крики толпы отправились на встречу с богами. Сколько их еще осталось, кроме него самого и Лехи Ларина, он не знал, но если уж бежать, то нужно было попытаться освободить всех, кого только возможно.
И Федор решился. Резким движением он перекинул тело через край каменного стола и рухнул в углубление между своим постаментом и столом, на котором извивался Ларин. За секунду полета он успел осознать, что группа жрецов находилась от него шагах в двадцати слева. Солдат поблизости Чайка не заметил, лишь внизу, в сотне метров на лестнице, стояла какая-то цепочка вооруженных копьями людей. Большего он не увидел, сразу принявшись за ремень на своей руке. Обрезал. Руки свободны. Короткий взгляд в сторону, — кто-то метнулся к нему, — теперь надо быстро освободить ногу. Перепиливая твердый ремень, боковым зрением Чайка видел, как к нему в обход каменных столов движутся два рослых человека в перьях и масках. Однако копий у них в руках он не заметил, а потому решил сначала допились ремень. Несколько секунд у него еще оставалось в запасе.
— Молодец, командир, — крикнул Леха, когда тот освободился и принялся резать ремень у него на руке.
— Все, дальше сам, — объявил он, когда правая рука Ларина была свободна, а жрецы, сжимавшие ритуальные кинжалы, находились уже всего в пяти метрах за спиной, — а я пока поговорю с этими ребятами.
Сунув лезвие в руку Лехе, который, не мешкая, принялся довершать дело, командир карфагенян отскочил в сторону, где уже давно заприметил сваленные в кучу доспехи своей разбитой армии. Среди них даже поблескивало что-то похожее на клинки, которыми он решил завладеть вновь. Видимо, жрецы решили все это тоже принести в жертву или просто не стали пока тратить время на изучение трофеев, предпочитая заняться телами пленников. Но, метнувшись туда, Федор понял, что путь ему уже перекрыт, — один из рослых жрецов бросился наперерез, вытянув вперед свой изогнутый золотой кинжал.
Остановившись, Чайка встретился глазами с этим жрецом. На нем была маска ягуара с оскаленной пастью, сквозь которую виднелась лишь верхняя часть лица, скрывая рот под звериным оскалом окровавленных клыков. В остальном он был голым, если не считать широкого золотого пояса, прикрывавшего гениталии, украшенного вычурным орнаментом из красных линий и изображениями, очень похожими на черепа. На щиколотках он имел поножи, выполненные в таком же стиле. Второй жрец, перемещавшийся вдоль другого конца шеренги жертвенных столов, которых здесь был не один десяток, как успел разглядеть Федор, был одет так же, но находился дальше.
— Ну иди сюда, — пробормотал Федор, разминая затекшие конечности, — попробуй завершить свой ритуал.
Жрец не стал дожидаться приглашения и выбросил руку со своим смертоносным кинжалом вперед. Чайка пригнулся, и нож просвистел над его ухом. Не давая противнику нанести новый удар, он ответил коротким тычком кулака под ребра, остановившим движение тела в воздухе, а затем пнул его ногой в грудь. Жрец отлетел назад, распластавшись на камнях и выронив нож. Чайка метнулся к нему, но жрец вновь завладел клинком и, когда Федор навис над ним, попытался лежа вспороть ему живот. Чайка чудом успел избежать этого — золотое лезвие прошло в миллиметре от его живота, слегка расцарапав кожу. Федор в ярости нанес удар ногой по голове жреца, отчего маска слетела с его головы, обнажив узкое смуглое лицо с длинными, до плеч, черными волосами. А когда, выронив нож, жрец откатился в сторону, Федор добавил еще несколько раз подкованным башмаком по ребрам и даже засадил ему в пах. Поверженный жрец согнулся, заскулив от боли, и затих.
— Напрасно вы мне сандалии оставили, — приговаривал Федор, пиная распластанное тело, — ох, напрасно.
Увлекшись, он потерял пару секунд. Тем временем подлетел второй и попытался лишить Федора скальпа, взмахнув ножом у самой макушки.
— Ну все, — решил Чайка, — пора кончать это представление, а то скоро сюда весь город сбежится.
После первой схватки он уже постепенно пришел в форму. И со вторым противником разделался гораздо быстрее. Отбив блоком руку с ножом, Федор, не раздумывая, ударил нападавшего в пах и затем, снизу вверх коленом, которое встретилось с маской ягуара, превратив ее в кашу вместе с лицом. Наступив на размотавшийся золотой пояс, Чайка случайно сдернул набедренную повязку со жреца, который рухнул навзничь, обнажив свои гениталии. Не отвлекаясь, Федор подхватил его изогнутый нож для жертвоприношений, опустился рядом на колено и с размаха всадил клинок жрецу в сердце, на прощанье даже посмотрев в глаза, которые уже трудно было отыскать на окровавленном лице. Испустив короткий вздох, жрец затих.
— Это тебе за моих ребят, — сплюнул Федор, вставая с кинжалом в руке.
Оказавшись на ногах, он невольно взглянул на гениталии поверженного противника и только тут понял, что его так удивило: отсутствие некоторых совершенно необходимых мужчине частей. Убитый жрец был кастратом.[234]
— Вот те раз, — озадачился Чайка, от неожиданности позабыв о том, где находился, — так вот почему они так звонко пели.
В этот момент чья-то тень мелькнула с боку и Федор, увернувшись от направленного ему в грудь ножа, с разворота всадил трофейный клинок под ребра второму жрецу. Когда тот опустился на колени, а затем упал в лужу собственной крови, что успела натечь из обширной раны, Чайка наконец смог осмотреться.
Ларин уже освободился сам и продолжал одного за другим освобождать от пут карфагенян, прикованных к жертвенным столам. Кроме них здесь были и другие пленники из местных, но Леха занимался пока только своими. Группа жрецов, взбешенная неожиданной свободой своих жертв, однако больше не решалась нападать самостоятельно, — слишком дорого это обошлось их первым посланникам. Казнив троих финикийцев, остальные попятились в сторону лестницы, по которой наверх уже бежала их охрана, — рослые и смуглые солдаты с копьями. Федору даже показалось, что те были слишком высокими для индейцев, настоящие великаны.
Сам Чайка находился на верхней части огромной ступенчатой пирамиды из красного камня, обращенной фасадом к широкой площади, запруженной народом. Вокруг нее виднелось несколько пирамид поменьше и расходившиеся лучами улицы, застроенные домами. Позади пирамиды Федор разглядел вытянутое озеро и даже речку, что впадала в него совсем близко. Берег порос лесом, хотя и был разрезан повсюду дорогами. Здесь же, на верхней площадке, позади жертвенных столов, было выстроено еще два небольших квадратных здания со входами, но без окон. Они походили на обиталища священных жрецов или места для хранения подношений. Между двумя подозрительными строениями, из которых, впрочем, никто не выходил, виднелся узкий проход на дальнюю сторону пирамиды. Вдоль него стояло несколько полыхающих котлов с какой-то черной маслянистой жидкостью, посылавшей в небо черный дым.
«Судя по скоплению народа, мы действительно удостоились чести быть принесенными в жертву местным богам, — подумал Федор, метнувшись к собранным в кучу доспехам в надежде отыскать там что-нибудь повнушительнее короткого ножа для жертвоприношений, — да еще наверняка на каком-нибудь празднике плодородия, чтобы окропить всходы нашей кровью. Вот уж хрен вам, не дождетесь!»
Порывшись в куче доспехов, он с радостным изумлением обнаружил там свой панцирь и даже свою фалькату.
— Леха! — крикнул Федор своему другу, быстро накидывая панцирь на себя и застегивая на ходу на пару ремешков. — Давай сюда! И остальные тоже ко мне!
— Сейчас, — ответил Ларин, продолжая вспарывать путы, — еще троих освобожу.
— Тут наши доспехи и оружие, — крикнул ему Федор, с приятным чувством ощутив в ладони тяжесть фалькаты, — есть чем встретить этих мощных ребят, что бегут к нам по лестнице.
— Отлично! — заявил Леха, в запале освободив еще несколько незнакомых индейцев, повалившихся ему в ноги от радости, — значит, умрем с клинками в руках.
С удивлением смерив их взглядом, Леха предоставил индейцев собственной судьбе и поскакал через жертвенные камни к своему командиру.
— Я тут, — вскоре выдохнул полуголый Ларин, оказавшись рядом вместе с несколькими спасенными финикийцами. — Что делать будем?
— Разбирайте оружие, что осталось, — приказал Федор, взглядом пересчитывая своих воинов, которых было теперь всего девять человек вместе с ним, — быстрее, скоро здесь будут солдаты.
Пока бойцы разбирали мечи и кинжалы — ни копий, ни луков, к сожалению, здесь не оказалось, — Федор с Лариным, уже натянувшим чей-то панцирь и раздобывшим фалькату, отошли на пару шагов в сторону. Ничуть не скрываясь, все равно некуда, они смотрели, как на помощь обескураженным жрецам по ступенькам поднимались солдаты. Они хоть и бежали, но, надо сказать, не слишком торопились, понимая, что беглецам с вершины пирамиды все равно никуда не деться.
— Хочешь дать бой? — предположил Леха, рассматривая с высоты странный город и площадь у подножия этого грандиозного сооружения. Люди внизу, жаждавшие крови, замерли от неожиданности, когда посвященные ягуару жертвы вдруг начали защищаться.
— Дать бой мы всегда успеем, — как-то странно заметил Федор, поглядывая наверх, туда, где горели котлы, испускавшие в небо черный дым, — пойдем-ка посмотрим, что там за этими каменными избушками.
— Думаешь, там есть черный ход? — усмехнулся Ларин.
— Чем ягуар не шутит, — криво усмехнулся Федор, впервые за этот день.
— Ну пойдем, — согласился Леха, покрепче сжав фалькату, — все равно они уже скоро будут здесь. А оттуда можно будет опрокинуть на них это кипящее масло или смолу. Вон как жаром обдает даже здесь. Может, хоть половину из них спалить успеем, пока нас порубят в мелкий винегрет.
Друзья поднялась вверх, преодолев несколько широких ступенек, и оказались в проходе между двумя ритуальными сооружениями. Жар от котлов, стоявших на треногах, и задымленность здесь ощущалась еще сильнее. Осторожно заглянув сначала в одно строение, стены которого были изготовлены из идеально отполированных каменных блоков высотой в человеческий рост и имели в дальнем конце три узкие вертикальные прорези непонятного назначения, вместо окон друзья не обнаружили там почти ничего. Если не считать нескольких каменных скамеек и странного круглого изображения, высеченного на полу, метров десять в диаметре, испещренного какими-то картинками. Вечерний свет из прорезей в стене падал именно на этот каменный круг.
— Пусто, — констатировал Ларин, — оружия нет, золота тоже. Даже окон, можно сказать, нет. И чем они тут занимаются?
У Федора возникли свои догадки, но он не стал ими делиться. Некогда. Сначала надо придумать, как сбежать отсюда. Вернувшись в проход, они не успели зайти в соседнее здание, а лишь заглянули, — воины ягуара уже были почти у самой площадки. На ее границе оставшиеся солдаты Карфагена готовились дать последний бой. Еще раз после неожиданно отложенной казни.
— Идем туда, — махнул рукой Федор и потянул друга сквозь проход, обозначенный жаровнями.
Пройдя между двумя странными сооружениями на вершине огромной пирамиды, вскоре они оказались у ее задней стены, обращенной к озеру. К своему удивлению, прямо с верхней площадки отсюда вниз действительно вела узкая лестница, на которой могли разойтись лишь два человека. Сейчас здесь никого не было. Ни жрецов, ни охраны. А между основанием пирамиды и озером тянулся заросший лесом участок, разделявший огромный город на две части. Лестница перетекала с грани на грань пирамиды и неожиданно оканчивалась почти на середине. Отсюда было не видно, что именно там находилось, словно лестница просто обрывалась в никуда. Но Федор решил, что там есть какой-то незаметный с этой точки вход внутрь.
— Идем вниз, — заявил он.
— Ну дойдем до середины стены, — кивнул Леха, — а дальше что? Летать я не умею. Там еще метров пятнадцать, а у нас ни веревок, ни крючьев, да и времени нет.
— Есть другие идеи? — уточнил Федор, нахмурившись.
— Нету, — провел по волосам Ларин.
— Тогда вперед, там разберемся, — решил Федор и напомнил: — Ты же рисковый парень, Леха. А летать и они не умеют. Так что как-нибудь выберемся. Потом в лес и к озеру.
Высунувшись назад на центральную площадку, Чайка приказал своим солдатам отступать.
— Все сюда! — замахал фалькатой Леха, повторив приказ командира.
Бойцы Карфагена еще не успели развернуться, как появившийся на площадке первый широкоплечий рослый воин ягуара, просто гигант, метнул в него свое копье. Только врожденное чутье спасло Ларина от верной смерти. Он едва успел уклониться, как острый каменный наконечник вспорол наплечник на его панцире и, ударившись в треногу жаровни, со звоном отскочил от нее.
— Ах ты, сволочь, — взревел Леха, бросаясь вперед, — ну ты у меня сейчас получишь напоследок.
Но Чайка осадил его, увидев как на краю площадки, один за другим появляются эти исполины в плоских шлемах, с копьями и щитами.
— Стоять! Все к жаровням! Надо их опрокинуть!
— Ладно, — нехотя подчинился Леха, — устроим дымовую завесу. Пусть народ позабавится. Не зря же собрались.
Подбежавшие солдаты Карфагена окружили две крайние жаровни и, поднатужившись, опрокинули эти массивные конструкции, наполненные до краев горючей жидкостью. Запах у нее был какой-то странный, не слишком похожий на смолу.
Когда обе жаровни с грохотом опрокинулись, то смолянистая жидкость, полыхая, растеклась по каменным ступенькам. Огонь и черный дым еще сильнее окутали вершину пирамиды, отрезав беглецов от преследователей.
— Еще две! — приказал Федор, решив усилить дымовую завесу.
И вскоре две новые жаровни разлили свое огненное содержимое по площадке, заполнив узкий проход между ритуальными строениями огнем и дымом.
— Теперь не достанут! — радостно заявил один из бывших лучников, обернувшись к Федору, после того, как новые жаровни изрыгнули на воинов ягуара свое содержимое. Неожиданно он резко подался вперед и, упав на Чайку, безвольно повис на руках командира. Когда Федор перевел взгляд с его остекленевших глаз на спину, то увидел древко длинного копья, торчавшего из нее.
— Все назад! — приказал Федор, опустив мертвеца на горячие камни. — В бой не вступать. Идем за мной. Там лестница.
Когда небольшой отряд преодолел проход и оказался на узкой лестнице, Чайка, обернувшись назад после двадцати метров спуска, вдруг заметил несколько незнакомых полуобнаженных фигур, скакавших по ступенькам вслед за его солдатами. Все они были безоружными и явно убегали вместе с финикийцами от неминуемой смерти.
— А это еще кто? — воззрился с недоумением Федор на неожиданное усиление.
— Местные, — спокойно пояснил Леха, тоже обернувшись назад, — я там второпях еще несколько индейцев освободил, которых хотели казнить вместе с нами. А куда им деваться? Вот и увязались.
— Ладно, — сплюнул Федор, возобновляя бег по ступенькам, — пусть бегут, если хотят. Может, еще пригодятся.
Когда они оказались на небольшой площадке у подножия лестницы, до земли оставалось не меньше двадцати метров. Сверху уже показались и скоро должны были настигнуть рослые воины, каким-то чудом прошедшие сквозь огонь. Там где остановился Федор, бежавший первым, слева обнаружилась очень узкая дверца. Путь дальше вел только внутрь. Впереди до земли тянулась лишь голая стена под крутым наклоном. Спускаться по ней было все равно, что прыгать.
— Ну что, ныряем? — прищурившись, спросил Федор у своего друга, тяжело дышавшего рядом.
— Как бы снова не попасть в капкан, — пробормотал Леха, вытирая пот со лба.
Несмотря на то что день уже клонился к вечеру, солнце пекло еще сильно.
— Тогда можешь оставаться здесь или прыгать вниз, — рассудил Федор, пропадая в тоннеле, — а я этих великанов дожидаться не буду. Рискнем.

Глава четвертая
ПИРАМИДА

Тоннель был узким и темным, но, к счастью, вел куда-то вниз. Похоже, им редко пользовались. Поначалу он показался Федору вообще неосвещенным, но затем впереди замаячили слабые пятна света. Привыкшие за последнее время бегать по подземельям карфагеняне быстро освоились.
— Ну что же, посмотрим, что здесь спрятано, — пробормотал Чайка, двинувшись вперед. — Главное, чтобы выход имелся сначала на поверхность, а не сразу в царство мертвых.
Леха с ним спорить не стал, хотя ведущий вниз мрачный тоннель, прорубленный в камне, навевал и ему похожие мысли.
Вскоре тоннель стал сильно забирать вправо. Федор шел первым, сжимая фалькату в руке. Ларин и остальной отряд следом. Двум бойцам он приказал прикрывать тылы. Четверо местных индейцев, догнавшие их у входа в пирамиду, с опаской двигались на почтительном расстоянии от своих спасителей, но не отставали от них.
— И что с ними делать? — сокрушался Федор, заметив неожиданный эскорт. — Если они за нами все время бегать будут, так нам не уйти. Везде заметят.
— Да не переживай, командир, — увещевал Чайку освободивший их Ларин, осторожно переставляя сандалии по гладкому полу, — погоня эта по-любому долгой не будет. Так что, даже хорошо, что они сзади бегут. Если что — их убьют первыми. А мы это услышим и убежать успеем, если выйдет. Ну а если все спасемся, так на воле, может, еще пригодятся. Они же местные.
— Ладно, черт с ними, пусть идут, — не стал больше тратить время Федор на эти разговоры, тем более что впереди показалось расширение. Тоннель, опустившись метров на пять в глубину, превращался в длинную узкую комнату, стены которой были слабо освещены чадящими факелами.
Перед входом в эту комнату, Чайка прислонился к стене и приказал остальным сделать то же самое. Задержал дыхание, прислушавшись. Но впереди все было тихо. Создавалось впечатление, что там никого нет. Зато сзади, из тоннеля послышался топот многочисленных ног, который гулкое эхо прекрасно доносило даже сюда.
— Хорошая здесь акустика, — похвалил Леха, выглядывая из-за плеча друга вперед.
— Хорошая, — согласился Федор, — значит, если там кто-нибудь есть, то и нас услышал. Ладно, идем. Время не ждет.
Шагнув в комнату, он сделал пару шагов и замер. Посреди узкого зала, потолок которого терялся в высоте, стоял ягуар. Федор даже вздрогнул, увидев оскаленную пасть, и выставил вперед фалькату. Лишь спустя мгновение он осознал, что перед ним каменное изваяние, выполненное в натуральную величину хорошим мастером. Ягуар был как живой и готовился к прыжку, припав на передние лапы.
— Черт бы побрал этих камнерезов, — выругался Федор, слегка расслабившись и чуть опуская оружие, — я уж подумал, что он настоящий, и сам решил принять нас в жертву, не дожидаясь помощи жрецов.
— Да, знатная кошечка, — подтвердил Ларин, вслед за командиром проходя мимо нее и даже осторожно погладив ягуара по шершавой каменной голове.
— Посмотрим, что это за тайное капище, охраняемое самими богом, — подумал вслух Федор, продвигаясь вдоль слабо освещенной стены, в которой виднелось множество ниш от пола до потолка. В каждой из них либо стояла какая-то глиняная обожженная урна либо лежали глиняные таблички.
— Опять никакого золота, — расстроился Ларин, когда они прошли все помещение до конца, — где же они его хранят?
— Нам сейчас не до золота, — напомнил ему Федор, — как ты с ним убегать будешь? Главное, что проход не закончился.
Они подошли к концу первого зала, за которым начинался новый тоннель, ведущий в очередную зыбкую тьму. Остановившись на мгновение, Федор потрогал кладку стены, несколько раз проведя по ней рукой и ощупав края.
— Сдается мне, что эту комнатку не вырубали, а строили по плану, — сказал он, закончив свои наблюдения.
Леха не успел ему ответить, — из тоннеля, который они уже прошли, послышались душераздирающие крики.
— Ну вот и местные пригодились, — недобро пошутил Ларин и добавил, обернувшись к командиру: — Пора ноги уносить, нечего тут камни рассматривать.
Чайка, не говоря больше ни слова, устремился дальше. Он очень хотел делать это бегом, но мысль о возможных ловушках его останавливала. Наверняка в этом помещении жрецы хранили какие-то тайны, которые не должны были попадаться на глаза простым смертным. Такие вещи требуют защиты. Впрочем, это место наверняка было священным, как и сама пирамида, и никто кроме самих жрецов сюда никогда не входил. А простые смертные, даже увидев их, могли просто не понять, что это. И все же он вновь замедлил шаг.
На этот раз они пробежали вниз еще метров сто по сумрачному подземелью, воздух в котором был, как ни странно, вполне свежим. Видимо, здесь имелась и скрытая вентиляция. Чайке вообще стало казаться, что эта пирамида скрывает в себе гораздо больше, чем видно снаружи. Но для того, чтобы разгадать ее тайны, здесь нужно было провести много времени, а времени у них не было. Нужно было спасать жизни. Вскоре они оказались в следующем помещении, к счастью, не провалившись никуда и не повстречавшись со змеями и ягуарами. Оно, судя по всему, было уже на нижнем уровне пирамиды, где Федор надеялся найти хоть какой-нибудь выход.
Едва ступив на широкие каменные ступени, которыми заканчивался тоннель, Ларин даже присвистнул. Перед ними был сводчатый зал, посреди которого имелся настоящий бассейн, а в бассейне стояла большая лодка с высоким носом и кормой. У дальней стены виднелся какой-то саркофаг.
— Вот это да, — проговорил Ларин, — настоящая лодка посреди пирамиды.
— Ну да, — согласился Федор, осторожно приближаясь к бассейну и осматривая пустынное помещение, освещенное четырьмя чадящими факелами, — только Харона не хватает. Да и не уплывешь на ней далеко, она ведь каменная.
— Каменная? — переспросил Леха, тоже подходя поближе и осматривая замкнутые края прямоугольного бассейна и саму лодку, так искусно вырезанную из темного камня, словно она была невесомой и летела по волнам. — А где выход?
— Ты прав, мой друг, — пробормотал Федор, которому показалось, что в темноте они пробежали какую-то развилку, — выхода здесь нет. Если только вернуться немного назад и поискать в тоннеле другие норы…
Но эту идею пришлось забыть, поскольку вскоре почти у входа в зал послышался шум драки в тесном пространстве и крики убитых.
— Придется отбиваться здесь, — уныло заметил Федор, — извини, брат.
— Да ладно, — простил его Ларин, — мы хотя бы попытались. Жаль только, что солнца больше не увидим.
Федор выстроил оставшихся солдат у единственного видневшегося входа в эту странную подземную верфь, из которой не было выхода, и, приподняв фалькату, стал ждать нападения. Вскоре из темного тоннеля раздались шаги, и в помещение вбежало двое индейцев с перепуганными лицами. На теле одного из них виднелись следы крови, но сам он, похоже, был не ранен. Убили кого-то совсем рядом с ним.
— Спокойно, — придержал своих людей Федор, — это наш арьергард. Пусть забьются в угол и ждут, чем кончится.
— Жаль, щитов нет, — посетовал Ларин, когда прилетело первое копье, просвистев над головами карфагенян, ударилось о каменную лодку и отскочило в воду, — с близи они так мазать не будут.
И он был прав. Не прошло и нескольких секунд, как из проема возник человек огромного роста с копьем и первым же движением всадил его в бедро карфагенскому солдату. Дикий вопль отразился от сводчатого потолка, когда тот рухнул на камни, заливая их хлынувшей из раны кровью.
Когда из тоннеля выбежало сразу трое жреческих охранников, Чайка глазам своим не поверил, — все они были по меньшей мере на две головы выше его самого и гораздо шире в плечах. Шлемы защищали лица, а щиты надежно прикрывали половину тела. Выглядели эти воины настоящими исполинами по сравнению с карфагенянами и сильно отличались от тех индейцев, которых он встречал до сих пор.
— А это что еще за иностранный легион, — пробормотал Федор, отбивая клинком первый удар мощного копья, направленного ему в голову, и нанося в ответ свой удар, пришедшийся на щит вражескому пехотинцу.
— Не выпускать их на простор! — крикнул он остальным, умело работая фалькатой. — Бить у входа. Так еще продержимся.
К своему удивлению, он буквально со второго удара смог поразить в ногу ближнего исполина, достав его фалькатой. Но тот никак не отреагировал на хлынувшую из рассеченного бедра кровь, продолжая искать цель своим копьем. А когда Федор новым хлестким ударом поразил его в руку, державшую копье, широкоплечий пехотинец просто перехватил древко в другую руку, отбросив щит. Предварительно, правда, он ударил в грудь Ларина своим щитом так, что тот отлетел метра на три назад, едва не докатившись до бассейна с лодкой. Затем пехотинец продолжил биться как ни в чем не бывало.
«Да как же его убить, — возмущался Федор, отступая под натиском окровавленного гиганта, казалось, совсем не ощущавшего боли, — меч его не берет. Еще немного и они нас перетопят в этом бассейне».
Атака жреческих охранников имела успех. Карфагенян, несмотря на яростное сопротивление, оттеснили к самому бассейну, и в этот странный зал хлынули остальные копьеносцы, пытаясь охватить их полукольцом.
— О боги, — взмолился Чайка, увидев выстроившихся в ряд великанов, каждый из которых представлял собой настоящую скалу даже без доспехов, — помогите нам убить их. Или убейте нас побыстрее. Не хочу опять оказаться на жертвенном столе.
В этот момент случилось что-то странное. Отовсюду послышался утробный грохот, и земля заходила ходуном у него под ногами. Великая пирамида содрогнулась до основания, а по стенам змеями поползли трещины. Ларин отскочил еще дальше к бассейну, а преследователи внезапно остановились, прислушиваясь. Спустя несколько секунд тишины раздался новый удар, и огромная трещина, пробежав по каменному полу, расколола бассейн с водой пополам. Вода из него на глазах у изумленных финикийцев мгновенно ушла вниз, а каменная лодка попыталась уплыть вместе с ней, но застряла в трещине и теперь ее закругленная корма торчала из пустого бассейна.
— Боги услышали нас, — внезапно успокоившись, сообщил Федор стоявшему рядом Ларину, который уже успел подняться и в ужасе смотрел на происходящее, — нам осталось недолго. Сейчас нас просто раздавит каменной глыбой.
И его новое пророчество тут же исполнилось. Однако не совсем так, как он предполагал. От сводчатого потолка действительно откололся огромный кусок пористого камня и рухнул вниз, превратив в кровавую кашу всех, кто стоял под ним. А это были воины из охраны жрецов. Теперь на месте входа в пещеру покоился огромный валун, метров десять в обхвате, из-под которого брызнули во все стороны струйки крови, остановленные пылью. Выхода из зала больше не существовало. Все факелы от вибрации погасли, кроме одного, чудом уцелевшего на дальней стене у саркофага. Его чадящий свет еще позволял хоть что-то разобрать.
Толчки прекратились. Леха с минуту молчал, глядя, как оседает пыль на каменную лодку и, наконец, изрек:
— Если это все, на что способны боги, то мы умрем здесь голодной смертью или съедим друг друга.
Два индейца и остальные уцелевшие карфагеняне, которых осталось только семеро, опустив оружие, ждали, прислушиваясь. И боги снова дали о себе знать. Мощный толчок вновь сотряс пирамиду до основания, и последний факел погас, мигнув на прощанье. В каменной гробнице наступил мрак. Но тьма длилась недолго. Стена позади финикийцев вдруг дала трещину, расступившись и пропуская внутрь дневной свет, резанувший глаза. От нее отвалилось и рухнуло в зал несколько камней, к счастью, не таких больших, как валун, убивший преследователей.
Федор едва отскочил в сторону, избежав падения одного из них. А когда пыль чуть осела, он заметил, что образовавшаяся щель была довольно широка для того, чтобы пролезть в нее человеку. И заканчивалась почти над самым саркофагом.
— Погоди, рано нам с тобой есть друг дуга живьем, — усмехнулся Чайка, сплевывая застрявшую на зубах пыль, — похоже, боги о нас позаботились. Вот он, выход. А ну, давай наверх.
Ларина дважды упрашивать не пришлось. Подобравшись сквозь завалы камней к саркофагу, он поднялся на его крышку и вскарабкался еще выше, проникнув в щель. Оттуда это оказалось не трудно. Выглянув наружу, Леха присвистнул.
— Ну, что там? — поинтересовался Федор, стоявший уже на саркофаге позади него. — Не томи.
— Все в порядке, — сообщил Ларин, — земля метрах в трех под нами. Правда там, вдали, мечется какой-то народ. Это все, похоже, перепуганные крестьяне. Солдат не вижу.
— Немудрено, что они там перепугались, — согласился Федор, — если эту пирамиду так основательно встряхнуло, то представляю, что там с остальными постройками случилось. Наверное, полгорода лежит в руинах.
— Ну да, все мечутся в панике, — вновь подтвердил наблюдатель сверху.
— Отлично. Нам это только на руку, — кивнул Федор так, словно Леха видел его лицо. — Тогда не будем терять время, а то боги не вечно будут к нам так милостивы. Может и еще разок тряхануть, а мы еще внутри. Давай, брат, ползи наружу.
— Понял, командир, — подтвердил приказ Ларин и спрыгнул вниз.
— Пошли, пошли, — подгонял Федор оставшихся бойцов, пропуская их вперед себя, — быстренько, навстречу солнцу. Хватит по подземельям бегать.
Когда возле него показалось незнакомое вытянутое лицо с черными волосами до плеч и странной серьгой в ухе, он молча кивнул в сторону пролома в стене и подтолкнул туда же второго индейца. А затем, оттолкнувшись от крышки неизвестно чьего саркофага, сам взобрался в пролом и прыгнул вниз, где его уже ждали все остальные.
Снаружи гигантская пирамида, все еще выглядевшая довольно величественно на фоне закатного неба, напоминала сильно покосившийся исполинский дом, который не пережил землетрясения. Основание устояло, но вот вершина была разрушена полностью. От нее откололось и рухнуло вниз множество монолитных кусков, превратив окрестности в россыпи каменных обломков, за одним из которых сейчас прятались беглецы. Стены пирамиды были рассечены в нескольких местах огромными трещинами, а уж мелкие змеились почти по всей видимой поверхности.
— Да, не пощадили боги эту пирамиду, — выдохнул Федор, закончив осмотр разрушений и прилегающей местности, — хотя неизвестно, что там еще в городе творится. Наверное, горы трупов.
Недавние толчки землетрясения все еще ощущались вибрацией под ногами.
— Только бы они потом не решили, что это мы во всем виноваты, — добавил Чайка, оглядывая близлежащий лес, до которого было всего метров сто по каменным завалам, — а, впрочем, это уже все равно.
— Так им и надо, — злорадно ухмыльнулся Ларин, проводя рукой по пыльным волосам. — Надеюсь, все эти жрецы сдохли под камнями. Хотели из меня сердце вырезать. Уроды.
И покосившись на двух индейцев, прижавшихся к обломкам чуть в стороне, сказал:
— Верно, ребята?
Индейцы осторожно переглянулись и неуверенно закивали головами, поняв, что обращаются именно к ним.
— Ладно, кончай перекур. Бери своих данников, — приказал Федор, спрыгивая вниз по нескольким валунам, — и двигаем к лесу. А потом к берегу озера. Надо использовать суматоху. Найдем лодку, может, и выберемся. Другого шанса не будет.
Карфагеняне, вновь растянувшись небольшой цепью, устремились к видневшемуся впереди лесу. Индейцы на этот раз шли в середине колонны, как полноправные члены отряда. Федор решил, что потеряв двоих, они уже выполнили свою миссию прикрытия, и оставшихся можно поберечь. Впереди призрачно маячила свобода, а это значит, беглые индейцы действительно могли пригодиться. «Во всяком случае, если они тоже были среди пленников, значит, скорее всего, не местные, — размышлял Чайка, перепрыгивая россыпь мелких камней и одновременно посматривая по сторонам, — и, наверное, смогут хотя бы дорогу показать. Из города. Нам бы сейчас подальше отсюда убраться, а там уж решим, что делать».
Вскоре они оставили завалы позади и выбрались на открытое место, где нос к носу столкнулись с отрядом воинов ягуара. Их было человек десять, спешивших по какому-то заданию. Но, увидев окровавленных и странно одетых людей, местные, несмотря на суматоху, сразу же опознали в них чужаков и бросились наперерез отряду Чайки.
— Твою маман, — процедил сквозь зубы Федор, бросив взгляд на лес, до которого оставалось шагов двадцать. — Не останавливаться. Пробиваемся на ходу.
И выхватив из-за пояса кинжал, что так долго хранил для нужной минуты, метнул его в командира. Предводитель отряда, не добежав до своих врагов нескольких метров, схватился за окровавленное горло и рухнул в пыль, потеряв украшение из перьев. Его красный щит с бахромой и копье упали лишь на мгновение позже. Ларин проделал то же самое с другим воином ягуара. К счастью, все они находились уже слишком близко и не стали метать свои копья, а вознамерились драться ими в ближнем бою. Это было ошибкой. Финикийцы, несмотря на изможденность и отсутствие щитов, превосходили их во всем благодаря жажде свободы. Они бились яростно и отчаянно. Терять им было нечего.
Ларин, ловко увернувшись, первым же ударом отрубил руку с копьем, направленным в его тело. Федор насадил на острие фалькаты другого неосторожного воина, припав на колено. Остальные дрались не хуже и быстро уничтожили это препятствие, состоявшее, к большой радости Чайки, не из тех исполинов, что преследовали их в пирамиде, а из обычных воинов.
Разделавшись с очередным противником, Федор с удивлением заметил, что два появившихся в их отряде индейца не стремились уйти от сражения, а бились не хуже его людей. Они оба голыми руками сначала раздобыли оружие, а потом ловко пустили его в ход, каждый сразив по одному воину ягуара. Причем обоим удалось захватить деревянные «мечи» с отточенными каменными вставками, и Чайка вновь смог увидеть их в деле. В умелых руках это было страшное оружие. Ближний к Федору индеец, отразив удар копья, с размаху отсек сначала руку своему поединщику, а затем и раскроил череп, опустив этот «каменный меч» на голову воину ягуара. Тот упал, заливая все вокруг своей кровью.
— Неплохо сработано, — похвалил его Федор и, бросив короткий взгляд по сторонам, приказал: — А теперь вперед, в лес.
Леха тоже видел, как обращался с этой деревяшкой спасенный им индеец, но успел лишь вытаращить глаза от удивления. Ничего не сказав, он устремился со всеми в спасительный лес.
Вскоре, преодолев остаток открытого пространства, где больше не было видно солдат, они оказались под сенью деревьев. Пробежав еще метров сто вперед, Чайка понял, что это скорее местный парк, чем лес, поскольку повсюду виднелись следы вырубки кустарника и вообще он явно не походил на джунгли, где им уже удалось побывать. Но это все равно было лучше, чем бродить по улицам гостеприимного города, где каждая собака хотела ткнуть в тебя копьем. Здесь же было много деревьев, мало дорог и почти не было людей.
Когда впереди стал проглядывать берег, Федор сделал знак остановиться. Все бойцы повалились на траву, чтобы передохнуть, и Чайка с удивлением отметил, что после схватки они стали вооружены гораздо лучше. Теперь в арсенале карфагенян, помимо имевшегося собственного оружия, появились копья с каменными наконечниками и даже пара луков. А индейцы приобрели по мечу. Щитов никто не взял. Все понимали, что сейчас им было нужно только атакующее оружие.
Переведя взгляд с отдыхающих в ложбине солдат, Федор заметил впереди подобие пристани. Там имелось нечто, походившее издалека на плоский и широкий пирс, у которого было пришвартовано несколько очень больших лодок. Или, точнее, небольших кораблей. На вид все они были грузовыми, плоскодонными, низкосидящими, с многочисленными веслами по бокам и одним рулевым веслом позади. Некоторые даже еще не были разгружены. На пирсе толпилось несколько человек, но все они больше походили на приказчиков, чем на военных. «Ладно, — решил Федор, — баржа так баржа. Выбирать не приходится».
Он обернулся к солдатам.
— Впереди пристань. Похоже, грузовая. Атакуем и берем самый быстроходный корабль из тех, что найдем. Главное, чтобы без груза. И на нем плывем к другому берегу, а там как выйдет. Все ясно?
Молчаливые кивки были ему ответом.
— Тогда вперед, — закончил инструктаж Чайка.
Это действительно была грузовая пристань, от которой в сторону пирамиды вела довольно широкая дорога. У пирса, по краям которого виднелись странные высотные сооружения, похожие на башенные краны, было пришвартовано с десяток кораблей, напоминавших видом баржи. Впрочем, парочка из них была поуже и вполне могла сойти для перевозки людей. Народу здесь почти не было. Видимо, землетрясение распугало всех рабочих, и разгрузка была временно прекращена. Лишь «приказчики» даже под страхом смерти не покидали своих кораблей. Тем более что здесь не было высоких построек, а цунами ожидать не приходилось. Едва солдаты Чайки приблизились к самому берегу, который был заботливо очищен от деревьев и замощен камнем, как земля под ногами задрожала. Новый удар землетрясения заставил карфагенян повалиться на траву. На глазах у изумленного Федора несколько высоких деревьев, росших на некотором удалении от берега, подломились и рухнули на пристань, подняв фонтаны воды. Под их ударами в щепки разлетелось не то три, не то четыре «баржи», все «краны» и погибло несколько приказчиков. По городу, оставшемуся за спиной, с грохотом прокатилась новая волна разрушений, вслед за которой послышались отдаленные стоны и крики.
— Боги все еще веселятся, — заметил на это Чайка, поднимаясь, — но нам пора.
У самой каменной мостовой пристань была уничтожена, и финикийцам пришлось пробираться дальше по воде. Здесь оказалось довольно глубоко, почти по грудь сразу у кромки берега. Когда, искупавшись, — что было даже приятно после всех злоключений в пыльном чреве пирамиды, — они вновь взобрались на уцелевшую часть грузового пирса, им уже никто не мешал выбирать себе корабль. Федор быстро присмотрел не слишком большое суденышко с четырьмя веслами, по два с каждого борта, и высокими бортами. На нем перевозили какие-то мешки, а не каменные блоки, как на остальных.
— Берем вот это, — указал он на кораблик, рядом с которым стоял озадаченный и насмерть перепуганный приказчик в коротком одеянии из зеленой материи. Он с недоумением взирал на появившихся после очередного толчка из воды странных изможденных людей, явно не местного происхождения. Таких доспехов и оружия он никогда не видел. Пришельцы столпились вокруг него и молча взирали, как стая ягуаров на свою беспомощную добычу.
— Если сам исчезнешь, я не буду тебя убивать, — спокойно, по-русски объявил ему Чайка, поигрывая фалькатой, и добавил: — А корабль твой мы заберем, извини. Нам он нужнее.
Перевода не потребовалось. Приказчик развернулся и нырнул в воду прямо в одежде, бодро поплыв к берегу.
— Все на корабль, — приказал Федор, глядя на быстро темнеющее небо, — отчаливаем. Если нам повезет, успеем добраться до другого берега еще до полной темноты.

Глава пятая
КАМЕННАЯ ГОЛОВА

Быстро разобравшись по веслам, — беглецы, хоть и были финикийскими пехотинцами, но в душе всегда оставались народом моря, — бойцы Федора принялись грести изо всех сил. Вскоре они отдалились от обжитого берега на приличное расстояние и были уже на середине озера. Индейцы находились на корме, в двух шагах от рулевого, а Федор Чайка с Лехой устроились на носу, посматривая вперед. Корабль все же был грузовой, и места здесь было хоть отбавляй. Двигался он, по мнению Федора, слишком медленно, — любая быстроходная боевая лодка догнала бы его в два счета, — но их, к счастью, никто не преследовал на этот раз. Темная гладь воды казалась абсолютно пустынной. Жителям неизвестного города было сейчас не до них. И, отплыв на середину вытянутого озера, откуда весь город стал виден как на ладони, Чайка понял почему.
В последних лучах закатного солнца, едва пробивавшихся сквозь пылевое облако, перед ним раскинулась панорама гигантского города, вернее, того, что от него осталось после удара стихии. Разгневанные боги рассердились на обитателей этого города не на шутку. От края и до края, вдоль всего побережья, тянулись руины многочисленных полуразрушенных строений. Уцелели только самые мощные, да и то не полностью. Несколько огромных пирамид, которые все еще поражали своим величием, были изрядно потрепаны. Большинство лишилось вершин, а вместе с ними, и храмовых построек, что венчали все высокие пирамиды. Те, что были поменьше, сохранились лучше, но также потеряли свой первозданный облик. Площади вокруг были завалены обломками. И такое творилось повсюду, куда только мог заглянуть пытливый взор военачальника карфагенян, не говоря уже о жилых кварталах, что попросту рассыпались в пыль. Там, словно стаи голодных муравьев, бродили едва различимые отсюда люди, оплакивая погребенных под обломками.
— Да, прогневались местные боги, — подытожил собственные наблюдения Федор, — просто последний день Помпеи.
— И поделом, — пожал плечами Леха, подставляя лицо свежему ветру. — Нечего было над нами измываться.
— Не скоро они в себя придут, — подумал вслух Чайка, переводя свой взор с ближнего берега на дальний, который был уже хорошо различим, — во всяком случае, надеюсь, что нам хватит времени уйти отсюда подальше.
— А куда идем, командир? — уточнил прямодушный Ларин, кивнув в сторону невысокой горной гряды, находившейся у них за спиной, — если так плыть, то это озеро только уведет нас еще дальше от побережья.
Федор покрутил головой и ответил не сразу. Он и сам еще толком не знал, что делать дальше, но Ларин был прав в одном. Сейчас их кораблик медленно, но верно удалялся не только от преследователей, жаждавших вырвать их сердца, от этого проклятого города с его злополучными пирамидами, но и от побережья, где их ждало спасение. Хотя в том, что это так, Чайка уже сомневался. Пока что им самим только чудом удалось выжить, и для этого приходилось все время убегать. А что стало с их соплеменниками и последним кораблем, оставшимся на неизвестном берегу, можно только догадываться. Армия воинов ягуара, без сомнения, уже побывала там. Скорее всего, думал Чайка, они погибли. Но внутренний голос все же слабо нашептывал Федору, что надежда есть. И хотя опыт говорил ему скорее иное, он не мог сразу прогнать это чувство. Ведь, отказавшись от надежды, придется признать, что теперь ты здесь один и обратной дороги за океан больше нет.
— Пойдем к противоположному берегу и постараемся за ночь уйти глубже в лес, — решил он, доверившись своему чувству, — пока нас не хватились.
И добавил, вперив тяжелый взгляд в друга:
— Короткая дорога здесь не всегда короче.
— Ну ладно, — нехотя согласился Ларин, хотя и не был уверен, что понял своего командира, — в лес так в лес. Лучше уж комаров кормить, чем плыть тут у всех на виду.
— Это верно, плыть дальше мы не будем, — согласился Федор, пытаясь взглядом пронзить быстро темнеющее небо, уже почти смыкавшееся с водой, — местные жители развиты неплохо, насколько я успел заметить. Так что это озеро наверняка имеет систему плотин в самом узком месте, где из нее вытекает река. Все равно далеко не уплывем.
— Там какие-то шлюзы, — подтвердил Леха, разглядевший в полукилометре впереди неизвестные плоские сооружения на краю озера, едва выступающие над водой.
— Тем более, — уверился в своей правоте Чайка, вспомнив недавний спуск по водопадам, — не будем испытывать судьбу дважды.
И, обернувшись к рулевому, крикнул:
— Правь к берегу! Вон туда, где деревьев больше.
Спустя полчаса, проломив с треском попавшиеся навстречу ветки деревьев, тяжелый корабль ткнулся в невысокий берег. Это произошло уже в полной темноте. Однако глаза беглецов уже привыкли к зыбкому ночному свечению и, едва судно остановилось, Федор смог разглядеть, что кроны деревьев нависали над кораблем, скрывая его почти полностью.
— Это хорошо, — пробормотал он, всматриваясь вперед, — не сразу обнаружат.
И махнув рукой, добавил:
— Выгружаемся! Идем чуть вверх по склону, а потом забираем влево. Мимо шлюзов.
Бросив корабль, финикийцы взяли свое оружие и устремились в лес, выполняя приказ Чайки. Двое индейцев безропотно последовали за остальными. На самом берегу никаких признаков жизни не было. Вначале пологий, вскоре подъем стал резко забирать вверх и метров через пятьсот, которые им пришлось почти карабкаться, карфагеняне оказались на вершине небольшого прибрежного холма, с которого открывался вид на тонувшее во мраке озеро и отдаленный город. Чайка сделал знак остановиться и прислушался.
Ночь уже вступила в свои права. Над ними нависало низкое звездное небо. Повсюду был лес и с этой поляны открывался вид только на озеро. Однако видом сейчас эту панораму было назвать трудно, — в зыбкой мгле они едва могли различить очертания дальнего берега, да и то лишь потому, что кое-где жители разрушенного города зажгли костры, хорошо видимые с такой высоты.
Но Чайку волновали не эти далекие огни, а сильный шум воды, разносившийся над округой. Это был не просто прибой, с таким грохотом могли падать только большие массы воды. Лес закрывал от их взглядов источник близкого уже шума, но догадаться было не трудно.
— Шлюзы недалеко, — предположил Федор, потрогав крепление ножен фалькаты, заброшенной за спину, — надо быть осторожнее. Наверняка, там была какая-то охрана до землетрясения. Да и какая-нибудь дорога должна там проходить.
— Может, сходим посмотрим? — предложил Леха и добавил, видя нерешительность Чайки: — Осторожно, командир.
— Ну ладно, — нехотя согласился Федор, которому вдруг тоже захотелось взглянуть на местные ирригационные сооружения, несмотря на опасность, — пройдем по этой высоте вдоль берега. Если наткнемся на удобное место, посмотрим, что они там понастроили. Но потом сразу в лес. Подальше от этой цивилизации.
— Само собой, — просиял Леха, которому не очень нравилось просто бегать по лесам, а все время тянуло на подвиги.
Спустя полчаса движения по пересеченной местности они внезапно вышли на лесную дорогу. Однако, двигаясь вдоль нее, они ушли бы от цели, поэтому пришлось, с риском быть обнаруженными, пересечь это небольшое препятствие. Едва ступив на дорогу, почему-то белевшую во тьме, Федор, к своему удивлению, обнаружил, что она вымощена отличными каменными плитами.
— Да это настоящий почтовый тракт, — пробормотал он с неудовольствием, озираясь по сторонам, — давайте быстрее на другую сторону. Неизвестно, как часто они ею пользуются.
— Не похоже, чтобы охраняли, — буркнул на это Ларин, но быстро перебрался на другую сторону и вновь растворился среди кряжистых деревьев вместе с отрядом.
Там они свернули влево и по оврагу, никого не встретив, добрались до побережья, едва не свалившись в воду. Овраг оказался руслом высохшей реки, впадавшей в озеро со скалы высотой несколько метров. И, когда путь внезапно оборвался, Ларин едва успел ухватиться за дерево, замерев на краю скалы. Снизу на него пахнуло холодной влагой.
— Ну вот и озеро, — констатировал он, отступив на пару шагов назад, поближе к Чайке. Остальные замерли у них за спиной.
Они стояли на небольшой площадке, по пояс заросшей кустарником. Отсюда переправа была видна как на ладони. Она казалась пустынной, но от нее исходил такой грохот, что даже в лунном свете было заметно — гнев богов не обошел и ее стороной. Каменные постройки, составлявшие невысокую дамбу, по которой проходила узкая дорога, были разрушены в нескольких местах. И если раньше там были шлюзы, перекрывавшие путь воде и пропускавшие суда, то теперь они были завалены каменными обломками. А вода стремительно уходила из озера сквозь многочисленные проломы с острыми краями, обрушиваясь вниз на добрый десяток метров и питая русло широкой реки.
— Обмелеет озеро, — проговорил Федор после долгих наблюдений, — уж не знаю, какие там глубины, но после такой встряски обмелеет обязательно. Хорошо что мы не поплыли дальше.
— Значит, и корабли с камнями сюда уже не так быстро доберутся, — неожиданно предположил со злорадством в голосе Леха, который никак не мог простить местных жрецов, — и город этот долго еще не отстроится. Это хорошо.
Внезапно на берегу, где-то в районе дороги, послышались приглушенные голоса большой группы людей. Чайка положил руку на плечо Ларина и жестом показал, что нужно двигаться дальше. А когда друг замешкался, то все же произнес:
— Пойдем, Леха, надо уходить подальше отсюда. По этой дороге и ночью ходят. А утром здесь вообще, чую, будет много народа.
— Пойдем, — согласился повеселевший Ларин, — и работы у них теперь будет много.
С легким шелестом отпустив ветки кустарника, Ларин взглянул на звездное небо и направился следом за остальными.
До самого рассвета карфагеняне, стараясь не приближаться к берегу, двигались наугад сквозь лес. Скорость была не высокой, но это было даже хорошо, позволяло соблюдать осторожность. Никаких селений им, к счастью, не повстречалось и дорог тоже. Вообще, с каждым часом Федор, ориентировавшийся только по звездам, изредка возникавшим над его головой в разрывах крон деревьев, убеждался в том, что выбрал верное направление. Куда именно шел, он и сам не знал. Пока его курс можно было охарактеризовать как «подальше от города», и он себя оправдывал.
Постепенно усталость дала о себе знать и, когда над мокрым лесом забрезжили первые лучи солнца. Федор разрешил первый привал, заметив впереди поляну. Прорубая дорогу к ней, Чайка с удивлением заметил, что два индейца по-прежнему идут за ними, хотя легко могли сбежать в такой темноте. «Видать, их дом далеко, раз они к нам так прилипли, — подумал он, рассекая очередную лиану, — эх, расспросить бы их о местной ситуации, кто против кого дружит. Может, и полегчало бы. А то мечемся, как белки в колесе, даже от кого бегаем, не знаем».
С такими мыслями Чайка подрубил еще несколько кустарников и первым шагнул на поляну, метров тридцать в диаметре. То, что он там увидел, заставило его остановиться в изумлении, опустив фалькату.
В предрассветной мгле перед ним предстала огромная каменная голова высотой метра три, если не все четыре. Света, впрочем, уже было достаточно, чтобы рассмотреть ее в деталях: хмурое лицо, большие глаза, массивные брови, нос картошкой и огромные пухлые губы. На голове плоский шлем, закрывающий лоб и уши.
— Вот это да! — раздался позади голос Ларина. — Ничего себе головушка. Как будто великана расчленили.
Справившись с первым шоком, Федор шагнул на пустынную поляну и обошел голову вокруг, посматривая при этом по сторонам, — мало ли что тут понастроили создатели этого древнего капища. Когда-то сюда вела дорога, сейчас превратившаяся в узкую, почти заросшую просеку. Других путей подхода было не видно. Вероятно, это место уже давно было заброшено и никем не посещалось.
Закончив обход, Федор остановился в двух шагах от Ларина, также взиравшего снизу вверх на это изваяние. Гигантская голова, смотревшая в сторону далекого города, была окружностью около семи метров и весила, на первый взгляд, тонн двадцать, если не все тридцать.
— Похоже, высечена из отдельной глыбы, — поделился наблюдениями Федор, — как же они ее сюда дотащили? Река далеко, а без крана или огромной колесной телеги не обойтись. Да и дороги-то нет такой широкой.
— Ты же как-то говорил, что они еще колеса не знают? — напомнил Леха.
— Мало ли что я говорил, — отмахнулся Федор, — что они на самом деле знают, известно пока только богам.
Друзья помолчали, продолжая свои наблюдения. В этот момент из зарослей на поляну вышли оба индейца и, увидев гигантскую голову, тут же рухнули на колени, распростершись ниц перед изваянием.
— Это какой-то местный дух или великан, — заметил Федор, кивнув в сторону индейцев, охваченных благоговейным страхом, — они его точно знают. Эх, расспросить бы.
— Честно говоря, немного смахивает на негров, — поделился своими соображениями Леха, изучавший широкое лицо и пухлые губы каменной головы, — лицо темное, словно обгорелое. Да только откуда здесь негры? Мы же не в Африке.
— Ага, — озадаченно кивнул Федор, пристальнее всматриваясь в гигантское изваяние, — а еще немного похоже на воина из охраны жрецов. Тебе не кажется?
— Ну да, — не стал спорить Леха, отходя в сторону, — такие же уроды.
Отойдя на несколько шагов, он вдруг заметил, осматривая деревья:
— Поесть бы чего? Я жрать хочу, не могу. Хоть кору грызи. А бананов что-то не видно.
Федор, в пылу побега совершенно позабывший о том, что телу нужно питаться, и не только одними разговорами, тоже вдруг ощутил дикое чувство голода.
— Зря ты об этом вспомнил, — пробормотал Федор, мгновенно позабыв про изваяние, и, окинув взглядом остальных изможденных карфагенян, в замешательстве озиравшихся по сторонам.
Место было действительно странное. Какое-то зловещее. Вполне возможно, что здесь не раз приносились человеческие жертвы этому грозному великану. И Федор решил быстрее отсюда убраться.
— Идем дальше, — приказал он, закончив наблюдения, — город все еще близко. А эта голова нас не накормит. Скорее наоборот.
— Верно, — согласился Ларин, подтягивая пояс потуже, — этот черный великан[235] нас сожрал бы одним махом и не поперхнулся.
Он подтолкнул все еще застывших в поклоне индейцев.
— Хватить молиться, пошли еду искать! Уходим, короче.
Оба местных жителя еще раз искоса взглянули на каменную голову и осторожно поднялись, уходя за своими спасителями с поляны. Оказавшись здесь, Федор решил выбираться дальше по древней дороге, так основательно заросшей кустарником и деревьями, что ее силуэт был едва различим на фоне буйной растительности. И все же можно было догадаться, в какую сторону она некогда вела. Туда и направились финикийцы с двумя спасенными индейцами, разрубая своими фалькатами встречную растительность.
Продвигаться здесь действительно оказалось легче, и беглые карфагеняне немного приободрились. А когда, оказавшись в небольшой закрытой лощине, где протекал ручей, они становились на привал и местные индейцы, побросав оружие, поймали несколько змей, а потом и ящериц, даже приободрились.
Увидев это подобие пищи, Федор разрешил продлить привал до тех пор, пока они не насобирали дров и не добыли огонь, чтобы зажарить свою добычу, разделив ее на всех. Получилось немного, но оголодавшие финикийцы хоть и морщились, но отказываться не стали. Видели они на своем веку многое, а в походах на Востоке ели и не такое.
— Не бананы, конечно, — приговаривал Ларин, сидя на теплом камне, и с отвращением обгладывая тощую лапку ящерицы, отдаленно похожую на куриную, — но уже кое-что. Жить можно.
— Молодцы! — от души похвалил индейцев Федор, доев свой кусок змеи, оказавшейся сладковатой на вкус, — без вас быстро бы ноги протянули. А теперь еще немного повоюем.
Сидевшие рядом индейцы, осторожно кивнули, догадавшись, что их хвалят. Широколобые, скуластые, со слегка вытянутыми глазами и резко очерченным узким ртом, они нисколько не походили на тот каменный портрет, который недавно наблюдали друзья. Немного отдохнувшего Федора потянуло на разговоры.
— Вы откуда хоть родом? — спросил он по-финикийски с безнадежностью в голосе. — Ведь не из этого города наверняка, раз за нами увязались.
Индейцы перестали обсасывать лапки ящерицы и, переглянувшись между собой, воззрились на него, словно на каменного идола. В глазах сквозило непонимание.
— Да знаю я, что вы меня не понимаете, — ответил на их немой вопрос Чайка, прищурившись на солнце и поправив ножны фалькаты, — это ничего. Было бы время, я бы ваш язык изучил, а вы мой. Да времени мало.
Он еще помолчал, скользнув взглядом по верхушкам деревьев, что окружали поляну. Солнце уже приближалось к зениту. На открытом месте становилось жарко, и лес казался им спасением в этот час. Хотя, как выяснилось, кроме людей в нем могли водиться змеи и прочие гады, укус которых мог сильно осложнить беглецам их и без того нелегкую жизнь. Кроме того, не стоило забывать, что в городе уже могли обнаружить брошенный корабль и снарядить погоню, если их вообще искали после землетрясения. Чайка надеялся, что гнев богов, обративший этот неизвестный город в руины, все же отвлек внимание от горстки беглецов, предназначенных быть жертвой. И все же, кто их знает, насколько злопамятны местные. Лучше уйти подальше. Но, даже если это удастся, появлялся другой вопрос — что делать потом? А Федор пока еще не решил, как на него ответить. Он прислушивался к своей интуиции, но она молчала. И Чайка продолжил сбор информации.
— Думаю, ты меня поймешь, если напряжешься, — продолжил он дипломатические переговоры и, ткнув себя в грудь, начал: — Я и все они — финикийцы. Так называется наш народ.
Ларин что-то хотел возразить, но издал лишь нечленораздельное бурчание.
— А ты, — Федор ткнул пальцем в голую грудь ближнего индейца, — ты кто?
Индеец вновь посмотрел на своего товарища, также одетого лишь в набедренную повязку, зато теперь вооруженного деревянным мечом, и, осторожно проговорил, растягивая слова, чтобы Федор лучше уловил смысл:
— Сапо-те-ка!
Чайка порылся в своих скудных знаниях о местных жителях, доставшихся ему еще из прошлой жизни, и память подтвердила ему, что было здесь что-то подобное. Кажется, обитало где-то в этих местах племя неких сапотеков. Во всяком случае, по звучанию было похоже на их название. Все равно ничего другого Чайка пока не мог предположить. Знаний о местной жизни явно не хватало. Были они воинственны или наоборот, стремились жить лишь оседлой жизнью и возделывать поля, он не знал. Однако, если судить по тому, как эти два почти голых индейца разделались со своими врагами в недавней схватке на берегу озера, эти сапотеки драться тоже умели. Не хуже хозяев неизвестного города.
— Значит, вы оба сапотеки?[236] — уточнил Чайка, переводя взгляд с одного индейца на другого.
Те закивали.
— Ну, это уже кое-что, — удовлетворенно кивнул он и задал следующий логичный вопрос.
— А те, — он махнул рукой в направлении невидимого города, смахнув каплю влаги со лба, — от которых мы сбежали. Эти как называются?
Индеец некоторое время молчал, пытаясь сообразить. Затем, кажется, понял. Его лицо приняло суровое выражение, а правая рука невольно легла на рукоять меча. Другой рукой он погладил кадык и, сделав над собой усилие, пробормотал:
— Ол-мека.
— Ага, значит, ольмеки,[237] — кивнул Федор в знак понимания, — слышал, знаю.
Он откинулся чуть назад, вновь прищурившись на солнце, которое грело все сильнее с каждой минутой. Лесная тень укрывала их лишь частично.
— Ну, теперь хотя бы понятно, против кого дружите. Значит, у вас с ними, так скажем, напряженные отношения.
Индейцы, ничего не говоря, смотрели на Федора. На этот раз его слова остались без ответа. Да он особенно ничего уже и не спрашивал, а разговаривал сам с собой. Но тут неожиданно разговор получил продолжение.
— А живешь-то ты где, сапотека? — вмешался в разговор Ларин, пытаясь на пальцах объяснить свой вопрос. — Ну, земля твоя, деревня, там, или город, как называется?
Теперь непонимающие взгляды обратились на Леху, а затем вновь на Федора, с которым уже, можно сказать, разговор завязался.
— Чего непонятного? — обиделся Ларин, на такое пренебрежительное отношение со стороны спасенных им людей. — Вот мы, — он скользнул взглядом по финикийцам, и взмахнул рукой, — все как бы из Карфагена. Кар-фа-ген, понимаешь?
Индеец, тот, что говорил больше, осторожно пошевелил губами.
— Кар-фа…
— Вот именно, — обрадовался Ларин состоявшемуся наконец контакту и замахал руками еще сильнее, — Кар-фа-ген. А вот ты, откуда ты родом?
Ближний к нему сапотек, кажется, уразумел, о чем его спрашивают. Он махнул рукой куда-то в неизвестном направлении, что явно означало «где-то очень далеко», издав гортанный звук:
— Оа-хака![238]
— Ну вот, — повел плечами Ларин и повернулся с видом победителя к Федору, словно уже научился в совершенстве понимать язык сапотеков и был готов служить переводчиком. — Все ясно. В какой-то Оахаке живут.
Чайка помолчал немного и закончил разговор:
— Для первого раза хватит, — он поднялся, поправляя потрепанную амуницию. — Будем считать, что знакомство состоялось. Идем дальше.
И, кивнув в сторону индейцев, добавил:
— Похоже, что мы идем как раз в нужном для них направлении.

Глава шестая
КРАЙ БОЛОТ

Следующие полдня прошли без приключений. Отряд беглых финикийцев в сопровождении двух спасенных сапотеков продвигался сквозь лес сначала вдоль течения большой реки, а потом отдалился от нее. Чайка, которому за это время попалось на пути несколько деревень, счел за благо держаться подальше от людей и, повстречав на своем пути небольшой приток, сменил направление. Двигаясь вдоль этой речушки, было меньше шансов повстречать людей и больше уйти от погони. Здесь обитали, похоже, только звери, а все «цивилизованные» индейцы предпочитали селиться на побережье крупной реки.
— Там, где легче пройти, — пояснил свое решение Леха Чайка, когда отряд, слегка передохнув у излучины, углубился в джунгли, — легче и нас отыскать.
— Оно понятно, — не стал спорить Леха, — да только понять бы, командир, куда мы теперь идем?
Федор помедлил с ответом, методично работая фалькатой. Впрочем, он понимал, что друг прав. Уже целый день они находились на свободе, пора было принимать какое-то осмысленное решение.
— Еще день, — объявил он наконец. — Чтобы наверняка. Кто знает, как далеко простираются земли этого города. Встанем на ночлег. Отоспимся, а наутро решим, что делать.
— День так день, — согласился Леха, принимаясь яростно прорубать дорогу, — на сегодня план ясен.
Излучина реки сильно забирала вправо, словно поворачивая назад к побережью. Постепенно ландшафт стал меняться. Холмы почти сошли на нет, повсюду стали появляться заболоченные участки. Лес стал еще более влажным. Финикийцы медленно двигались дальше, перебираясь с одного лесистого холма, окруженного болотами, на другой. Живности здесь было множество. То и дело из-под ног разбегались пушистые зверьки, а с деревьев срывались потревоженные птицы, каждый раз заставляя индейцев в страхе замирать. По их лицам явно читалось недовольство поведением своих спасителей, которые шли по джунглям, поднимая столько шума. Несколько раз с хрюканьем бросались наутек пестро раскрашенные свиньи. Ларин и Чайка с сожалением провожали голодным взглядом их упитанные тушки. Однако все попытки поохотиться на это бегающее под ногами мясо, пока ни к чему ни привели. Лучники едва успевали натянуть тетиву, как зверь уже пропадал в высокой траве.
— На высоте было лучше, — проворчал Леха, когда они перебиралась через очередное болото, — а тут, небось, можно малярию какую подцепить. Или анаконду встретить.
— Ничего, — увещевал его Федор, поглядывая на своих спутников, чьи ноги утопали во влажной почве, — это временные трудности. Река заворачивает. Вон, видишь там на горизонте, опять холмы появляются, а за ними горы. Наверняка оттуда она и течет. К вечеру должно опять стать посуше.
— Скорей бы, — пробормотал Леха, хватаясь за корягу и с трудом выдирая ногу из черной жижи, — не могу дождаться.
Вскоре река почти растворилась в десятке мелких озер, которые мелькали на болотной глади. За весь день они не встретили никого, а ближе к вечеру, когда солнце начало опускаться за показавшиеся на горизонте горы, неожиданно наткнулись на следы деятельности человеческих рук. Выходя из-под полога очередного островка леса, карфагеняне вдруг увидели перед собой не очередное болото, а старательно возделанную плантацию, на которой, стебель к стеблю, росло явно культурное растение, отдаленно напоминавшее им нечто знакомое. Федор остановился в нерешительности на краю этой плантации, простиравшейся вперед метров на двести, и осмотрелся. Никакого жилья вблизи не было, лишь в нескольких километрах, на одном из холмов, что вновь стали появляться среди равнины, виднелось несколько утлых хижин.
Пока его друг занимался рекогносцировкой на местности, Ларин сделал несколько шагов вперед, наклонился и оторвал один из початков от толстого стебля. Развернул листья и просиял, увидев недозрелые желтые зерна.
— Старшой, — воскликнул он, — так это же кукуруза! Живем!
Федор, приглядевшись, действительно узнал кукурузу, знакомую только по прошлой жизни. Оторвав вслед за своим другом початок, он осторожно попробовал на вкус местный маис.
— Немного не дозрел, но есть можно, — одобрил Федор неожиданную находку, — надо собрать, сколько унесем, на ужин.
— Ну да, — поддержал идею Леха, — все лучше, чем вообще на голодный желудок ночевать. А то мясо тут какое-то пугливое.
Сапотеки, увидев плантацию, тоже обрадовались знакомым продуктам, хотя и на их лицах Федору уловил настороженность, когда они вглядывались в далекую деревню. Пока финикийцы собирали кукурузу — засовывая початки себе кто куда, под сохранившиеся остатки одежды или даже под амуницию, — сапотеки быстро связали из стеблей нечто среднее между небольшими носилками или корзиной и сложили туда добытую кукурузу. У них двоих получилось забрать с плантации гораздо больше, чем у всех финикийцев, вместе взятых.
— Молодцы, — похвалил за находчивость новых бойцов своего отряда Чайка, — будет чем перекусить.
Пока шел этот сбор чужого урожая, он вместе с Лехой осматривал окрестности более пытливым взглядом. По всей видимости, отсюда дальше было два основных пути. Первый явно вел к деревне, но свидание с местными обитателями не входило в планы Чайки, который считал себя теперь начальником разведывательного отряда в тылу врага. Второй путь шел вдоль плантации и череды небольших озер к нарождавшимся на горизонте скалам.
— Идем туда, — решил Федор, — что-то мне надоело по болотам мотаться.
— И то дело, — кивнул Леха, соглашаясь, — если неприятностей не будет, к вечеру, может, доберемся до возвышенности.
— Может, и доберемся, — не стал загадывать Федор, поднося ладонь ко лбу, — в любом случае этой ночью уже можно будет спать. Погони не видно. Похоже, оторвались. Надо отдохнуть. Значит, надо искать хорошее место для ночлега. Одно мне только непонятно.
Ларин уставился на своего командира, ожидая объяснений.
— Если тут кругом такие болота, — продолжил развивать мысль Федор, — и камня нет вообще, то откуда древние ваятели притащили эту огромную голову? Она ведь явно из цельного куска высеченная.
— Ну, там, где мы ее нашли, из камней еще что-то имелось, — подумал вслух Леха. — Может, каменоломни какие недалеко от того места были, о чем мы не знали. А может, по реке привезли издалека, в город же возили каменные блоки для строительства. Сам видел.
— Так она тонн двадцать весит, — даже присвистнул Федор, — это ж какую технику надо иметь, чтобы ее туда затащить. Да еще издалека.
— Честно тебе сказать, — подвел итог Леха, — мне по барабану. Пойдем быстрее отсюда, пока крестьяне шум не подняли.
— Это верно, — сдержал свои исследовательские порывы Федор, — загадки археологии оставим на потом. А сейчас идем. Вдоль плантации к горам.
К счастью, плантация была самой дальней от деревни из увиденных ими, — по дороге они наткнулись еще на несколько штук, — и никто из крестьян не успел их заметить. Во всяком случае, спустя полдня, прошедшие с тех пор, как они миновали эти слабозаселенные места, никто не увязался за ними следом. Хотя, как подозревал Федор, глядя на недовольные лица сапотеков, молча следовавших за ним, наследили они достаточно.
Когда солнце начало клониться к земле, они вышли из низины на край поросшего лесом плоскогорья. С тех пор их путь пошел вверх, в сторону настоящих гор, видневшихся впереди. Остановившись, Чайка объявил привал, а сам вышел на холм и посмотрел назад. С этой точки он мог оценить пройденный за день маршрут. К нему присоединился Леха и еще один из воинов, лучник по имени Цорбал, которого Чайка держал за своего главного помощника в отряде избежавших гибели финикийцев, не считая, конечно, самого Ларина.
Позади них теперь расстилалась почти бескрайняя долина сочно-зеленого цвета, в центре которой протянулась цепь небольших озер, намечавших изгиб течения местных вод. Все озера-блюдца были соединены рекой, питавшей здешние болота и явно берущей начало с гор, в сторону которых они сейчас и направлялись. Над равниной то и дело вздымались лесистые холмы разной величины, некоторые из них были даже заселены, там виднелись какие-то рукотворные строения, но финикийцы, к счастью, обошли их стороной. Глядя на проделанный путь, Чайка мог почти точно указать направление, откуда они пришли сюда. А осмотр всей панорамы дал ему четкое понимание, что они ничуть не приблизились к побережью, хотя ему на некоторое время так показалось, а скорее удалялись от него и своего последнего корабля.
— Неплохо мы прогулялись, — подытожил Леха, напомнив об утреннем разговоре, — куда дальше направимся?
— Пока вверх по склону, — решил Федор, немного отдышавшись, — поищем защищенное место для ночлега. Отдохнем, а там и решать будем. Главное, чтобы нас никто не побеспокоил.
— Ну, отдыхать — не работать, — смирился Леха и направился к месту общего сбора, где индейцы, пользуясь отпущенным временем, латали свою корзину с кукурузой.
— Цорбал, — подозвал своего помощника Федор, — возьмешь себе в помощь Пирга и пойдешь впереди отряда. Постарайтесь подстрелить что-нибудь на ужин. Места здесь вроде бы богатые живностью, а травы станет поменьше. Есть шанс поохотиться.
Цорбал молча кивнул и последовал за Лариным к остальным.
А Федор еще некоторое время рассматривал долину и соизмерял проделанный путь, решив, наконец, что с рассвета они прошли не меньше пятнадцати километров по этим лесам и болотам. Для джунглей это был неплохой результат. Впрочем, удивляться было нечему. Они спасали свои жизни. До ночи оставалось еще несколько часов, которые Чайка отвел на охоту и поиск места ночевки, решив сегодня не двигаться дальше предгорий. Люди были измотаны и, если случится схватка или погоня, долго не протянут.
Цорбал, повинуясь приказу, взяв себе в помощь второго лучника, следовал впереди отряда метрах в ста. Вначале удача не слишком улыбалась ему. Но на исходе второго часа движения по лесистым холмам все вдруг услышали визг какого-то животного, пораженного стрелой Цорбала. А затем чуть в стороне раздался и второй крик.
— Удача! — воскликнул Федор и поспешил вперед, сквозь заросли.
На поляне он увидел дергавшееся в конвульсиях довольно большое животное, видом походившее на свинью. В отличие от увиденных утром, эта свинья была не пестрой, а скорее темно-серой окраски. Цорбал выдернул из ее шеи стрелу, позволив крови свободно вытекать из смертельной раны.
— Надеюсь, она съедобна, — проговорил появившийся из-за его плеча Ларин.
Бесшумно возникшие из листвы сапотеки одобрительно закивали головами, увидев добычу.
— Еще как, — подтвердил Федор, получив подтверждение от местных жителей, — настоящий кабан. Во всяком случае, на ужин хватит. Пойдем посмотрим, что там подстрелил Пирг.
Второму лучнику повезло меньше, но тоже улыбнулась удача. На берегу ручья он застрелил какую-то огромную морскую свинку. Мясистое тельце, покрытое жесткими волосами, бездыханно лежало, уткнувшись мордой в воду и оскалив передние резцы.
— Это еще что? — удивился Федор, останавливаясь у ручья. — Знатный грызун, капибара, что ли?
— Не знаю, — честно признался Леха, отвечая вместо охотника, — но килограмм на тридцать чистого веса потянет. Давай уже становиться на ночлег, пока совсем не стемнело.
Федор Чайка устало оглянулся по сторонам и счел эту поляну у ручья вполне подходящим местом. Открытого пространства здесь было метров пятнадцать, вполне достаточно, чтобы всем разместиться. Большой валун, подпиравший ближайшее дерево, мог служить рубежом обороны. Вода была. А что еще надо усталому беглецу?
— Привал, ночуем здесь, — скомандовал Федор и ткнул пальцем в двух копьеносцев, — ты и ты, будет первым дозором, гуляйте вокруг стоянки, пока остальные будут собирать дрова и готовить ужин. Заодно, может, еще кого подколете.
Бойцы, перехватив покрепче свои трофейные копья, отправились выполнять приказ. Цорбал, перетащив с помощью другого финикийца тушу свиньи неизвестной породы к месту нового ночлега, уже было принялся за ее разделку и всадил ей в брюхо свой кинжал, как к нему приблизился один из сапотеков. Индеец жестами пытался что-то показать, но Цорбал его не понимал.
— Что тебе нужно? — недоумевал охотник. — Отойди, не мешай. Когда будет готово, и тебе перепадет кусок.
— Кажется, ему не нравится, как ты обращаешься с добычей, — решил Федор, понаблюдав некоторое время за жестикуляцией сапотека, — дай-ка ему попробовать.
— Да я и сам справлюсь, — попытался возразить Цорбал, но Федор настоял, и тот нехотя подчинился, отодвинувшись от свиньи.
Сапотек просиял и, поклонившись Чайке, присел рядом. Он коротко произнес какое-то заклинание над телом свиньи, а затем вдруг извлек из своей набедренной повязки кусочек заточенного камня и приступил к свежеванию. Ловким движением полуголый индеец поддел и отсек щетину от туши, а затем быстро разделил ее на несколько частей.
— Ты смотри, — невольно усмехнулся Федор, вспомнив свое лезвие в подошве сандалий, спасшее жизнь всем присутствующим, — что творят эти камнерезы. И когда только успел наточить. Неплохо они тут наловчились туши свежевать.
Чайка вдруг вспомнил о жрецах, обладавших таким же мастерством в области препарирования человеческих тел, и невольно вздрогнул: слишком уж неприятными были сейчас эти свежие воспоминания. Отогнав их, он вновь сконцентрировался на работе сапотека, больше походившей на магические действия, чем на обычное приготовление мяса к ужину.
Вскоре удивленному взору карфагенян предстала идеально разрезанная тушка свиньи, где даже кости выглядели свободными от мяса. Один из лучших кусков индеец, прошептав что-то, бросил в воду, а оставшуюся часть несъедобных обрезков положил рядом с будущим костровищем, ничего не выбросив в лес.
— Это еще что? — удивился Ларин, увидев кусок в ручье. — Он что, собрался лучшее мясо выкинуть? Да я его сейчас сам разделаю, как эту свинью!
— Погоди, — остановил его Чайка, — парень, похоже, местных духов умасливает. Не будем гневить здешние божества.
Услышав о жертве, которую приносили все воины и охотники, Ларин сразу остыл. Как ни жаль было расставаться с лучшей частью мяса, а жертва — дело серьезное. В их ситуации даже необходимая.
— Разжигайте огонь, — приказал Федор, — пора все это зажарить.
И кивком головы дал согласие индейцу, немного оторопевшему при виде грозного Ларина, на раздел второй тушки. Сам же, оставив лагерь на попечение Лехи, раздававшего приказания, отошел чуть в сторону, где, еще по дороге, заметил очередное белесое возвышение.
Выбравшись на вершину довольно крутого холма, где лежал плоский камень, он остановился и вновь осмотрелся. Пришло время подумать. Его отряд уже находился в предгорьях, почти достигнув самих гор, которые виднелись буквально в нескольких километрах. Что там, за горами, неизвестно. Взглянув в сторону пройденной болотистой равнины, он немного успокоился. Солнце освещало ее сейчас под таким углом, что любое движение было заметно. Если бы ее пересекал крупный военный отряд, то Федор его непременно бы увидел. Однако погони не было.
— Это хорошо, — невольно выдохнул Чайка, почесав бороду, и заговорив сам с собою. — От быстрой смерти ушли. Только вот что теперь делать? Если к побережью возвращаться, то какой дорогой? Эх, если бы эти сапотеки могли нам путь тайный к морю показать, вот это был бы  вариант. Да только как им объяснить, куда нам надо. Пока уходим, как я погляжу, все дальше от него.
Неожиданно позади него раздался треск — кто-то наступил на ветку метрах в десяти. Федор мгновенно вытащил из ножен за спиной фалькату и развернулся в направлении звука. Передвигался он все время в панцире, хоть и потрепанном, но еще сохранившем былую прочность.
— А ну, выходи! — приказал он, спрыгивая вниз с камня, чтобы слиться с землей. — Кто там пожаловал?
На его голос из леса неслышно вышла невысокая фигура в набедренной повязке, и Чайка решил, что этот человек нарочно привлек его внимание, чтобы дать себя обнаружить.
— А, это ты, — узнал он второго индейца, немного опуская фалькату, — чего бродишь впотьмах?
И добавил, словно продолжая свои размышления:
— Ты путь отсюда к морю знаешь короткий?
Индеец остановился, словно задумавшись.
— Нам к морю надо, — пояснил ему Федор, как будто индеец его прекрасно понимал, и махнул рукой в сторону заката, — вот туда куда-то.
Сапотек помолчал еще немного и, затем вдруг сам поднял руку, указав в сторону гор, что находились у них за спиной.
— Оа-хака!
— Ах, вот оно что, — кивнул Федор, — там твоя земля. За горами. Понятно. И ты рад, ясное дело, что мы туда идем.
Индеец кивнул, словно все так и было.
— А если мы завтра утром повернем обратно, что делать будешь? — уточнил Федор, ничуть не беспокоясь насчет перевода. — С нами пойдешь или сбежишь? Ясное дело, сбежишь. Зачем тебе к морю.
И не дожидаясь ответ, добавил:
— Ладно, пошли в лагерь. Утро вечера мудренее.
Индеец еще что-то попытался сказать ему, показывая на ночной лес, обступивший место их стоянки, но Федор больше не был расположен к разговорам. Усталость брала свое.
— Идем, идем, — повторил он, — есть пора.
Когда они вернулись, на поляне уже горел приличный костер, — карфагеняне научились высекать огонь подручными средствами. Костер был спрятан в ложбине так, чтобы его не было видно. Мало ли кто тут по ночам бродит. Да и сигналить о своем местоположении возможным преследователям в низине Федор считал верхом глупости. Однако сейчас без огня было никак. И он разрешил соорудить костер, спрятав его как подобает.
Запах жареного мяса разносился по всей поляне. Ужин получился питательным — мясо с кукурузой. И хотя мяса было не так уж много почти на десяток пустых желудков, финикийцы поедали мясистые лапки неизвестного грызуна и ребра лесной свиньи с огромным удовольствием. Аж за ушами трещало.
— Это тебе не лапы ящериц и худосочная змейка, — нахваливал ужин Леха, вспоминая более чем скромный завтрак, — теперь есть чем желудок набить.
— Утром ты и ящериц нахваливал, — напомнил ему Федор, откусывая зубами от сочного куска мяса, казавшегося на вкус сладковатым.
— Так то когда было, — отмахнулся Леха, отправляя в рот очередную порцию.
— Вот еще бы вина, — добавил мечтательно Цорбал.
— На корабле его было много, — неожиданно вспомнил Пирг, обсасывая косточку.
Услышав это замечание, Леха вопросительно посмотрел на командира. Но тот лишь проговорил вполголоса:
— Утром решать будем, на свежую голову. А сейчас всем есть и спать. Отдохнуть надо. И без вина весело.
Когда плотный, хотя и не слишком обильный ужин, показавшийся беглецам настоящим пиршеством, закончился, Федор еще раз приказал всем спать. Огонь решил не поддерживать, крупных хищников по дороге сюда им не встречалось, да и тепло было в здешних широтах. Несмотря на то что оба сапотека пытались привлечь его внимание какими-то разговорами, Чайка ограничился простой охраной из двух дозорных, которые должны были сменять друг друга через равные промежутки.
— Утром поговорим, — объявил он недовольным сапотекам, устраиваясь прямо в панцире и в обнимку с фалькатой под развесистым деревом с толстыми ветками. Неподалеку от того места, где недавно горел костер и жарили мясо.
Краем глаза Федор заметил, как кто-то из воинов выкинул несъедобные объедки и кости в лес, но не придал этому значения. Заснул он довольно быстро и спал до поры до времени хорошо, — дикая усталость сразу дала о себе знать. Однако ближе к рассвету его начали мучить кошмары. Какие-то огненные обезьяны с горящими глазами нападали на него, стремясь откусить пальцы, затем вдруг явился бурый медведь с головой, как у каменного истукана, и попытался порвать его на части. Открыв глаза, Федор некоторое время лежал в холодном поту, прислушиваясь к ночным шорохам и редким крикам птиц. Его не оставляло ощущении, что на него кто-то смотрит. Он уже хотел было встать и проверить охрану, как вдруг заметил прямо над собой на дереве две большие светящиеся точки. Призрачно синие, почти незаметные. Это были глаза. И явно не глаза человека.
Чайка очень медленно, не поворачиваясь, ощупал ножны фалькаты, — оружие было на месте. Федор совершенно не двигался, но при этом он ощутил, что в глубине дерева произошло какое-то шевеление. Крупный зверь, а теперь Чайка не сомневался, то там притаился какой-то хищник, почуял, что Федор проснулся, и приготовился к прыжку.
«Успеть бы», — только и подумал он, выхватывая фалькату и, рывком перевернувшись на спину, выбросил лезвие вверх прямо перед собой. Буквально в ту же секунду на него с дерева обрушилась какая-то тень, и Чайка ощутил на своем лице дыхание огромного зверя, вслед за которым послышался грозный рык, переходящий в истошный вой. Он успел-таки выставить перед собой мощный клинок и ощутил, как тот вспорол шкуру, глубоко проникая в плоть хищника. Несколько секунд Федор молча боролся со зверем, придавившим его плечи двумя когтистыми лапами и пытавшимся откусить ему голову. Но засевшая в груди хищника фальката не давала ему опуститься ниже, и его пасть несколько раз захлопнулась буквально в паре сантиметров от головы военачальника карфагенян.
— Ах ты тварь, — прошипел Федор, пытаясь сбросить с себя дикое животное, но чувствуя, что слабеет с каждой секундой. Сил у этого зверя, несмотря на серьезную рану, было еще много. И он мог одной лапой разорвать Федору незащищенное лицо или шею, но упорно пытался достать его зубами, царапая лишь кожаный нагрудник. Это и спасло Чайку.
Спустя мгновение возле них уже было несколько человек, разбуженных дикими криками. В предрассветной мгле метнулись тени, и ягуар, а это был он, вздрогнул, получив копье в бок, а затем второе. Но из последних сил эта дикая, хоть и ослабевшая кошка наконец-то попыталась вцепиться Федору в шею. Он защищался, но руки его ослабли от постоянного напряжения, сопротивление почти прекратилось. Чайка отчетливо разглядел распахнутую пасть ягуара, метнувшуюся к нему в последнем порыве ярости, но тут во тьме сбоку тускло сверкнул клинок. Ягуар безвольно повис на Федоре, придавив его своей тушей, а через несколько секунд Чайка ощутил, как по его доспехам разливается теплая кровь хищника.
— А ну, помоги! — послышался сквозь туман голос Ларина, и вскоре туша поверженного ягуара была отброшена в сторону.
— Жив, командир? — наклонилось над ним знакомое лицо.
— Вроде бы, — неуверенно пробормотал Федор, отбросив фалькату и ощупывая насквозь пропитанный кровью кожаный нагрудник. Наплечники были сорваны, сшитые вместе части грубой кожи разошлись по швам, повсюду виднелись глубокие борозды от когтей.
С помощью Ларина он встал и с удивлением, словно все это произошло не с ним, воззрился на мертвого ягуара, плававшего в луже собственной крови. Рядом столпились все его воины с оружием в руках. Двое индейцев остановились на почтительном удалении от ягуара, уставившись на Федора. В их взглядах Чайка прочитал смесь восхищения и неописуемого ужаса от непоправимости случившегося.
— Чего смотришь? — обратился Ларин как ни в чем не бывало к одному из них. — Разделывай давай. Будем шкуру снимать.

Глава седьмая
СУДЬБА ЯГУАРА

Однако индейцы отказались даже приблизиться к тому месту, где лежал мертвый ягуар, несмотря на красноречивые жесты Ларина. Наоборот, поняв его намерения, они в ужасе попятились к дальнему краю долины и там опустились на землю, припав к ней, и начали что-то бормотать.
— Оставь их, — приказал Федор, понемногу приходивший в себя, — не видишь, мы убили их божество.
— Так они что теперь, наши грехи замаливают? — уточнил Ларин, переводя вновь взгляд на самого Федора. — Ты бы лучше, командир, наших богов поблагодарил, что уберегли тебя от верной смерти. Кошка-то тебе досталась не из слабых.
— Это верно, — выдохнул Чайка, как-то отстранение разглядывая тушу убитого ягуара, распластанную на земле, и проводя рукой по окровавленным и разорванным в хлам доспехам, — еще немного и силы бы у меня закончились. Так что, брат, я твой должник.
— Да ладно, с кем не бывает, — отмахнулся Леха так, словно речь шла о сущей безделице, — подумаешь, ягуар. Мы и покрупнее хищников видали. Хорошо, что не лев.
— А богов я обязательно отблагодарю, — добавил Федор, вновь брезгливо ощупывая свой дырявый нагрудник. — Попозже, когда помоюсь.
— Предлагаю принести его в жертву, — подбоченившись, заявил Ларин, — ну хотя бы часть мяса, лучшую. Остальное съесть. А шкуру себе возьмешь, на память.
— Невежливо так поступать с местными богами, — на мгновение озадачился Чайка, а потом махнул рукой, — а впрочем, делай, как знаешь.
И отошел к ручью, пока его друг, подозвав нескольких помощников, в первых лучах рассвета разделывал мертвого ягуара прямо на глазах у обескураженных сапотеков. Индейцы не знали, куда им деться от ужаса, но не осмеливались помешать людям, победившим божество.
Федор между тем снял остатки панциря, лишний раз похвалив себя за предусмотрительность, бросил их тут же и с наслаждением облил лицо и грудь водой из ручья, смывая кровь. Струйки холодной воды проделали глубокие бороздки в почти запекшейся крови животного, покрывавшей все его тело, кроме разве что ног. Когда его лицо и торс вновь оказались чистыми, Федор оглядел себя с пристрастием. Однако не обнаружил никаких глубоких ран, которые мог не заметить в первые минуты после нападения местного божества. Лишь несколько длинных царапин на плечах и ребрах, но они были не опасны для жизни. Несмотря на всю свою силу и ловкость, ягуар смог лишь кончиками когтей достать Чайку. Даже лицо, всего в паре сантиметров над которым несколько раз с клацаньем смыкались челюсти хищника, оказалось в порядке. «Похоже, я в рубашке родился, — возблагодарил богов Федор и пошутил, расслабляясь: — Вернее, в панцире. И с фалькатой. А кстати, где она?»
Чайка вернулся к месту разделывания туши ягуара, процесс уже подходил к концу, и обнаружил свою окровавленную фалькату в паре метров от расчлененного ягуара.
— Вот ты, моя родная, — с любовью поднял свое оружие с земли Федор и, вновь вернувшись к ручью, омыл и его в холодной воде, — в который раз мне жизнь спасла.
Закончив разделку туши, Леха вывесил шкуру сушиться на открытом месте, и, еще раз посоветовался с командиром насчет мяса. А получив разрешение, велел раздуть угли и приступить к копчению. Федор, уже почти оклемавшийся от ночного нападения, не видел смысла бросать столько мяса. И не прошло и нескольких часов с момента вторжения ягуара на их стоянку, как финикийцы уже жарили его тело на медленном огне, принеся лучшую часть в жертву, как и полагалось. Опасность была позади, а впереди предстоял большой переход, и нужно было хорошенько подкрепиться.
Однако сапотеки этого не оценили. Индейцы, окончательно потерявшие дар речи, в ужасе взирали на карфагенян, поедавших божество, пестрая шкура которого сушилась на солнце в нескольких метрах. От копченого мяса они отказались.
А отдохнувшие финикийцы не придавали столько значения условностям, расценив поверженного хищника как добычу на охоте. Мясо ягуара, однако, оказалось довольно жестким на вкус. С трудом откусив сочную мякоть от большого куска, с почетом переданного ему лично Лариным, Федор подумал о превратностях судьбы. Ведь всего несколько часов назад этот ягуар забрел на их стоянку и напал на него, чтобы полакомиться его телом. А теперь коптился на вертеле сам. Видимо, эти мысли так отчетливо читались на лице Чайки, что Леха не удержался от замечания.
— Чего загрустил, командир, — толкнул его в бок Леха, сидевший рядом на поваленном дереве, — думаешь о судьбе ягуара? Не бери в голову. Мы же, считай, на войне.
Федор молча кивнул, а Леха продолжил:
— Если бы ты его не достал, он бы сейчас тобой лакомился. И даже жарить бы не стал, съел бы тебя сырым и не поперхнулся. А потом за меня и остальных принялся.
Прожевав кусок, Ларин кивнул в сторону помрачневших индейцев и добавил:
— Уверен, эта тварь даже своих почитателей бы не пощадила.
Немало повидавший на своем веку Федор, одетый теперь лишь в изорванную тунику, при этих словах все же поперхнулся, перестав есть.
— Ладно, хватит болтать об этом. Выжили и ладно. Давай думать лучше, что дальше делать.
— Пора, — согласился Леха, — да только что тут особенно думать. Надо к морю двигать, я так разумею.
— К морю-то к морю, — не стал спорить Федор, — да только как? Обратно через долину не резон, там люди есть. Перед нами горы. Да и направление теперь не ясно, легко сбиться можем с пути и опять в лапы угодить к этим жрецам. Там нам и этого ягуара припомнят.
— Да брось ты каркать, командир, — возмутился Леха, которого воспоминания о жрецах, способных разделывать человеческие тела не хуже животных, ничуть не обрадовали. — А может, вдоль гор пойдем и попробуем эту долину обойти по предгорьям.
— Длинный путь выйдет, — ответил Федор в задумчивости.
— Может и длинный, зато к морю, — продолжал гнуть свое Леха, — а в этих горах, думаешь, нам лучше будет?
— Не уверен, — признался Федор, — хотя там, похоже, живут эти сапотеки.
Он бросил короткий взгляд на мрачных индейцев, молча взиравших на эту кощунственную трапезу.
— Может, замолвят за нас словечко. Мы же их спасли, как ни крути. Вернее, ты спас.
Леха посмотрел на спасенных им индейцев и с сомнением покачал головой.
— Да шут с ними. Пусть идут своей дорогой. А нам нечего там делать.
Обернувшись к другу, добавил:
— Идем к морю, командир. Последний корабль искать.
— А если его там уже давно нет? — предположил Федор, который и сам не хотел слишком удаляться от спасительного побережья, но старался продумать все варианты. — Если все наши уже погибли? Шансов мало, что найдем. Лучше бы отсидеться где-нибудь, разведать. С местными подружиться, да проводников найти.
— Да чего зря время терять, — восстал Леха, — думаю, как раз наоборот все может выйти. Пока будем отсиживаться, если кто и был в живых, то отыщут и добьют. Тут торопиться надо.
— Ну хорошо, — сдался Федор и, окинув взглядом всех своих солдат, напряженно вслушивавшихся в беседу командиров, объявил: — Идем к морю. Но сначала поднимемся еще чуть повыше в предгорья, а затем возьмем правее. Так идти будет проще.
Все финикийцы поддержали это решение. Никто не знал, что ждет их впереди, но местной земли они тоже не знали. И никому не хотелось удаляться от моря, уходя в горы. Тем более что от погони, если она и была, они уже оторвались.
— Тогда в путь, — закончив трапезу, Чайка встал, поправляя ножны фалькаты на боку. Непригодный больше к ношению нагрудник он с сожалением выбросил. Оставшись в рваной тунике и штанах, командир финикийцев выглядел сейчас не слишком грозно.
— Шкуру забери, — напомнил Федор Лехе, — трофей все-таки. Да и ночи в горах холодные.
— Ясное дело, тут не оставлю, — кивнул Ларин и не упустил случая позубоскалить, — только это твой трофей. Как подсохнет, наденешь на себя, сойдешь за божество. А пока дам кому-нибудь из бойцов понести.
Федор невольно ухмыльнулся, а потом вдруг встал и подошел к растянутой между деревьев шкуре. Осмотрел ее, ощупав пальцами несколько ровных отверстий, оставшихся от ударов копья и фалькаты. Посмотрел на голову животного, которую Ларин все же отрезал, отбросив в сторону, чем слегка попортил трофей. И неожиданно произнес:
— Ладно, сам понесу. На вид не слишком тяжелая, хоть и не высохла еще.
И сняв ее с креплений, набросил себе на спину, перевернув мехом вниз.
— По дороге подсохнет, а так незаметней будет.
Ларин приблизился и с наигранным интересом осмотрел друга, который пытался связать у себя на груди лапы животного в один узел, чтобы тяжелая шкура не свалилась во время движения.
— Ну чистый ягуар, — подвел он итог своим наблюдениям.
Покинув стоянку, отряд карфагенян в сопровождении хмурых индейцев вновь устремился вверх по склону и вскоре вышел на вершину небольшого хребта, тянувшегося вдоль всей долины. Именно по нему Федор и намеревался идти в обход. За первым хребтом виднелось еще несколько. Там начинались настоящие горы, хоть и не слишком высокие, поросшие лесом. Путь дальше был возможен только по долинам и через перевалы.
Чтобы взойти на ближний хребет, финикийцам поневоле пришлось покинуть спасительный лес и начать небольшой подъем по узкому оврагу вверх. Другого пути не было. Посовещавшись с Лариным, друзья еще раз порешили пробираться по довольно пологому на вид хребту, а не вдоль края болот, где с большей вероятностью можно было повстречать людей. Даже двигаясь по этому оврагу, его не покидало ощущение, что они не первые люди, избравшие его для передвижения. То и дело ему попадались следы. Этим путем, судя по всему, иногда пользовались. А в середине подъема Федор наткнулся даже на след от костра, окончательно убедивший его в том, что они случайно выбрались на местную дорогу.
— Надо прибавить темп, — сказал он Ларину, с трудом волоча на себе мокрую шкуру, казавшуюся тяжелее с каждым шагом, когда они поднялись еще метров на сто, — не ровен час, появятся местные. Не одни мы ту бродим тайком.
— Может, ты и прав, командир, — отмахнулся хорошо отдохнувший Леха, — да только зря беспокоишься. Сколько идем, полная тишина. Людей здесь отродясь не бывало. Ну разве что пара охотников за рябчиками.
Преодолев овраг до конца, они оказались на вершине, и там Чайка едва не присвистнул от удивления, а балагур Леха вообще потерял дар речи. Им навстречу по широкой тропе поднимался огромный отряд пестро разодетых воинов. Масок у большинства не было, лишь у некоторых, но каждый нес длинный щит, украшенный снизу бахромой из плетеных веревок, и мощное копье. У многих Федор разглядел на поясе уже знакомый каменный меч, способный творить чудеса в умелых руках. Индейцы были невысоки ростом, но их количество впечатляло. Отряд, вернее целая армия, растянулась по всей долине, и ее хвост терялся у следующего горного хребта. От авангарда неизвестной армии беглецов отделяло не больше пары сотен метров.
— Вот те раз, ушли от погони, — нервно рассмеялся Ларин, оглядываясь назад в сторону болот, из которых они только что поднялись.
— Не успеем, — спокойно заметил Федор, изучая амуницию и пристально всматриваясь в бодро перепрыгивавших с камня на камень передовых бойцов отряда, — нас уже наверняка заметили. Интересно, кто это? Что-то они не похожи на тех индейцев из золотого города, от которых мы сбежали.
— Да, кто их разберет, — выругался Леха, нервно сжимая рукоять фалькаты, — по мне эти местные индейцы все на одно лицо.
Он подтолкнул недвижимо стоявшего командира в плечо и прохрипел, отчего-то переходя на шепот:
— Может, все-таки деру, пока еще не поздно.
Но в этот момент поднявшиеся на хребет последними индейцы из племени сапотеков издали радостный клич и бросились вниз, размахивая руками. Быстро приближавшиеся к вершине солдаты передового отряда, которых от карфагенян отделяло уже не больше сотни метров, на мгновение остановились, приподняв копья и щиты. Но, увидев лишь двоих индейцев, продолжили подниматься.
— Вот тебе и ответ, — спокойно заметил Федор, когда их провожатые добежали до солдат с копьями и затараторили, размахивая руками и пытаясь что-то сбивчиво им объяснить, — это их родня, сапотеки.
— Думаешь, они нас не убьют? — с сомнением пробормотал Леха.
— Не знаю, — спокойно пожал плечами Федор, — все будет зависеть от того, что расскажут им наши спасенные друзья.
— По мне лучше бежать, пока не поздно, — напомнил Леха, пытаясь убедить командира, который, судя по всему, решил сдаться.
— Уже давно поздно, — ответил Федор, — посмотри направо, потом налево. Нас уже отрезали.
Леха в ярости метнул взгляд в указанном направлении и действительно увидел еще один отряд сапотеков, взобравшийся на хребет примерно в трехстах метрах, и второй, поднявшийся туда же левее метров на двести. Путь вдоль хребта был перекрыт в обоих направлениях.
— Назад еще успеем, — не сдавался Леха.
— Назад нам не надо, — ответил Федор, — обратим тыл, и нас все равно догонят. Я не хочу получить каменное копье в спину. Уж лучше в грудь.
— Ты прав, — нехотя согласился Леха, выхватывая фалькату, — лучше умереть в бою. Это славная смерть для воина.
— Погоди умирать, — схватил его с силой за руку Федор, — может, еще договоримся с этими ребятами. Шанс слабый, но есть. Они ведь враги наших врагов.
— Тогда что они здесь делают? — уточнил Леха, нахмурившись. — Эти наши друзья-миротворцы. С оружием, да еще в таком количестве. Или мы уже на земле другого государства?
— А вот это правильный вопрос, — кивнул Федор и заметил, что продвижение головного отряда замедлилось, из-за того что спасенные индейцы что-то оживленно втолковывали их командиру. — Но ответа ждать недолго. Потерпи. Погибнуть всегда успеем.
— Уговорил, — нехотя вернул вытащенную наполовину фалькату обратно в ножны Ларин, — подожду чуток.
Федор взглядом приказал и остальным бойцам финикийцев не обнажать оружия, а лишь сгрудиться вокруг него. И молча стал ждать, рассматривая командира передового отряда, слушавшего сбивчивые речи освобожденных индейцев. Тот стоял буквально в сотне метров и спокойно взирал на горстку финикийцев, которую уже обложили со всех сторон его солдаты, но приказа атаковать пока не отдал. Бойцы двух фланговых отрядов приблизились к карфагенянам на расстояние броска копья, сомкнулись у них за спиной и остановились, выстроившись для атаки. Путь назад был теперь тоже отрезан, но Чайка и раньше не верил, что им удастся уйти. Гораздо больше сейчас он надеялся на помощь богов, а потому удержал своих людей от решительных действий.
Впрочем, ожидание действительно не затянулось. Командир передового отряда, на голове которого виднелся помпезный плоский шлем в виде головы орла, украшенный яркими перьями, а в ушах какие-то серьги, услышав очередную порцию откровений от бывших пленников, вдруг взмахнул рукой. Солдаты его отряда, за спиной которых виднелась поднимавшаяся из долины армия, вновь начали движение и, поджав снизу финикийцев, почти замкнули окружение.
— И что теперь? — пробормотал Леха, которого так и подмывало вытащить фалькату из ножен.
— Мирные переговоры, — ответил ему почти не открывая рта Федор, — надеюсь.
Военачальник сапотеков, пройдя сквозь строй расступившихся воинов в сопровождении двух знакомых Чайке индейцев, приблизился к нему и остановился на расстоянии десяти шагов. Встреча состоялась в небольшой безлесной ложбине, окруженной со всех сторон скальными выступами. Облеченный властью сапотек откровенно рассматривал одетых в странную одежду, на его взгляд, людей, имевших при себе оружие еще более странного вида. Впрочем, сам он, по мнению Федора, тоже выглядел весьма экзотично. Весь в каких-то разноцветных веревках и перьях, свисавших отовсюду, — с рукавов, со щита, с боевого топора, по краю пестрой одежды. Чего стоил один шлем в виде головы орла с огромным, нависавшим надо лбом изогнутым клювом и нащечниками со вставленными драгоценными камнями, не считая ряда длинных перьев, довершавших все это великолепие. Ну и конечно, боевая раскраска на теле и лице, делавшая его похожим на коммандос из американских боевиков, только гораздо более колоритным.
— Натуральный павлин, — вполголоса озвучил общие наблюдения Леха.
В ответ командир сапотеков удостоил Ларина коротким взглядом, полюбовавшись его кожаным нагрудником, — единственным из сохранившихся в отряде беглецов доспехом, — и шагнул к скромнее одетому Федору, словно угадав, кто из них главный. «Наверное, пленники нашептали, — подумал Федор, — может, подарить ему Лехин нагрудник для начала разговора?» Однако, немного поколебавшись, передумал. Ларин вряд ли отдаст его добровольно, да и неловко было так поступать с другом. Но что-то надо было делать. Причем срочно. Это затянувшееся молчание под взглядами нескольких десятков вооруженных до зубов индейцев и присутствие чуть пониже в долине целой армии таких же аборигенов действовало на него удручающе. Решив сделать жест доброй воли, командир посланцев далекого Карфагена осторожно шагнул вперед и, вскинув руку, проговорил по-финикийски:
— Я, Федор Чайка, и мои воины приветствуют тебя, храбрый вождь!
Командир передового отряда сапотеков едва заметно напрягся, но в целом выслушал воззвание Федора весьма благосклонно. И тут случилось неожиданное. Завязанная на груди шкура ягуара, вывернутая наизнанку, вдруг развязалась и упала к его ногам, засверкав яркими пятнами. Едва взглянув на нее, сапотек пришел в ярость. Он отскочил назад, дико взвизгнув, выхватил деревянный меч и махнул рукой в сторону карфагенян. Все его бойцы, выставив копья, тотчас бросились в атаку.
— Мирный план не прошел, — констатировал Леха, с каким-то мрачным наслаждением выхватывая фалькату из ножен, — придется помирать, командир, извини.
И отбил брошенное в него копье.
— Значит, судьба, — кивнул Федор, также молниеносно выхватив оружие, — не знал я, что они тоже любители ягуаров. Как-то не подумал, что для этих «друзей» мы будем выглядеть как безбожники.
— Да ладно, — сплюнул Леха, отбивая еще одно копье, на этот раз направленное сильной рукой ему в грудь одним из сапотеков, и затем нанося ответный удар, от которого щит нападавшего разлетелся вдребезги, — с кем не бывает. Не бери в голову. После договорим, если выйдет.
Федор, методично отбивая удар за ударом, лихорадочно искал выход из положения, в которое сам отчасти завел своих людей. «Прав был Леха, — мысленно бичевал себя командир карфагенян, нанося ответные удары наседавшим сапотекам, — бежать надо было, может, и спаслись бы. Дипломат хренов».
Драка шла уже не на жизнь, а на смерть. Попавшие в окружение финикийцы, несмотря на то что не имели щитов, умудрялись отражать волну за волной и не умирать мгновенно. Сапотеки наседали со всех сторон. Финикийцы крутились как ужаленные, отбивая и нанося разящие удары, от которых полегло уже не меньше двух десятков индейцев. С их же стороны погибло пока всего двое: один боец умер от брошенного издалека копья, а второй от какой-то короткой стрелы, впившейся ему в шею. Чайке показалось, то это был не лук — луков он у нападавших не заметил, — а скорее духовая трубка. В общем, посланцы Карфагена желали умереть героями, подороже продав свои жизни, как и подобает солдатам.
Пока руки его были заняты битвой, мозг Чайки искал спасительное решение. Однако решение все не приходило и, оказавшись в пылу схватки рядом с помпезным вождем сапотеков, Чайка решил отомстить за провал дипломатической миссии. Обезоружив и заколов ближнего к нему индейца резким выпадом в грудь, Федор оказался один на один с человеком в шлеме орла.
— Ну, вот и я, — вновь представился Федор, ухмыляясь и поигрывая фалькатой, — продолжим переговоры?
Но едва успел поднять над головой лезвие клинка, чтобы не дать боевому топору индейского военачальника опуститься ему на голову, топор сапотека со звоном отскочил от фалькаты, а Чайка ушел в сторону и нанес мощный удар снизу в корпус своего противника. Тот прикрылся щитом, и щит едва не развалился от такого удара, но все же выдержал, хотя и потерял все украшения. В ярости Федор нанес удар противнику в голову, срубив несколько перьев, а затем еще и еще прямо по выставленному щиту. Командир сапотеков был вынужден отступить, хотя по его лицу Чайка видел, каким позором для него это было.
— Куда же ты, — насмехался Федор, бросив быстрый взгляд вокруг, — мы еще не договорили. Или у вас все такие трусы?
Военачальник сапотеков не знал, что говорит ему чужеземец, но нетрудно было понять, что над ним насмехаются. Развивая успех, Федор прыгнул вперед и последним ударом раскроил щит пополам. Сапотек отшатнулся, запнулся о камень и упал, выронив боевой топор. Чайка же, не теряя времени, бросился на него коршуном и точным ударом сбил с его головы шлем, а затем приставил свой клинок к его горлу — обезоруженный сапотек замер. На кончике фалькаты показалась капля крови, но Федор почему-то медлил. Он пристально посмотрел в лицо побежденного сапотека, поймав его затравленный взгляд, и почему-то решил оставить ему жизнь. Какое-то предчувствие шевельнулось у него в душе.
И Федор, уже готовый умертвить этого помпезного индейца, неожиданно шагнул назад, опустив клинок.
— Извини, брат, — пробормотал он, — с ягуаром мы погорячились.
Увидевший это Ларин едва не издал вопль отчаяния. Его взгляд откровенно говорил, что друг сошел с ума, оставив жизнь своему поединщику. Однако то, что последовало за этим поступком, самого Федора почему-то не удивило. Едва сглотнув слюну, вождь сапотеков бросил гневный взгляд на Чайку, а потом издал какой-то гортанный крик, и драка мгновенно прекратилась. Все индейские воины отступили назад, образовав кольцо вокруг оставшихся в живых карфагенян, среди которых были Федор, Леха, Цорбал и еще несколько бойцов.
— Ты что творишь, командир? — не удержался от вопроса Леха, шагнув к нему. — Думаешь, он тебя простил бы?
Но его вопрос остался без ответа. Ларин напряженно ждал, буравя взглядом военачальника сапотеков. Поверженный индеец между тем встал, подняв свой боевой топор, и, обернувшись, что-то коротко приказал своим людям. В глубине индейских порядков начались передвижения, не ускользнувшие от Ларина.
— Ну все, сейчас просто копьями закидают, — решил Леха, не спуская глаз с размалеванных воинов, — зря ты его отпустил, брат.
И, словно в подтверждение его слов из глубины тотчас вылетело что-то бесформенное. Не успел Федор и глазом моргнуть, как его друг уже валялся на земле, опутанный по рукам и ногам какими-то веревками. Затем такое же лассо стегануло его самого, мгновенно спеленав. Рухнув на камни и больно приложившись о них головой, Чайка ускользающим сознанием поймал себя на мысли, что теперь их не убьют. Во всяком случае, не сразу. А это уже шанс.

Глава восьмая
СНОВА В ПЛЕНУ

Уже второй раз с того момента, как его нога ступила на этот неизведанный континент, Федор ощутил себя в роли дичи, попавшей в капкан по собственной глупости. Его, словно запутавшегося в сетях кабана, проволокли метров двадцать по каменистой земле и, лишь когда он уже мысленно распрощался с остатками кожи на плечах и спине, подняли безо всякого уважения и, прикрепив к наконечникам копий, понесли в неизвестном направлении. Ушиб головы давал о себе знать. Болтаясь в полуобморочном состоянии в полуметре от земли, Чайка, спеленутый, словно мумия Тутанхамона, от отчаяния даже попытался потерять сознание. Но то ли удар о камни был не слишком сильным, то ли он сам был так зол на себя, что не чувствовал боли, но пока его волокли до назначенного места, Федор сознания так и не потерял.
Даже наоборот, несмотря на свое положение, в котором ему было почти невозможно пошевелить ни рукой ни ногой, Чайка все-таки пытался одной рукой дотянуться до веревки, прижимавшей другую к телу, и расслабить ее. Жажда жизни еще была сильна в нем. Однако ничего не получилось. После трех бесплодных попыток он решил пока смириться с судьбой и экономить силы. Ждать окончания этого вынужденного путешествия, чем бы оно ни закончилось. Слишком далеко их не могли унести, в этом Чайка отчего-то был уверен.
И он оказался прав. Вскоре конвой остановился, и его опустили на землю. Федор с наслаждением вдохнул, обрадовавшись тому, что его больше не трясет, и быстро осмотрелся. Он успел заметить, что лежит на дне долины, по краям которой поднимаются довольно высокие, поросшие лесом горы. Больше ничего рассмотреть не смог из-за частокола тел, сгрудившихся вокруг него суровых и молчаливых индейцев. Однако радость была преждевременной. Гортанный окрик одного из военачальников разорвал тишину, и несколько пар мускулистых рук вновь подхватили его, поволокли по земле куда-то в сторону. «Ну вот, опять, — раздосадованно подумал Федор, — скорей бы кончили таскать по камням, и прибили бы уже, что ли».
На этот раз его мечта исполнилась быстро. Протащив еще метров десять, конвоиры внезапно остановились и расступились, давая дорогу двум размалеванным крепкосбитым индейцам в красных набедренных повязках. В руках у них Чайка рассмотрел нечто похожее на молотки. «Так, еще не хватало, чтобы меня распяли, — промелькнула в мозгу беспомощного Федора дикая мысль, — от этих друзей всего можно ожидать. И зачем я только убил этого чертова ягуара. Может, и договорились бы».
Индейцы с молотками на удивление легко приподняли Федора, словно он был невесом, и, поставив вертикально, прислонили к какому-то столбу. Чайка спиной ощутил тепло, поняв, что это был деревянный столб, нагретый за день солнцем. Затем его палачи, не обращая внимания на жертву, вбили пару кольев где-то в верхней части столба и, наконец, принялись за Федора. «Ну вот и смерть моя пришла, — решил Чайка, — хотя, судя по приготовлениям, они решили напоследок поиздеваться. Наверное, у них в ходу ритуальные пытки».
Когда его с помощью ножей, очень похожих формой на те, которыми вырезают сердца, ненадолго освободили от пут, в сознании вновь слабо шевельнулась мысль о побеге. Но суставы и мышцы были настолько занемевшими, что Чайка смирился со своей судьбой. В таком состоянии он и удар-то толком нанести не сможет, не то что разбросать всю охрану. Будь что будет. Деловито работавшие индейцы тем временем вновь связали ему руки прочными веревками и, чуть приподняв, подвесили за запястья на каком-то крюке, а потом завели онемевшие ноги назад за столб и связали их там так же прочно. «Теперь хоть сердце вынимай, — как-то отрешенно подумал вконец обессиленный Федор, повиснув на руках, — хоть отрезай самое дорогое. Одна надежда, что в жрецов-кастратов здесь превращают не всех».
Но индейцы, быстро исполнив подготовительные действия, пока не спешили переводить его в благородное жреческое сословие с помощью болезненного, но необходимого обряда. Подвесив и прикрепив к столбу, они мгновенно позабыли про Федора и переключились на другого пленника, чуть отступив в сторону. Чайка, впервые предоставленный сам себе, смог чуть повернуть голову и узнал в соседнем пленнике своего друга Леху, который также безвольно валялся на земле, пока ему готовили столб. Правда, в отличие от Федора, когда руки у него казались свободными, Леха попытался-таки вырваться, но, получив удар деревянным молотком по голове, быстро обмяк. Индейцы-палачи, как прозвал их Федор, свое дело знали. Не прошло и минуты, как Ларин болтался на соседнем столбе в полуметре над землей, подвешенный за руки, а индейцы переключились на следующего пленного.
Со своего места Федор заметил несколько тел, разбросанных на каменистой земле, и ряд столбов, тянувшихся вдоль скал. По всему было видно, что их приволокли на какое-то специально оборудованное для пыток или казней место. Больно уж все отлажено было в этом процессе. Хотя Федор и не мог понять, как оказалось такое место на пути у армии сапотеков и чья это была ритуальная поляна: их или еще ольмеков. Он вообще с трудом понимал, на чьей территории находился последние дни. Впрочем, в их судьбе от этого сейчас мало что зависело.
«Ладно, — мрачно решил Федор, поглядывая исподлобья на своих мучителей, выстроившихся чуть поодаль с копьями и щитами, — подождем, чем дело закончится».
Однако долгое время ничего больше не происходило. Завершив приготовления с пленниками, которые вскоре все оказались подвешенными на столбах, сапотеки в красных набедренных повязках удалились. Казнить карфагенян немедленно почему-то не стали. И Чайка, уже испытывавший боль в плечах от своей неудобной позы, начал озираться по сторонам. Ритуальная поляна была окружена с двух сторон невысоким колючим кустарником, перекрывавшим вид вверх и вниз по долине. Зато прямо перед ними все просматривалось довольно хорошо, несмотря на складки местности. Здесь скопилось множество воинов. Почти по центру долины проходила широкая тропа, и рядом с ней сапотеки решили устроить привал для своей армии. Судя по движению людей и нервным крикам, долетавшим до Федора оттуда, где, по его мнению, собрались военачальники неизвестной армии, этот привал оказался совершенно неожиданным. Казалась бы, столкнувшись с горсткой карфагенян, столь большая армия могла просто уничтожить их и двинуться дальше, не теряя времени, ведь какая-то цель у них была. Не исключено, что именно там, откуда пришли Чайка и его бойцы. Однако, выиграв, хоть и не без потерь, небольшую стычку, сапотеки почему-то остановились. А теперь еще, похоже, собирались держать совет.
«Сколько чести, — мрачно усмехнулся Федор, опуская голову на грудь от усталости, — интересно, что же мы натворили. Неужели все из-за этого ягуара?»
Однако внутренний голос подсказывал ему, что какими бы храбрыми или глупыми воинами не были сейчас финикийцы, волею богов заброшенные в эти дикие земли, дело было не только в них. И, возможно, не только в том, что карфагенян угораздило убить местное божество и нарядиться в его шкуру, совершив святотатство, достойное по местным законам жуткой смерти. В чем конкретно было дело, он не знал, и даже не догадывался. Оставалось только ждать, пока про них вспомнят, наслаждаясь, возможно, последними мгновениями жизни.
Наслаждаться, впрочем, было довольно трудно, — боль в плечах и руках все усиливалась, и суставы вскоре заныли нестерпимо. Рот у Федора не был заткнут кляпом и, хотя в глотке пересохло от жажды, Чайка даже порывался что-то крикнуть Лехе, то и дело взбрыкивавшем на соседнем столбе. Но после того как Ларин громко выругался матом при виде «индейца-палача» в красной набедренной повязке, проходившего мимо в трех шагах, и тут же обмяк, снова получив на глазах Чайки деревянным молотком по голове, Федор передумал испытывать судьбу. Шлемов на них обоих давно не было, а голова у Чайки и без того была ушиблена.
Провисев так примерно час на солнцепеке, Федор все же сломался и потерял сознание от жары и боли. А когда очнулся, вынырнув из кошмарного марева, словно кит с глубины в двадцать километров, и жадно вдохнул теплый воздух, то заметил, что багровый солнечный диск уже почти опустился за горы. Еще немного и наступит короткий вечер, а потом мгновенная ночь. Длинные тени от окрестных вершин уже поползли вдоль тропы. В долине стало заметно прохладнее, но это пока не принесло долгожданного облегчения измученному телу Чайки.
Слегка приподняв голову, он масляным взором посмотрел сквозь неподвижных охранников со своими красными щитами вперед. Туда, где находились порядки армии сапотеков, воины которой заполонили всю видимую часть долины, с удовольствием предаваясь неожиданному отдыху. Со своего места Федор не мог определить, где проходил совет старейшин и закончился ли он. В любом случае их пока никто не казнил, значит, дело еще не решено. Такая неторопливость у скорых на расправу местных жителей, насколько он их успел узнать, озадачивала Федора.
«Похоже, про нас забыли, — попытался он шевельнуться, встряхнув вялое от жары сознание, и взять под контроль свои мысли, — интересно, что там надумали местные вожди насчет нашей судьбы. Сегодня прикончат или оставят до утра помучиться? Что-то мне уже надоело ждать».
Изможденное тело отозвалось такой резкой болью, что Федор опять поплыл, потеряв сознание. Очнулся он от того, что кто-то острой палкой ткнул в его грудь, а потом в щеку. Чайка дернулся и открыл глаза, пытаясь понять, что происходит. Получилось с трудом.
Вокруг было уже темно. Костер, горевший метрах в десяти, давал яркое пятно света, отчего все вокруг выглядело еще более мрачным. Прямо напротив Федора стояла группа людей в странных одеждах из ткани, перьев и веревок, отбрасывая причудливые тени. Судя по всему это были не воины, так как оружия у них не было, если не считать короткого посоха в руках ближней к Чайке фигуры индейца. Хотя, приглядевшись, Федор заметил в заднем ряду три тускло блестевших шлема, очень похожих на головной убор военачальника, которому он подарил жизнь. О чем сейчас немного жалел.
Ближе всего к нему находилось несколько старейшин, как он решил, и два спасенных из плена сапотека. Они молча стояли, обратившись в соляные столбы, и, судя по выражениям лиц, полные благоговейного ужаса, пока ближний к Чайке старейшина внимательно рассматривал тело пленника, лицо, руки, ноги, волосы и остатки одежды, превратившейся в лохмотья, проводя по ним краем своего короткого посоха. Посох, обвешанный веревочными украшениями и какими-то амулетами, неприятно царапал кожу. Федор еле сдерживался, чтобы не выругаться, исподлобья поглядывая на местного вождя. Тот был невысок ростом, суховат, плечи его укрывала короткая накидка, а черные волосы частью были собраны на голове в виде пучка, перевязанного узкой темной лентой, остальные спадали на плечи. Лоб и щеки были покрыты какими-то рисунками, едва различимыми при таком освещении. «Интересно, — проползла вялая мысль где-то в глубине измученного сознания Чайки, — что там наговорили этим старейшинам наши спасенные сапотеки?»
Вождь заметил, что пленник очнулся, но невозмутимо продолжал свое дело. И хотя иссушенное солнцем и ветрами за долгие годы жизни лицо старого индейца было почти бесстрастным, Федор уловил в глубоко упрятанных за морщинистыми веками глазах искорку любопытства. Старейшина явно видел таких людей на этой земле впервые.
— Чего уставился? — дернулся сильнее обычного Федор, не выдержав такой беспардонной церемонии знакомства. — Хватит тыкать в меня своей палкой. Дайте лучше воды попить, уроды раскрашенные.
За мгновение до этого посох скользнул по щеке, оцарапав ухо, и Чайка потерял остатки терпения. Ему вдруг стало все равно, удастся ли договориться со старейшинами, и вообще наплевать на то, что с ним сделают. Сейчас с ним обращались как с вещью, не имевшей ни имени, ни души, ни достоинства. Рассматривали, как экспонат в музее или, скорее, как раба на невольничьем рынке. Рабство. Такая перспектива, даже в случае сохранения жизни, Чайку не очень радовала. Смириться с ней он не мог. Лучше смерть.
Старый индеец невольно опустил посох и отступил на полшага, нахмурившись, — волна ненависти, исходившая от пленника, словно оттолкнула его. Но, опустив посох, сапотек не переставал изучать Федора своими узкими проницательными глазами. Остальные вожди молча взирали на происходящее, не вмешиваясь, видимо, это был главный из них. Все военачальники также не спешили выйти вперед, держась позади и чуть сбоку «верховного» старейшины. А тот, благодаря ругани Федора, закончив свои наблюдения раньше времени, прицепил посох к поясу и вдруг выхватил короткое лезвие, блеснувшее в отблесках пламени. А затем решительно шагнул к Федору с ножом в руках.
— Попил водички, — выдохнул Чайка, приготовившись ощутить холодную сталь в своем сердце. Но, собрав последние силы, зажмуриваться не стал, продолжая смотреть на индейца.
— Давай бей, гнида, — пробормотал Федор.
Но рука с ножом вдруг взметнулась вверх, проскочив мимо сердца, и ловким ударом рассекла веревки, спутавшие его руки. Потеряв опору, изможденное тело безвольным мешком рухнуло вниз, под ноги вождю, где Федор приложился о твердую каменистую землю, невольно испустив крик. Однако ноги его продолжали висеть в полуметре над землей. Старый индеец медленно обошел столб и рассек путы на ногах.
Чайка, не понимая, что происходит, осторожно перекатился на бок. Рядом с ним тотчас возникли два военачальника в звериных шлемах, сжимая в руках каменные мечи, и он почел за благо не шевелиться.
Старейшина, словно потеряв к нему интерес, отдал какую-то короткую команду остальным, едва разжав зубы и махнув рукой в темноту. Как показалось Чайке, это указание касалось остальных пленников. «Что они там еще задумали?» — отстраненно думал Федор, ощущая боль и ломоту в затекшем теле, но даже не пытаясь больше пошевелиться. Верховные сапотеки с мечами в руках своим видом недвусмысленно показывали, что лучше сейчас лежать смирно. Да Федор пока иначе и не мог, тело не слушалось.
Тем временем главный старейшина исчез из поля зрения Чайки, растворившись во тьме, а на его месте возникла дюжина сапотеков с копьями и немедленно занялась пленниками. Тех двоих в красных набедренных повязках он больше не видел. Изможденные за день тела снимали со столбов и стаскивали в кучу, словно бревна. Но радоваться свободе было пока рано. Как заметил Федор, едва пленников освобождали от одних пут, как тут же пеленали по новой. Руки и ноги, так что человек не имел возможности ни встать, ни подвигать руками, связанными за спиной.
Когда сапотеки закончили со всеми пленными финикийцами, стащив их в одно место и свалив в кучу едва ли не друг на друга, пришел черед Федора вновь расстаться со своей временной свободой. Два крепких индейца спеленали ему ноги, а потом, заломив руки назад, крепко связали запястья. Закончив с этим, они подхватили начальника карфагенян и отволокли к остальным, бросив на лежавшего крайним пленника.
— Полегче, твою мать! — выругался тот по-русски, когда тело Чайки рухнуло ему на бок. — Не шпалы грузите.
— Здорово, Леха, — обрадовался Федор, произнося слова вполголоса, — вот и свиделись.
— Привет, командир, — уже тихо, чтобы не злить охрану, окружившую их плотным кольцом метрах в пяти от сваленных тел, произнес Ларин, — как сам?
— Порядок, — ответил Федор, чуть отползая от друга.
— Не знаешь, чего от нас хотят эти краснокожие в перьях? — вопросил Леха.
— Пока не знаю, — осторожно проговорил Чайка, глядя в бездонное небо, на котором начали загораться звезды, — но, судя по тому, как меня изучал местный вождь, эту ночь мы еще, может, переживем. Считай, нам дали передышку. Надеюсь, до утра.
— Хорошо, что не убили пока и со столбов сняли, — согласился Леха, обрадовавшийся случаю поговорить, так как его за это еще никто не бил по голове, — нам бы немного отдохнуть, а там придумаем как вырваться отсюда. Веревки крепкие, но что-нибудь сообразить можно.
— Это верно, — не стал спорить Федор, — главное — отдохнуть. Чует мое сердце, что завтра на рассвете мы узнаем свою судьбу.
— На рассвете? — с надеждой уточнил Леха таким тоном, словно Федор был провидцем и гарантировал ему отсрочку смертного приговора, а также целую ночь спокойной жизни. — Это хорошо. Лежать лучше, чем на столбе висеть. Хоть выспимся.
Федор не стал его лишать надежды, тем более что пока все так и выглядело. Их связали и бросили в кучу, оставив в покое. Все старейшины и военачальники после ночного осмотра пленников удалились, оставив, конечно, охрану. Однако никто пока не казнил карфагенян, хотя давно могли. Даже говорить не запрещали.
«Прав Леха, — подумал Федор, устраиваясь поудобнее на острых камнях, насколько позволяло связанное тело, — надо постараться отдохнуть, пока опять куда-нибудь не подвесили. А лучше поспать».
Странная штука война. Когда у тебя нет выбора и лишнего времени, какой бы опасной ни казалась обстановка, человек может расслабиться даже посреди ада кромешного. Вот и Чайка, решив не терять драгоценного времени, едва принял удобное положение, заснул мертвецким сном, несмотря на всю армию сапотеков, ничуть не переживая, что его могут зарезать во сне.
Ночью было холодно, а у карфагенян не было никаких накидок, а тем более палаток, чтобы укрыться. Отчего все пленники постепенно придвинулись друг к другу, прижавшись спинами и согревая товарищей телами. Так они как-то смогли дотянуть до утра и даже поспать, хотя на рассвете у всех зуб на зуб не попадал от промозглого холода.
С первыми лучами солнца, вновь поднявшегося из-за горного хребта, наступил новый день. А вскоре появилась хоть какая-то ясность в судьбе пленников. Хотя нельзя сказать, что она обрадовала карфагенян.
Когда солнце добралось своими лучами до лежавших плотной кучей пленных финикийцев и стало пригревать, возвращая их к жизни, рядом с ними возник человек в шлеме орла. Тот самый, которому Федор великодушно оставил жизнь. За ним виднелись спасенные Лариным сапотеки, на лицах которых сквозило странное выражение: смесь гордости и виноватости.
Военачальник, блестя на солнце золотым шлемом, остановился напротив Федора и что-то приказал следовавшим за ним солдатам.
— Чего им надо? — удивился Леха, слегка прищурившись на солнце.
— Сейчас узнаем, — расплывчато ответил Федор, который и сам не догадывался.
Оружие у них давно отобрали. Чайка много бы дал, чтобы узнать о том, где сейчас его любимая фальката. К счастью, хоть сандалии пока были на нем, а с ними и тонкое лезвие ножа, спрятанное в подошве. Приблизившись, индейцы прошли мимо Федора и становились напротив Лехи.
— А мне везет, — обреченно пробормотал Ларин, и добавил, посмотрев на склонившихся над ним индейцев: — И что вам надо?
Те молча перевернули его на живот, разрезали путы на руках и, несмотря на сопротивление Лехи, освободили от нагрудника, передав его военачальнику сапотеков. Индеец, бегло осмотрев трофей, отдал его кому-то из подоспевших охранников.
— Что, решили доспехи моей кровью не марать? — не выдержал Леха, оставшийся в исподнем, и прохрипел с ненавистью: — Уроды.
Но ему в горло тотчас уткнулось каменное копье, и он вынужден был замолчать. На этом экзекуция не закончилась. Откуда-то еще несколько сапотекских воинов приволокли длинное и суковатое бревно. Лишив Ларина последнего защитного вооружения, сапотеки вытянули его руки вверх и привязали к бревну так, что оно лежало у Лехи на плече, а руки, связанные на запястьях, уже на нем.
— Вы что удумали? — не мог сообразить Леха.
Федор тоже не сразу понял. Но когда его вслед за другом, сначала развязав руки, а потом снова связав их над бревном, обратили носом в затылок другу на расстоянии пары метров от него, Чайка стал догадываться о замыслах своих поработителей. А когда всех остальных финикийцев, бежавших из «золотого города», привязали к тонкому бревну друг за другом, все стало очевидно.
Закончив свою работу, сапотеки жестами приказали пленникам подняться на ноги. А когда те не проявили должной сообразительности, подхватили бревно, рванув его вверх и одновременно щедро раздавая пинки пленникам. Едва финикийцы приняли вертикальное положение, как Ларин, не сдержавшись, пнул в ответ одного из индейцев, да так, что тот рухнул на камни, согнувшись пополам. За это его тут же наказали два других сапотека, врезав хорошенько по ребрам. От боли Леха согнулся и упал на колени, а за ним рухнули и все остальные изможденные путники. Ночь, проведенная на камнях, а не на столбе, конечно, дала им возможность немного прийти в себя, но они были еще далеки от своей прежней формы.
— Потерпи, брат, — попросил его Федор, когда они, понукаемые конвоирами с длинными копьями, вновь встали на ноги, — с таким ярмом мы далеко не убежим. Нас, похоже, решили по этапу отправить. А как приведут на место, бревно снимут, там и посмотрим, как вывернуться.
— Ну да, — нехотя согласился Леха, — если по дороге не загнемся. Я лес таскать не нанимался.
Но драться больше не стал. Лишь сплюнул под ноги ближайшему сапотеку.
— А вы, гниды, что уставились? — вдруг опять рявкнул Леха, заставив конвоира дрогнуть и напрячь руку с копьем.
Федор проследил за взглядом друга и увидел двух спасенных сапотеков, стоявших чуть поодаль и наблюдавших за происходящим. Их, похоже, приняли за своих и оставили на свободе. Не исключено, что за какую-то ценную и своевременную информацию.
— Ну и дурак же я был, — процедил Ларин, тряхнув волосами, и добавил с обидой в голосе, отвернувшись: — Вот и спасай людям жизнь.
Федор между тем внимательно наблюдал за происходящим вокруг. А там было на что посмотреть. С рассветом на ноги поднялись не только они сами, но и вся сапотекская армия, выстраиваясь в походный порядок. Скоро, судя по всему, должен был начаться новый марш-бросок. Местный военачальник в шлеме орла, убедившись, что с пленниками все в порядке, оставил их, растворившись среди своих солдат. Пока они стояли на месте, покачиваясь с непривычки, Чайка заметил небольшую процессию в центре долины, состоявшую из четырех или пяти походных носилок с навесом от солнца, покоившихся на плечах рослых индейцев. Военачальник в блестящем шлеме приблизился к головным носилкам, в которых сидел явно кто-то из вчерашних гостей Чайки. Обмолвившись парой фраз с хозяином этих носилок, он бросил короткий взгляд в сторону пленников, а затем отступил в полупоклоне.
Процессия пришла в движение. Сначала большой отряд сапотеков, вооруженных копьями, человек двести, зашагал вниз по тропе. Следом направились носильщики, бережно вышагивая, чтобы не потревожить покой старейшин. Потом проследовали основные силы. Сколько там было солдат, Федору было не понять, они двигались сразу несколькими колоннами. По самым скромным подсчетам в этой армии могло быть несколько тысяч сапотекских воинов. Однако Федору показалось, что сапотеки ошиблись направлением.
Когда финикийцы повстречали этот ударный отряд на гребне, отделявшим горную страну от болот, сапотеки явно направлялись в сторону «золотого города» или, во всяком случае, к побережью, от которого финикийцы вынуждены были бежать без оглядки. Этой армии было вполне по силам нанести большой урон своим врагам, кем бы те ни были — охранниками «золотого» или какого-то другого города. Чайка не знал, остались ли у них за спиной еще города. В общем, Федору показалось, что эта армия шла с целью напасть и ограбить поселения ольмеков. Однако, даже если его догадки были верны, после встречи с бледнолицыми пришельцами из далеких земель, армия сапотеков почему-то не пошла в сторону «золотого города» на побережье, а развернулась назад. Что там наплели старейшинам чудом избежавшие смерти благодаря благородству Лехи Ларина два беглых сапотека, оставалось неясным. Между тем эта новость, похоже, была настолько важной, что старейшины после недолгих размышлений решились прервать свою военную экспедицию.
Куда они теперь направлялись, Федор, конечно, не знал, но догадывался. Неверное, в страну со странным названием Оа-хака. Путь до нее, если верить спасенным сапотекам, был неблизкий. Их родина должна была находиться где-то за растянувшимися впереди, насколько хватало глаз, горными цепями. Пока что финикийцам оставили жизнь. И это лучшее, что с ними произошло. Пока они живы, всегда оставался шанс на спасение.
— Ладно, поглядим, — пробормотал себе под нос Федор, — что эта за Оа-хака такая. Главное — дотянуть.
Он попытался обернуться назад и хоть взглядом подбодрить немного павших духом солдат. Но успел лишь устало подмигнуть Цорбалу, который находился позади него. В этот момент раздался окрик надсмотрщиков, выстроившихся с обеих сторон от привязанных к бревну пленников с копьями и щитами. Это был сигнал начинать движение. И финикийцы, чувствуя себя самыми настоящими невольниками, нехотя поплелись по каменистой тропе, толкая вверх и вперед суковатое бревно.

Глава девятая
НЕИЗВЕСТНАЯ СТРАНА

Сколько дней длился этот изнурительный переход через горы, Федор не запомнил. Примерно на пятый-третий день он уже начал терять счет этим монотонным и тяжелым дням, в течение которых ждал только одного — наступления ночи. Чтобы можно было рухнуть на камни, сбросив с плеч тяжесть этого ненавистного бревна и вытянуть хоть ненадолго сбитые в кровь ноги в блаженной истоме. Вот и все удовольствия. Хорошо хоть почти все финикийцы еще сохранили свою потрепанную обувь.
Конечно, Федор пытался держать себя в руках и даже запоминать дорогу. Только это было почти невыполнимой задачей. Армия сапотеков красной змеей перетекала из одной долины в другую, то поднимаясь на возвышенности, то снова опускаясь вниз. Когда они преодолели свой первый перевал, отделивший пологие места от гор, тропа неминуемо становилась все уже и уже. Порой конвоиры проводили финикийцев вдоль пропасти, где неверный шаг одного из них мог стоить жизни всем. Но они держались. Более того, на второй день пути, окончательно осознав свое положение, Чайке удалось вернуть если не бодрое расположение духа своим солдатам, то хотя бы опять вдохнуть в них волю к жизни.
— Нам нужно только дотянуть до конца, — увещевал он бойцов на каждом коротком привале, который устраивали им несколько раз в сутки сапотеки, — а там пусть только до обжитых мест доведут и развяжут. Мы обязательно найдем способ выбраться отсюда.
Хотя с каждым новым днем, когда перед ночлегом Федор смотрел вокруг и видел только изломанную линию гор, ощущение, что вернуться назад будет не самой простой задачей, только крепло.
Силы быстро покидали пленников. На привалах, чтобы не умерли от жары, им всего лишь раз в день давали воды, плеская в открытые рты из какого-то бурдюка. А вечером конвоиры в красных набедренных повязках, выполнявшие роль надсмотрщиков, засовывали палкой в рот каждому финикийцу небольшой кусок какого-то вяленого мяса, который приходилось пережевывать без помощи рук, поскольку их не развязывали. Если случайно выронил, то остался без еды до следующего вечера. Пару раз у солдат Чайки такое случалось.
Впрочем, несмотря на это, все пока держались. Их плохо кормили, но не убивали, продолжая тянуть вперед. И Чайка решил, что они неприкосновенны до тех пор, пока не предстанут перед лицом каких-то новых вождей. Однако он ошибся. Утром одного из бесконечных дней карфагенский воин, привязанный к дальнему концу бревна, во время переправы через бурную горную речку подвернул ногу и не смог продолжить путь. Охранники отвязали его от бревна и тотчас закололи копьем, бросив бездыханное тело на камни. Чайке стоило большого труда удержать своих соплеменников от бунта. Их бы все равно перебили. А он верил, что сбежать они смогут только оказавшись за горами. Где-то посреди местной цивилизации и подальше от столь мощной охраны, хотя и там не было уверенности, что их оставят в покое. Зачем-то ведь их потащили в такую даль. Значит, жрецы усмотрели в них что-то интересное, что не позволило им казнить всех пленников прямо на месте. Хотя не факт, что остальные жрецы будут того же мнения. И убийство больного, который не мог больше идти, заставило его засомневаться в планах старейшин сапотеков. Но все же Чайка призывал своих солдат терпеть. Судьба должна была дать им еще один шанс.
Больше всего на свете ему хотелось сбросить с себя это ненавистное бревно, сучки которого искололи ему все плечи и щеки. Он еле передвигал ноги, с каждым шагом рискуя остаться без глаза. Бревно было так обстругано специально, Чайка не сомневался, видя в этом отработанный годами способ доставки пленников. В глубине души он мечтал, чтобы их просто бросили на повозку, хоть и связанных, и отвезли куда нужно. Ему хотелось пересекать эти горы, раз уж пришлось, лежа, а не стаптывая свои ноги в кровь. Впрочем, справедливости ради он мог заметить, что эта горная дорога, а вернее тропа, была трудно проходима для повозок и тягловых животных. Но все его мольбы были напрасны, поскольку ни быков, ни повозок он пока в этих землях не встречал. Верхом механизации в армии повстречавшихся им сапотеков пока были носилки, передвигавшиеся мускульной силой самых рослых индейцев. Знали они колесо или нет, пока только предстояло определить. Но если и знали, то почему-то на войне не использовали.
Глотая горную пыль, Федор невольно вспомнил оставленный позади «золотой город», который он теперь все чаще так называл в своих мыслях. Там цивилизация выглядела достаточно развитой по местным меркам. Чего стоили одни пирамиды, их верхняя обсерватория — а это была наверняка она — и странные внутренние помещения, не говоря уже о военных сооружениях и тоннелях в горах. А также порт, корабли и плотины. «Интересно, как у этих сапотеков с уровнем жизни, — подумал Федор, чтобы хоть чем-то себя отвлечь от монотонной ходьбы, — мы прошли уже два водопада и несколько речек, я видел пока только утлые мостки через водные преграды. Никаких впечатляющих тоннелей. Наверное, они попроще будут, чем те, кажется, ольмеки, от которых мы сбежали».
Сделав несколько шагов вслед за Лариным, Чайка закончил думать свою мысль.
«Впрочем, это еще не факт. Мы идем тропой от одного государства к другому, а тут не обязательно облегчать путникам дорогу, так как по ней в том же направлении может пройти и неприятельская армия. Так что подождем. Дорога, кажется, сегодня впервые пошла вниз. Значит, приближаемся».
К своему удивлению, он оказался прав. Не прошло и пары часов как они спустились к руслу шумной горной реки, и пленникам приказали остановиться. Переводя дух, изможденный Федор осмотрелся, насколько это было возможно. С той стороны берег реки был высоким и отвесным, возвышаясь метров на пять над уровнем пенной воды, несшейся вниз по дну узкого каньона. С него на этот берег было спущено сразу с десяток деревянных мостов, по виду напоминавших подъемные конструкции. По ним уже шла переправа армии сапотеков на высокий берег.
Пленники, в окружении многочисленной стражи, дождались, когда почти вся армия окажется на другом берегу, и с удивлением заметили, что в нависавших над рекой скалах вдруг открылись многочисленные прямоугольные проемы. Оттуда вниз полетели веревочные лестницы, и сапотеки продолжили свой подъем, исчезая один за другим в чреве скалы.
— Где-то я такие тайные проходы уже видел, — пробормотал вполголоса Чайка.
— Ну, вот и фортификация появилась, — решил поддержать разговор Ларин, услышав, что Федор беседует как бы сам с собою, — значит, конец нашей увеселительной прогулки близок. А, командир?
Федор, которого шатало от измождения, облизал растрескавшиеся губы и прохрипел, невольно улыбнувшись:
— Да уж, прогулка удалась.
— А что, — продолжал подбадривать себя и других Леха, — хорошо отдохнули.
Для наглядности он даже попытался подбросить лежавшее на плече бревно, но получилось слабовато. Бревно даже не шелохнулось. Зато он сам покачнулся и едва не упал в реку, увлекая за собой других.
— Ну, может, и не так хорошо… — вынужден был признать Ларин, покосившись на Федора и конвоиров, пристально следивших за каждым его движением. Чайка давно не удивлялся такому вниманию к своему другу. Ларин, где бы он ни появлялся, в Африке, Риме или здесь, в далекой и еще неизвестной Карфагену стране, всегда вызывал одинаковые чувства у всех, с кем ему приходилось драться. В силу своей чрезвычайной задиристости даже в плену Леха всегда умудрялся подраться с охраной и обеспечить себе «режим особого благоприятствования». Хотя веди он себя потише, и режим был бы полегче. Но Леха себя сдерживать не умел. Для этого ему нужен был Федор.
— Да, руки-то уже не те, — как бы виновато добавил Леха, поводя плечом, — силенок маловато. Отнимаются почти.
— Сдается мне, брат Леха, — заметил Федор, увидев, как взмыли вверх один за другим почти все деревянные мосты, на самом деле оказавшиеся подъемными, стоило армии перекочевать на высокий берег, — что скоро мы разомнем свои затекшие конечности.
— Это ты о чем? — не понял Ларин, изучавший два оставшихся мостка на реке, которая вмиг опустела, снова приняв естественный вид, словно люди никогда и не появлялись на этих берегах.
— Сам посуди, — продолжил вполголоса развивать мысль Федор, с прищуром взглянув на проходившего мимо конвоира со щитом и копьем, — если они все лезут в тоннели наверх по веревочным лестницам, значит, ворот никаких нет. А нас-то как поднимать будут? Не краном же всех сразу?
— Думаешь, развяжут? — уточнил без особого энтузиазма Ларин. — А я бы предпочел краном. У меня сейчас руки просто деревянные, я не то что по лестнице взобраться на десяток метров, я пальцы просто сжать не смогу.
— Заставят, сможешь, — рассудил Леха, — да и, боюсь, с кранами тут напряженка.
— Кто их знает, — подпустил тумана Ларин, — в том городе, с пирамидами, в порту было много всяких приспособ. Может, и эти додумались что-то подобное соорудить?
— Сейчас узнаем, — не стал больше спорить Федор.
Друзьям пришлось прекратить разговор, когда один из сапотеков мягко ткнул Ларина копьем в плечо и указал на ближайший мост. При этом он издал какой-то утробный звук, отдаленно напомнивший слово «ну».
— Не нукай, не запряг, — огрызнулся Ларин, но все же сдвинулся с места и побрел, медленно переставляя распухшие ноги и увлекая за собой всех пленников, привязанных к бревну.
На переправе порядок следования немного изменился. Мост был в ширину не больше двух метров и никаких перил не имел. Часть воинов-конвоиров ушла вперед, остальные замыкали колонну с пленными. Так что в момент перехода реки семерых финикийцев, привязанных к длинному бревну, никто не контролировал с боков. И это немного озадачивало. Едва поднявшись на мост ослабевшими ногами, Чайка понял, что оступиться и рухнуть вниз, увлекая остальных на острые камни и перекаты бурной реки проще простого. Особенно с бревном на плече.
— Леха, ты… там ровнее курс держи, — осторожно попросил он своего друга, глядя вниз на бурлящую реку, — неохота сгинуть, даже не отвязавшись напоследок от этого ярма.
— Не боись, командир, — успокоил его Ларин, останавливаясь на мгновение, чтобы поудобнее поставить ногу на отполированные тысячами стоп доски перекидного моста, — самому неохота спланировать на камни. Если что, всем гуртом не выплывем.
— Вот и я о том, — подтвердил Федор, смотря себе под ноги, и, чуть обернувшись, крикнул Цорбалу: — Передай остальным, чтобы шли повнимательнее.
К счастью, остальные карфагеняне понимали, что их жизнь сейчас зависит даже не от сапотеков, а от них самих. Несмотря на усталость, все двигались осторожно, и пленники прошли уже почти половину моста без особых проблем. И все же, ближе к середине реки, мост начал прогибаться под ними и раскачиваться, явно рассчитанный на быстрое прохождение одиночных воинов. Кто-то из замыкавших «колонну» финикийцев вдруг охнул, оступился и качнулся вправо, вслед за ним туда же качнулись еще двое. «Хвост» начало заносить. Передвигавшиеся в голове «колонны» Цорбал, Федор и Леха Ларин, как по команде уперлись правой ногой в самый край моста и постарались надавить плечом на бревно в обратную сторону.
— Держись, братцы! — крикнул Федор.
Плечи заломило от усилия, несколько острых сучков впилось в плоть, расцарапав ее до крови.
— А-а-а… — заныл от боли вполголоса Леха, у которого трещали колени.
«Хвост» еще несколько секунд продолжал попытки сбросить всех в реку, но потом качнулся назад, усилие ослабло, и равновесие на мосту было восстановлено.
— Ну, вот и молодцы! — подбодрил всех Федор. — А теперь бегом, вперед!
Повторять не пришлось. Избежавшие гибели на дне бурной реки финикийцы за несколько мощных и слаженных шагов — и откуда только силы взялись — преодолели оставшееся расстояние и ступили на твердую скалу.
Здесь их уже ждал конвой, подхвативший Леху и Федора под руки и втащивший пленников на берег. Но никакой похвалы за свою смекалку финикийцы не услышали. Вместо этого Чайка с изумлением увидел исполнение мечты своего друга. Они стояли теперь на широкой тропе, почти дороге, проходившей у подножия отвесной скалы. Эта дорога уходила вдоль реки вправо и влево, но вперед пути не было. Впереди был только сплошной камень. Однако вся армия сапотеков ушла именно вперед, точнее вверх и вперед. Их мост, как и последний из двух оставшихся, сделав свое дело, тоже был втянут на этот берег, а затем вдруг взмыл в воздух на глазах изумленных финикийцев.
Задрав голову и едва не выколов себе глаз торчавшим сучком, Федор с удивлением заметил более широкий проем, открывшийся в скале, из которого торчало две массивные балки. С них через блоки свешивались вниз прочные канаты, на которых и взмывали вверх, исчезая бесследно в чреве скалы, мосты для переправы пехотинцев.
«Да тут свои Архимеды есть, как я погляжу, — вынужден был признать Федор, глядя на опустевший и безжизненный берег, вдоль которого проходила тропа, — закрыл все каменные люки и не скажешь, что здесь вообще переправа есть. Хорошо замаскировались, камнерезы хреновы».
Когда последние остатки мостовых сооружений были убраны, настала очередь пленников. Развязывать, вопреки предсказаниям Федора, их не стали. Вместо этого просто привязали концы бревна к спущенным канатам и втянули наверх всех сразу.
— Видал, командир, — усмехнулся Ларин, поглядывая по сторонам, когда бревно рывками пошло вверх, — мечты сбываются.
— Вот это аттракцион, — невольно выдохнул Федор, зависнув метрах в десяти над рекой, откуда открывался вид на живописную долину с заснеженными пиками гор, — никогда бы не подумал, что у этих сапотеков так отлажена система прохода через неприступные скалы.
— Ну да, — согласился Ларин, посмотрев на носки свои сандалий, под которыми внизу были хорошо различимы сапотеки в своих пестрых одеждах, — похоже, в этих местах все умеют долбить проходы в камне, что твои гномы. Так что удивляться нечему.
Федор тем не менее был удивлен. Он уже решил, что захвативший их в плен отряд принадлежит к народу, стоявшему на ступень ниже ольмеков в развитии. Теперь его уверенность в отсталости сапотеков немного пошатнулась. А когда их ловко втянули внутрь и пленники вновь ощутили под ногами твердую поверхность, Федор получил новую пищу для сомнений в своих ранних выводах. Они стояли посреди огромной галереи со сводчатым потолком, высеченной в скале. Метрах в десяти она переходила в обширный зал, освещенный факелами, в котором не было никаких колонн. Здесь выстроилась, похоже, вся армия сапотеков в ожидании команды выступать. Чайка заметил даже носилки со старейшинами в дальнем конце зала, где угадывался еще один широкий проход в скале.
— Спасибо, что нас дождались, — не выдержал Ларин, обращаясь к смотревшим на них ближним сапотекам во главе с тем самым военачальником, которому Федор оставил жизнь, — можем продолжать экскурсию.
Сапотек пропустил его слова мимо ушей, но пристальнее всмотревшись в лица пленников, что-то коротко приказал охране, сделав жест рукой, и ушел вместе с несколькими воинами-копьеносцами в сторону скопления основных сил. Здесь же остался отряд постоянных охранников, который шел вместе с пленниками от самых болот.
Не считая утомительного дня пути, финикийцы пережили подряд несколько потрясений, и бойцам требовалась разрядка. Федор думал, что их, несмотря ни на что, тотчас погонят дальше сквозь скалу по этапу. Но неожиданно карфагенянам дали возможность отдохнуть, позволив рухнуть прямо здесь на камни. Видимо, все их желания легко читались на лицах и не стали тайной для наблюдательного военачальника сапотеков.
Пока пленники отдыхали от переправы, появились надсмотрщики, выдавшие каждому его пайку — кусок вяленого мяса и глоток воды. Насыщаясь, финикийцы заметили, что армия начала уходить, отряд за отрядом, исчезая в чреве скалы. Носилки со старейшинами исчезли первыми. Отблески факелов играли на остро отточенных каменных наконечниках копий сапотекских воинов, неслышно ступавших по каменному полу.
— Что-то рано нас сегодня кормят, — подозрительно заметил Ларин, глядя, как в сотне метров от него маршируют бойцы с красными щитами.
— Верно, — согласился Федор, прикинув что-то в уме, — вроде бы еще не вечер.
— Может, — озадачился Леха, — пришли уже?
— Это вряд ли, — подумав, решил Федор, — наверняка идти еще долго. Эти катакомбы похожи скорее на пограничные рубежи. Что-то типа крепости на краю владений. До темноты еще есть время. Думаю, просто нас погонят быстрее.
— Лучше бы подвезли, — пробормотал Ларин, признавшись: — Устал я что-то бродить по этим чертовым горам.
— Хорошо бы, — усмехнулся Федор, скосив взгляд на друга. — Ты сегодня везучий. Одна твоя мечта сбылась. Может, и вторая сбудется.
Закончив жевать свою пайку, финикийцы полежали еще немного на отшлифованных почти до блеска камнях, но никаких повозок или других знакомых им средств передвижения так и не появилось. Зато из полумрака возник рослый охранник и жестом приказал всем встать. Пора было двигаться дальше.
— А жаль, — усмехнулся на это Федор, — счастье было так близко.
За время привала они все же отдохнули и слегка набрались сил. Кроме того, сейчас их путь проходил по ровной поверхности, без резких перепадов высоты, что делало их передвижение не таким уж сложным.
— Эх, вот так бы всю дорогу, — воскликнул Леха, проковыляв метров двести за рослым сапотеком, замыкавшим передовой отряд охраны пленников.
— Да уж, — не стал спорить Федор, жадно всматриваясь во все, что его окружало.
Остальные пленники тоже воспрянули духом и даже зашагали быстрее, словно впереди их ждала свобода, вино и продолжительный отдых. Они двигались так еще сотню метров, затем зал закончился несколькими проходами в скале. Каждый из них означал отдельный тоннель, ведущий в неизвестном направлении. Но, к счастью, финикийцам не пришлось ломать голову, их просто подтолкнули в правый крайний проход, освещенный сейчас лучше других.
— Ничего себе ход, — воскликнул Ларин по-русски, осторожно крутя головой по сторонам, — да здесь метро можно строить. Поезд с вагонами запросто пройдет. Чем же они пробили такой тоннель? Да еще и пол почти отполировали. Динамита у них же не было, а командир?
— Не было, — озадаченно кивнул Федор, изучая взглядом ровную поверхность округлого тоннеля, действительно похожего на тоннель метро, идущий с уклоном вниз, и добавил с сомнением: — Надеюсь, что не было.
Вместо электрических ламп на расстоянии примерно в пятьдесят метров друг от друга здесь попадались факелы, закрепленные на специальных подставках. Поэтому, несмотря на то что пленники уже давно находились в подземелье, лишенные солнечного света, вокруг было довольно светло. Впереди маячили сапотекские воины, и по их уверенной походке Чайка догадался, что те пользовались этой дорогой не впервые. Так они брели минут двадцать, затем оказались у развилки. Дорога здесь расходилась на целых три новых тоннеля.
— Ого, — невольно присвистнул Федор, — вот это система подземных коммуникаций. Действительно, только метро не хватает.
Взяв новое направление, пленники брели по тоннелю еще почти час. Этот тоннель был даже шире предыдущего, и от него то и дело отделялись новые проходы, ведущие, как успел заметить любознательный Федор, не только вниз, но и вбок и даже наверх. Несколько раз Чайка видел винтовые лестницы со ступеньками из отполированного камня. «Ну просто линия Маннергейма какая-то, — невольно усмехнулся Федор, — или бункер для Гитлера. Разветвленная система тоннелей, наверняка имеются скрытые выходы на поверхность. Не хватает только складов с боеприпасами, железной дороги и огневых батарей для полного комплекта».
Спустя еще десять минут финикийцы услышали шум и преодолели подземную реку по каменному мосту. В отличие от недавней экстремальной переправы, эта прошла почти незаметно. Мост был постоянным, да еще высеченным из единого куска камня, метров десять в длину. Его перила надежно защищали всех путников от падения в реку, которая ничуть не уступала по ширине и глубине той, что текла снаружи. А возможно, это была та же самая река, только свернувшая под землю. Федор вновь поймал себя на мысли, что все встреченные инженерные сооружения поражали своей аккуратностью, за которой явно стоял точный расчет.
«Похоже, они не такие уж отсталые, эти сапотеки, — стал постепенно примиряться с новой реальностью Федор, — больно уж хорошо работают местные камнерезы и проходчики тоннелей. Но и для них это все слишком точно рассчитано. Как они умудрились все это построить, ума не приложу. Одной мотыгой так не сработаешь».
— Может, это и не они все тут построили, — вдруг проговорил Леха, словно услышавший мысли друга, — слышишь, командир? Больно ладно у них тут все подогнано.
— А кто тогда? — пробормотал застигнутый врасплох Федор. — Инопланетяне?
— Не знаю, — угрюмо замолчал Леха.
— Ладно. Поживем, увидим — сказал Федор, с трудом переставляя уставшие ноги, — может, разберемся со временем, кто тут главный строитель.
— Да хрен с ними, со строителями, — отмахнулся Леха, — сбежать бы отсюда.
Ларин не успел ему ответить, сделав очередной поворот, тоннель закончился. Массивные каменные блоки круглых, походивших на огромный люк ворот, были раскрыты. По краям стояли стражники, блестя копьями в отсветах факелов. А за воротами, где только что пропал последний охранник из передовой части конвоя, зияла чернота. Снаружи повеяло холодом, и Федору вдруг захотелось остаться здесь, где было светло и тепло, а не выходить вновь в подлунный мир, в котором их ожидало скорое решение своей судьбы. И никто им не гарантировал, что это решение будет наилучшим.
Леха тоже сбавил ход, почти остановившись. Видимо, подумал о том же. Но ему не дали долго теряться в сомнениях. Тычок острым копьем вернул его к жизни. Ларин дернулся, но не стал бросаться на своих конвоиров, а медленно побрел вперед к выходу из подземелья. Вновь оказавшись в кромешной тьме, они некоторое время брели на ощупь. Однако ноги все так же ступали по ровным каменным плитам, выложенным с уклоном вниз. А спустя некоторое время, и глаза привыкли к вечернему освещению. В небе уже висела луна, закрытая облаками, отчего все вокруг казалось еще темнее. Ломаная линия гор еще была слабо различима на небосводе. Обычно в это время пленникам уже разрешали упасть на камни и забыться сном. Но сейчас никто и не подумал объявлять привал. Колонна продолжала двигаться по мощеной дороге среди нависавших скал.
— Что-то новенькое, — пробормотал Леха, — похоже, нас решили гнать всю ночь, пока не сдохнем.
— Может, уже недалеко? — высказал предположение Федор, всматриваясь вперед.
— Хорошо бы, — отозвался Леха, — а то я уже готов упасть.
Он помолчал немного и добавил вдруг:
— А это что за факельное шествие? Праздник, что ли, по случаю нашего прибытия?
Чайка посмотрел в указанном направлении и разглядел огненную змейку из нескольких десятков факелов, двигавшуюся к ним навстречу. Вся ушедшая вперед армия передвигалась вниз безо всякого освещения. Видимо, местная дорога была им хорошо знакома. А этот отряд шел вверх. Прямо к ним. Проходя поворот, неизвестный отряд вдруг осветил факелами группу каменных домиков, прилепившихся к скалам. Впереди были какие-то строения, похожие на деревню. Однако в самой деревне не было видно ни одного огонька. И вдруг, словно по команде, одновременно там, в деревне, и далеко внизу появились мерцающие пятна. Даже с такого расстояния Федор разглядел балахоны и щиты сапотеков, проходивших по большому каменному мосту. Потом появилась еще одна группа огней, и еще, в самой глубине долины. У Чайки возникло ощущение, что с наступлением темноты в деревнях включилось вечернее освещение. Зажглись фонари. Он постарался прогнать наваждение. Электричества здесь просто не могло еще быть. Впрочем, даже не наметанному глазу было видно, что везде, где был заметен свет, горели факелы или жаровни.
— Похоже, это и есть долина Оа-хака, — проговорил Федор, разглядывая облепившие ближнюю скалу домики в зыбком свете факелов, — во всяком случае, ее начало. А эти ребята, ты опять прав, пришли по нашу душу.

Глава десятая
ОБЛАЧНЫЙ НАРОД

Всю ночь Федору снилось море. Бесконечная изумрудная гладь до самого горизонта и паруса кораблей. Десятки или даже сотни квинкерем плыли по безбрежным волнам. Это величественное зрелище наполняло душу Федора настоящим счастьем и свободой. Он стоял на палубе флагманской квинкеремы, с восторгом взирая вдаль. Еще немного и его корабли достигнут заветной цели.
В этот момент корабль неожиданно тряхнуло, и Федор очнулся от глубокого забытья. С большим нежеланием он приоткрыл веки и вернулся в реальность, осознав, что его просто пнули в бок. Рядом с собой он увидел ноги сапотекского охранника и нижний край копья. Убедившись, что Федор стал подавать признаки жизни, сапотек направился дальше вдоль линии скученных тел финикийцев, спавших вповалку на каменном полу, придавая им ускорение для подъема.
Чуть наклонив голову, Федор осмотрелся. Ночь они провели в каком-то хлеву и постелью им служила грязная солома, на которой до того вольготно ночевали козы, теперь сгрудившиеся в дальнем углу. Несмотря на жесткую подстилку и неудобную позу, Федор отлично выспался и почувствовал себя отдохнувшим. Изможденный организм требовал отдыха любыми средствами. А спать под крышей в хлеву все же было удобнее, чем на холодном воздухе в горах. Ему даже приснился не кошмар, а настолько яркий и радостный сон, что командир пленных карфагенян счел это хорошим знаком. И все же воспоминание о свободе, море и кораблях напомнило ему о суровой реальности, в которой он оказался вместе со своими людьми. Чайка пошевелил связанными руками и вновь ощутил колючее бревно, с которым уже сросся за время вынужденного путешествия.
— Что день грядущий нам готовит, — пробормотал Федор себе под нос, нехотя поднимаясь вместе с остальными пленниками, разбуженными столь же беспардонным способом.
— Что-что, — неожиданно поддержал разговор Леха, вставший, покачиваясь, рядом, — сейчас мы выйдем на улицу и опять потопаем по дороге в гости к какому-нибудь царьку, который, недолго думая, прикажет нас повесить. Или вырезать сердце. Они здесь любят над людьми измываться. А заодно по пути увидим, как живут местные аборигены.
— Пожалуй, ты опять прав, — усмехнулся Федор, прищурившись от солнечного света, который врывался в полутемное помещение загона для животных сквозь единственное узкое оконце под потолком, служившим одновременно плоской крышей, — с этим не поспоришь. Перспектива вполне реальная.
Не дав пленникам времени на дальнейшие разговоры, их опять вытолкали на улицу. Там их поджидал уже знакомый отряд охраны со щитами и копьями, выстроившийся по обеим сторонам дороги. Солнце, уже висевшее довольно высоко на небосводе, еще сильнее заставило Чайку зажмуриться. А когда глаза привыкли, и он смог нормально смотреть, то наконец разглядел деревеньку, в которой им довелось провести ночь. Это было небольшое поселение — пуэбло, как его называли далекие потомки тех, с кем довелось теперь встретиться Чайке, — домов двадцать-тридцать. Впрочем, совсем мелким его назвать было нельзя. Все строения, прилепившиеся к окрестным скалам и поднимавшиеся вверх по склону с обеих сторон от дороги, были сложены из плоского камня, имели узкие окна и выглядели довольно прочными. Чайке даже показалось, что при желании здесь можно было легко перегородить дорогу баррикадами из того же камня и выдержать небольшую осаду. Дома были вполне пригодными к обороне, а плоские крыши позволяли засесть на них сразу нескольким бойцам. На узких улочках цепкий взгляд Федора отметил только передвижение небольшого отряда сапотеков с копьями и щитами. Мирных жителей Чайка не увидел. Чуть в глубине справа торчала какая-то башня, метров пятнадцать высотой, возвышавшаяся надо всем поселением. На ее вершине, окруженной каменными зубцами в половину роста человека, он заметил еще несколько сапотекских воинов с копьями. А ниже в стенах виднелись узкие окна-бойницы. Башня была идеальным наблюдательным пунктом, откуда просматривалась вся долина и вход-выход из системы подземных коммуникаций. Кроме обороны она могла выполнять и другую задачу.
«Не зря же у них по всей долине разгорается огненный семафор с наступлением ночи, — поймал себя на мысли Чайка, пристальнее рассматривая башню, — если там развести огонь, то его будет ох как далеко в долине видать. В случае нападения извне или даже атаки с тыла на ворота можно легко подать сигнал своим в долине и вызвать помощь».
Чайка отвернулся. Посмотрел на горы, возвышавшиеся вокруг. Потом снова на сторожевую башню и вздохнул, слегка расстроившись: «Да, мимо них даже мышь не прошмыгнет незамеченной. Видимо, придется искать другие пути отхода».
Затем он снова скользнул взглядом по домам. Чем больше смотрел Чайка на деревню, тем больше уверялся в мысли, что видит перед собой военное поселение на крайнем рубеже обороны, предназначенное скорее для отдыха пограничных отрядов вооруженной стражи, чем для постоянного проживания крестьян. Во всяком случае, вокруг были совсем не хижины бедняков из тростника, которые он скорее ожидал увидеть в местной деревне.
В этот момент, разрезав тишину, прозвучала гортанная команда сапотекского военачальника, и пленники, привычно вздрогнув, устремились по каменной дороге, ведущей вниз в неизвестную долину. Минут двадцать они молча шаркали стертыми ногами по каменной мостовой, просыпаясь на ходу. Первый аванпост у скалы вскоре остался далеко позади и по краям дороги потянулись только голые скалы. Однако сама дорога была выше всяких похвал. Ровные плиты какого-то пористого известняка, который, видимо, было легче всего обрабатывать, устилали путь карфагенян. Передвигаться по такой дороге было гораздо легче и быстрее, чем по узкой горной тропе, и Чайка невольно отметил прелести цивилизации по сравнению с бытом диких охотников, скотоводов и всяких там собирателей. Сапотеки, оказывается, не были такими отсталыми, как он подумал о них, составив первое впечатление. И Федор невольно стал ожидать новых открытий. Вспоминая то, что уже увидел, и, представляя то, что ему скоро откроется, Чайка испытывал сейчас смешанные чувства: страх и любопытство одновременно. Несмотря на свое положение пленника, находившегося на волосок от гибели, ему было интересно узнать, как живет этот странный народ, поселившийся в высокогорной долине под самыми облаками. Но и о своей жизни, которой угрожала опасность, он не мог забыть ни на минуту.
Размышляя обо всем этом, Чайка вспомнил вчерашних гонцов с факелами, прибывших в ночи к их командиру. Самого гонца, передавшего главному сапотеку не то сверток, не то табличку, он в зыбком мерцании факелов рассмотреть не смог, но Федору не стоило большого труда понять, что далекий «штаб» прислал им какое-то распоряжение. И, скорее всего, оно касалось дальнейшей судьбы пленников. Так ли это на самом деле, Чайка мог только догадываться, но, во всяком случае, замученных длинным дневным переходом финикийцев тут же разместили на ночлег. В хлеву с козами, но это было лучше, чем под открытым небом.
— Интересно, какое послание принес нашему командиру гонец, — подумал вслух Федор, вспоминая вчерашние события.
— Наверное, отправить нас на совет своих старейшин, — подал голос Леха, вновь включаясь в разговор. Он так же, как и Федор, неплохо выспался, и ему явно наскучило молча шагать по камням.
Чайка ничего не ответил. А Леха, словно и не ждал ответа, сам продолжил разговор, весело поглядывая на конвоиров с длинными красными щитами, шагавшими по бокам от колонны.
— Приведут нас пред светлы очи этих древних кровососов в перьях. Покажут наши бледнолицые рожи и сообщат, что, мол, эти ребята прибили пятнистое божество на болотах, а потом сняли с него шкуру и съели.
Леха передохнул и продолжил разглагольствования таким громким голосом, что его слова долетали едва ли не до последних финикийцев, привязанных к бревну.
— Как ты думаешь, командир, за неуважение к местным богам они нас повесят, на ремни порежут или скормят свиньям?
— Что-то я пока тут свиней не видел, — ответил на это Федор, посматривая в сторону горизонта, который открывался за поворотом скалы.
— Ну как же, — удивился Ларин, даже слегка обернувшись, — дикие же кабаны на болотах бегали? Бегали. Значит, и ручные где-нибудь имеются. Ну а не свиньям, так каким-нибудь крокодилам, какая разница.
— А ты-то сам как желаешь к богам отправиться? — против воли поддержал этот странный разговор Федор, продолжая рассматривать широкую долину, с каждым шагом открывавшуюся перед глазами.
— По мне лучше пускай нам дадут в руки оружие и выставят на гладиаторский бой против сотни местных вояк. Главное, чтобы сердце не вырезали на моих глазах, — проговорил Ларин и брезгливо добавил: — Не люблю я этого.
— Неплохая мысль насчет гладиаторских боев, — поддержал его Федор, — только и второй вариант я тебе не могу заранее отменить. Сам видел, что здесь творится.
— Да, что-то странное здесь творится, ты прав, — пробормотал Ларин, немного погрустнев, — эти катакомбы не выходят у меня из головы. Того и гляди, что старейшины окажутся какими-нибудь пришельцами.
— Это вряд ли, — успокоил его Федор, — тогда бы нас доставили на место по воздуху. А вообще…
Он махнул головой назад, пытаясь намекнуть разговорившемуся Лехе, который выражал свои мысли по-финикийски, что остальные бойцы отряда могут их не понять.
— …а вообще ты народ не путай, — произнес он с нажимом в голосе и добавил свистящим шепотом, переходя на русский: — Они же не в курсе, откуда мы с тобой здесь появились.
— Ну да, — опомнился Леха, — извини, командир. Я и сам стал забывать, откуда мы с тобой сюда попали. Давно это было и… неправда.
Ларин продолжил свой путь молча, вспомнив о своем времени и оставшихся там родителях, для которых он наверняка погиб или пропал без вести. Хотя довольно скоро Леха утешился и стал думать уже о скифах, которых тоже давно не видел. О бескрайних степях, табунах лошадей и своей новой семье, любимой наложнице и сыне, подраставшем сейчас без него. Все это роднило его с тем временем, в котором он очутился. И вскоре Ларин вновь воспрянул духом. Не умел он долго грустить. Да и не так уж плохо у него все складывалось в этой новой жизни, если ненадолго забыть о происходящем прямо сейчас.
Солнце поднялось в зенит и палило нещадно. Пот заструился по лицам и телам пленников. Они двигались так часа три, изредка встречая на своем пути лишь военные отряды сапотеков. И Чайка уже стал подумывать, что страна этого племени напоминает по своей организации Спарту, превращенную в военный лагерь, где все жители обязаны служить в армии. Но даже в Спарте служили только свободные граждане, а кроме них были еще другие сословия, позволявшие вращаться военной машине: купцы, ремесленники и, наконец, крестьяне-рабы. Что-то подобное должно было существовать и здесь. Глядя на воинов-сапотеков, Федор не мог поверить, что в здешней армии служат только свободные. До греков им было далеко в этом смысле, да и даже сами греки не смогли уйти от рабства. А уж здесь оно просто процветало, и жизнь человеческая не стоила почти ничего, в этом Чайка убедился на своем собственном примере. Он увидел достаточно и в «солнечном городе» ольмеков, и столкнувшись с их «братьями» сапотеками.
«Впрочем, местных индейцев тоже можно понять, — философски подумал Чайка, переставляя с трудом ноги и подталкивая плечом вверх бревно, давившее все сильнее с каждым шагом, — мы сюда тоже пришли не проповеди читать. Карфаген послал к неизведанным землям солдат и корабли не забавы ради, а чтобы узнать, можно ли с ними прибыльно торговать. А если нельзя, то Ганнибал хочет знать, как быстро можно их захватить. И, будь у меня здесь столько сил, сколько было в Африке, Испании или Риме, этот „золотой город“ долго бы не простоял».
Наконец раздался окрик командира конвоя, означавший привал. Пленники грузно осели на землю в тени огромного валуна, торчавшего у дороги, как смотровая башня. Попытавшись облокотиться о камень, Чайка едва не отдернул спину. Поначалу ему показалось, что камень сильно раскален жарившим вовсю солнцем, но потом он ощутил приятную и неожиданную прохладу. Этот валун был столь огромен, что если и раскалился, то лишь сверху, а здесь, у его подножия вполне можно было ненадолго ощутить если не свежесть, то спрятаться от палящего зноя. Финикийцам дали глотнуть теплой воды, которая прошелестела по иссушенным глоткам и впиталась раньше, чем успела достигнуть желудков.
Индейцы из конвоя далеко не все последовали примеру пленников. Многие остались стоять на солнцепеке как ни в чем не бывало, облокотившись на свои копья. Армия, с которой они прибыли сюда, давно уже ушла вперед, оставив только внушительный отряд для препровождения пленников к неизвестной им цели. Задержавшись взглядом на этих «железных» парнях, которым и зной был нипочем, Федор облизал растрескавшиеся губы и посмотрел вдаль.
Долина изгибалась между скал и была не широкой. Чуть ниже, километрах в десяти, она переходила в другую долину, казавшуюся более обширной. Горы раздвигались. Появлялась холмистая равнина. Там, присмотревшись, он увидел тонкую змейку реки, показавшейся измученному жаждой пленнику миражом. А справа и слева от нее Чайка узрел поля с какими-то высокими зеленовато-сочными всходами, высотой в человеческий рост. «Неужели кукуруза, — подумал Федор, вспоминая уже виденные однажды на болоте посевы, — да, вполне возможно, что это местный маис или как он тут называется… А это что там, вдалеке, за кукурузой?»
Чайка напряг зрение и смог разглядеть в поднимавшемся от земли мареве еще одну цепочку полей, засеянных чем-то золотистым, похожим на рожь или что-то подобное. На дальних полях, кроме самих посевов, Чайка увидел сборщиков — многочисленные фигурки в белых повязках, работавшие внаклон. Они то и дело отрывались от земли и взмахивали чем-то похожим на серпы, блестевшие на солнце при каждом взмахе этим нехитрым орудием.
— Ну, вот и крестьянство, — пробормотал Федор, криво усмехнувшись, — как-то легче стало на душе.
Ларин, дремавший с закрытыми глазами, при этом открыл их и посмотрел в том же направлении.
— А я что тебе утром говорил, — сказал он таким тоном, будто действительно знал все наперед, и повторил свое предсказание: — По пути увидим, как живут местные аборигены. Вот и смотри, как они живут.
— Пока вижу только, как они вкалывают не разгибая спины, — кивнул Федор, согласившись с другом.
— Не туда смотришь, — прервал его Леха и слегка повернул голову, — вон там, на холме. Видишь, хибары какие-то. Наверняка их деревенька.
Холм Леха закрывал своим плечом, и его Федор не видел. В этот момент раздалась команда, которую финикийцы уже однозначно понимали как «подъем». Чайка, любознательный от природы, давно прислушивался к языку сапотеков, чтобы научиться их хоть немного понимать. Но сапотеки были молчаливы, а по тем редким словам, что вылетали из их ртов, довольно трудно было научиться говорить. И все же пару слов на наречии сапотеков Федор со товарищи уже усвоили. Это были команды «подъем» и «отбой».
— Сейчас через деревню поведут, — словно прочитав мысли друга, сказал Ларин, нехотя начиная подниматься, — успеешь налюбоваться местным бытом.
До холмов у реки они шли, а точнее плелись, еще примерно час. Преодолев речку по прочному каменному мосту, выглядевшему не таким ажурным, как мост в катакомбах, пленники ступили в ту часть долины, где начинались обширные посевы. Они расползались по полям и даже поднимались террасами по холмам.
Сразу за мостом их ждал перекресток. От главной дороги в сторону, теряясь в зарослях маиса, отходило несколько мелких, проселочных дорог, не выложенных обработанными плитами из камня. Впрочем, финикийцы и отряд охранения по-прежнему передвигались по каменной дороге.
— Похоже, нас по основной магистрали ведут, — заметил на это Ларин, нервно хохотнув, — значит, в главный город. Видать, важные мы с тобой пленники, командир. Особенно ты, гроза ягуаров.
Услышав эту шутку, Чайка невольно вздрогнул. Быть грозой ягуаров в местах, где этих ягуаров почитают за неприкасаемое божество, ему совсем не хотелось. Он вспомнил, как разозлился военачальник сапотеков, увидев на нем пятнистую шкуру, и представил, что с ним сделают старейшины, когда узнают об этом. Наверняка их казнь будет более изощренной, чем простой удар каменного меча, отрубающий голову. В этом Федор был почему-то уверен.
Пройдя еще с километр, они приблизились к посевам маиса и той самой деревушке, на которую указывал Леха еще на привале. Она расползлась по плоскому, лишенному растительности холму, который огибала дорога, и была довольно большой. Состояла эта деревня не столько из отдельных хижин, сколько из вытянутых строений, похожих на ветхие бараки. Никакой военной ценности она явно не представляла. Убогое жилище бесправной бедноты.
— Вот это уже похоже на крестьянский быт, — сплюнул на камни Чайка, скрипнув дорожной пылью на зубах, — а то я действительно стал верить, что даже маис здесь выращивают воины.
— Нет, командир, — поддержал разговор Леха, осторожно, чтобы не проткнуть себе барабанную перепонку сучком, кивнув в сторону деревни, — пашут здесь крестьяне, как и у нас. А здешним воинам пахать некогда, они нас стерегут.
Федор спорить не стал, а посмотрел внимательнее в сторону деревни, пока они проходили мимо. Там он увидел лишь несколько длинноволосых женщин, у которых голова была повязана платком наподобие тюрбана, а шею и тело закрывал кусок светлой материи. Трое из них несли кувшины с водой от ближайшего колодца в глубь деревни, ничуть не интересуясь процессией пленников под большой охраной, проходивших сквозь их деревню. Лишь одна столетняя сморщенная старуха сидела у своей хижины на убогом топчане и смотрела вслед финикийцам немигающим взглядом. Солнце светило ей прямо в лицо, но она даже не делала попытки прикрыть глаза. Федор решил, что она, вероятно, слепая и просто их не видит.
Все остальные жители деревни наверняка с самого рассвета разошлись по соседним полям, коих вокруг было великое множество. Справа и слева Чайка заметил множество фигур в набедренных повязках и платках на голове, которые мелькали в зарослях посевов, сверкая своими серпами. За ними следом тянулись просеки срезанных стеблей. Повсюду виднелись большие корзины, полные желтых початков. Однако никаких механизмов или лошадей, помогавших им в нелегком труде сбора урожая, Чайка не заметил. Время от времени кто-то из крестьян останавливался и разворачивался в сторону пленников, отчетливо видневшихся на дороге, провожая их взглядом.
— Смотрите, смотрите, — процедил сквозь зубы Федор, внезапно озлобившись, — для вас это наверняка привычное зрелище.
— Что ты там бормочешь, командир? — чуть обернулся Леха.
— Говорю, что по этой дороге регулярно гоняют караваны пленных или рабов, — нехотя пояснил Федор, — и местные уже привыкли к такой картине.
— Это верно, — согласился Леха, продолжая свой путь, — для них мы часть пейзажа. Впрочем, как и они для нас.
Дорога начала петлять между посевами, крестьяне-уборщики пропали из вида, и следующие пару часов пленники провели в зарослях маиса. Стебли местной кукурузы были такими длинными, почти вдвое превышавшими рост Федор и Лехи, а также любого из финикийцев, несмотря на то, что по сравнению с большинством местных индейцев они казались довольно высокими людьми. Заросли маиса занимали обширные территории, от холмов до реки, и там было легко затеряться даже десяткам таких людей, как посланцы далекого Карфагена, плененные местными жителями.
— Эх, — мечтательно произнес Ларин, разглядывая этот кукурузный лес, — нам бы сейчас отвязаться от этого бревна да получить по острой фалькате в руки. Мы бы в два счета разделались с конвоирами, а потом ищи нас в этих зарослях хоть неделю. Не сыщешь. Да, командир?
— Есть где спрятаться, — согласился Федор, оглядывая высокие сочно-зеленые заросли, — да только ты забыл про местных крестьян. Они наверняка видят не хуже нас, а уж ориентируются даже в этих зарослях всяко лучше. Думаешь, они станут нам помогать? Сдадут при первой же возможности.
— Да уж, — не стал спорить Ларин, — сдадут, сволочи. Особенно, если этим беднякам награду за наши головы пообещать.
— И награды не надо, — урезонил его Федор, — станут местные старейшины золото разбазаривать. Достаточно здесь появиться воинам и просто пригрозить им выпустить кишки. Быстро покажут, где прячутся бледнолицые беглецы. Хотя…
Федор вновь окинул исподлобья взглядом заросли, казавшиеся бесконечными.
— Побегать здесь, конечно, есть где. Особенно если знать, в какую сторону двигаться.
Спустя еще час заросли маиса закончились и начались поля, засеянные какими-то злаками. Золотые колосья шевелились на холмах под дуновением слабого ветерка, почти не спасавшим от зноя измученных путников. Скоро должен был случиться новый привал. Это произошло у подножия очередного холма, поросшего лишь чахлым кустарником, в тени которого невозможно было найти прохладу. В поисках спасительной тени Чайка поднял голову и неожиданно увидел стоящий на вершине храм из коричневого камня. Храм стоял на пирамидальном основании. Он так органично вписался в холм и окрестный пейзаж, что уставший Федор поначалу принял его за вершину этого самого холма. И лишь потом разглядел колонны и портик над входом, украшенные какими-то барельефами.
— А это что такое, — пробормотал он, тяжело усаживаясь на теплую траву рядом со своими спутниками, — храм местного бога плодородия?
Но никто ему не ответил. Даже Леха, которому в этот момент заливали в рот воду из бурдюка. Впитав свою часть влаги, Чайка продолжил осмотр храма. Ему показалось странным, что мощеная дорога не вела к этому довольно крупному культовому сооружению, а проходила мимо, огибая холм. Сам же храм, возвышаясь над посевами, казался абсолютно безжизненным. Во всяком случае, у его входа, ведущего в никуда, не маячила охрана с копьями и красными щитами. Ее наметанный глаз Федора срисовал бы издалека.
«Наверное, действующий вход в него находится с другой стороны, — размышлял заинтригованный Федор, разглядывая пирамидальный храм, словно вросший своим основанием в землю и отдаленно напоминавший формами знакомые ему пирамиды Египта, — и скрыт от глаз людей, проходящих по этой дороге. А может быть, это вообще какой-нибудь местный монастырь, где живут лишь отшельники, и вход туда вообще закрыт. Чего только на Земле не бывает».
Однако, когда их подняли и погнали по дороге дальше, Федор так и не получил ответа на свой немой вопрос. Скорее у него возникли новые, когда мощеная дорога поднялась наверх и прошла чуть в стороне от сооружения, ставшего видным гораздо лучше. Проходя мимо, Чайка смог разглядеть, что храм действительно стоит в стороне от дорог и к нему ведут лишь едва различимые тропы. Растительность около храма была буйной, скрывая подступы с тыльной стороны, и Чайка не смог проверить свое предположение относительно другого входа. Однако кое-что было для глаз открыто: ряд каменных столбов колоссальной высоты, выполненных в форме людских тел. Когда неизвестный храм стал скрываться из вида, Федор успел насчитать не меньше десятка таких изваяний. Людей, монахов или других прислужников вокруг не было видно. В общем, место выглядело действительно странновато. Так, словно там обитали последователи какого-то тайного культа для посвященных, похоронивших себя в этих стенах заживо и не выходивших наружу.
Впрочем, вскоре Федор позабыл об этом храме. Во-первых, потому что появились новые объекты, стоящие внимания, а во-вторых, беспощадное солнце уже начало свой спуск с небосвода и день стал клониться к вечеру, а Чайка, Леха, Цорбал, Пирг и остальные едва не падали от усталости.
На следующем холме Чайка увидел еще одну башню, очень пожую на ту, что повстречалась им в самом начале долины. Только полноценной деревни вокруг нее не было, лишь несколько домов, явно предназначенных для размещения небольшого караульного отряда. Он там и был. Человек десять сапотеков с копьями, мечами и щитами, расположившись у башни, молча встретили процессию с пленниками. Невысокий сапотек с бронзовой кожей, украшением из перьев на голове и боевым топором на поясе, обернутом куском материи, стоял впереди всех. Чайка решил, что это наверняка командир караула, слишком уж независимо тот держался по сравнению с остальными. Еще трое наблюдали за ними с самого верха, откуда хорошо просматривалась дорога в обе стороны.
Командир конвоя, остановившись ненадолго, перекинулся парой слов с командиром караульного отряда. Видимо, тот сообщил ему что-то важное, поскольку сапотек из конвоя быстро вернулся к пленникам и прокричал солдатам звучную команду. Несколько тычков копий дали понять финикийцам, что теперь они должны двигаться еще быстрее.
— Не понукай, не запряг! — огрызнулся Ларин на сапотека, осмелившегося кольнуть его копьем в бедро.
Это было сказано так грозно, что Федор с напряжением ожидал дальнейших действий от Лехи, но сапотек благоразумно отпрянул. А Ларин нехотя побрел дальше, чуть-чуть ускорив движения своего усталого тела, как и остальные финикийцы.
«Что за спешка возникла, — размышлял Чайка сам с собою, переставляя отекшие ноги, — неужели нас потеряли и ждут с таким нетерпением, что предупредили все сторожевые отряды». Однако ответа на этот вопрос не было, и Федор перестал ломать голову.
Примерно через полчаса им навстречу попался отряд вооруженных сапотеков, не меньше двух сотен воинов с копьями и мечами, без остановки прошагавший в сторону окраины владений. Для набега на соседей сил было маловато, и Чайка решил, что это просто смена караула, несшего службу в каменных подземельях. А может, и тех сторожевых башен, что они видели на своем пути.
Вскоре пленные финикийцы прошли новую деревню, разбросанную по берегам реки, неожиданно заблестевшей веселой змейкой, когда они стали спускаться с холма. Сразу бросалось в глаза небольшое оживление, царившее в этом населенном пункте сапотеков. Бараков и отдельных хижин здесь было почти вдвое больше, чем в первой деревне, увиденной сегодня финикийцами. Кроме того, здесь располагалась небольшая пристань, у которой были привязаны три длинные и довольно широких лодки. От них к берегу и обратно сновали крестьяне в белых набедренных повязках, таскавшие какие-то тяжелые мешки и тюки под присмотром пары воинов с красными щитами. На окрестных холмах полным ходом шел сбор урожая. Белые набедренные повязки и красные от солнца спины батраков виднелись повсюду. Жара спала, а работать можно было хоть до самой темноты.
Конвой миновал деревню по мосту, который и на этот раз оказался каменным. Похоже, местные зодчие камня на главную дорогу не жалели. С тех пор как они попали в эту долину, деревянных мостов Федор еще не видел.
Когда деревня осталась позади, финикийцы миновали перекресток, где дорога, оставаясь мощенной, разделилась на две. Та, что вела влево, уходила в сторону гор. Конвоиры повели их вправо, по дороге, взбиравшейся на очередную возвышенность, где виднелась еще одна сторожевая башня и какое-то обширное поселение с каменными домами. За ним рос довольно густой лес.
— Может, это он? — с надеждой уточнил у всех сразу Леха.
— Кто? — не сразу понял его Федор, споткнувшийся о выщербленный камень и едва не упавший.
— Тот город, в который нас ведут, — предположил Леха, стараясь удержать покачнувшееся бревно, — ну тот, где нас ждут старейшины?
— Может быть, — подумав, протянул Федор, стараясь разглядеть из-за плеча друга очередное поселение, когда они чуть приблизились, — только, думается мне, маловат он для главного города.
На этот раз Чайка оказался прав. Они вошли в городок, полный военных и «гражданских», лишь ненадолго, остановившись на небольшой привал у длинного барака, а затем двинулись дальше в глубину долины.
— Вечереет, — пробормотал Леха, поглядывая на приземистые каменные дома и крестьян-сапотеков, бродивших по улице с разным скарбом на плечах, — могли бы нас и здесь оставить на ночлег. Наверняка найдется какой-нибудь свободный хлев для таких важных пленников, как мы. А, командир?
— Может, и могли бы, — согласился Федор, пытаясь вытрясти камешек, застрявший в левой сандалии и царапавший стопу, — да только у них, видно, приказ, поспешить с нашей доставкой в центр. Видишь, как всполошились после той башни.
— Если они будут так нас гнать, то загонят, сволочи, — сплюнул Ларин, нервно дернув плечом.
За неизвестным городом, центр которого был окружен невысокой, но каменной стеной с четырьмя башнями по краям, начинался большой лес, похожий на джунгли. Дорога углубилась в него и долго петляла среди деревьев, под пологом которых рос буйный подлесок из кустарников и высокой травы. Федор решил, что они уже вошли в другую долину, где больше рек и, значит, воды, которая дает возможность существовать местным джунглям. За последние полдня они не видели голых скал или полей. Долина в этой широкой части выглядела вполне плодородной.
На первый взгляд здешний лес казался неприветливым и труднопроходимым. Быстро продвигаться сквозь него было возможно только по этой, специально проложенной дороге. Здесь было много назойливой мошкары, которая начала надоедать пленникам, едва они оказались под пологом леса.
— Чует мое сердце, что сегодня придется ночевать в этом проклятом лесу, — поделился сомнениями Леха. — Мокро как-то здесь, комаров много. Да и змей наверняка полно.
— Гнилое местечко, — кивнул Федор, соглашаясь, — но ты погоди бояться. Может, соорудят нам какой-никакой ночлег. Посмотрим.
Мощеная дорога, казавшаяся в этом буйном лесу чем-то нереальным, перед самым заходом солнца внезапно вынырнула из леса на большой холм, и Федор едва ли не с удовольствием увидел торчавшую на нем сторожевую башню. Вокруг башни, в которой призывно горел огонь, было разбросано штук пять каменных домов и бараков. В один из них конвоиры и определили на ночлег изможденных пленников. Проглотив пайку вяленого мяса и глоток теплой воды из бурдюка, карфагеняне забылись тяжелым сном на мягкой соломе, которой здесь было много. Ни козы, ни какие-то фыркающие животные, спавшие по соседству за загородкой, не могли им помешать. В этот день они прошли гораздо больше, чем обычно, и сил у них почти не осталось.

Глава одиннадцатая
МОНТЕ-АЛЬБАН

К своему удивлению, на следующее утро Федор открыл глаза сам, а не очнулся от пинка в бок, и по наклону лучей света, прорывавшихся в этот хлев сквозь узкое щелевидное оконце под крышей, сообразил, что им дали выспаться дольше обычного. То ли конвоиры почувствовали, что пленники идут из последних сил, ощутив вчерашние проклятия Лехи Ларина, то ли приказ у них такой был. Но спали финикийцы долго и проснулись сами. Конвоиры не спешили входить в хлев и объявлять подъем. Это показалось Федору хорошим знаком.
— Ну, брат, — воспользовавшись свободной минуткой, заявил Федор недавно проснувшемуся Лехе, пытаясь потянуться, насколько это было возможно в его положении, — теперь я тебе скажу, что у меня появилось предчувствие.
— И что тебе вещает твоя интуиция? — поинтересовался Леха, усмехнувшись.
— Что сегодня мы увидим тот самый город, где решится наша судьба. Примерно через тысячу лет или около того, его будут называть Монте-Альбан.
— А сейчас его как называют? — с неожиданным интересом попытался повернуть голову Леха, но уколов голову сучком, вскрикнул и выругался по-русски.
— Не знаю, — честно признался Федор, поглядев в сторону скрипнувшей двери, за которой появились наконец охранники, — но наверняка по-другому.
— Как бы его там ни называли, — пробормотал Леха, когда сапотеки ему недвусмысленно намекнули, что пора подниматься с соломы, — лишь бы мы побыстрее туда добрались. Так что, надеюсь, ты прав.
Ближе к полудню лес начал редеть. Дорога, петляя, шла все время вверх. Густо поросшая лесом низина скоро осталась позади, впереди снова замаячили холмы. А вскоре и горы, на склонах которых кое-где лежал белый снег.
— Да когда же закончится эта чертова дорога, — сплюнул в сердцах Ларин, толкая бревно вперед, — еще немного и, прости меня, командир, я взбунтуюсь. А там будь, что будет.
— Ладно, — согласился Федор, — если к вечеру не придем, я готов возглавить восстание.
— Вот это дело, — воодушевился Леха, мгновенно позабыв, что у него за спиной уже пара долин, с полями, лесами, реками и множеством населенных пунктов, стоявших на пути к единственному известному им пока выходу с территории страны сапотеков, окруженной горами. Но такие мелочи не волновали бравого скифского адмирала и предводителя конницы, когда речь заходила о хорошей драке. Слишком уж долго он терпел измывательства своих поработителей, повинуясь приказу Федора, которого держал за более умного человека, чем он сам. Федор же был уверен, что сегодняшний день последний в их долгом изнурительном путешествии к Монте-Альбану, как он по привычке называл столицу сапотеков. И потому дал Лехе надежду, чтобы прожить еще один день.
Когда солнце миновало зенит, пленники, окруженные сапотекскими воинами, взошли на перевал, отделявший обширную и плодородную долину, что осталась у них за плечами от новой. В ней, по расчетам Федора, должны были находиться более крупные населенные пункты, чем те, которые финикийцы уже видели.
На подходе к перевалу вскоре обнаружилось еще одно военное поселение, состоявшее примерно из двух десятков приземистых каменных домов, окруженных невысокой крепостной стеной, и сторожевой башни, находившейся посередине. Массивные деревянные ворота из крепких бревен, скрепленных металлическими скобами, были открыты. Возле них и сразу за ними находилось большое количество вооруженных сапотеков, среди которых Чайка заметил несколько военачальников в плоских золотых шлемах, блестевших на солнце. Обменявшись приветственными жестами с начальником конвоя, они проводили напряженными взглядами группу пленников, жестом приказав своим солдатам расступиться.
— Да их тут сотни три, не меньше, — с удивлением отметил Ларин, когда они брели сквозь эту каменную деревню, — не слабый блокпост. Стена есть, а за ней с таким гарнизоном и повоевать можно. Только метательных орудий я что-то не наблюдаю…
— Вот именно, — поддержал его Федор, посматривая по сторонам и подмечая мелочи, — мне тоже эта деревенька показалась слишком хорошо укрепленной. Вчера в городке, что в долине остался, солдат было почти столько же. А зачем ее так укреплять, если она не стоит перед входом в главную долину?
Миновав укрепления, они вышли на предперевальный взлет и обнаружили здесь настоящее столпотворение. Сотни полуголых крестьян, выстроившись в одну колонну, с тюками, мешками и корзинами, проходили через узкую щель в строю вооруженных копьями сапотеков. Проводившие досмотр воины, не слишком церемонясь, протыкали мешки своим оружием, отчего крестьянский скарб часто высыпался прямо на дорогу сквозь дыры. Люди падали на камни и ползали там, собирая все, что рассыпалось. А стражники щедро раздавали им пинки, пытаясь ускорить процесс.
Ещё один военачальник в блестящем шлеме на голове и каменным мечом на поясе взирал на все это столпотворение с грозным видом. В его взгляде сквозило презрение к этим жалким людям, вынужденным пресмыкаться перед силой оружия.
— Да тут в самом деле КПП, — недобро усмехнулся Леха, — настоящий досмотр с пристрастием. Интересно, у нас документы не попросят? А то, боюсь, они у меня не в полном порядке.
— Не попросят, — успокоил его Федор, натужно улыбнувшись, — мы по дипломатическим каналам идем. Как особо ценный груз.
— Ну, если им что не понравится, — ледяным тоном произнес Леха, поглядывая на начальника сапотекских «таможенников», хищное остроносое лицо которого в этот момент повернулось в их сторону, — я тебя предупредил.
Настроение Ларина не сулило ничего хорошего. Но, к счастью, на перевале все обошлось без особых проблем. Пленники приблизились к заградительной линии из сапотеков. Военачальники конвоя и «таможни» обменялись информацией, раздался гортанный крик, и справа от колонны крестьян образовалась еще одна небольшая брешь в рядах солдат. Туда и направилась колонна с пленными финикийцами.
— Я же говорил, — опять криво усмехнулся Федор, — зеленый коридор.
Поднявшись еще немного, пленники, вслед за первым отрядом конвоя, оказались на седловине перевала. Отсюда дорога почти ныряла вниз, но карфагеняне замедлили и без того не самый быстрый шаг. С этой точки открывался вид на обширную долину, окруженную, как и все предыдущие, горами и поросшую лесом. Но не это поразило пленников. В самом центре долины стоял колоссальный город. Он был чем-то похож на «золотой город» ольмеков, с которым финикийцам поневоле пришлось познакомиться. Прежде всего, своей четкой планировкой, словно местный архитектор больше всего любил прямые линии и расчертил его на квадраты, застроив монументальными зданиями. Но бросались в глаза и отличия. Этот город стоял на холме, очень похожем на рукотворный. Словно он не просто возник на заранее выбранном месте, а был воздвигнут на обширном слое земли и камней, насыпанным в основание перед строительством. Город имел четкие формы и словно вырастал из земли, возвышаясь над окружавшим его лесом. Этакий гигантский прямоугольник, обнесенный крепостной стеной по всему периметру.
Насколько успел заметить Федор, пока охранники тычками копий не заставили их ускорить шаг, в него был всего один вход и, соответственно, один выход, обозначенный двумя мощными квадратными башнями. Именно там находились главные городские ворота, от которых был перекинут массивный подъемный мост на «большую землю». Он показался Чайке таким широким, что по нему одновременно могла пройти шеренга из пятидесяти воинов. Это чудо инженерной мысли висело на двух канатах, тянувшихся к вершинам башен, и соединяло город с началом «каменной дороги». Дорога брала свое начало на холме, тоже явно насыпном, который был так скошен с одной стороны, что напомнил Федору наклонную мачту для старта космических ракет, застывшую на середине пути вверх.
К своему удивлению, Чайка увидел, что в этой долине мощеная дорога была далеко не одна. Не то четыре, не то пять ровных «трасс» вели с разных концов долины, рассекая лес на части, прямиком к «запретному городу», как окрестил его Федор, впечатленный местной архитектурой. Однако, приблизившись к рукотворному плато, все дороги сходились в одном месте, у подножия холма главных ворот и сливались в одну-единственную, ведущую в город.
— Все дороги ведут в Монте-Альбан, — проговорил вслух Федор, шагая за своим другом. — Их много, и это даже хорошо. Значит, из долины существуют и другие выходы.
— О чем ты, командир? — тяжело дыша, переспросил Леха.
— Да так, — отмахнулся тот. — Трудновато будет выбраться, говорю. Дверей мало. Всего одна, хотя и большая.
— Да нам двери ни к чему, — неожиданно успокоил его Леха, — нам бы руки развязать да ножичек раздобыть. А там… как-нибудь справимся.
— Ну да, — согласился с другом Федор, поглядывая на столпотворение у подножия холма, где словно муравьи, сновали сотни людей, направлявшихся в город и выходивших оттуда, — нам бы руки развязать…
Здесь не было озера, примыкавшего к «золотому городу» ольмеков, зато была река, огибавшая почти всю территорию главного города сапотеков. И по ней плыли лодки. Снаружи Федор не смог разглядеть никакой пристани и подумал, что наверняка есть еще «морские ворота», через которые эти лодки попадают за стену. Во всяком случае, они могли быть, а если так, то и выходов из города сразу становилось больше, чем один-единственный. Их насчитывалось уже как минимум два.
Пока дорога спускалась вниз с перевала, на который из города почти нескончаемым потоком поднимались крестьяне и военные, Федор успел немного рассмотреть и внутренние постройки. Пять или шесть огромных пирамид, сверкая золочеными гранями, формировали центр города, который была разрезан на четыре равные части огромными улицами. По этим «трактам» одновременно могли перемещаться тысячи людей. Кроме ритуального центра, в столице сапотеков было выстроено множество зданий непонятного для Федора назначения и формы. От полукруглых и открытых с одной стороны, напоминавших греческие амфитеатры, до прямоугольных коробок без окон и дверей. Повсюду также виднелись высокие колонны с какими-то барельефами. Лучше отсюда было не рассмотреть.
— И сколько же здесь живет народу? — при виде колоссальных размеров Монте-Альбана любопытство разобрало даже Ларина. — Может, и миллион наберется?
— Да уж немало, — согласился Федор, — скученность должна быть жуткая. Если нет водопровода и бань, то тут просто рассадник болезней.
Он немного подумал и вспомнил про реку, серебристой змеей появлявшуюся из бесконечных лесов, огибавшую город и снова исчезавшую в лесах.
— Хотя вода есть, — вновь заговорил он, — значит, и водопровод с банями должен быть. Впрочем, кто его знает. Даже у нас на материке пока только в Карфагене, да еще кое-где до этого додумались. Остальные как-то без водопровода обходятся. И бани тоже не жалуют.
— Зря ты об этом заговорил, — огрызнулся Ларин.
— А что? — не понял его Федор, шагая за другом.
— Да я уже не помню, когда мылся. Воняет как от козла, наверное…
Федор втянул носом резкий запах пота, исходивший от взмокшей спины скифского адмирала, и тактично промолчал. Сам он сейчас пах не лучше. Чтобы отвлечься от этих мыслей, Чайка осторожно поднял голову и посмотрел поверх шагавших впереди сапотеков с копьями в сторону горизонта, который здесь был обширным, — от одного края гор до другого. Долина была немаленькая. И вдруг ему показалось, что там, впереди, что-то блеснуло. Потом еще раз. И еще. Сначала с одной стороны, потом с другой. Чайка зажмурил глаза и даже тряхнул головой, чтобы наваждение исчезло. При этом он ударился затылком о сучок и даже вскрикнул от боли. Наваждение прошло. Но спустя мгновение блеск вновь появился очень узкой полоской по всей линии горизонта. «Что это там блестит? — осторожно подумал Федор и ответил сам себе: — Наверное, река». Но он сам, будучи адмиралом, отлично понимал, что никакая река, даже самая широкая, никогда не заполонит собой весь горизонт. Снег на вершинах гор тоже блестел иначе. И тут до командира карфагенян дошло. Этот был океан.
— Ну ни хрена себе! — воскликнул Федор по-русски, сделав неожиданное открытие. — Так мы уже поперек всю Мексику прошли, можно сказать. В самом узком месте, правда, но прошли. Вот это да!
— Ты о чем, командир? — настороженно поинтересовался его друг. — Голову напекло?
По тону Чайка понял, что Леха принял его возгласы за бред сумасшедшего, организм которого давно страдает от недостатка воды. Пили они дорогой, конечно, мало. И эта мысль заставила Федора ненадолго замолчать. «А вдруг и, правда, галлюцинации?» — подумал он, осторожно закрывая и открывая глаза на ходу, чтобы проверить свои наблюдения, от чего споткнулся и едва не свалил весь «обоз». Но, выровняв движение, Чайка вновь заметил полоску воды, блестевшую вдоль всего горизонта. Это было далеко, километров сто, не меньше. Особенно если учесть, что рельеф долины медленно, но верно, понижался от этого края к другому. Город Монте-Альбан стоял на самой высокой, хотя и явно рукотворной, точке.
— Мы, брат Леха, почти до океана дошли, — выпалил Федор, не выдержав.
— Какого океана? — все так же настороженно уточнил Ларин, даже замедляя шаг. — Перегрелся ты, друг Федя. Океан у нас за спиной остался. Я бы и сам рад на его берегу оказаться сейчас, да только далековато это отсюда.
— До того океана, по которому мы приплыли, да, — обескуражил его повеселевший Федор, — а это уже другой. Тихий океан. Если его так назовут, конечно. Так что мы с тобой прошагали весь перешеек от края до края. Ну почти. Осталось километров сто, не больше.
Леха молчал, видимо решив, что его друг окончательно спятил от измывательств сапотеков, немного не дотянув до города.
— Да ты на горизонт посмотри, пока ниже не спустились, — предложил ему Федор, — только внимательнее смотри. Если ничего не увидишь, считай, что я умом тронулся.
На этот раз Ларин молчал долго, делая осторожные шаги и напряженно вглядываясь вдаль. И вдруг хрипло заорал, остановившись как вкопанный.
— Океан!
Не ожидавшие такой остановки финикийцы продолжали движение. Уставшие ноги Ларина подкосились и вскоре уже все валялись в дорожной пыли, а вокруг прыгали сапотеки, размахивая своими красными щитами.
— Вот так вот, брат! — отчего-то радостно повторял Федор, спустя пару минут поднявшись и отплевываясь от пыли. — Вот так вот!
— Океан, — продолжал бормотать Ларин, вновь зашагав вперед и вниз, — океан!
Потрясенные открытием, они даже не обратили внимания на несколько увесистых пинков конвойных. Остальные финикийцы, услышав вопли Ларина, тоже стали вглядываться вдаль и вскоре позади себя Чайка услышал, как перешептывались Цорбал и Пирг, повторяя на все лады как молитву одно-единственное слово: «Океан». Посланцы далекого Карфагена повторяли это слово с такой надеждой, словно океан уже сам по себе означал спасение из плена, а не просто бескрайние просторы воды, которые еще нужно как-то преодолеть.
— Океан, — вновь вспомнил ненадолго затихший Ларин, — вот бы туда добраться. А, командир?
— Хорошо бы, — не стал спорить Федор, и сам еще не вполне переваривший новость. И добавил, чтобы немного отрезвить друга. — Только нашего корабля там нет.
Ларин не ответил, лишь мотнул головой, давая понять, что отсутствие корабля это такая мелочь по сравнению с чувством, которое возникает, когда стоишь на берегу перед бескрайним океаном. Стоишь свободным. Поймав себя на этой мысли, Федор нервно подергал связанными над бревном руками, ощутив впившееся в запястья веревки. Это быстро вернуло его в реальность. Океан океаном, но до него или до любой другой точки еще предстояло добраться. А прежде нужно было вновь обрести свободу. Высокие стены города сапотеков навевали совершенно другие ассоциации. Свободных здесь было немного, так, во всяком случае, показалось пленному командиру карфагенян. Обилие пирамид скорее наводило на мысли о массовых жертвоприношениях, наверняка практиковавшихся здесь, как и у ольмеков, от которых они сбежали.
«Поменяли шило на мыло, — отругал себя Федор за то, что сдался в плен, а не погиб в бою, — может, и прав был Ларин, надо было убить того сапотека с орлиным носом и дело с концом. Погибли бы как герои. А теперь неизвестно еще чем это все закончится».
Хотя в глубине души Чайка не терял надежды сбежать отсюда. Более того, увидев этот «запретный город», дикое желание обрести свободу вновь овладело им. Он распрямил согнутые под тяжестью бревна плечи и бесстрашно посмотрел на близкий уже город.
Однако Федор признался себе еще и в том, что кроме жажды свободы его терзало сейчас какое-то странное самоубийственное любопытство, — Чайке очень хотелось узнать, зачем же их притащили в такую даль и какую судьбу уготовили для них местные вожди. Кроме того, он не мог отделать от мысли, что был первым европейцем, точнее финикийцем, который оказался на этом далеком континенте. И к тому же еще военачальником армии, а потому должен был разведать все, что могло пригодиться при новом вторжении в эти богатые земли. Несмотря на свое положение измученного пленника, Федор почему-то не сомневался в том, что ему суждено вернуться сюда еще раз с огромным флотом, а не погибнуть на алтаре сапотекских жрецов.
— От ольмеков ушел, и от сапотеков уйду, — пообещал себе Чайка.
Спустя еще час они были у подножия холма, на котором сходились все дороги долины. Сотни людей покидали город, и столько же направлялось в него. Хотя народу было много, от наметанного взгляда Чайки не ускользнуло, как организованно передвигались людские массы. Похоже, виной всему были отряды воинов-копейщиков под началом нескольких военачальников, находившихся в самой середине холма и внимательно следивших за порядком. Два потока — туда и оттуда, — никак не соприкасаясь, почти идеально ровными реками текли в противоположных направлениях.
«В Риме на таком месте лежал бы специальный камень с цифрой, означавший начало всех дорог», — вспомнил вдруг Федор и даже поискал глазами подходящий камень, но не увидел ничего кроме сотен тел, обступивших со всех сторон их колонну.
Колоссальный мост, по которому они вступали в город сапотеков, оказался, естественно, не каменным, а собранным из мощных деревянных балок, обработанных каким-то специальным составом. Вряд ли сапотеки при всей своей любви к камню могли себе позволить поднимать и опускать каменный мост. Для этого нужны был сверхмощные механизмы, да и незачем было так напрягаться. Даже этот, деревянный, казался исполинским сооружением для своего времени и был достоин восхищения. Он был столь широким, и на нем одновременно находилось такое количество народа, что Федор, ступив на него, едва смог рассмотреть, что находится на мосту. Даже не увидел реку за частоколом тел полуголых сапотеков, бросавших на него равнодушные взгляды.
Вскоре исполинские башни остались позади, и отряд финикийцев под конвоем вступил в стены города. Вдоль широкой улицы, не уступавшей размерами мосту и явно предназначенной для прохода войск, потянулись каменные дома из красноватого камня с плоскими крышами и узкими окнами, больше похожими на бойницы. Высотой они не отличались, этажа три, не больше, зато были длинными, имели мало входов и очень походили на казармы.
— Как ты думаешь, командир, — вновь «проснулся» Ларин, озираясь по сторонам, — нас сразу отведут к пирамидам на забаву жрецам или еще помучают на допросах?
— Думаю, что еще помучают, — рискнул предположить Федор, тоже смотревший во все глаза на окружившие их постройки, пока мало походившие на трущобы, в которых на первый взгляд должны были проживать тысячи местных жителей.
— А иначе, Леха, — закончил Федор свою мысль, переводя взгляд на вершину ближайшей пирамиды, чьи грани отливали золотом, — зачем они нас тащили в такую даль, да еще мясо вяленое тратили. Думаю, перед смертью нас еще хорошенько допросят. И, возможно, с пристрастием.
Пирамиды, если не целиком, то хотя бы их вершины, были видны отовсюду в этом городе, поскольку составляли его центр. Даже с улицы, застроенной «высотками», можно был увидеть часть хотя бы одной или сразу нескольких пирамид. Пока что на них никого не было. «Значит, — невольно подумал Федор, вспомнив наплыв народа к ритуальным сооружениям в городе ольмеков, — больших праздников с кровопусканием сегодня не ожидается. Не исключено, что до заката еще доживем».
— Ты меня прости, командир, — заявил Ларин, переставляя ноги по каменным плитам улицы, которая была замощена даже лучше, чем дорога, по которой они сюда пришли, — но я пытки терпеть не буду. Попробую вырваться, а не смогу, так пусть сразу убивают. Не доставлю я этой сволочи такого удовольствия, чтобы они наблюдали, как мучается Леха Ларин.
— Делай, как знаешь, — просто ответил Федор, и сам не подозревавший пока, что для них приготовили.
Обескураженный Леха умолк, продолжая машинально следовать за конвойными, которые своими щитами и копьями расчищали путь сквозь толпу праздношатающегося народа. Вообще Федор был удивлен обилию людей, не пристроенных к какому-нибудь делу. Насмотревшись на подневольных крестьян в долине, он уже решил, что в этой стране свободных людей почти нет, и все население, кроме военных и конвойных, проводит время на каких-нибудь повинностях. Здесь же в городе с неизвестным названием, который Федор по привычке именовал Монте-Альбан, не считая военных, на улицах виднелось множество народа не только в набедренных повязках и каких-то тюрбанах на голове, защищавших от солнца. Попадалось немало с виду свободных граждан, как мужчин, так и женщин. В простых белых рубахах-туниках, а также расшитых витиеватым узором коротких и даже длинных одеждах, иногда похожих на привычный глазу Чайки гиматий, только снабженный по нижнему краю разноцветной бахромой. Головы прохожих часто украшали странные головные уборы из перьев или такие замысловатые прически из многочисленных косичек, висевших или торчавших в разные стороны, что Чайка только диву давался, сколько времени сапотеки тратили на украшение своей головы. Лица, раскрашенные или покрытые татуировками, тоже встречались часто. И это не говоря о серьгах или кольцах, украшавших не только уши, но и носы местных жителей.
— Однако, — подумал вслух Федор, провожая взглядом очередного сапотека с бронзовой от загара кожей, обвешанного с ног до головы бахромой и кольцами, — брадобреи здесь, наверное, процветают.
Но тут же услужливая память вдруг напомнила ему, что у местных индейцев по какой-то причуде природы нет бороды. Он присмотрелся к прохожим, насколько смог, и действительно не увидел ни одного бородатого человека. Сапотеки либо слишком часто брились, либо в самом деле не имели бород. Федор умолк, пораженный очередным открытием.
— Ты прав, командир, — поддержал разговор Ларин, от которого также не ускользнуло обилие косичек и колец у аборигенов, — они здесь не только воюют, но и успевают регулярно тату-салоны посещать. Педерасты, наверное, все поголовно.
От такого неожиданного вывода Федор даже споткнулся, едва не упав. Но развивать эту тему не стал. Женщины, в том числе и свободные с виду, в толпе также попадались. И хотя Федор еще не разобрался в тонкостях местного социального устройства, у него оставалась надежда, что далеко не все сапотеки впали в грех мужеложства.
Тем временем конвоиры провели пленников через квадратную площадь, уставленную длинными деревянными лотками, образовавшими целые улицы. Между лотками толпился разношерстный народ, рассматривая всякую утварь, выставленную на продажу. Здесь было много посуды: горшки, кувшины, вазы. Федор заметил там много черных горшков, украшенных витиеватым орнаментом. А вот оружия Чайка здесь не увидел, хотя, может быть, просто не разглядел. Он ведь познавал город под углом, рассматривая в основном сбоку и снизу, в силу своего положения. Да и народа здесь было очень много. Охране пленников с трудом удавалось наводить порядок и пробивать себе дорогу, хотя Федор и заметил бросавшееся в глаза раболепие гражданских перед военными.
— Эх, был бы я со свободными руками, — донеслось до Федора бормотание шедшего впереди друга.
Он и сам подметил, что местный базар был отличным местом, чтобы уйти от погони. Много боковых улочек. И народу много, легко раствориться. Если, конечно, имеешь соответствующий облик. А по части колец, длинных косичек и татуировок финикийцы заметно проигрывали сапотекам. Так что идею побега он пока не поддержал, отложив ее до лучших времен.
В оставшейся части рынка было много корзин с маисом и другими овощами. Здесь шла бойкая торговля продовольствием, но чем за него расплачивались местные жители — монетами или чем-то другим, Чайка заметить не успел. Их быстро провели сквозь торжище, и вскоре финикийцы вновь оказались на улице. Не такой широкой, как прежняя, и застроенной уже одноэтажными домами, каждый из которых имел уже собственный внутренний дворик.
— А вот и личные хозяйства, — отметил Федор, старавшийся все запечатлеть в своей памяти.
— Кажется, ещё не казнить ведут, — поделился наблюдениями Леха, — пирамиды уже прошли.
Федор посмотрел, как смог, в указанном направлении и действительно увидел, что центр города, обозначенный пирамидами, остался позади. Их же вели вглубь, ближе к противоположной стене, где располагалось полукруглое сооружение без крыши. Когда отряд с пленниками оказался возле него и направился к ближней из одноэтажных пристроек, сложенных из идеально подогнанных друг к другу блоков желтого пористого камня, взгляду пленников открылась небольшая внутренняя площадь. Посреди нее Федор заметил массивный вертикальный столб или колонну, украшенную многочисленными барельефами по всем скругленным граням. Но не эти украшения привлекли внимание Чайки и остальных пленников.
Из колонны на уровне примерно двух метров от поверхности торчало сразу с десяток колец, вбитых по кругу, а на кольцах, подвешенные точно так же, как некогда сами финикийцы, за руки, висели обескровленные голые мертвецы. Их тела были рассечены многочисленными аккуратными надрезами со следами запекшейся крови на груди, бедрах, подмышках и коленях. Создавалось впечатление, что все эти надрезы были сделаны с хирургической точностью, чтобы жертва не сразу истекла кровью, а как можно дольше мучилась, расставаясь с жизнью. Каменные плиты вокруг колонны были просто бурыми от крови, что недвусмысленно говорило о непрерывных казнях, проходивших на этом месте.
Позади колонны были выстроены скамьи, поднимавшиеся от поверхности вверх на несколько ярусов. «Для массового зрелища здесь поместится не слишком много народа, — решил Федор, который, невольно содрогнувшись, все же нашел силы рассмотреть строение, — скорее, похоже на место суда и вынесения приговора каким-то особым пленникам, которых нужно не просто расчленить, а предать долгой и мучительной смерти с позором. В назидание остальным. А жители, судя по всему, должны любоваться на это каждый раз проходя мимо».
Федор посмотрел в сторону улицы, которую они только что оставили за спиной, и заметил там людей, бредущих по своим делам. На первый взгляд праздные сапотеки не обращали на прибитых к столбу мертвецов особого внимания, видимо, пресыщенные такого рода развлечениями. Проходя мимо «позорного» столба, Федор еще раз против воли всмотрелся в лица мертвецов. Это были индейцы. Пленники из сопредельных племен, либо кто-то из своих, особо провинившихся перед народом и старейшинами сапотеков. Раздетые донага и разрисованные острыми ножами «хирургов», точно знавших, что нужно делать.
— Хорошую нам приготовили гостиницу, — мрачно пошутил Федор, когда их подвели к единственному входу в приземистое помещение, почти не имевшее окон, — очень похоже на скотобойню.
— Ты все еще думаешь, Федор, — каким-то странным тоном поинтересовался Леха, застывший перед низким косяком, словно перед входом в преисподнюю, — что стоило тащиться сюда через горы, чтобы тебе вот так изощренно выпустили кровь какие-то садисты? По мне лучше было погибнуть в бою с фалькатой в руке.
Федор выдохнул и снова вдохнул тяжелый воздух Монте-Альбана, напоенный кровью замученных пленников. И, сделав над собой усилие, пошутил:
— Не боись, Леха, — сказал он весело, что никак не вязалось с мрачной атмосферой окружавшего их здания, — поболтаем со старейшинами. Узнаем, что от нас хотят, попрощаемся и уйдем домой. Все просто.
— Я бы даже прощаться не стал, — проговорил, слегка повеселев, Ларин, бросил еще один взгляд на стену каменного барака и шагнул внутрь, увлекая за собой остальных.

Глава двенадцатая
РАЗГОВОР СО СТАРЕЙШИНАМИ

Несмотря на присутствие за каменной стеной мертвецов, замученные долгим переходом финикийцы хорошо выспались, смирившись с судьбой. Более того, в тот вечер случилось неожиданное событие — их, впервые со дня пленения, отвязали от ненавистного бревна, освободив руки. Однако тут же замкнули ноги в деревянные колодки, так что передвижение даже по тому помещению, куда их определили, сделалось теперь почти невозможным.
Впрочем, в тот вечер никто из пленных финикийцев не обратил на это особого внимания. Никто не попытался вырваться и бежать, когда им неожиданно стали разрезать веревки и по одному отсоединять от сучковатого бревна, соединившего их, казалось, навечно. Даже Леха Ларин был настолько изможден этой бесконечной дорогой, что позволил надеть на себя деревянные кандалы. Лишь бы побыстрее рухнуть на солому и принять горизонтальное положение, дав отдохнуть уставшим мышцам.
Чайка также безропотно позволил снять с себя одни путы и надеть другие. И все же на следующее утро, спокойно разгибая плечи и поигрывая свободными запястьями, Федор ощущал едва ли не самый мощный прилив счастья за последние дни. Этому не мешали даже массивные колодки, в которые были замкнуты его ноги. Он сидел на соломе, которой щедро был усыпан каменный пол провонявшего смрадом помещения — «мертвецкой», как прозвал его командир карфагенян, — и смотрел на светлое пятно, которое давали три небольших окна под потолком.
Лучи оттуда узким световым столбом протянулись наискосок от стены до самой двери, освещая центральную часть каземата. Помещение было не из самых больших, как подумал поначалу Федор, здесь от силы могло разместиться человек двадцать-тридцать, если вповалку. Значит, догадка о том, что в соседнем помещении судят только преступников, заслуживающих внимания старейшин, имела под собой основание.
Ларин лежал рядом, раскинув руки в стороны, словно морская звезда, и тоже наслаждался возвращавшейся силой.
— Ну что, командир, — проговорил он вдруг неожиданно тихим голосом, — вот мы и на месте. Что дальше?
Федор посмотрел сначала на него, а потом и на остальных бойцов, лиц которых не видел уже много дней. Сразу за Лехой лежали лучники Цорбал и Пирг, а справа от Федора находились пехотинцы-мечники Абдер, Ганнор и Лиед. Все выглядели изможденными, но еще вполне могли повоевать при удачном раскладе.
— А что «дальше»? — деланно удивился Федор, вновь откидываясь на солому. — Дальше ждем. Наша судьба, уверен, уже приближается неторопливыми старческими шагами.
— Это почему? — от неожиданности Ларин даже привстал на локтях, покосившись на единственную дверь, запертую снаружи.
— Судя по тому, что нас к ней не вызывают, — спокойно пояснил Федор, посмотрев на друга и попытался сделать суровое лицо, — она сама нас посетит.
— Слишком много чести, — буркнул Ларин.
— Наоборот, — спокойно возразил Федор Чайка, — все понятно и вполне практично. Зачем таскать нас сразу во дворец или храм, не знаю, где тут обитают местные вожди. А вдруг мы окажемся не столь ценным грузом? Тогда нас можно казнить прямо на месте. Тем более что место вполне для этих целей подходящее.
Федор посмотрел на несколько оторопевшего друга и продолжил, выжав из себя улыбку:
— Ну а вот если выяснится, что мы все же представляем для них некую ценность, вот тогда… возможно… нас и отведут в более светлые палаты. Где казнят не каждый день, а только по выходным.
— Да ну тебя, — сплюнул Леха, — все бы тебе ерничать.
— А я вот тебя не узнаю, — упрекнул его в ответ Чайка, — ты что, помирать собрался? Я вот пока не собираюсь. Не для того в такую даль забрался.
— Может, скажешь тогда, как именно ты отсюда выберешься? — поинтересовался Леха и добавил, подумав немного: — И, главное, когда именно? Что-то мне тут уже начинает надоедать. Пахнет хуже, чем в хлеву с козами.
— Для начала побеседуем с теми, кто явится на нас посмотреть, — заявил Федор как ни в чем не бывало, — надо же узнать, чем мы их заинтересовали. Раз мы все еще живы, несмотря ни на что, значит, интерес есть. Это насчет «когда». А вот как…
Он сел, наклонился и вытянул из подошвы сильно потрепанных, но еще «живых» сандалий, узкое лезвие.
— Один раз оно нам уже спасло жизнь, спасет и второй, — пообещал Чайка, аккуратно засовывая его обратно.
— Ножичек, конечно, полезный. Но ты на колодки посмотри, — напомнил Леха командиру, сам сев на соломе, — толстенная деревяха. Тут твой стилет нам вряд ли службу сослужит. Не веревка все-таки.
— Ничего, — отмахнулся Федор, — что-нибудь придумаем.
В этот момент снаружи послышалась какая-то возня, и на глазах удивленного скифского адмирала и остальных финикийцев, молча внимавших своим военачальникам, внутрь шагнули двое рослых сапотеков с короткими факелами. В помещении сразу стало светло, как днем. Так что Федор даже слегка зажмурил глаза с непривычки, а потом прикрыл их ладонью.
Следом в каземат, бесшумно ступая, один за другим, просочилась дюжина вооруженных копьями и каменными мечами воинов, ростом не уступавших факелоносцам. Это были действительно рослые воины, гораздо выше всех виденных ими сапотеков. Они выстроились напротив пленников, всем своим видом показывая, что не дадут им сделать ни одного лишнего движения. Эти индейцы были вооружены гораздо лучше, чем обычные сапотеки. Красные щиты с бахромой и перьями, легкие кожаные нагрудники с наплечниками, усиленными металлическими бляхами, широкие кожаные пояса из толстой кожи и такие же толстые наколенники, немного похожие на поножи греческих гоплитов.
«Видимо, гвардия, — решил Чайка, — телохранители вождей. Посмотрим, кого вы нам привели». Федор абсолютно без страха и даже с некоторым интересом рассматривал эти размалеванные рожи и головы, украшенные уборами из перьев. Шлемов на них, несмотря на все остальные доспехи, почему-то не было.
После того как построения охраны закончились, в освещенный каземат вошел, опираясь на высокий посох, обвешанный амулетами старец. Хотя, при ближайшем рассмотрении, Чайка затруднился сказать, сколько тому было лет. Это был невысокий индеец в летах с широким морщинистым лицом и плоским, кажется, сломанным когда-то носом. Его черные глаза излучали пронзительный взгляд, который неприятным холодком отозвался в душе у Чайки, а огромный головной убор из черных перьев только усиливал это впечатление. Плоские кольчатые серьги красного цвета с позолотой немалой тяжестью свисали почти до плеч, оттягивая уши. Но старик гордо носил эти украшения, видимо, полагавшиеся по статусу.
Войдя в центр каземата, он остановился и обвел всех пленников своим неприятным колючим взглядом. Медленно, одного за другим. Но, закончив осмотр, ничего не сказал.
Следом за ним внутрь вошел еще один вождь, которого Федор узнал сразу. Этот был тот самый старейшина, что осматривал его еще на столбе в походе. А теперь и Федор получил возможность рассмотреть облеченного властью сапотека получше. Он был невысок и суховат. Прямые черные волосы ниспадали на плечи, а часть их были собраны на голове в виде пучка, перевязанного узкой лентой. Лоб и щеки покрыты рисунками каких-то птиц, как показалось Федору. На этот раз вождь был одет в широкий пестрый балахон с бахромой по краям. Войдя в каземат, он встал рядом с первым вождем, но на полшага сзади, — видимо, он был ниже рангом.
— Ба, знакомые все лица, — пробормотал Федор при виде третьего посетителя, нарушив тишину, которая становилась звенящей.
Это был военачальник, с которым ему довелось сразиться и победить, но оставить ему жизнь на глазах остальных воинов. Возможно, тем самым он нанес ему несмываемое оскорбление. Но Чайка местных обычаев не знал, а извиняться было уже поздно. Впрочем, этот военачальник в отместку уже вдоволь поиздевался над ними, отправив по этапу в Монте-Альбан. Хотя это, возможно, была и не его идея.
С момента последней встречи этот сапотек тоже не сильно изменился — по-прежнему в пестрых одеждах, украшенных разноцветной бахромой и перьями, свисавшими отовсюду. Золотой шлем в виде головы орла с огромным изогнутым клювом и нащечниками со вставленными драгоценными камнями. Войдя, он неожиданно снял свой шлем, взяв его в руку, и встал с самого края. Между пленниками и прибывшими вождями.
— А я уж думал, он и спит в нем, — пробормотал Федор, разглядывая лицо военачальника без шлема. Это был еще достаточно молодой воин, с раскосыми глазами, горбатым носом и длинными черными, как смоль, волосами без всяких косичек.
Едва он занял свое место на авансцене, как следом появились несколько простых воинов, несших в руках какие-то свертки. Поравнявшись с пленниками, они положили свертки к ногам военачальника и отступили за линию охранников. Лишь мельком взглянув на содержимое мешков, развернутых в последнее мгновение оруженосцами, Федор узнал свою фалькату и Лехин кожаный нагрудник.
— Вот это подарок! — не в силах скрывать свои чувства, едва не вскрикнул Ларин, подавшись вперед и едва не потянувшись за фалькатой, лежавшей в трех шагах от его ног. — Смотри, командир, они сохранили наше оружие.
— Наверное, не зря сохранили, — проговорил еле слышно Федор, посмотрев на главного вождя. Тот наблюдал за их реакцией на происходящее, буравя пленников тяжелым взглядом и ничего не говоря.
«Изучаешь? — молча вопросил его Федор. — Ну изучай, изучай».
— Только не думай, что они его тебе вернут, — успокоил Федор своего друга.
— А зачем же они его принесли? — удивился Ларин.
— Раз принесли, значит, вопросы есть, — предположил Федор, переводя взгляд на второго вождя, который также молча наблюдал за происходящим, но при этом было видно, что он старательно вслушивается в речь пленников, тщетно пытаясь ее понять.
— Видно, здесь такого не делают, — продолжил развивать свою мысль Чайка, — вот и заинтересовались. Посмотрим, надолго ли это продлит нашу жизнь.
Леха слегка поперхнулся, а Чайка подался еще немного вперед и сел, опершись на руки. Уверенность вернулась к нему, а зловещая тишина, которую нарушали только их перешептывания с Лехой на виду почти у двух десятков человек, уже надоела.
— Ну, если все собрались, может, начнем? — проговорил он, и слова его прозвучали так громко, что старый вождь сапотеков даже вздрогнул от неожиданности. Однако ничего не сказал в ответ, лишь нахмурившись сильнее.
Вместо ответа в открытую по-прежнему дверь каземата вошел еще один человек — худощавый и высокий индеец в простом длинном одеянии, не слишком обвешанном бахромой и перьями. Его положение Федору было трудно определить сразу. Сапотек был безоружен, но и не имел «знаков отличия» вождей. Ни посоха, ни золотых серег у него не было. Лишь небольшое кольцо в носу и татуировки в виде темных кругов вокруг глаз, делавшие его похожим на птицу — филина или орла, — смотревшую немигающим взглядом. Длинные черные волосы, собранные на затылке в пучок, украшало единственное перо.
«Это еще кто? — подумал Федор, рассматривая вновь прибывшего, который прошел и осторожно пристроился рядом с вождями. — Не вождь, не воин. Наверное, какой-нибудь чиновник от канцелярии исполнения наказаний или вообще местный толмач. Посмотрим».
В руках «переводчик» держал несколько глиняных табличек, что еще больше утвердило Федора в своих наблюдениях. Он вновь окинул взглядом всех собравшихся и, едва решился подумать, что на этот раз прибыли все, как снаружи вновь послышался шум.
Теперь в каземат, где уже и без того было немало народа, протиснулись два сапотека, также хорошо знакомые Чайке и всем остальным. Это были те самые сапотеки, которых они спасли от верной смерти на жертвенных столах пирамиды ольмеков и помогли сбежать из города. То, что произошло потом, все присутствующие финикийцы знали слишком хорошо.
При виде этих индейцев Ларин мгновенно рассвирепел.
— А… вот и вы, — сплюнул он сквозь зубы, невольно подаваясь вперед, и даже попытался встать в колодках, сжимая кулаки, — предатели! Ну, я сейчас с вами разберусь.
Но охранники мгновенно опустили свои копья, направив ему в грудь острия.
— Погоди, — шепнул Федор, хватая друга за плечо, — не зря же их сюда привели. Может, они все же что-то полезное про нас напели местным вождям. Давай посмотрим, что дальше будет.
— Ну давай, — нехотя согласился Леха, откидываясь назад, — хотя по-хорошему, придушить бы их надо. Обоих.
— Обожди, — снова сказал Федор, — кто знает, может, успеешь еще.
Когда в каземате появились эти два сапотека, дверь наконец закрылась.
Федор изучающе посмотрел на старейшин, от которых ожидал начала разговора, но вперед неожиданно шагнул «толмач». Он ткнул себя большим пальцем правой руки в грудь и гортанно произнес короткое слово, отдаленно напоминавшее клич «Итао!».
— Ну допустим, — пробормотал Федор, решив, что «толмач» назвал свое имя.
Затем индеец покосился на обоих вождей и произнес более длинную тираду, во время которой то и дело воздевал руки к небу. Пока он говорил, до слуха Федора и остальных пленников, сидевших полукругом, доносились длинные шелестящие слова, похожие на производные от слова Питао — Питаошоо и Косихопитао,[239] — что немного запутало Федора, так как получалось, что индеец вначале либо назвал не свое имя, а имя какого-то бога, либо вообще себя не упоминал, а все время читал какое-то заклинание или молитву. Впрочем, вполне могло быть и то и другое. В Карфагене тоже многих называли в честь богов, а уж о том, что существовали «отдельные» царские имена, которыми могли называть только мальчиков из царского рода, и говорить не приходилось.
Пропев несколько длинных фраз, сапотек с глазами птицы остановился и вопросительно посмотрел на пленников, словно хотел убедиться, что те его прекрасно поняли.
— Ну, если вкратце, — «перевел» Федор остальным, — мол, «Бог свидетель» и все такое…
— Я примерно так и понял, — кивнул Леха, — пусть разоряется, все дольше поживем.
Закончив вступительную речь, ученый сапотек поднял свои таблички, которые держал до сих пор в левой руке и начал читать по ним.
— Ин-нур Итао-Шоо аккар-нил гаре чу-лу, — произнес сапотек нараспев, посмотрел на пленников строгим взглядом, от которого они должны были ощутить себя закоренелыми преступниками, и продолжил в том же духе. Читал он довольно долго, но при этом то и дело останавливался, взмахивал руками и гримасничал, пытаясь передать атмосферу того, о чем был написано на глиняных табличках. Чайка внимательно слушал, ощущая себя словно в театре. Ученый сапотек так старался, что Федору действительно показалось, что он понял большую часть рассказа, в котором ему почудилась история об осквернении богов и каком-то не то громе, не то землетрясении, посланном с небес на землю этими богами в отместку за содеянное. Сапотек так картинно воздел руки к небу и попытался изобразить грохот обвала, что Федору ничего другого не оставалось и думать. Актер тот был первостатейный.
Однако далеко не на всех финикийцев этот монолог произвел должное впечатление. Посреди «выступления» Федор ощутил короткий толчок в бок и отвлекся ненадолго. Это был Леха.
— Слушай, командир, — указал Ларин на странные таблички с иероглифами в руках у «толмача», — чего этот мужик делает? Не пойму. Приговор нам, что ли, читает?
— Почти, — нехотя отозвался Федор, так как его лишили удовольствия дослушать монолог до конца.
— Может, ты уже понял, что этот, с татуированными глазами, нам напророчил?
— В общих чертах. По-моему, он пытается сказать, что кто-то… кажется, именно мы, оскорбили это их главное божество. Как его там… Питао-Ша или Шо, точно не понял, — проговорил неуверенно Федор, поглядев на «толмача», который к тому времени уже закончил свою обвинительную речь.
Тот закивал почти радостно и подтвердил:
— Питао-Шоо!
— Ну вот, — продолжил «переводить» Федор, приободрившись, и поглядывая на хмурые лица вождей. — Этот Питао-Шоо рассердился, а затем случилось что-то… непонятное. Не то шум поднялся, не то грохот… А вообще, мне кажется, они утверждают, что своим появлением мы вызвали землетрясение.
— Мы? — возмутился Ларин. — Еще чего. Этак они на нас всех собак повесят.
Он сплюнул под ноги ближайшему охраннику, отчего тот вздрогнул, словно это была не слюна человека, а яд гремучей змеи. Охранник даже немного отвел свою ногу в кожаном сандалии.
— Ну убили ягуара, это было, — не стал отрицать Леха, посмотрев на главного вождя, который в свою очередь буравил пленников немигающим взглядом, — так он сам на нас набросился, что оставалось делать. Но никакого Питао-Шоо мы не трогали. Это наговор!
Уловив в словах Ларина нотки неповиновения, неожиданно прервал обет молчания тот самый вождь, что захватил их в плен. Он в гневе что-то прошипел на своем непонятном наречии, тряхнул черными косичками, и жестом что-то приказал военачальнику. Стоявший до сей поры недвижимо военачальник сапотеков отточенным движением вновь надел свой блестящий шлем на голову и лишь после этого шагнул вперед. Наклонившись, он поднял одной рукой фалькату, а другой кожаный нагрудник предводителя скифов и протянул их финикийцам, как бы предъявляя доказательства вины.
— Ну да, оружие наше, — не стал отнекиваться Леха и даже слегка подался вперед, показав, что собрался встать во весь рост, — вы нам его еще ближе пододвиньте, и тогда я вам покажу, как с ним надо управляться.
Но военачальник сапотеков, похоже, быстро научился понимать по-финикийски. Он шагнул назад, опустив фалькату и нагрудник. Доказательств ему лично не требовалось. Сапотек в золотом шлеме уже имел возможность убедиться, как обращаются со своим грозным оружием пленники. Встав на место, он встретился взглядом с Федором. Его взгляд был жестким и твердым, словно Чайка вновь скрестил с ним клинки. «Да, никакой благодарности парень, похоже, не испытывает, — поймал себя на мысли Чайка, — может, Леха был прав? И зачем я ему жизнь оставил. Прикажи ему вождь сейчас же свернуть нам шеи, сделает это с превеликим удовольствием».
Но вождь, тот, который взял их в плен руками сапотека в золотом шлеме, пока не торопился это сделать. Напротив, он взял фалькату и внимательно изучил ее взглядом, словно видел впервые. Затем опустил и тихонько стукнул концом острия о камень. Раздался звон и при этом вырвался небольшой сноп искр.
— Не затупи мне оружие, — вырвалось у Федора, который не мог терпеть, когда кто-то играется его фалькатой, а потому добавил, не сдержавшись: — Оно мне еще пригодится, чтобы голову тебе отрубить.
Вождь уловил агрессию Чайки, но не подал вида, а только посмотрел на «переводчика», и тот, указав на клинок, что-то вопросительно взвизгнул.
— Да, это мое оружие, — подтвердил Чайка, — называется фальката.
«Толмач» внимательно выслушал ответ и, указав на клинок, повторил:
— Фал-ка-таа…
— Именно, — кивнул Федор, немного обрадованный, что у них наметился кое-какой диалог.
Один вождь сапотеков посмотрел на другого, а затем подал неуловимый сигнал «переводчику», однако не укрывшийся от глаз Чайки. Тот отложил большинство своих табличек и, взяв лишь одну, сделал шаг к Федору, которого здесь все сапотеки уже давно «рассекретили» и держали за старшего, несмотря на то что Леха говорил гораздо громче.
Показав табличку Федору, ученый сапотек промурлыкал что-то на своем наречии и заглянул в глаза командиру карфагенян. У Чайки на этот раз не осталось никаких предположений насчет смысла сказанного. Но вот изображение на табличке было ему хорошо знакомо. Там был высечен, и довольно искусно, самый обыкновенный слон. С большими ушами, бивнями и хоботом. Слон был похож на африканского, таких Карфаген закупал сотнями, чтобы использовать в сражениях. Против Рима и других противников, которых у него до недавнего времени было немало. Хотя имелись и некоторые незначительные отличия, на которые Федор решил не обращать внимания. Главное, что изображенный на картинке слон был именно боевым. На его изогнутой мощной спине была укреплена корзина с балдахином, в которой восседал погонщик и еще двое воинов с копьями. Доспехов на них не было, да и вообще мелкие детали были проработаны художником плохо, а потому понять, к какой армии относились эти воины, не представлялось возможным.
— Вижу, — подтвердил Федор, чтобы поддержать завязавшийся диалог.
— А что там? — не удержался Леха и попытался придвинуться, чтобы тоже взглянуть на табличку, но ему в грудь тотчас уперлось копье с острым наконечником.
— Обычный слон, — пожал плечами Федор, — с ушами и бивнями. Таких у нас дома немерено.
И, повернувшись к «переводчику», еще раз отчетливо произнес.
— Слон. Это слон.
— Сло-н, — повторил сапотек и теперь уже сам показал картинку сидевшему рядом Ларину.
— Ну да, слон, — кивнул тот, всмотревшись в очертания животного, — а вы что, слона, что ли, никогда не видели?
«Переводчик» на этом не успокоился и прошелся перед остальными пленниками, каждому по очереди предъявляя картинку со слоном и везде получая один и тот же утвердительный ответ. Наконец, убедившись, что объект на табличке знаком не только «старейшине» Федору, он вернулся на место и с восхищением во взгляде осторожно посмотрел на вождей. Судя по остекленевшим глазам верховного вождя, финикийцы сумели произвести на него гораздо большее впечатление своим знакомством со слонами, нежели превосходным оружием. Хотя самим пленникам такой восторг был пока непонятен.
— Странные они какие-то, — пробормотал Леха, — ведут себя так, будто слонов никогда не видели.
— Действительно, странные, — пробормотал Федор, пытаясь припомнить, водились ли в Америке когда-нибудь слоны. — Может, они и в самом деле слонов никогда не видели, а если и видели, то только на картинках.
— На картинке тогда слоны откуда взялись? — обескуражил его вопросом Леха.
— А вот это, брат Леха, очень правильный вопрос,[240] — ответил Чайка, бросив косой взгляд на вождей, которые, отойдя чуть в сторону, нарушили обет молчания и теперь о чем-то перешептывались, словно решая судьбу пленников. — Допустим, что слонов здесь отродясь не водилось, только мамонты, и те давно вымерли. Тогда мы с тобой первые из африканцев, кто доплыл сюда и видел в своей жизни слонов. Но в этом случае это мы должны были сапотекам слонов хотя бы нарисовать, а они, похоже, кое-что о них уже давно знают. Нестыковка получается.
— Сдается мне, командир, что мы не первые, кто сюда прибыл, — озадачил его Леха простым ответом.
Федор некоторое время молчал, переваривая услышанное, но так и не пришел пока к ясному выводу.
— Хрен его знает, кто еще тут до нас побывал, — махнул рукой Федор, вновь бросив взгляд в сторону неторопливо совещавшихся вождей, — нам сейчас главное, чтобы эти мудрые старейшины не отправили нас на виселицу за все наши знания, как лишних свидетелей. Может, то, что нам показывали, здесь простым смертным и знать нельзя.
— Лишние свидетели никому не нужны, — согласился Ларин, но добавил с сомнением в голосе: — Только что мы такого знаем? Про слонов? Так это вряд ли военная тайна…
Федор не успел ему возразить. Верховный вождь сапотеков что-то приказал высоким трескучим голосом, — Чайка услышал его впервые и даже вздрогнул, таким неприятным был этот голос, — и сквозь ряды охранников протиснулись два освобожденных Лариным сапотека.
— Суд вызывает свидетелей, — криво ухмыльнулся Леха, поглядев на унылые физиономии индейцев, которые одинаково боялись смотреть и на финикийцев и на своих вождей.
— Что молчите? Да, предателям везде несладко, — подлил масла в огонь Ларин, словно сапотеки могли его понять. Но, копье охранника, уткнувшись ему едва ли не в горло, заставило бравого адмирала замолчать.
— Ладно, посмотрим, что напоют эти свидетели, — отодвинувшись от острия, прохрипел Леха, умолкая.
Опираясь на высокий посох, обвешанный амулетами, главный старец Монте-Альбана, а Федору отчего-то показалось, что индеец с морщинистым лицом был именно в этом ранге, что-то резко спросил, указав на пленников.
Те рухнули на колени и затараторили, перебивая друг друга. Сколько ни вслушивался в их сбивчивую речь Федор Чайка, ничего «разобрать» так и не смог, кроме нескольких упоминаний про уже знакомого Питаошоо. Кем был этот Питаошоо, Федор пока мог только догадываться. Скорее всего, божеством, которое не то трясет землю, не то насылает громы с небес. Об этом Чайка догадался, когда оба индейца при каждом упоминании Питаошоо, подобно театральным жестам «толмача», вскидывали руки вверх и дергались в конвульсиях, пытаясь изобразить грохот падающих камней или раскаты грома. Получалось у них хуже, чем у образованного «толмача» сапотеков, который взирал на это выступление свидетелей с явным подозрением.
Неожиданно словесное извержение сапотеков закончилось.
Пронзительный взгляд, ограненный головным убором из черных перьев, вновь скользнул по Федору, отозвавшись неприятным холодком в душе. Кольчатые серьги красного цвета с позолотой всколыхнулись, и старец что-то коротко спросил у обоих сапотеков, глядя на него.
Оба, как по команде, распрямились, вскинули правую руку и указали на Леху Ларина, который от неожиданности потерял дар речи.
— Я? — только и вымолвил он, хлопая глазами. — А что я?
Старик медленно и грациозно, так что ни перья, ни украшения в ушах не дрогнули, вновь развернулся к сапотекам и еще что-то спросил. Вопрос был чуть длиннее, чем в первый раз, но его интонация показалась Федору менее приятной.
В ответ оба сапотека, ни секунды не колеблясь, указали на Чайку. Пронзительный взгляд старца едва не отбросил Федора к стене, уткнувшись в него. Вождь еще некоторое время молча буравил Федора взглядом, а потом что-то коротко сказал «толмачу», не расстававшемуся со своими глиняными табличками. Затем, потеряв интерес к пленникам, медленно направился к выходу. Стоило ему сделать первый шаг в сторону двери, как она отворилась будто сама собой. Охранники мгновенно перестроились вдоль его пути в два ряда и, продолжая следить за обескураженными пленниками, пропустили вождя к выходу.
За ним, еще раз осмотрев финикийцев, словно чтобы запомнить, какими они были перед казнью, направился второй вождь. Прибывшая процессия покидала каземат смертников в той же последовательности, как и появилась здесь.
— Что-то я не понял, Федя, — выдавил из себя Леха, глядя на колыхавшиеся перья индейских вождей, которые медленно уплывали вдаль, — и что они решили?
— А что тут неясного? — спокойным голосом заметил на это Федор Чайка, посмотрев на двух сапотеков-свидетелей, которые полубоком за своими вождями неслышно передвигались к выходу, — ты, похоже, спас им жизнь, избавил от ольмекского плена. Так что…
Федор помолчал несколько секунд, словно подбирая слова.
— Тебе, я так думаю, жизнь оставят.
— Ну а я, — он опять умолк на некоторое время, глядя, как вожди один за другим исчезают в проеме дверей, — убил ягуара. Так что меня, скорее всего, казнят. Может, уже сегодня.
Чайка посмотрел на солдат и встретился взглядом с обескураженным Пиргом, затем с Цорбалом и Абдером.
— Что будет с остальными, я не знаю.
— Черта с два, — возразил Леха, — ягуара я тоже убивал, да и остальные помогали. Так что несправедливо будет тебе одному погибать.
— Ну это уже не нам решать, — произнес каким-то отстраненным голосом Федор, — что справедливо, а что нет.
Охранники с копьями наперевес стояли до тех пор, пока каземат не покинул последний «посетитель». Военачальник в золотом орлином шлеме вышел не оглядываясь. Однако последними оказались не сапотеки-свидетели, а тот самый «толмач», который больше всех пытался говорить с пленными. Он даже что-то пробормотал напоследок, исчезая в проеме двери вместе со своими табличками. Наконец, помещение покинули копейщики и факелоносцы. В каземате вновь стало темно. Повисла гнетущая тишина, которую никто из пленников не посмел нарушить.

Глава тринадцатая
ПЕРЕВОДЧИК

Однако Федор ошибся. Ни его, ни остальных в этот день не казнили. О них до вечера просто забыли, дав возможность отдохнуть перед смертью. Никто не лишил их жизни и на следующий день, который они провели в бесплодных попытках выбраться из этого каменного мешка. Вернее, попытки предпринимал Леха Ларин и остальные бойцы. Сам Федор был так подавлен промахом своей интуиции, благодаря которому он позволил заманить себя и своих людей в эту темницу, что сидел в центре каземата и с чувством вины взирал на их действия.
Леха же не унимался. Несмотря на то что Федор «обещал» ему жизнь, оставаться в живых с перспективой стать рабом в этом странном государстве сапотеков ему не хотелось. Особенно в одиночестве. А потому сначала, как только удалились все «посетители», он вытребовал у Федора лезвие и попытался вскрыть колодки. Ничего не вышло, как он и сам предсказывал. Только лезвие чуть не сломал.
Ночь прошла спокойно, а наутро Ларин с удвоенной энергией возобновил свои действия. Поскольку командир временно самоустранился, Леха приказал всем бойцам встать и осмотреть стены каземата на предмет поиска слабых мест. Как ни выглядел этот приказ очевидно бесполезным, тем более для изможденных людей в колодках, финикийцы все же подчинились и принялись искать слабые места кладки, ощупывая каменные блоки один за другим. Передвигаться в колодках было очень тяжело, но все-таки можно. И Ларин со товарищи бродил вдоль стен с черепашьей скоростью, а закончив ощупывать один почти идеально притертый камень, подпрыгивая, как кенгуру, перемещался к другому.
— Я все равно найду выход, — бормотал он, сплевывая то и дело на пол «ядовитую» слюну, — все равно.
Так прошел второй день после визита старейшин. К вечеру этого дня Федор, смирившийся с судьбой и уже давно решивший, что все бесполезно, вдруг вновь ощутил желание жить. Не то на него подействовали усилия друга и его бойцов, из последних сил пытавшихся выбраться из каменного мешка, не то действительно что-то незримо изменилось в окружающем мире, но к Федору вернулось самообладание. Командир карфагенян, молчавший уже второй день, на закате вдруг прервал свое затянувшееся молчание и вымолвил первые слова.
— Ладно, подождем до утра, — заявил он удивленным финикийцам, так, будто был абсолютно уверен в своих словах, — если сегодня никто за нами не придет, то утром что-то обязательно случится.
Что именно, он имел в виду, Федор не сказал, как ни приставал к нему Ларин с вопросами.
— Я больше не занимаюсь предсказаниями, — заявил он другу, — доживем до утра — увидим.
На следующее утро, едва первые лучи солнца проникли в каземат сквозь узкие окна под потолком, дверь действительно отворилась. Но, к своему удивлению, Федор узрел на пороге не солдат-палачей. В проеме возник худощавый и высокий индеец в простом длинном одеянии, с кольцом в носу и татуировкой в виде темных кругов вокруг глаз. Впрочем, солдаты тоже были. Они вошли сразу вслед за «переводчиком» и рассредоточились по каземату. На сей раз это были не высокорослые телохранители вождя, а обычные пехотинцы, но зато их было вдвое больше.
— Так он еще и палач, — пробормотал Леха и, обернувшись к Федору, попросил: — Командир, раз ты все равно решил помирать, отдай мне свой ножичек. Я напоследок хоть горло вскрою этому ученому попугаю. Будет какое-то удовольствие перед смертью. Умру как человек, почти с клинком в руке.
Но Федор остался глух к мольбам своего друга. Он почему-то был уверен, что «толмач» не был посланцем богов смерти, а явился совсем по другому поводу.
— Обожди, — только и сказал Чайка.
Индеец, как будто слегка волнуясь, провел свободной рукой по волосам, собранным на затылке в пучок, и шагнул к пленникам. Финикийцы, ожидавшие лишь одного, мужественно смотрели на посланца вождей.
— Косихо-Питао анчао! — провозгласил «толмач» так громогласно, что по каземату раскатилось гулкое эхо.
— Чего орешь! — не выдержал Ларин. — Не можешь потише объявить, что нам конец.
— Косихо-Питао анчао! — вновь заявил «толмач» уже с нотками радости в голосе, воздев руки к небесам, и с удивлением посмотрел на пленников, словно не понимая, почему они отказываются разделить его радость.
— Нет, я его все-таки убью, — взбеленился Ларин, — даже без твоего ножа.
Он резко подался вперед и встал на ноги. Изумленный сапотек отшатнулся при виде искаженного ненавистью лица внезапно выросшего перед ним пленника. А охранники тотчас опустили вниз копья, вставшие на пути Ларина частоколом из острых наконечников.
— Ну иди сюда, — прошипел Леха, неимоверным усилием делая прыжок вперед, — куда же ты собрался?
— Обожди! — вдруг громко произнес Федор, и Леха, услышав вдруг забытые командирские нотки в голосе своего друга, невольно остановился. — Мне кажется, он пришел не казнить. Великий Косихо простил нас.
— Что? — не поверил своим ушам Ларин, балансировавший в нескольких сантиметрах от острых наконечников.
Он перевел взгляд с друга на «толмача» и переспросил:
— Что ты там сказал?
— Косихо-Питао анчао! — проговорил тот уже тише и закивал головой.
— Правда, что ли? — еще не веря своему счастью, уточнил Ларин.
Но сапотек все кивал головой, и он понемногу успокоился.
— А что сразу не сказал? — уже без явной агрессии буркнул Леха, обращаясь напрямую к «толмачу»: — Дальше что?
Сапотек, словно поняв обращенный к нему вопрос, указал на дверь и медленно проговорил какую-то фразу, оставшуюся тайной для командира скифов. Даже не пытаясь его понять, Леха обернулся к своему другу, у которого вновь прорезался дар предвидения.
— И что ему на этот раз надо? — спросил он уже у Федора, который медленно поднялся и встал, покачиваясь с непривычки.
— Я думаю, он хочет, чтобы мы последовали за ним, — предложил свою версию перевода Чайка.
— Хочет? — переспросил Леха. — Ну, если хочет, то пойдем. Все равно здесь томиться надоело, да и стены тут крепкие, не расшатаешь. А на воле еще поглядим, чья возьмет. А, Федя?
— Поглядим, — согласился Федор и, вновь беря роль командира на себя, обратился уже к сапотеку: — Давай показывай, куда идти.
Обрадованный тем, что разговор состоялся, и он с пленниками друг друга в целом поняли, да к тому же обошлось без драки, сапотек подал сигнал воинам. Четверо из них направились к пленникам, держа в руках какие-то каменные скобы странной формы, а остальные выстроились по обе стороны от прохода, опустив копья наперевес.
— Чего надо? — Леха напрягся, но Федор первым понял маневр сапотеков и поспешил успокоить друга:
— По-моему, с нас хотят снять кандалы, — заявил он, — лучше не сопротивляйся.
Ларин нехотя подчинился, но когда сапотеки, проделав руками какое-то хитрое движение своим выточенным из камня приспособлением, освободили сначала Федора, а потом и его от кандалов, был просто счастлив.
— Так вот как они открываются, — пробормотал Леха, так и не понявший до конца, как это произошло, — ножичком не вышло, тут каменный ключик нужен.
Однако после освобождения их взяли в плотное кольцо из копий, ясно давая понять, что они по-прежнему пленники. Сапотекский толмач, а он, по сути, таким и был, направился к выходу, как бы приглашая последовать за собой.
Первым из пленников на свет вышел Федор, осторожно ступая затекшими ногами. Вышел и зажмурился, такое яркое солнце висело на небосводе. Утро еще было раннее, но весь город уже кипел. В жарких странах вставали рано, это Федор усвоил, едва оказавшись на Средиземноморье. А здешний климат был хоть и с горным привкусом, но похожий. По улицам сновали бойкие торговцы, направляясь на базар. Шли по своим делам крестьяне и ремесленники, перемещались целыми отрядами воины. Правда, весь этот шум был слышен чуть вдалеке, доносился с ближайших улиц. А здесь у «мертвецкой», кроме пленников и охраны, никого не было.
Убедившись, что все вышли, толмач зашагал в сторону людной улицы. Процессия с пленниками, окруженная со всех сторон охраной, медленно направилась за ним.
— Ну что, командир, — толкнул его в бок Ларин, с наслаждением потирая запястья и вдыхая знойный воздух, — вот она, свобода. Подорвемся отсюда при первой возможности?
Несколько десятков сапотекских воинов с копьями его особо не волновали. А про остальных он не думал.
— Подорвемся, — кивнул Федор и с трудом проглотил слюну — прошедшие дни их не кормили и почти не поили, — только сначала посмотрим, что нам этот толмач приготовил.
— А зачем? — насторожился Леха, шагавший чуть позади Чайки.
— Разговор со старейшинами перешел в другую фазу. Нас почему-то не казнили пока, да еще развязали и ведут на новое место. Надо же посмотреть, что нам приготовили.
— Неужели решили поместить в хорошую гостиницу? — не удержался и хохотнул Ларин. — А казнить совсем передумали?
— Нет, брат, — подумал Федор вслух, — считай, что это только отсрочка. Что они задумали, я еще не знаю, но главного мы, похоже, добились. Сразу нас не убили. Время есть, а там сориентируемся. Кроме того, стены тут высокие, а выход из города всего один. Прежде чем бежать, надо придумать как. А этот толмач может нам, сам того не зная, подбросить идею.
— Ну ладно, — нехотя согласился Леха, — только смотри, командир, не затягивай с побегом. Что-то мне больше не хочется сидеть в каземате. А то опять закуют в кандалы, и думай потом, что упустил отличную возможность для побега.
— Мне самому не хочется, — кивнул Федор, осматриваясь по сторонам, — но делать пока нечего. Побежим сейчас — просто забьют.
Дойдя до ближайшей улицы, они свернули направо и углубились в город. Федор жадно впитывал окружающий мир, стараясь запомнить расположение кварталов на случай побега и вынужденного передвижения по Монте-Альбану без провожатых, о чем пока приходилось только мечтать. Сам он не мог взять в толк, почему вожди сапотеков решили пощадить его и остальных, несмотря на явное и доказанное святотатство. Кроме того, впервые за все время плена их не только отвязали от ненавистного бревна, но и освободили от колодок на ногах. Если бы не почетный эскорт, то возникло бы полное ощущение свободы, которая пьянила и настораживала одновременно.
«В чем-то Леха прав, — думал Федор, посматривая в спину толмача, который шагал впереди, — на новом месте могут опять легко в кандалы заковать. Может, действительно стоит пытаться бежать, пока не поздно?»
Но в глубине души его по-прежнему мучил вопрос, чем они так заинтересовали местных вождей. По всей видимости, их безошибочно приняли за тех, кем они и были, — пришельцев из-за большого моря. Проницательные вожди могли просто захотеть выведать у них побольше о том, кто они и откуда пришли, чтобы понять, чего от них можно ожидать. Для достижения этих целей можно было на какое-то время забыть об оскорблении божества действием. Ведь об этом, в крайнем случае, было недолго вспомнить снова. Политика — дело грязное, на любой земле. Пока финикийцы находились на положении пленников в пределах Монте-Альбана, они были в полной власти сапотеков.
Табличка со слонами и реакция вождей наводила командира карфагенян на мысль о том, что они действительно не первые мореплаватели, достигшие здешних земель. Чайке, в свою очередь, захотелось узнать, имелись ли у сапотеков контакты с кем-то еще из-за океана. И Федор решил бежать не раньше, чем получит ответ на эти вопросы. Хотя бы в общих чертах.
Но для того чтобы сапотекам что-то выведать у пленников, им нужно было понимать друг друга гораздо лучше. А толмач идеально подходил на роль педагога. Вот о чем успел подумать Федор Чайка за то время, пока отряд финикийских пленников перемещался через центр Монте-Альбана из квартала «мертвецкой» ближе к одной из стен города. По пути Федор успел заметить несколько квадратных площадей, запруженных суетливыми торговцами, бросить взгляд на оставшиеся за спиной пирамиды, которые отличались одна от другой по высоте, и рассмотреть квартал, застроенный пышными особняками знати. Для постройки особняков использовался красный камень. Там были колонны и балконы, оплетенные висячими садами, пышные арки, а также лестницы с золочеными ступеньками. Каждый особняк имел внутренний дворик, засаженный деревьями с пышными кронами, где было приятно отдыхать в такую жару.
«Да, богатым быть неплохо в любой стране», — подумал Федор, глядя на это великолепие, что осталось по правую руку, и невольно вспоминая собственные особняки в Карфагене и Таренте. Все это было сейчас так далеко, что казалось миражом и навевало мысли о переменчивости фортуны.
Миновав кварталы знатных сапотеков, колонна с пленниками преодолела по узкому каменному мосту странное сооружение, напоминавшее своим видом канал, протянувшийся через весь город. Странным оно показалось Чайке только потому, что, сколько ни всматривался он издалека в узкое пространство между каменными берегами канала, очень походившими на набережную, никакой воды не заметил. И лишь когда они проходили по мосту, Чайка увидел блеснувшую полоску воды далеко внизу и понял, что не ошибся. Это действительно был канал, только с поправкой на архитектурные особенности столицы сапотеков. Вода в нем имелась, но лишь на уровне рва и реки, огибавшей город. Чтобы добраться до воды, нужно было спуститься с набережной по узким, расположенным в специальных местах лестницам чуть ли не вертикально вниз метров на двадцать. Туда, где наметанный глаз Федора заметил вырубленные в скальной породе узкие пристани, протянувшиеся почти вдоль всей видимой части канала.
«Похоже, припасы в город доставляются не только посуху, — подумал Чайка, глядя на это с мгновенно проснувшимся интересом профессионального разведчика, — значит, второй выход все-таки есть. Отлично, это увеличивает наши шансы».
Федор подумал, что могли быть еще и тоннели под городом, ведущие на склады. Нужно же было как-то поднимать и транспортировать привезенные на лодках товары, ведь никаких блоков или лебедок Чайка на стенах этого странного канала пока не заметил.
«А это почти наверняка означает, что под городом есть разветвленная система тоннелей, которая ведет к каналам, а может, и еще куда», — продолжал размышлять Федор, углубляясь в примыкавшие к каналу кварталы, застроенные какими-то длинными зданиями без окон. Они очень походили на склады, и отчасти подтверждали догадки Федора. Праздношатающихся людей здесь почти не было. В основном в квартале курсировали отряды вооруженных сапотеков.
— Склады или арсенал, — подумал вслух Чайка.
— Ты о чем? — услышал его бормотание шагавший чуть позади Леха. Хотя пленники и были отвязаны от позорного бревна, конвоиры по-прежнему старались вести их так, чтобы финикийцы видели затылок друг друга.
— Я про тот канал, который мы только что миновали, — ответил Федор, немного обернувшись назад, — там внизу наверняка есть проход сквозь стену. Ворота для лодок.
— Ты тоже заметил, — одобрительно кивнул Леха, — да, нырнул, проплыл немного и ты уже на свободе.
— Думаю, не все так просто, — успокоил его Федор, шагая по каменным плитам улицы, которая вдруг уперлась в высокую стену, отгораживавшую сразу несколько зданий, и закончилась, — если ворота и есть, то должны хорошо охраняться. Даже водные. Местные вожди не такие глупцы, чтобы устроить один-единственный, столь мощный вход в огромный город и оставить без присмотра другой.
— Может, и так, да только мне кажется, что бежать по воде даже надежнее, — предположил Ларин, — устроить какой-нибудь переполох, а самим под шумок скрыться.
— Не уверен, — ответил Федор, отрицательно мотнув головой, — на любой шумок охрана, если она обучена хорошо, должна ворота сразу же запирать. И все.
— Можно и по-тихому, — не сдавался Леха, — мы же умеем.
При этих словах Федор отчего-то вспомнил, как они пробирались с диверсионной группой в занятый еще войсками сената и римлян Карфаген. Там тоже хотели пролезть по-тихому, а получилось как всегда. Нарвались в гавани на патруль римлян, и в результате пришлось сражаться, штурмовать ворота, даже устроить пожар и грандиозный переполох в порту только для того, чтобы скрыться.
— Да, — невольно ухмыльнулся Федор, — ходить по-тихому мы мастера.
Стена, рядом с которой они почему-то остановились, была сложена из крупных и хорошо отшлифованных блоков пористого желтого камня, — в этом городе все напоминало о мастерстве камнерезов. Вскоре неподалеку в квадратной башне обнаружились ворота, распахнувшиеся, едва толмач приблизился к ним. Две массивные створки разошлись в стороны, и Чайка первым шагнул навстречу своей судьбе.
За воротами оказался внутренний двор без тенистого сада и фонтанов, которые так хотелось бы видеть утомленным жарой пленникам. Здесь имелось лишь несколько каменных скамеек и пара чахлых кустов какого-то незнакомого растения. Двор был вымощен щербатой плиткой и обнесен высокой и толстой стеной с зубцами, раза в три превышавшей рост человека, по верхушке которой прогуливались зоркие охранники с копьями. За стеной виднелись плоские крыши и еще нескольких зданий неизвестного предназначения. На самой башне Чайка заметил лучников.
— Очень похоже на тюремный двор, — поделился наблюдениями Федор, останавливаясь посередине и осматриваясь.
— Здесь мы будем прогуливаться между допросами, — в тон ему ответил Леха, — ты по-прежнему думаешь, что нам еще рано пытаться бежать? Вот сейчас закроют за нами ворота, и будет поздно.
— Поживем — увидим, — заметил на то Федор, и, обернувшись к другу и остальным, пошутил: — Поговорка приговоренных к смерти.
Финикийцы, к его удивлению, рассмеялись, заставив охранников сжать копья посильнее. Сказывалось напряжение последних дней, накопившееся в ожидании казни. Всем хотелось как-то расслабиться, только пока не было удобного случая.
Толмач, тряхнув своей единственной косой, обернулся и некоторое время в изумлении смотрел на смеющихся пленников. Удивленные глаза в огранке татуировки сделали его в этот миг еще более похожим на озадаченную птицу, отчего Федор только сильнее рассмеялся и отвернулся, чтобы не обидеть сапотека, благодаря усилиям которого они до сих пор избегали смерти. Подождав, пока пленники закончат веселиться, образованный сапотек направился к дальним воротам, которые при его приближении отворились изнутри. Там был дворик поменьше, зато полный собственной охраны. Начальник охраны — рослый суровый индеец с кожаным поясом и подвешенным к нему боевым топором, обменялся с толмачом парой слов, а затем отступил в сторону, пропуская финикийцев внутрь трехэтажного здания.
Проследовав по узкой лестнице на второй этаж, Чайка и его спутники оказались в квадратном помещении, где толмач наконец остановился, сделав жест, который можно было истолковать только как «Располагайтесь». Охрана осталась снаружи.
Федор и остальные финикийцы, войдя в помещение, стали осматриваться по сторонам. В отличие от «мертвецкой», здесь было светлее, так как имелось гораздо больше окон. И находились они не под самым потолком — высота здесь была метров пять, — а почти на нормальном уровне, чуть выше головы. Правда, были очень узкими, и протиснуться в них не представлялось никакой возможности даже карлику. Но если отойти в дальний конец зала и посмотреть наружу, можно было увидеть крыши соседнего квартала и край близкой крепостной стены. То, что находилось в непосредственной близости, рассмотреть было невозможно.
— Ну, хоть окна нормальные есть, и то хвала богам, — пробормотал Федор, опуская глаза вниз, на каменный пол.
Там он увидел свалку циновок, что, по сравнению, с вонючим сеном, было настоящим прорывом по части комфорта. Кроме того, оставшаяся снаружи охрана не спешила снова заключать их в кандалы и колодки.
— Заказывал гостиницу получше? — повернулся Федор к стоявшему рядом другу. — Получите.
И добавил, обращаясь к остальным воинам:
— Занимайте любые места. Здесь, похоже, наше новое пристанище до следующей казни.
Увидев, что пленники разошлись по разным углам, толмач удалился, закрыв за собой дверь. Дверь была деревянная, но массивная, обитая скобами из неизвестного металла. Такую плечом не высадить, это было видно сразу. Но финикийцы и не пытались. Они просто улеглись на циновки, дав отдых своим измученным ногам, и стали ждать. До захода солнца толмач больше не появился, словно давал им возможность привыкнуть к новому дому. Зато появились охранники, оставившие на полу несколько плошек с вяленым мясом каких-то мелких зверьков, — Ларин сразу заподозрил в них крыс, полагая, что местные индейцы не брезгуют есть все, что движется, — пять краюх хлеба и пару кувшинов с водой. В этот день у карфагенян был настоящий пир.
— Кормят как на убой, — вскоре заявил Леха, весело уплетая подозрительное мясо и запивая водой.
— Стали бы они на нас тратить мясо, — поспорил с ним Лиед, откусывая ножку неизвестного грызуна, похожего на упитанную белку с тонким хвостом, — если бы хотели скоро умертвить.
— Не переживай, казнить нас всегда успеют, — успокоил его Федор, не без труда, несмотря на голод, преодолевший отвращение к мясу неизвестных животных.
Абдер, Ганнор, Цорбал и Пирг также ели его, стараясь не думать о последствиях. Вряд ли их хотели отравить, а насчет гастрономических пристрастий финикийцев охранники наверняка не имели никакого понятия и кормили, как всех заключенных.
Толмач появился лишь на следующий день, утром. После довольно плотного завтрака из хлеба и сыра, явившегося приятной неожиданностью для пленников, ощущавших себя уже почти как на курорте. В этот раз ученый сапотек не стал общаться со всеми, а вывел под охраной в соседнее помещение — каморку с узкой щелью вместо окна, широкой доской на подставке вместо стола и двумя утлыми скамьями, — только одного Федора. Там, оставшись с ним наедине, толмач провел первый урок сапотекского языка, постоянно поминая Косихо и Питао-Шоо.
Федор, польщенный вниманием, старался изо всех сил, понимая, что этот сапотек не так прост, как кажется, раз сумел заслужить доверие вождей, для которых человеческая жизнь была не ценней придорожной пыли. Возможно, он и не был судьей, выносящим приговор, и палачом, приводящим его в исполнение, как подозревал Ларин, но совершенно точно стоял в местной иерархии у самой вершины власти. Кем был «по должности» этот ученый сапотек, Федор пока не понимал, — не то чиновник, то не хранитель печатей. Но Чайка старался побыстрее выяснить это, поскольку тот сам начал учить его языку. Оба явно хотели знать друг о друге больше.
Первое, что уяснил Чайка, — сапотека действительно звали Итао. А тот, после непродолжительной тренировки, тоже стал называть своего пленника по имени — Чака. Он постоянно показывал сидевшему перед ним пленному финикийцу глиняные таблички, на которых были изображены какие-то пиктограммы, где Чайка порой с большим трудом мог разобрать замысловато нарисованных животных и людей, а также отдельные части их тел и явления природы. У него сложилось мнение, что здесь каждый сапотек от рождения должен быть художником, если хочет хотя бы в общих чертах понимать местную письменность.
По большей части на обожженных табличках находились стилизованные изображения солнца, крокодилов, обезьян, собак, ножей, мечей и другого оружия, а также танцующих людей и плывущих змей. Итао медленно, одну за другой, показывал Чайке пиктограммы, открывая при этом рот и выдыхая гортанные звуки. А потом требовал от Федора их воспроизвести.
Федор старался быть прилежным учеником, но получалось у него скверно. Дело продвигалось очень медленно, и норой даже терпеливый Итао приходил в бешенство и бил о камни свои глиняные таблички, после того как Федор неверно произносил название какой-нибудь пиктограммы. Особенные трудности перевода возникали, когда Итао просил Федора проговорить сапотекские понятия по-финикийски, чтобы научиться языку пришельцев, который слышал впервые. Чайка никак не мог придумать, как бы объяснить в двух словах сложные образы, зашифрованные в пиктограммах. Собственная речь показалась ему вдруг плоской и примитивной, невольно захотелось взять в руки кисть или мелки, чтобы начать рисовать.
Несколько раз Итао беседовал с другими пленными воинами, а чаще всего с Лехой Лариным, справедливо называя его вторым вождем пришельцев. Но эти беседы быстро зашли в тупик, прекратившись из-за взрывного характера скифского предводителя, которой терпеть не мог учиться и подолгу талдычить прописные истины. Несколько раз он едва не побил своего учителя, — спасла вовремя вмешавшаяся охрана. А Федор, извинившись перед Итао за своего друга — «большого воина с огнем в сердце», — подозревал, что сапотек мог случайно заучить вместо финикийских несколько русских фраз и выражений, брошенных по неосторожности невоздержанным на язык Лехой.
— Ты поосторожнее с нашим ученым, — попросил Федор своего друга после очередного скандала, погашенного с применением силы, — помнешь еще случайно, кто за нас потом заступится перед вождями? Не забудь, что он с нами не забавы ради возится. Может и послать подальше, если ученики… не слишком смышленые попадутся. А смертный приговор нам никто ведь не отменял до конца дней.
Ларин виновато вздохнул.
— Да не смог я сдержаться, — пробормотал он, — до последнего терпел… а потом.
Федор молчал, а Леха продолжал оправдываться:
— Сует мне эти картинки под нос, мычит что-то нараспев, что твой шаман, да еще матерится не по-нашему, когда я его не понимаю. Ну, я и не выдержал… Не мое это, командир.
— Да, ученье — свет, — пробормотал Федор, — но тебе пока лучше действительно в камере посидеть. Учитель целее будет.
— Я и не против, — просиял Ларин, — главное, чтобы он со мной уроки свои тягомотные не продолжал. Что я ему, ученик, что ли… нашел тоже школяра, в самом деле.
— Ладно, — кивнул Федор, — я поговорю с Итао. Постараюсь убедить, чтобы он перестал передавать тебе свою мудрость. И мне почему-то кажется, что он не будет слишком настаивать на продолжении ваших занятий.
К счастью, занятия «по сапотекскому языку» проходили не каждый день. Бывало, что Итао исчезал на несколько дней кряду, а однажды пропал на целую неделю. Были у него, как выяснилось, заботы и кроме налаживания контактов с группой пленных финикийцев, содержавшихся теперь во вполне сносных условиях. И, что самое приятное, без цепей, кандалов и колодок. Итао был уверен, что сбежать из этого дома и города невозможно, а потому не настаивал на усиленных мерах безопасности. Кроме того, он ценил, что вождь «финикитцу» Федор Чака и его люди даже не пытаются бежать, приняв свою судьбу.
На самом деле не проходило и дня, чтобы Леха Ларин или кто-то из воинов не поднимал вопрос о побеге. Но Федор пока медлил, кое-что он уже стал понимать в окружающем его мире сапотеков, но Монте-Альбан пока хранил свои секреты и ответы на интересующие его вопросы Чайка не получил. Он еще не настолько хорошо усвоил язык, чтобы вести долгие беседы на нужные темы. Да и не хотел раньше времени настораживать постепенно проникшегося к нему доверием Итао, который уже пару раз туманно намекал, что скоро устроит ему прогулку с целью закрепления пройденного материала на местности. Поэтому Федор уговорил Ларина и своих людей, у большинства из которых не было такого развлечения, как изучение языка сапотеков, потерпеть до назначенного часа, как бы трудно это ни было. Поэтому главной проблемой финикийцев было сейчас вынужденное безделье. В основном пленники сидели в своей просторной камере, не имея новостей «с воли», придумывая себе всякие занятия, как настоящие зэки. Когда не было занятий с Итао, они гуляли по двору, пристально осматривая стены и возможные пути побега, но таких пока не нашлось.
Окружавшее их заведение действительно смахивало на небольшую тюрьму для избранных с облегченными условиями содержания. Пленники не знали, одни ли они здесь или на соседних этажах томились другие узники. Здесь не попадались на глаза трупы, подвешенные на столбах в назидание остальным, но в остальном атмосфера была очень схожей. Отовсюду на них смотрели неприветливые лица сапотеков, вооруженных до зубов, ни на секунду не давая забыть, что они все же пленники, как бы хорошо к ним ни относились и как бы сносно ни кормили. Все время находясь под прицелом внимательных глаз, финикийцы быстро поняли настроение охранников — пошевели они слишком быстро рукой или ногой и боевой топор мгновенно отрубит им лишние части тела.
Так прошел почти месяц, или даже больше, — Федор стал уже сбиваться со счета. Сидя взаперти, трудно было пересчитывать дни. В камере не было никакого дерева, чтобы делать на нем зарубки, как Робинзон Крузо. А чтобы высекать их на камне, нужны были инструменты. Позабыв о возможной казни, словно замененной на пожизненное заключение, финикийцы понемногу стали впадать в состояние, когда время не имело особого значения.
В один из таких дней, придя на очередное занятие под конвоем, Чайка впервые увидел на столе большую глиняную табличку не с иероглифами и пиктограммами. Рядом с правой рукой одетого по обыкновению в длинный балахон «учителя», который что-то увлеченно царапал на другой табличке отточенным каменным резцом, заменявшим ему карандаш, лежало нечто, очень напоминавшее карту какой-то местности.
Поприветствовав Итао, Федор сел, но не смог оторвать от нее взгляда. На рисунке ясно читались три горные цепи, окружавшие вытянутую долину, в дальнем конце которой был нарисован квадрат, окольцованный змеей. Змея кусала свой хвост. Четвертую сторону долины, рассеченной несколькими линиями, похожими на дороги, замыкала заштрихованная полоса, в которой легко угадывался океан. «Значит, не ошибся, — подумал Федор, сдерживая радостный стук своего сердца, — там действительно большая вода. И река эта течет отсюда мимо гор прямо к ней».
Подняв глаза, Итао быстро перевернул и убрал эту табличку в сторону, прибавив к другим, лежавшим на дальнем краю стола. А затем поприветствовал Федора. Заметил ли он внимательный взгляд Федора или нет, Чайка не понял, а сам Итао не подал вида.
— Сегодня мы не будем учить слова, — заявил Итао, тряхнув своей косой.
— А что мы будем делать? — спросил Чайка.
— Я принес тебе нечто другое, — проговорил сапотек, — это называется…
Он произнес новое сочетание звуков, означавшее, как понял мгновение спустя Федор, карту или план. Итао перевернул небольшую табличку и с гордостью продемонстрировал ее своему ученику, рассчитывая на восхищение. Перед ним лежал расчерченный на многочисленные сектора прямоугольник, в центре которого легко угадывались священные пирамиды Питао-Шоо и других богов местного пантеона, рядом проходила линия воды, помеченная нескольким непонятными значками. Чайка видел в своей жизни и более искусные планы, но этот содержал в себе сейчас самую нужную информацию за все время обучения, и он как мог, изобразил восхищение на своем исхудавшем лице.

Глава четырнадцатая
УРОК ИСТОРИИ

Но прежде чем удостоиться привилегии рассмотреть подробно карту города, в котором они жили, Итао неожиданно отложил расчерченную табличку в сторону и заговорил совсем о другом. Он подал сигнал охраннику, и тот внес в «камеру для допросов» — как ее называли все финикийцы, хоть раз побывавшие здесь — длинный изогнутый предмет, завернутый в кожу.
— Покажи, — приказал Итао воину.
Индеец развернул сверток, и восхищенному взгляду Чайки открылась его собственная фальката. Он уже потянул к ней руку, но неимоверным усилием сдержался. А воин, похоже, ожидавший такого движения, сделал быстрый шаг назад и закрыл за собой дверь. Федор остолбенел от неожиданности — его испытанное оружие почти коснулось его руки. Он мог бы выхватить его и положить всех, кто находился в комнате и рядом, а потом попытаться освободить остальных пленников. С фалькатой в руке ему было все нипочем. Но Федор сдержался, лишь сжав покрепче кулак, а потом осторожно поднял голову, встретившись взглядом с учителем. Итао внимательно изучал бурю эмоций, промелькнувшую за секунду на его лице и не ускользнувшую от проницательного сапотека, который хотел казаться проще, чем был на самом деле. «Так это была проверка, — решил Федор, — перед тем как выпустить меня на прогулку. Постановщик хренов».
Он решил, что не прошел эту проверку. Но Итао ничем не выказал своего неудовольствия, если оно и было.
— Хорошее оружие, — только и сказал он, — крепкое. У нас такого нет.
— Но ведь вы умеете плавить металл, — искренне удивился Федор, — ваши храмы покрыты золотом, а у военачальников я даже видел шлемы, покрытые этим металлом.[241]
До этого они почти целую неделю потратили на то, чтобы объяснить друг другу понятия «металл» и «золото». Теперь они могли говорить об этом, хотя и не без проблем.
— Да, мы украшаем дома богов… золотом, — ответил медленно Итао, бросив взгляд в прорезь окна, — потому что боги так захотели. Это они даровали нам золото, и только они одни достойны жить вместе с ним. Но мы не получаем его с помощью огня…
Услышав это, Федор озадачился. Он хоть и не был металлургом, но другого способа добычи золота не представлял, опираясь на знания из прошлой жизни. А там каждый школьник, даже двоечник, знал, что золото как-то выплавляют. Может, конечно, и были другие способы добычи этого драгоценного на всех континентах металла, но Федору они были неведомы. Похоже, сам Итао знал об этом процессе больше.
Он сделал жест, напомнивший Чайке о фалькате.
— Но это другое… другой… металл. Он твердый и гибкий одновременно. Режет все, что встречает на своем пути. У нас такого нет.
Федор кивнул головой. Пока что он действительно встречал у сапотеков только каменное оружие. Хотя шлемы на головах военачальников выглядели изготовленными из металла, очень похожего на золото. И Федор не удержался, чтобы не уточнить этот момент.
— Избранные среди нас могут быть подобны богам, если всегда готовы умереть, — туманно ответил сапотек.
«Значит, шлемы военачальников все же из золота, — перевел для себя этот витиеватый ответ Федор, — тогда как же они изготавливают эти вещи? С виду так похожие на литье. Темнит что-то учитель». Но больше вопросов на эту тему задавать не стал, решив не раздражать ученого сапотека излишним вниманием к золоту, которым здесь по определению обладали лишь боги, да еще избранные. Это как везде.
В свою очередь Итао также интересовал способ изготовления оружия из металла.
— Как вы сделали свое оружие таким прочным и острым, как камень? — напрямую спросил Итао, в глазах которого сверкнул огонек, словно он приблизился к разгадке большой тайны, обладание которой сделает его народ сильнее всех соседей, — у вас его много?
Но Федор слегка разочаровал собеседника, попытавшись, однако, смягчить отрицательный ответ, чтобы не потерять доверие учителя. Оно было еще нужно ему самому, чтобы получить кое-какие ответы.
— Да, у нас его много. Каждый воин имеет фалькату или меч, а также копье с наконечником из твердого металла, — с плохо скрываемой гордостью и даже превосходством произнес Федор, не удержавшись от удовольствия немного попугать местных властителей мощью далекого Карфагена, — твердый металл у нас везде. Мы делаем из него шлемы для воинов, сосуды для питья и даже гвозди и скобы для кораблей.
При этих словах Итао схватил пустую табличку и стал что-то на ней нацарапывать каменным резцом. «Давай, давай, — подбодрил его мысленно Федор, — конспектируй для потомков. Вот потом археологи с ума-то посходят».
— Но я не ученый, — продолжал Федор, откинувшись назад на своей неудобной скамье. — Я воин. Знаю лишь, что твердое оружие делают наши мастера-оружейники в больших количествах с помощью огня.
Итао принял этот ответ на веру и даже записал. Огонь в качестве участника производства металлов был ему наверняка знаком. Странный разговор, иногда напоминавший игру в кошки-мышки, продолжился.
— Ты говорил о кораблях, — сменил тему сапотек, немного подавшись вперед и отвлекшись от таблички. Его лицо опять приняло выражение крайней заинтересованности, только на этот раз оно казалось искренним, как у ребенка, который говорит о своих любимых игрушках, — расскажи мне о том корабле, на котором вы приплыли сюда.
«А парень любит корабли, — озадачился Федор, — интересно, откуда он о них знает. Большого флота у ольмекских берегов я что-то не заметил. Может, у этих друзей флот имеется».
— Нарисуй, — предложил Итао, пододвинув к Федору табличку и каменный резец.
«Ну вот опять, — озадачился Чайка, ощутив себя ненадолго в шкуре Лехи Ларина, — ну не художник я, чтобы по-вашему на жизнь смотреть. Солдат я». Но все же схватил резец и, как мог, изобразил профиль квинкеремы.
— А парус, — попросил Итао, — нарисуй парус.
«Лучше скажи — „высеки“», — едва не огрызнулся Чайка, которому вырезание по глине давалось путем больших усилий. Он невольно посмотрел на руки ученого сапотека, не слишком крепкого с виду. Руки учителя, однако, были жилистые и сильные. Это бросалось в глаза, если присмотреться.
«Немудрено при таком письме. Вы бы тут бумагу, что ли, выдумали, — зло думал Федор, вычерчивая корявые контуры паруса каменным резцом, — чем с камнем так постоянно развлекаться».
Наконец, Федор закончил и протянул картину сапотеку. «В семье не без художника», — подумал Чайка, провожая взглядом свои путаные линии, которые иначе как каракулями назвать и не мог. Он даже распереживался об отсутствии художественного таланта, чего раньше за собой не замечал. Но сапотек жадно схватил табличку и с интересом впился в нее глазами, вновь став похожим на удивленную птицу. Некоторое время он молчал, не отрывая взгляда от рисунка, а потом пробормотал:
— Большой корабль. Больше прежнего. Но парус у тех был другой.
— А какой у них был парус? — попытался использовать момент Федор, видя, насколько поражен его художествами ученый сапотек: — И где вы его видели?
К его удивлению, Итао схватил резец и быстро нацарапал на другой табличке схематичное изображение корабля и почти треугольный парус. Учитывая точность исполнения, которая превосходила художественные способности Федора в несколько раз, это был корабль среднего размера, меньше квинкеремы, но с двумя мачтами и парусами. Вёсел на нем Чайка не увидел. Впрочем, даже на таком судне можно было при большом везении и небольшой команде переплыть океан. Только вот зачем? Угрозы местным жителям, в отличие от мощного флота Карфагена, это суденышко явно не представляло. «Может быть, это были какие-то беглецы из своей страны, — подумал Чайка, — интересно, из какой. И что с ними стало потом».
— У вас есть флот? — напрямик спросил Федор и, увидев непонимание в глазах учителя, пояснил, указав на табличку: — Ну, вот такие корабли, большие лодки, как у нас или у… них. Много.
Итао молчал некоторое время, размышляя. Но, все же ответил, хоть и уклончиво.
— Сапотеки — облачный народ, наша страна — горы.
«Тоже ответ, — кивнул Федор, — хотя и не однозначный. Долина-то до океана тянется, кажется. Даже если они и не мореплаватели, как спартанцы, и флота у них, допустим, нет, то с кораблями этот ученый сапотек явно знаком».
— А откуда они приплыли? — продолжал гнуть свою линию Чайка, увидев, что Итао был настолько поражен новостями, что мог и рассказать нечто интересное, пока не очнулся. — Ну те, кто появился здесь до нас.
Сапотек долго не отвечал. Молчал и сопел, думая о чем-то своем.
— Мы не знаем, — наконец разоткровенничался Итао, — их видели только мои далекие предки. А я видел лишь рисунки их лодок. Рассказывают, что люди из-за бесконечного моря были смуглыми и на их лицах отчего-то росли волосы.[242] Как… у вас.
«Значит, кораблей было несколько, — чуть не вскрикнул Федор, — да и прибыли они сюда, скорее, со стороны Тихого, или как он тут называется, океана. Похоже, из того региона, где позже будет Япония или Китай, если будет, конечно. А мы добирались до этих берегов совсем из других земель. Да тут просто проходной двор какой-то, а не затерянный мир».
Чайка хотел задать еще один вопрос, но не успел. Итао вдруг тряхнул своей шевелюрой, собравшись с мыслями. И разговор потек в другом направлении.
— А откуда твой народ приплыл на большой лодке? — спросил сапотек, глядя прямо в глаза своему собеседнику. — Ведь вас захватили в землях ольмеков.[243]
— Да, — кивнул Федор, нехотя вспоминая этот эпизод своей жизни, и начал трудный рассказ, который должен был показать карфагенян в лучшем свете, — так оно и было. Мы приплыли на своих… своем корабле к берегам ольмеков, чтобы…
Он помолчал, подбирая слова и образы, понятные сапотекам.
— Чтобы торговать. Обменяться товарами и оружием. А они захватили нас и захотели принести в жертву своим богам вместе с двумя вашими солдатами.
Немного упростив ситуацию, о неудачном нападении карфагенской армии на город Чайка умолчал, как и о том, что его друг Ларин просто ограбил священное место ольмеков, позаимствовав оттуда золотого идола. При виде золота у многих пропадал рассудок и просыпались совсем другие, потаенные чувства. Это он уже давно заметил и не особо удивлялся таким проявлениям человеческой души.
— Но случилось землетрясение и нам удалось бежать, — продолжал Чайка, — а заодно спасти их. Так мы оказались в горах, где повстречались с вашей армией.
Федор нервно облизал губы, припомнив детали этой встречи.
— Когда мы столкнулись с вашими солдатами, нас было уже мало, и они вдруг напали на нас. Военачальник сапотеков взял нас в плен, хотя мы не хотели с ним воевать.
— Тарки-Чулу храбрый воин, — согласился Итао, едва заметно улыбнувшись кончиками губ, — и любимец богов. Он никогда не признает поражения.
«Да, — подумал Федор, отводя глаза, — это я заметил. Неблагодарный».
— До сих пор он был нашим самым сильным воином и недавно стал военачальником. Жрецы Питао-Шоо приблизили его к богам. Но я слышал, что ты его победил в честном бою, — медленно проговорил Итао, — хотя и не очень в это верю.
Чайка промолчал, решив, что в этой ситуации слова ни к чему. Его собеседник уже сделал правильные выводы.
— Но на тебе есть и другое проклятие, — напомнил ученый сапотек, — смерть священного животного. Ты лишил жизни одно из воплощений Питао-Шоо. Своего спасителя.
Федор вздрогнул. «Да, грехов у меня немало, по местным законам на высшую меру давно насобирал. Чего теперь отпираться, все равно не забудут. Но при чем тут спаситель? Этот спаситель меня съесть хотел, на куски порвать».
— Но как хранитель священных знаний богов и третий жрец Питао-Шоо, — на удивление спокойным голосом заявил Итао, — воплощением которого на земле является ягуар, я говорю тебе, что вы с ним связаны.
Чайка напрягся, но, услышав столь неожиданный вывод, поднял голову, позабыв даже повиниться.
— Из плена ольмеков вас спас именно Питао-Шоо, — заявил ему собеседник, вдруг оказавшийся третьем жрецом ягуара.
Лишившись дара речи от такого предположения, Федор молча ждал дальнейших объяснений жреца.
— Питао-Шоо разгневался и наказал ольмеков, — с праведным гневом в голосе заявил сапотек, даже вскочив со своей скамьи, — именно поэтому он разрушил их грязный город.
Чуть успокоившись, он вновь сел и вперил гневный взгляд в Чайку.
— Но для похода наших воинов, направлявшихся на войну, это был дурной знак, — пояснил он дальнейшие события, — бог сказал нам, что сам уничтожит жадных ольмеков. А нам велел возвращаться домой и ждать нового знака.
«Так вот почему сапотеки развернулись назад, — едва не ухмыльнулся пораженный открытием Федор, — землетрясения испугались. Теперь все ясно. А мы, значит, с ягуаром друзья навек. Он меня из плена ольмеков вывел, а я его после этого заколол. Просто чудовище получаюсь, не иначе. Сами-то они тут, сердобольные, сердца пленников своему ягуару на раз вырезают и скармливают. Нет, мне теперь одно интересно, куда они потом его шкуру подевали? Наверное, висит где-нибудь как амулет и злых духов отгоняет».
Но от нахлынувших внезапно богохульных мыслей Федора оторвал другой вопрос, вернувший его в суровую реальность.
— А как вы попали в плен к ольмекам? — спросил вдруг Итао, слегка прищурившись. — Обычно они жертвуют своим богам воинов, захваченных в сражении. Сколько людей из твоего народа приплыло на большой лодке?
— Не много, — соврал Федор, решив стоять на первой версии до конца, в надежде, что этот проницательный сапотек все же не узнает правды, — несколько раз по столько, сколько нас сейчас.
Цифры они почти не проходили, поэтому Чайка объяснил, как смог. Он сглотнул слюну и посмотрел собеседнику прямо в глаза, продолжив врать уверенным тоном.
— Мы приплыли торговать, и воинов среди нас было немного. Но когда мы оказались на побережье, на нас напали воины ольмеков. Целая армия. Большинство из нас погибло, а оставшихся в живых взяли в плен. Потом мы сбежали. А остальное вам известно.
«Кажется, прокатило, — подумал Федор, опуская глаза, — хотя с этими жрецами до конца ни в чем уверенным быть нельзя. Сегодня он со мной любезничает, потому что я ему нужен, а завтра сердце вырежет и ягуару скормит».
— Как далеко находится твоя земля? — помолчав, спросил бесцветным тоном Итао, слегка встряхнув волосами.
Чайка так и не смог понять, поверили ему или нет.
— За морем, очень много дней пути отсюда, — ответил он первое, что пришло на ум.
— А зачем вы отправились так далеко? — улыбнувшись, словно это был самый простой и незначительный вопрос, проговорил сапотек.
Чайка уже начинал уставать от затянувшегося общения. Сегодня они говорили много и очень долго. Еще ни разу их беседы не затягивались больше часа, а сегодня собеседники поневоле не выходили из этой каморки уже часа три, если не больше.
— Нас отправили наши старейшины, чтобы найти новые места, где можно свободно торговать с чужеземцами, — произнес истинную правду Федор и добавил, напомнив сапотеку о своей фалькате: — У нас есть что предложить: оружие, корабли и еще кое-какие знания. Мы должны… были вернуться на родину и рассказать о том, что видели.
— Сапотеки счастливы тем, что дают им боги, — заявил Итао так, словно выносил приговор, — мы не любим торговать с чужеземцами.
«Ну да, — подумал Федор, глядя в глаза собеседника, словно затуманенные пеленой, — зато регулярно пытаетесь грабить ольмеков, а может, и еще кого. Видно, те все-таки живут получше».
Федор, конечно, уразумел еще далеко не все насчет отношений между местными народами, но соперничество между сапотеками и ольмеками, судя по всему, беспокоившими друг друга регулярными набегами из своих крепостей, было настолько явным, что его нельзя было не заметить. По ряду признаков и беглых наблюдений ольмеки показались ему не просто более богатым, но и более древним народом, чем сапотеки. Однако это же наблюдение говорило, что сапотеки моложе, они развиваются, и будущее, вполне возможно, за ними. Насчет других местных народов Чайка пока ничего не знал. Если они и были, то вероятно, не занимали столь больших территорий, как эти два государства, делившие между собой протяженный кусок земли от одного океана до другого.
«Кстати, о крепостях», — вспомнил он вдруг одно из своих важных наблюдений.
— Скажи, а кто построил ту крепость в толще скалы, что я видел на окраине ваших владений? — задал давно мучивший его вопрос Чайка, особо не надеясь на ответ, и честно признался: — Она меня поразила. Грандиозная постройка.
Но, к своему удивлению, финикиец услышал ответ.
— Эти каменные проходы существовали задолго до того, как первые сапотеки пришли в эти места, — объявил ему Итао, — их создали боги, научившие наших далеких предков обрабатывать камень. А мы лишь унаследовали их.
«Интересно, — подумал пораженный Федор, — у ольмеков я видел почти такие же катакомбы в скалах. А их кто научил? Вероятно, те же боги, только чуть раньше. Одно ясно — в древности тут жил кто-то, умевший обращаться с застывшими глыбами так же легко, как с мягкой глиной».
— А как называют ваших врагов? — вдруг спросил Федор, и сам удивился собственной наглости. — Ведь они живут на равнине и гор у них меньше. Может, «болотные люди»?
Ученый сапотек и тут не задержался с ответом, видимо, посчитав его вполне уместным.
— Нет. Их называют «жители страны…» — Последнее слово ускользнуло от Чайки и ему понадобилось еще несколько минут внимательно слушать объяснения нового понятия, прежде чем он окончательно уразумел, что речь шла о какой-то резине или ее подобии. Еще через десять минут, посмотрев на несколько пиктограмм и иероглифов, начерченных терпеливым Итао, вернувшимся к роли учителя из роли жреца ягуара, Чайка наконец вспомнил слово «каучук».
— «Жители страны каучука», — проговорил он от радости вслух, — так вот как вас здесь называют.
Из объяснений Итао следовало, что ольмеки, единственные из индейцев этих мест, еще в древности овладели искусством собирать и производить каучук, используя его во многих областях своей жизни. Например, на строительстве зданий и кораблей, которых из-за обилия рек у них было гораздо больше, чем у сапотеков. Ольмеки использовали каучук почти повсеместно, чего не умели остальные индейцы. Секрет производства этого удивительного материала им, конечно, даровали боги, их предки, — древние черные великаны, обитавшие еще в незапамятные времена в этих местах. С тех пор этот секрет хранили жрецы ольмеков, которые контролировали весь процесс от сбора сырья до производства.
— Разве предками ольмеков были черные гиганты? — удивился Федор, еще в своем времени слышавший какие-то обрывки подобных легенд.
— Ты слишком много хочешь знать о наших врагах, — заметил сапотек, по голосу которого было заметно, что и он уже смертельно устал, — а мне уже пора уходить. Меня еще ждут дела в храме. Сегодня вечером мы должны принести жертвы Питао-Шоо.
— Это правда, — не стал юлить Федор, стараясь не показывать, что слегка разволновался, когда жрец ягуара неожиданно заговорил о жертвах, — я действительно хочу знать больше о ваших врагах. Но лишь для того, чтобы понять, как их победить и помочь сапотекам выиграть новую войну.
Итао немного помедлил, размышляя над словами своего собеседника, как будто решая верить ему или нет. Наконец, решил.
— Ладно, — смилостивился третий жрец Питао-Шоо, немного подаваясь вперед, — я расскажу тебе о том, откуда взялись наши враги. Но это будет последняя история на сегодня.
Федор с радостью кивнул.
Прежде чем начать свой рассказ о предках врагов, ученый сапотек неожиданно достал из груды табличек ту самую, что в начале разговора случайно заметил Чайка, и, перевернув, положил ее перед собеседником. Это была карта страны сапотеков с прилегающими к ней территориями. Довольно схематичная, но все главные районы на ней были отображены вполне сносно.
— Совет вождей разрешил мне научить тебя нашему языку и поведать нашу историю, — вдруг сообщил Итао Федору неожиданную новость, — но наша жизнь и смерть неотделимы от жизни и смерти наших врагов. А значит, ее ты тоже можешь узнать.
«Интересно, — невольно подумал Чайка, благодарно кивнув, — чего больше хотел добиться этот совет вождей: научить меня истории сапотеков или услышать мою собственную. Впрочем, какая разница. Главная радость в том, что я могу теперь увидеть карту местности. Вот это удача. И не ждал такой. А откуда там взялись эти изверги, что нас чуть не казнили на пирамиде, это мне наплевать».
И он впился глазами в глиняную табличку, лежавшую перед ним.
— Знаешь ли ты, что такое… — высокомерно поинтересовался Итао и минут пятнадцать, прежде чем перейти к легендам ольмеков, объяснял недогадливому ученику из далекой страны «Картхадаш» значение слова «карта».
«Куда уж нам, — ухмылялся Чайка, изучая карту страны сапотеков под мерное бормотание Итао, — лаптем щи хлебаем. Знал бы ты, что такое компас или самолет, вот я бы удивился».
Держава сапотеков простиралась, если верить глиняной карте, почти от самой середины «узкого» перешейка между двумя океанами, разделенного в этом месте горами, выраставшими из самых болот, вплоть до одного из этих океанов, который Федору был знаком под именем Тихий. Вся страна сапотеков размещалась главным образом в системе долин под названием Оахака,[244] перетекавших одна в другую. В той, самой широкой долине, где стоял главный город сапотеков, известный Федору как Монте-Альбан, было еще несколько более мелких поселений, ближе к океану. Исконное название «запретного города» звучало на языке сапотеков как восхваление сразу нескольких воплощений Питао-Шоо и представляло собой почти двадцать пять букв, произносимых нараспев, которые Федор предпочитал пока не использовать. В кругу финикийцев он употреблял более короткое название, всего из одиннадцати букв, тоже казавшееся ему порой слишком длинным. Все равно кроме него никто так углубленно не изучал язык сапотеков. Последние недели Итао общался только с Федором, прекратив обучать остальных.
Главная долина была разделена несколькими дорогами. Вероятно, все они были мощеными, как и та, по которой их привели сюда. Две из них проходили вдоль края долины, повторяя изгиб горных хребтов, обе имели ответвления, пересекавшие эти хребты на перевалах, неподалеку от других поселений сапотеков. «Значит, в соседних с ними долинах тоже теплится какая-то жизнь, — подумал Федор, — а кроме того, эти дороги, могут быть предназначенными для переброски армии сапотеков в направлении главного удара».
Но если левый «отросток» действительно вел через хребет в соседнюю долину, где мог жить кто-то еще, кроме сапотеков. То правый выводил потенциальных захватчиков прямиком в горную страну, которая простиралась с запада на север до самого центра перешейка, где уже начинались владения загадочных ольмеков, хранителей секрета изготовления каучука.
«Неужели там еще кто-то живет? — озадачился Чайка. — Судя по рисунку, высота гор там гораздо больше. Впрочем, все может быть».
Самый «изученный» и короткий путь обратно — назад, по единственной знакомой дороге и сквозь каменную крепость — в случае побега представлялся самым невероятным для исполнения.
«Значит, надо придумать что-то другое, — размышлял Федор, изо всех сил делая вид, что слушает своего учителя, — похитрее, чтобы запутать преследователей. Возможно, двинуться в сторону океана, а потом повернуть назад, не исключено, что через горы, раз другого пути не видно. Достичь океана и спускаться по карте вдоль него, тоже можно, но это самый дальний путь. Неизвестно вообще, что там, на берегу и куда попадем, если выживем. В общем, для начала надо как-нибудь добраться до гор, а там посмотрим. Идти лучше все-таки обратно, строго на север. Может быть, кто-то из наших людей все-таки выжил. Конечно, придется сделать небольшой крюк, но для бешеной собаки…»
Все реки здесь текли в сторону Тихого океана. Это было не по пути. Скорее, наоборот. Но, размышляя, как именно добраться до ближайших гор, Чайка вновь обратил свое внимание на единственную обозначенную реку — хотя их наверняка было больше, — огибавшую Монте-Альбан и стремившую свои воды сквозь самую крупную долину к Тихому океану. На местном наречии она называлась Куаукутера, и один из ее изгибов находился буквально в двух шагах от хребта, перевалив через который, можно было вновь начинать двигаться в обратном направлении.
«Хорошо бы слепочек с этой карты сделать, — размечтался Федор, — хотя в целом я все и так запомнил. Спасибо ольмекам, только ради них наш Итао расщедрился на карту».
Закончив свои наблюдения, Чайка вновь обратился в слух, тем более что учитель уже давно рассказывал увлекательную историю про каких-то великанов.
— …легенды наших врагов гласят, что их предки пришли на эту землю из далеких мест, объятых горным холодом. Их далекая родина носила название Семи Пещер и обратный путь к ним указывали звезды.
— Пещеры на севере, — непроизвольно проговорил Федор, пытаясь представить, где это место могло находиться.
— Их предки приплыли морем, как и вы, долгое время бороздив край бесконечных вод на огромных кораблях без весел и парусов, — продолжал вещать своему ученику знакомую до мельчайших подробностей легенду ученый сапотек, — а, сойдя на берег, обосновались в селении Тамоанчан,[245] что на древнем языке означало «место дождя и тумана».
«Стоило плыть так долго, чтобы поселиться в таком гнилом месте, — удивился Федор, — видно, на их прародине дело обстояло еще хуже. Да и с интуицией на погоду у них не лучше, чем у Петра Первого было, как я погляжу».
— Затем мудрецы племени уплыли, — произнес Итао, — а оставшиеся заселили эти земли и стали называть себя по имени своего великого вождя.
— Как его звали? — не удержался Чайка.
— Они называли своего первого вождя Ольмека Уимтони, — заявил Итао.
— Это все? — уточнил Федор, решив, что легенда иссякла.
— Это только начало, — удивил его жрец ягуара, — имей терпение, если хочешь изучить прошлое своих врагов.
И стал так неторопливо излагать историю возникновения племени ольмеков, что Федор даже посмотрел на него с некоторым удивлением. Еще пять минут назад этот ученый сапотек горел желанием куда-то уйти, но стоило ему войти в роль учителя истории, как он позабыл обо всех делах. В том числе, похоже, и о жертвоприношении ягуару, на котором должен был исполнять какой-то обряд. «Ну ладно, — даже обрадовался этой заминке Федор, — может быть, жизнь кому-нибудь спасем».
Однако, по мере того как он слушал, Чайка находил легенду все более занимательной. Оказалось, что прародина ольмеков, город Тамоанчан, была каким-то мифическим местом. Тамоанчан, по преданию, был построен великанами, имевшими, кроме огромного роста, еще и черный цвет кожи. По преданию древних индейцев, именно там был «сделан» первый человек, расселившийся впоследствии по всей Земле. «Интересная версия, — подумал Федор, — мы рай у себя ищем, они у себя. Видимо, всем чего-то не хватает».
— И где находится этот Тамоанчан? — как бы между делом поинтересовался Чайка, осмелившись прервать своего собеседника.
— Точно этого не знает никто, прошло уже огромное время, а оно стирает все, — пояснил Итао и свойственным ему театральным жестом указал на карту, — но где-то здесь, в краю, где смыкаются непроходимые горы и болота, краю дождей и туманов, находится город Безголовых. Дальше, в горах, есть еще один заброшенный город Чолула. И Тамоанчан и эти города, по преданию, построили великаны.
Федор проследил за указующим перстом жреца ягуара и уразумел, что город Безголовых должен находиться где-то на стыке центрального горного хребта и болотами, примыкавшими к владениям ольмеков. А может быть, эти таинственные и труднопроходимые земли тоже были владениями ольмеков.
— Чей город? — переспросил удивленный Федор, вспомнив о каменной голове, которую ему довелось увидеть во время бегства из плена.
— В этом городе, по преданию, находилось множество статуй великанов, — спокойно заявил Итао, — которые считали себя равными богам и восхваляли себя таким образом. Но однажды Питао-Шоо разгневался на них и разрушил город гигантов, оторвал головы всем статуям и разбросал их по всему миру.
— Хм, — озадачился Федор, вновь посмотрев на карту, — похоже на правду. Хоть какое-то объяснение тем головам.
— О чем ты говоришь? — не понял его ученый сапотек.
— Да видел я одну такую голову, в лесу, — нехотя признался Чайка, — когда бежал из плена ольмеков. Мы думали, что это местное божество.
— Ольмеки до сих пор чтят великанов как своих предков, — кивнул Итао, — они верят, что в древние времена на Земле жила раса древних гигантов. И ольмеки, а точнее, все люди, произошли от чернокожих великанов.
«Ну дела, — ухмыльнулся Чайка, постепенно вспоминая детали, — значит, по местным поверьям, я тоже произошел от чернокожего великана. Не знаю, как оно там было на самом деле, но каменную голову действительно словно с негра лепили: пухлые губы, рот, уши… Такое впечатление, что африканский след здесь все же был. Но как? Мы сами живем в Африке, а я что-то не припомню там столь сильных и цивилизованных народов, как финикийцы, чтобы они могли построить флот и переплыть океан. Неужели правда, в далекой древности мы были великанами, да еще чернокожими, а потом стоптались немного? Бред какой-то».
Федор помолчал, вдруг подумав о том, что этот самый город Безголовых великанов, а может быть, и сам древний Тамоанчан находится как раз на пути возможного бегства к побережью. «Вот бы на него посмотреть», — размечтался Федор, совершенно позабывший, что он пленник в самом закрытом городе на Земле.
— А этот город Безголовых кто-нибудь видел? — вновь задал вопрос Федор, заинтригованный информацией легендарного свойства. Головы-то были совершенно реальными, а выглядели действительно так, будто их кто-то перенес по воздуху и сбросил в лес. «Может, и правда Питао-Шоо разбушевался?» — нахмурился он.
— Есть древние свидетельства о том, что этот город существовал, — туманно пояснил Итао, — как и Тамоанчан. Многие жрецы уверены, что он и сейчас существует в джунглях, краю дождей и туманов, только он скрыт от глаз и показывается лишь избранным.
— Значит, простым смертным его не увидеть, — кивнул Федор, — ясно.
Он посмотрел в прорезь окна, замолчав ненадолго.
— А за что разгневался на древних великанов Питао-Шоо? — почему-то переспросил Чайка. — Только за то, что понастроили множество статуй?
— Не только, — терпеливо пояснил сапотек, у которого, казалось, был ответ на любой вопрос, — они слишком часто смотрели на звезды, пытаясь украсть у богов больше мудрости, чем им было отпущено.
— Это как? — не понял Чайка.
— Легенда гласит, что когда-то в Тамоанчане и городе Безголовых было множество обсерваторий, чтобы наблюдать за перемещением звезд.
Здесь Итао вновь остановил свой рассказ и долго объяснял Федору, что такое обсерватория и для чего их строили древние гиганты. Чайка же молча кивал, вспоминая, что действительно видел на пирамиде ольмеков помещение, очень походившее под описание обсерватории.
— А зачем наблюдать за звездами? — прикинулся простаком Федор Чайка, подыгрывая желанию ученого сапотека лишний раз потешить самолюбие.
— Звезды говорят нам все, — ответил Итао, посмотрев на неразумного ученика со смесью удивления и даже презрения, — там живут наши боги. Они дали древним гигантам их власть над миром, а те в свою очередь многому научили ольмеков. И ольмеки уже много веков тоже наблюдают за звездами.
— Значит, здесь, в этом городе, — Федор с большим трудом проговорил все буквы местного названия Монте-Альбана, — тоже есть обсерва… тории?
— Конечно, — кивнул Итао, — когда мы закончим наш разговор, я покажу тебе одну из наших обсерваторий, через которую мы говорим с богами.
— А вы не боитесь, что Питао-Шоо разгневается на вас, как на древних великанов-гигантов? — усмехнулся Федор. — И разрушит этот город.
— Мы не стремимся украсть больше мудрости, чем нам дарует Питао-Шоо, — уклончиво ответил сапотек, которого этот вопрос против воли заставил вздрогнуть, что не ускользнуло от Федора, — а, кроме того, это только легенда.
«Ого, да ты, похоже, атеист, — подумал про себя Федор, — боги богами, но политику ведешь верно».
— А у вашего народа есть обсерватории? — поинтересовался в свою очередь Итао, вставая, что означало конец занятий на сегодня.
— Да, — кивнул Чайка, — мы тоже говорим с богами.

Глава пятнадцатая
ПРОГУЛКИ ПО ГОРОДУ

Все следующее утро Федор напрасно посматривал на массивную дверь, ожидая вызова на долгожданную прогулку по Монте-Альбану в сопровождении третьего жреца ягуара. Итао не пришел. Он не пришел и на второй день, и на третий. Когда миновало пять дней, Чайка стал терять терпение, решив, что жрец позабыл о своем обещании. Или передумал, решив изменить его.
— А может, заподозрил что? — спросил его Леха, развалившийся после сытного завтрака из лепешек, сыра и воды на циновке. — Ты там с вопросами не переборщил?
— Не знаю, — пробормотал Федор, сидя на своей циновке, как буддийский монах, и отрешенно смотря вдаль сквозь прорезь высокого окна, — конечно, вопросы я задаю, а как иначе узнаешь, что тебе нужно. Но наш учитель это любит, ты сам знаешь.
— Знаю, — кивнул Ларин, нехотя вспоминая, — только я не люблю.
Оба помолчали.
— Если он сегодня не придет, — прервал затянувшееся молчание Ларин, поправив бахрому индейского одеяния, которое им выдали недавно взамен совершенно истлевшего своего, — то дня через два на прогулке попробуем сбежать. Мы с Цорбалом и Пиргом присмотрели на стене одно местечко, где блоки отходят один от другого чуть больше и есть возможность вскарабкаться быстро наверх. Главное, чтобы лучники не успели среагировать.
— Успеют, — спокойно заметил на это Федор, тоже поправив свой балахон, если бы не отсутствие пояса, очень походивший на длинное японское кимоно, разукрашенное бахромой и рисунками каких-то божественных птиц, — для начала их как-то нужно нейтрализовать.
— Об этом не переживай, — отмахнулся скифский адмирал, — ребята тут уже так засиделись, что вскарабкаются на любую стену без всякого снаряжения и с лучниками разберутся голыми руками, если придется. Хоть с сотней. У них просто руки чешутся на каждой прогулке, только твой авторитет не дает.
— Так надо, — проговорил Чайка, повернувшись к Лехе, — еще нужно немного выждать. Ты же помнишь, географию долины я уже выведал, карту наизусть помню. Но мы не знаем еще, как из города выбраться. А это может быть сложнее, чем по полям бегать.
— Ну смотри, Федор, — пригрозил Ларин, — терпение на исходе. Если ты со своим гуру не договоришься о чем надо, придется выбираться отсюда, позабыв про него. Чует мое сердце, недолго нам здесь осталось.
— Я думаю, — попытался успокоить нетерпеливого друга Чайка, — думаю, как раздобыть карту города.
— Ты лучше думай, как оружие раздобыть, — тактично напомнил Леха Федору о недавнем разговоре.
Чайка снова умолк. Да, тут было о чем поразмыслить. Бежать из плена безоружными это было все равно, что совершить самоубийство. Весь город был наводнен вооруженными сапотеками, если не вспоминать про многочисленную охрану самого тюремного заведения, с которой предстояло разобраться в первую очередь. Ларин предлагал, взобравшись по стене внутреннего дворика, захватить башню, обезоружить охрану и прорываться в сторону большой городской стены, чтобы спуститься по ней вниз на каких-нибудь веревках. В этом лихом плане, не считая почти непрерывного сражения с многочисленными сапотеками, был еще один изъян — высоту стены они представляли себе весьма приблизительно, а, соответственно, и длину веревок, которые понадобятся. О том, где их взять, тоже пока не додумались. Но истомившемуся взаперти Ларину было все равно, он предлагал ввязаться в бой, а там видно будет.
— Найдем где-нибудь, — отмахнулся он от назойливых вопросов командира, пытавшегося продумать план побега до мелочей, — нам бы только оружие раздобыть да за стены КПЗ выбраться. А там разберемся.
Федор не соглашался, хотя понимал, что и в самом деле уже не сможет сдерживать своих бойцов слишком долго. Они, конечно, не в одной передряге с ним побывали, но провели в плену у сапотеков уже довольно большое время, веря в его авторитет, однако не получили пока никаких подтверждений, что побег удастся. Или хотя бы, что состоится попытка.
Насчет оружия вопрос представлялся не таким сложным. После того как Чайке совершенно неожиданно продемонстрировали его собственную фалькату, о которой он и думать забыл, командир карфагенян стал присматриваться к окружающим помещениям, а заодно к поведению охраны. И вскоре, по некоторым едва уловимым признакам, благодаря оплошности Итао, выяснил, что фалькату хранили в соседней с помещением для допросов каморке, за крепкой дверью, у которой все время маячил охранник. Итао настолько интересовался своими пленниками, что держал их оружие прямо здесь, в тюрьме, чтобы иметь возможность изучать его при необходимости с самими финикийцами. Это было настоящей удачей.
— Даже если там только фальката, — заметил Ларин, когда Федор поведал ему о своем открытии, — то это уже здорово. А если там еще и мой нагрудник, а также все остальное, что у нас отняли, то, захватив этот арсенал, мы быстро перебьем всю охрану.
— Ни щитов, ни шлемов там все равно наверняка нет, — возразил Федор, — а наша охрана и копья метать и стрелы пускать умеет. Так что ты не слишком радуйся раньше времени.
— Ничего, — ухмыльнулся бородач, — нам бы хоть клинки помощнее твоего секретного лезвия найти и то ладно.
Он помолчал немного, окинув взглядом остальных пленных воинов Карфагена, внимательно слушавших разговор. Федор тоже посмотрел на своих бойцов и ощутил их жгучее желание покинуть эти гостеприимные стены.
— Так что ты, командир, обмозгуй вопрос конкретно, — посоветовал ему Ларин, возвращаясь к теме разговора, — ты один там, у следователя, бываешь. И чуть ли не каждый день. Меня и остальных он так не привечает. Значит, тебе и карты в руки. Придется однажды огорчить своего любимого учителя.
— Похоже, придется, — согласился Федор, и вперил взгляд в друга, проговорив с нажимом в голосе, — но и вам здесь подождать все равно придется. Прогулка по городу обязательно нужна, хотя бы одна. Чтобы точнее рассмотреть город и его план. Наверняка Итао не удержится и снова покажет мне табличку с расчерченными районами и каналом. Он же Великий Учитель отсталых чужеземцев, которые только и умеют, что плавать на своих больших лодках.
— Кстати, ты не узнал у него, откуда здесь знают про наших слонов? — отчего-то вспомнил Ларин.
— Нет, — пожал плечами Федор, — как-то разговор не заходил.
— О чем же вы там столько времени беседуете? — возмутился скифский адмирал.
— О разном, — опять пожал плечами Федор, — в основном историю сапотеков изучаем. И географию заодно. На днях легенды из жизни ольмеков были. Оказалось, что мы все, по местным поверьям, произошли от черных великанов.
— От здоровенных негров, что ли? — не поверил своим ушам Ларин. — И я?
— И ты, брат Леха, и я. Все, — ухмыльнулся Федор. — А в следующий раз вместо урока Итао обещал взять меня на прогулку по городу, чтобы на месте показать, что означают многие слова на языке сапотеков. Думаю, покажет храмы ягуара и обсерваторию. Он мне о них рассказывал.
— Ты бы лучше попросил его канал показать, — посоветовал Ларин, — если не хочешь с нами через стену бежать.
— Попробую, — кивнул Федор, — канал, мне кажется, это более верный вариант. Ведь бежать нам надо сначала на юг, в сторону Тихого океана. Ну я тебе рассказывал про карту.
Ларин кивнул.
— А по реке самое то. Надо только придумать, как лодку раздобыть да сойти за сапотеков, когда за стены выберемся.
— Вот выберемся, — предложил Ларин, — тогда и подумаем.
Не успел Ларин закончить свою фразу, как массивная дверь отворилась. За ней стояла знакомая фигура — худощавый и высокий индеец с татуировкой в виде темных кругов вокруг глаз и кольцом в носу. Длинные волосы, собранные на затылке в пучок. Он был как всегда в простом длинном одеянии, отороченном красной бахромой. За спиной Итао находились двое рослых охранников с копьями и щитами.
— Я жду тебя, Чака, — произнес он, слегка приподняв руки в приветственном жесте, — сегодня я покажу тебе город.
Федор встал. Ларин тоже поднялся со своей циновки.
— Остальные останутся здесь, — ровным тоном произнес индеец.
— Ну это как всегда, — пробормотал ничуть не удивленный Леха и добавил вполголоса, посмотрев на Федора: — Ну давай, командир. Разузнай все, что нужно.
— Я иду, учитель, — ответил Чайка, слегка улыбнувшись и окинув взглядом остальных пленников, которые даже не шелохнулись при виде сапотека, вышел из общей камеры.
Итао не повел его даже в «комнату для допросов», где они провели уже не один день. На сей раз Федор сразу спустился вслед за охранниками и, пройдя по узкой лестнице, свернул в коридор через незаметную дверь. Здесь он был впервые за все время пребывания. Коридор, нырнув под здание, вывел их в другой внутренний двор, как две капли воды похожий на первый. В дальнем конце Федор увидел еще одну сторожевую башню, а сам двор был полон солдат. Здесь стояло человек двадцать сапотеков, обвешанных своим смертоносным оружием. Все оружие было каменным, поскольку металл в нужных количествах они еще выплавлять не научились, как недавно узнал Федор. Тут были не только каменные мечи и топоры, но и каменные ножи. На головах у каждого имелся стандартный набор перьев и боевая раскраска на лице, словно война для них никогда не прекращалась. Все индейцы облачились в кожаные доспехи, что казалось необычным для простых воинов. И Федор решил, что это какой-то особый отряд, который прислали вожди. Он ошибся в своих предположениях лишь отчасти.
Едва Чайка, Итао и несколько охранников поравнялись с молчаливо ожидавшим кого-то отрядом, все воины двинулись следом за ними к воротам, также находившимся в башне.
— Они все идут с нами? — изобразил удивление Федор, считавший, что Итао доверяет ему уже настолько, что уверен в его благонадежности и не возьмет с собой больше пятерых охранников.
— Да, — ответил Итао и, сверкнув кольцом в носу, гордо повернул к нему лицо, — это мой почетный отряд. Жрец ягуара в нашем городе не имеет права передвигаться без охраны. Таков закон. Исключения бывают только во время праздников и обрядов.
— Ну что же, — не стал спорить Федор, — закон есть закон.
Перед воротами отряд охранников жреца быстро перестроился, и на улице Федор оказался уже в плотном окружении из воинов в кожаных нагрудниках и головных уборах из перьев, колыхавшихся в такт ходьбе.
— Сегодня хороший день для прогулки по городу, — заявил Итао, бодро вышагивая рядом.
Он был чуть ниже ростом Федора, но держался так гордо и спокойно, что казался едва ли не выше, хотя и не носил пышного головного украшения из перьев. Вообще, на взгляд Чайки, Итао хоть и назывался жрецом ягуара, но одевался достаточно просто для своего положения. На память ему все время приходили верховные вожди сапотеков, обвешанные амулетами с ног до головы, в перьях и с посохом. «Может быть, я чего-то не знаю о жрецах ягуара, — подумал, невольно пожимая плечами Федор, — вероятно, они сильны своей простотой. Хотя я на их месте ходил бы завернувшись в шкуру. Вон, у ольмеков, даже простые воины хотят быть похожими на ягуара».
Впрочем, он заметил, что за Итао тенью следовал охранник, который нес за ним какую-то странную табличку из блестящего металла на высоком шесте, очень похожего на золото. Её было видно издалека. На табличке было легко различимо изображение пирамиды, от которой во все стороны расходились лучи солнца. «Может быть, — резонно рассудил Федор, — эта штучка пропуск и заменяет любой наряд?»
— Чем же так примечателен сегодняшний день? — вспомнил командир карфагенян о фразе, брошенной Итао некоторое время назад и повисшей в тягучем воздухе без продолжения.
— Завтра у нас праздник, — объявил ему спутник, бодро переставлявший ноги в сандалиях местного покроя, закрывавших в основном пятку, — большой праздник в честь бога дождя Косихо-Питао и бога Питао-Кособи, даровавшего нам маис. Если бы не эти дары богов, нам трудно было бы прокормить население, что непрерывно растет. Завтра поселенцы со всей долины придут поклониться великим пирамидам.
— Праздник это хорошо. Особенно в честь плодородия, — как-то неуверенно протянул Федор, рассматривая пестро одетых прохожих и припоминая, что у местных индейцев праздники частенько сдабривали кровью человеческих жертв.
«Чтобы лучше росло», — криво усмехнулся Федор, старясь отогнать мрачные мысли, невольно появившиеся в его голове. Несмотря на светившее солнце, дух смерти и тления человеческих тел здесь был повсюду.
— Поэтому сегодня все заняты подготовкой и улицы в городе почти пусты, — закончил фразу Итао.
— С чего начнем? — спросил Федор, чтобы хоть как-то прогнать назойливые мысли.
— Конечно, с центра, сердца нашего города. Архитекторы сапотеков так спроектировали город, что его обитателям очень удобно попасть из одной части в другую. Все улицы прямые и пересекаются только под прямым углом. Этот принцип даровали нам боги.
— Хороший принцип, — не стал спорить Федор, — это очень удобно. Только ворот маловато для такого количества.
— Питао-Шоо повелел строителям сделать только одни ворота на суше, для людей и духов земли, — терпеливо пояснил ученый сапотек, казалось, ничуть не удивившись вопросу финикийского пленника, — и одни ворота на воде, для рыб и духов реки.
— Но я видел лодки, когда мы проходили по мосту, — не удержался от провокации Федор, — значит, сквозь водные ворота в город попадают не только рыбы.
— Да, это так, — ответил сапотек, смотря на высокие пирамиды, показавшиеся уже совсем близко, — главный город сапотеков огромен и постоянно нуждается в продовольствии. А потому мы не только доставляем его в город через главные ворота, но и подвозим по реке. Завтра праздник, поэтому сегодня лодок будет особенно много. Что тебя так удивляет, ведь ваш народ также наверняка использует водные пути?
— Использует, — кивнул Федор, — еще как. Другие народы даже называют нас народом моря.
— То есть «большой воды», — добавил он поспешно, на случай, если Итао никогда не видел моря.
Они прошли следующие двадцать шагов в молчании.
— Сейчас мы посетим главную площадь, чтобы ты мог насладиться величием наших богов, в честь которых воздвигнуты священные пирамиды.
Федор с некоторых пор не очень любил пирамиды, но отказаться, ясное дело, не мог.
Передвигаться по городу, в котором Чайка пока не увидел ни одной повозки, было действительно удобно. Прямые и широкие, в большинстве своем, улицы этому помогали. Правда, до тех пор, пока количество народа было небольшим. Стоило же процессии третьего жреца ягуара приблизиться ко входу на гигантскую площадь, как они столкнулись с целым людским морем.
Применять силу оружия, чтобы протолкаться сквозь толпу, запрудившую вход на грандиозную площадь, им не пришлось, — несмотря на уверения Итао, уже сегодня здесь народу было много, — едва завидев сверкающий знак в руках «оруженосца», толпа почтительно расступалась. Перед входом, как заметил Чайка, находился еще один рынок. Здесь продавалось много керамики, и он, заинтересовавшись, осмелился попросить своего сановного провожатого задержаться ненадолго.
— Хочу осмотреть кувшины, — пояснил он свой интерес, — если мы не торопимся, конечно.
— Что же, это можно, — кивнул, поразмыслив недолго, Итао, — гончары сапотеков славятся своим мастерством. А тут один из лучших базаров в городе. Сейчас идут последние приготовления к завтрашнему наплыву народа, поэтому здесь уже так много торговцев.
И весь отряд, повинуясь команде жреца, свернул в сторону, словно ледокол, разрезав толпу пополам. Федор остановился у стола, от края до края уставленного кувшинами различной формы и украшенных рисунками, сделав вид, что погрузился в изучение великолепной керамики сапотеков. Сам же тем временем искоса поглядывал в разные стороны, рассматривая главную площадь Монте-Альбана, все входы и выходы с нее.
Это получалось довольно легко. Охранники, встав по сторонам, перекрыли все возможные пути к бегству — как они полагали, — одновременно закрыв его и от взгляда Итао, который встал чуть позади. Чайка мог бы при желании одним прыжком перемахнуть через эту груду керамики, тело уже почти пришло в норму. Или, повалив длинный стол, устроить здесь настоящую суматоху, в пылу которой исчезнуть было довольно легко. Базар — отличное место для побега. Тем более что по одежке он теперь мог сойти за какого-нибудь ремесленника, разве что бледноват был немного для местного. Но, конечно, ничего подобного он делать не стал. Рано. Да и не центральная площадь была целью его прогулки. Поэтому Федор увлеченно принялся рассматривать блестевшие перед ним глиняные черепки, параллельно запоминая все входы и выходы. Мало ли что.
Впрочем, экземпляры глиняного творчества сапотеков попадались на развале довольно занятные. Здесь были кувшины разных размеров и цвета — черные, серые с белым венчиком, красные, желтые. И сосуды с плоским основанием, похожие сразу на гигантские блюдца и плоскодонные чаши. Все это разнообразие продукции местных гончаров было украшено довольно схожим орнаментом. Чайка долго смотрел на кувшины и чаши и, в конце концов, пришел к выводу, что орнамент этот возникал путем выдавливания по мягкой глине с помощью веревок. Иначе эта резьба и желобки вряд ли могли появиться. Но что сразу бросалось в глаза — повсюду были изображения когтей, клыков и других частей тела, недвусмысленно намекавших на распространенный стиль ягуара. Впрочем, попадались и другие стили.
«Интересно, — поймал себя на мысли Федор, вспомнив об ольмеках и недавнем разговоре с учителем, — на базаре у ольмеков такое же разнообразие стилей, или там раскраска горшков посвящена исключительно главному тотему племени».
Увидев все, что ему нужно, Чайка приветливо кивнул застывшему в позе немого вопроса продавцу и отошел от стола с керамикой. Однако вопрос продолжал мучить Федора, и он поспешил удовлетворить свое любопытство, приблизившись к жрецу.
— Я давно хотел спросить, — задал он провокационный вопрос, — заранее прошу меня простить, но кто из вас больше любит бога-ягуара, вы или ольмеки?
Ответ последовал не сразу, — Итао продолжал неторопливо вышагивать в сторону одной из пирамид, — и Федор, не выдержав, подлил масла в огонь.
— Я увидел только что много горшков с изображением воплощения Питао-Шоо, но не заметил пока в городе слишком большого количества тотемов ягуара. А в плену у ваших врагов мне не удалось осмотреть город и базары, зато я заметил множество воинов, которые стремятся быть похожими на бога. У ваших воинов тоже есть сходство с Питао-Шоо, но его меньше.
— Это верно, — наконец, ответил ученый сапотек, — наши враги изображают различные черты Питао-Шоо повсюду: на керамике, камне, ювелирных изделиях. Мы делаем то же самое. Однако, ольмеки избрали воплощение бога-ягуара центральной фигурой своей веры. Мы же верим не только в Питао-Шоо, но и многих других богов.
Они почти приблизились к подножию второй по величине пирамиды, и жрец, не останавливаясь, направился по главной лестнице вверх, увлекая за собой своего спутника. Многочисленная охрана, расположившаяся на нижнем ярусе, расступилась с поклоном, едва заметив процессию и золотую табличку в руках «оруженосца», сверкавшую на солнце.
— Кроме того, — продолжал вещать Итао, неторопливо поднимаясь по широким, отполированным тысячами ног ступенькам, — согласно одной из легенд, ольмеки появились не от племени черных великанов, а в результате союза божественного животного со смертной женщиной.
Федор раскрыл глаза от удивления, услышав из уст своего спутника новую версию происхождения ольмеков, слегка поразившую его своей оригинальностью.
— С тех пор ольмеки считают ягуара своим главным тотемом, — закончил мысль Итао, — но и мы чтим этого бога.
— Вот оно, что, — пробормотал Федор, поднимаясь вслед за Итао по ступенькам почти на самый верх пирамиды, — ну, теперь мне почти все ясно. Во всяком случае, насчет бога-ягуара.
— Ты стоишь на главной пирамиде, посвященной Питао-Шоо, — объявил сапотек, останавливаясь на широкой площадке у самой вершины, — теперь ты видишь, что не только ольмеки чтят его.
Федор уже бывал однажды на подобной площадке. Он невольно окинул ее взглядом в поисках жертвенных скамеек из камня и… нашел их. Буквально в пятидесяти метрах от главной лестницы находилось множество таких скамеек, выстроенных в несколько рядов и вытянутых вдоль грани, что была обращена к площади. За один раз здесь можно было казнить человек сто, посвятив их кровь и сердца Питао-Шоо.
«Вот она, живодерня, — против воли напрягся Чайка, — интересно, кому тогда хотели посвятить мое сердце ольмеки? Тоже Питао-Шоо или еще кому-то из богов? Вероятно, ему, раз они так сильно любят ягуаров».
Он оторвал взгляд от скамеек, темных от впитавшейся в камень крови жертв, и поднял его чуть выше. Там находилась куполообразная постройка, венчавшая большую пирамиду. В ее крыше виднелось несколько вертикальных прорезей, очень похожих на те, сквозь которые смотрели на мир из своей тюрьмы пленники.
— Что это? — спросил Федор, напустив на себя простодушный вид. Он подозревал, что ответ ему уже известен.
И не ошибся.
— Это и есть обсерватория, откуда мы наблюдаем за звездами и слушаем, что говорят боги, — пояснил Итао, — ты говорил, что знаком с ними. Разве у вас они выглядят иначе?
— Немного, — кивнул Федор, — я же не ученый.
Он кивнул в сторону близкой обсерватории и уточнил:
— А можно взглянуть, что внутри?
Ответа вновь пришлось ждать целую минуту.
— Вход туда разрешен только избранным, — произнес наконец Итао, — все они жрецы ягуара. Но…
Сделав несколько шагов в сторону жертвенных скамей, Итао закончил мысль:
— Но ты особым образом связан с ним, так что… я возьму тебя с собой. Один раз. Но сначала я покажу тебе то, зачем мы сюда пришли. Следуй за мной.
И он привел изумленного Федора к месту, где убивали несчастных пленных. Охрана, чуть поотстав, следовала за ними. Бежать отсюда было некуда.
— Я думал, мы будем смотреть храм и обсерваторию, — пробормотал Чайка, невольно взглянув на темные от крови камни. Не понравилась ему как-то вся эта странная подготовка. Да дух здесь был просто жуткий, хотя скамьи и мыли, похоже, после ритуальных казней.
— А мы и смотрим храм, — спокойно пояснил Итао, в глазах которого внезапно появился и погас хищный огонек, поразивший Федора, привыкшего считать своего учителя едва ли не мягким человеком, склонным к изучению иностранных культур, — ты стоишь в самом его сердце. Ведь в крови и сердце каждого из людей живет душа, данная ему Питао-Шоо. И он требует от нас, чтобы мы посвящали ему лучших из нас. И мы отдаем ему лучших, — выпуская сердце на свободу. Завтра, на глазах тысяч сапотеков, здесь будет принесен в жертву Уанусуко, наш второй жрец.
— Чем он провинился? — воскликнул Чайка, поздно сообразив, что сказал лишнего.
— Быть принесенным в жертву ягуару — это большая честь, — произнес Итао, вновь став серьезным. Федору даже показалось, что в мягком голосе ученого сапотека вдруг зазвенела сталь, — многие дожидаются этого очень долго.
Впрочем, голос сапотека снова смягчился, став обычным, похожим на голос доброго учителя, объясняющего терпеливо задачу.
— Уанусуко знаком народу сапотеков, — закончил он свои объяснения, — и завтра весь город будет завидовать ему.
«Ну да, конечно, обзавидуются. Хороша свобода, — подумал Федор, с лица которого не сходило хмурое выражение, — особенно когда ему вырежут сердце. Вот как здесь, значит, расправляются с теми, кто мешает продвигаться по службе. А наш „учитель“ совсем непрост. Железная рука в бархатной перчатке. Ишь, как глаза засверкали от предвкушения завтрашнего удовольствия. Видать, этот Уанусуко ему хорошо насолил чем-то или засиделся на своем месте дольше положенного».
Но вслух Федор ничего не сказал. Даже попытался изобразить, что полностью согласен и принимает местные обычаи, а несчастному Уанусуко оставалось только позавидовать.
— Таковы обычаи сапотеков, — словно прочитав его мысли, проговорил Итао, — почтение к богам прежде всего.
— Это, конечно, — кивнул Федор, — мы тоже чтим своих богов.
— А теперь следуй за мной, — предложил Итао, — я покажу тебе обсерваторию.
Чайка с большим удовольствием последовал за ученым сапотеком. Им оставалось пройти не больше сотни узких ступенек по специальной лестнице, начинавшейся чуть в стороне от того места, где заканчивалась главная широкая лестница, ведущая на вершину ступенчатой пирамиды.
За это недолгое время Федор, подгоняемый своим любопытством и охранниками, шедшими неотступно за ним, успел немного рассмотреть город и даже окрестности. С такой высоты он смог запечатлеть в своей памяти прямые и длинные улицы, разрезавшие город на широкие ломти кварталов, мощную стену, надежно отделявшую Монте-Альбан от внешнего мира, и то, что их тюрьма действительно находилась буквально в двух шагах от этого оборонительного сооружения. И все же он подумывал о канале с водой, который делил город на две части, поскольку прорваться незамеченными к главным воротам и тем более пройти сквозь них представлялось полным безумием. Отсюда было легко различимо огромное количество красных щитов, блокировавших все подходы с обеих сторон к городу сапотеков. Они постоянно меняли своими действиями направление движения той длинной змеи из людских тел, что непрерывно ползла в город из долины, собираясь внизу.
«Итао сказал, что завтра праздник, — вспомнил Федор, преодолевая последние ступеньки, — значит, весь город будет забит народом. Массы крестьян, которые не знают друг друга. Суматоха — это хорошо. Это нам только на руку. Да и лодок должно быть предостаточно. Эх, посмотреть бы на канал хоть одним глазком».
Вскоре они поднялись к самому входу в небольшую обсерваторию, вблизи оказавшуюся не куполом, а скорее малой копией самой гигантской пирамиды Питао-Шоо, ребристой и выложенной камнем в несколько уровней. Правда, кладка стен была просто отменной, а сами каменные блоки идеально подогнаны. Федору невольно бросилось в глаза, что «каменные кирпичи» даже в стенах обсерватории были очень большими, не говоря уже о блоках, из которых было сложено основание самой пирамиды. Такой блок весил тонны, его не поднять не то что двум сапотекам, а и двум десяткам самых сильных воинов или рабов. «И как они смогли такое сваять? — подумал Федор, останавливаясь вслед за Итао, у входа в обсерваторию, — тут без крана не обойтись. А спрашивать уже неудобно, опять скажет, боги помогли. А может, и правда помогли?»
Итао посмотрел на командира охранников и жестом приказал ему оставаться здесь, со всеми своими людьми. Дальше вход для простых смертных был закрыт. Федора же пригласил идти за собой, впервые за время познавательной прогулки по городу, оставшись с ним наедине без охраны. То ли сапотек действительно решил, что Чайка безопасен и уже окончательно готов перейти в его веру, то ли решил, что бежать отсюда просто некуда. А, может, наоборот, проверял и провоцировал.
Замерев на мгновение у входа, больше напоминавшего чуть расширенную щель, Итао исчез внутри пирамиды-обсерватории. Чайка последовал за ним.
Сделав несколько шагов, он зажмурился и даже остановился от неожиданности. Первое время его глаза привыкали, поскольку здесь было почти темно. Солнечный свет проникал внутрь сквозь три отверстия разной длины — от нескольких метров до одного, совсем крошечного — и высвечивал на полу какие-то странные символы. Когда глаза привыкли, Чайка заметил, что были в стенах и другие отверстия, сейчас закрытые каменными вставками. Видимо, наблюдения за разными секторами неба — местом жительства богов — проходили в разные промежутки времени, и местным астрономам требовалось менять угол обзора, не имея возможности просто повернуть телескоп. Честно говоря, приглядевшись к «оборудованию» обсерватории, Федор был откровенно разочарован. Никаких телескопов или иных диковинных приспособлений, подаренных инопланетянами, он здесь не увидел. Если не считать странной формы постамента, возвышавшегося в самом центре и похожего на пульт дирижера, изготовленный из камня. Возможно, и другие приспособления для общения с миром богов имелись, но были спрятаны от глаз посторонних. Хотя Итао и уверял его минутой раньше, что никто из посторонних сюда никогда не входил.
И все-таки здесь было интересно. Чайка вдруг вспомнил, что первым из европейцев, да что там, вообще первым из людей Старого Света стоит в святая святых сапотекских жрецов посреди древней Америки. «Да, Колумб и Америго Веспуччи просто сгорят от зависти, — ухмыльнулся Федор, рассматривая незнакомые символы на полу, — когда узнают, что их опередили. Не говоря уже про испанцев. Да, каких к черту, испанцев… Если мы выберемся отсюда, Карфаген будет здесь первым. И тогда…»
Чайка изумился полету своей мысли, представив, что произойдет в будущем с историей этого континента, когда его первыми «откроют» обитатели Карфагена. Все пойдет совершенно иначе. «Хотя как же те, на кораблях с треугольными парусами, — вспомнил Федор, продолжая разглядывать загадочные символы, которых в процессе обучения он еще не встречал, — они ведь были здесь раньше».
Однако потом он мысленно махнул на своих предшественников рукой. «Ну, были да сплыли, — подумал он, мгновенно повеселев, словно решил гигантскую проблему, — кто это был, неизвестно. Кто их потом вспомнит? Даже сам Итао никогда их не видел. А в этой ситуации главное не то, кто первый, а у кого кораблей и пушек больше. Вернее, оружие лучше. Судя по тому, что я успел увидеть, у Карфагена оно гораздо лучше. А значит, и шанс „подружиться“ с местными товарищами выше, чем у остальных».
Итао стоял в нескольких метрах, не мешая Федору наслаждаться величием научной мысли сапотеков. Он сам был занят внимательным осмотром конструкции, что возвышалась в центре обсерватории и была высотой примерно в рост среднего сапотека. Вернее, как показалось Чайке, после того, как он перевел свой взгляд со странных символов на своего провожатого, сапотек внимательно изучал скользившую по земле тень от этого каменного пюпитра. Тень медленно передвигалась по кругу из символов, в центре которого находился огромный рот и глаза какого-то существа — не то человека, не то дракона. Вокруг этой головы Чайка разглядел четыре квадрата, заполненных мелким узором, еще две морды с оскаленными клыками, отдаленно похожими на ягуара. Вся эта композиция из ртов и голов была вписана в круг, состоявший из отдельных рисунков, а этот круг находился еще в одном.
«Похоже, эта обсерватория работает и днем и ночью, — заключил Чайка, — а наблюдают здесь не только за звездами». Он не стал мешать Итао и сам занялся осмотром остального помещения, благо глаза уже вполне привыкли к игре света и тени. Кроме центральной конструкции со странными символами в центре зала, напомнившей Федору виденный мельком в прошлой жизни круглый календарь каких-то индейцев, здесь более не оказалось ничего примечательного для Федора, если не считать нескольких скамеек и каменного стола, вырезанных прямо в наклонных стенах. Видимо, одновременно свои наблюдения за звездами могли вести сразу несколько жрецов-астрономов. Впрочем, вскоре он заметил еще кое-что. В дальнем углу, почти под самой стеной, соприкасавшейся здесь с полом, Чайка заметил ступени, уходившие в глубь пирамиды.
— Значит, здесь вы наблюдаете за богами? — все-таки нарушил затянувшуюся тишину Федор. — Интересное местечко.
— Здесь мы слушаем богов, — поправил его ученый сапотек, оторвавшись от своих наблюдений и сделав несколько шагов вокруг каменных символов на полу, — а наблюдаем мы за звездами.
— А как вы это делаете? — уточнил Чайка, также переместившись навстречу Итао. — Я имею в виду, у вас есть какие-нибудь приспособления, чтобы смотреть на звезды?
Лицо ученого сапотека изобразило полное непонимание. Видимо, Федор еще был не слишком силен в сапотекском языке.
— Я не понимаю тебя, посланец финикитцу, — ответил он наконец, отчаявшись, — о чем ты говоришь? У нас есть глаза, чтобы смотреть на звезды, и уши, чтобы слышать богов.
— Ясно, — кивнул Федор, решив прекратить свой допрос.
«Хорошие надо иметь глаза, чтобы видеть далекие галактики, — подумал он, озираясь с недоверием, — и уши, чтобы слушать эфир. Может, он тут все же прячет что-нибудь этакое, оставшееся от прежних гигантов».
Федор призывно посмотрел в сторону ступенек, скрывавших ход внутрь пирамиды. Словно ожидал, что оттуда сейчас появится пришелец в серебристом балахоне с тремя глазами и объяснит дикое количество артефактов в здешних местах, не поддающееся логическому объяснению. Чайке показалось, что третий жрец ягуара, который завтра станет вторым, что-то от него скрывает. Он подождал некоторое время, но из пирамиды так никто и не появился.
— Разве ваши обсерватории устроены по-другому? — спросил в свою очередь Итао, скрестив руки на груди.
— Я видел мало наших обсерваторий, — признался Чайка, пожав плечами, — я же говорил, — я солдат, который плавает на больших лодках, а не ученый.
— Тогда о чем ты спрашивал меня? — поймал его на слове хитрый сапотек. — Разве ваши жрецы…
— Да, это я так, — отмахнулся Федор, которому совсем не хотелось объяснять Итао, что такое телескоп, если он сам еще не знал об этом.
— Я не видел в вашем городе ни одной повозки, только носилки, — перешел Федор на другую тему и, чтобы отвлечь внимание от телескопа, задал давно мучивший его вопрос: — Скажи мне, великий жрец, ваш народ использует колесо?
И увидел снова тот же осоловелый взгляд, усиленный татуировкой вокруг глаз.
— Значит, все-таки нет? — сам ответил вопросом на вопрос Чайка, озадаченный молчанием сапотека.
— Я не понимаю тебя, финикитцу, — нашелся наконец Итао, нахмурившись.
Суть разговора от него ускользала, а ученый сапотек этого явно не любил.
— Да это я так, — опять заюлил Федор, стараясь не вдаваться в лишние объяснения.
Но на этот раз так просто отделаться не удалось.
— Объясни мне, — потребовал Итао, делая шаг вперед, — что такое «ко-ле-со»?
— Ну ладно, — нехотя процедил сквозь зубы Федор, словно от него потребовали выдать военную тайну Карфагена, — колесо имеет форму круга, вот как здесь.
Он наступил ногой на одну из окружностей высеченного на полу календаря, — теперь, он почти не сомневался в том, что перед ним календарь. Итао внимательно посмотрел на календарь, стараясь следовать за ходом мысли своего собеседника.
— Вот как здесь, — повторил Федор, — странно, что вы до сих пор до этого не додумались. И оно делается из какого-нибудь твердого материала. Например, из дерева, и часто укрепляется металлом.
— Но зачем? — раскрыл глаза еще шире сапотек.
«О боги, какие вы отсталые, — сделал над собой усилие Федор Чайка, — а еще жрецами называетесь. Пирамиды как-то умудряетесь строить. В ученых ходите. Куда только смотрит этот ваш Питао-Шоо».
— Если соединить длинным бревном два таких колеса, два жестких круга, — постарался как можно доходчивее объяснять Чайка, все время указывая на каменный календарь, — то их можно прикрепить к телеге. Ну, тьфу ты, к такой плоской лодке. И тогда она сможет передвигаться по земле без парусов.
Чайка умолк на мгновение и закончил, тяжело выдохнув. Хоть он и не считал себя дураком, обучение других инженерным премудростям давалось ему трудно.
— А на ней, как на обычной лодке, можно перевозить много людей и грузов. Ваши носилки с телегой ни в какое сравнение не идут. Тем более что у вас даже ровные дороги есть. Понятно?
Ученый сапотек поднял голову и встретился взглядом с Федором. В глазах Итао впервые, кроме полного непонимания, появилась первая искра интереса. «Может, он и не все понял, — произношение у меня хромает, — но кое-что до него, кажется, дошло», — решил Чайка.
— Когда мы вернемся, — предложил вконец заинтригованный блестящим инженерным решением, сулившим настоящий прорыв, Итао, — ты нарисуешь мне чертеж Тел-га… этого приспособления. А наши ученые придумают, как его можно использовать.
Федор неуверенно кивнул. Рисовать он особенно не умел, да и не любил. Но «учитель» настаивал, и он согласился. «Вот так вот, невзначай, и сдвинем целый континент с мертвой точки, — даже ухмыльнулся Федор, — научу их колеса делать, тут такие дела начнутся. Вернемся — ничего не узнаем».
Он так размечтался, представив, как возвращается сюда с целой армадой квинкерем, что, вспомнив вдруг о своем реальном положении пленника, был просто обескуражен. Возвращение с небес на землю стало для него крайне неприятным.
— Кстати, о лодках, — вдруг вспомнил он, — у вас здесь, в городе, тоже есть чудеса инженерной мысли. Неподалеку от центральной площади я заметил удивительный канал, а в нем много лодок.
Итао кивнул.
— Да, наш канал очень интересное сооружение.
— Могу ли я на него посмотреть? — поинтересовался Федор и подкинул Итао еще одну тему для размышлений: — О каналах и лодках я кое-что знаю. Хочу сравнить их с нашими и обсудить это.
— Что ж, — после недолгих размышлений решился Итао, — идем. Это действительно будет полезно.
Сказав это, он направился к выходу из обсерватории. Федор отчего-то замешкался, словно раздумывая, чтобы прихватить на память. Все-таки обсерватория индейцев. Не каждый день бываешь в таких сооружениях.
— Идем, Чака. Здесь ты видел все, что нужно, и даже то, чего не может видеть простой смертный, — поторопил его сапотек. — Теперь ты знаешь, как выглядит обсерватория. Питао-Шоо будет доволен.
Федор, шедший следом за Итао, невольно вздрогнул, услышав упоминание о боге-ягуаре. Но сказано это было так буднично, что ничего плохого Федор в словах ученого сапотека не заподозрил.
«Тут и не такое померещится, — отругал он себя за излишнюю подозрительность на выходе из обсерватории, посмотрев на жертвенные скамьи, — место здесь, прямо скажем, не слишком романтическое. Хотя вид с такой высоты на город и долину красивый».

Глава шестнадцатая
ПРАЗДНИК ПЛОДОРОДИЯ

Спускаясь вслед за Итао, Федор вновь получил возможность рассмотреть долину, окружавшую Монте-Альбан. Та сторона, где находились главные ворота с подъемным мостом титанических размеров, вблизи стен была почти свободна от леса. Приблизиться и удалиться от города незамеченным было невозможно. Но Чайка не сильно расстроился, поскольку эта сторона города его особо и не интересовала. Он был уверен, что прорваться сквозь главные ворота никак не удастся, и все больше думал о канале, как о единственном пути на волю.
С противоположной стороны, где начиналась обширная долина, лес подступал к городу чуть ближе, и высоких гор здесь не наблюдалось. Но все же и там угадывалось открытое пространство у самых стен, которое нужно было миновать прежде, чем река пропадала в зарослях. Вспоминая карту, Чайка понимал, что неподалеку от города сходятся сразу несколько каменных дорог, главных коммуникаций страны сапотеков, и сомневался в том, что сразу за городом начиналась безлюдная пустыня. Скорее всего, и по дорогам и по лесам здесь передвигалось немало сапотеков, но Федор в глубине души надеялся, что по лесам их бродит гораздо меньше, чем пользуется такой отличной дорогой. Ведь даже если им удастся бежать на лодке, то рано или поздно придется причалить к берегу и ступить на землю. Все реки здесь текли в сторону Тихого океана, а им нужен был другой. На берегу которого Чайка, вопреки доводам разума, все еще надеялся отыскать следы своего последнего корабля и людей. Именно эта надежда поддерживала в нем и остальных пленных финикийцах желание жить.
К счастью, Итао, пытавшийся вытянуть из Федора информацию, купился на приманку и повел его прямиком к назначенной цели. Они спустились по главной лестнице пирамиды и, миновав несколько кварталов, пустынных по сравнению с центральной площадью Монте-Альбана, приблизились к набережной, как ее называл Федор. Он уже видел мост, по которому они впервые проходили, направляясь из «мертвецкой» к новому месту содержания.
— Послушайте, — вдруг вспомнил Чайка одно из мгновений первого допроса, — а откуда вы знаете про наших слонов?
Чайка даже остановился от неожиданности и тут же почувствовал, как ему в спину уткнулось копье. Дружба дружбой, а до статуса свободного сапотека его еще никто не повышал. И Федор решил все же продолжить движение, но уже немного медленнее.
— Ну там, — махнул рукой Чайка в сторону «мертвецкой», напоминая, — где нас допрашивали впервые. Там нам показали табличку с изображением слона. Откуда вам про него известно?
Итао тоже немного замедлил шаги. Даже задумался, словно решал, стоит ли отвечать на этот вопрос финикийца.
— Изображение этого странного животного пришло к нам вместе с другим кораблем, — ответил он как всегда туманно, когда не хотел отвечать прямо.
— Каким? — не унимался Федор, словно нехотя делая еще несколько шагов по направлению к лестнице, которая вела так круто вниз, что казалось, она ведет в пропасть, — тем кораблем с треугольным парусом?
— Нет, — выдавил из себя сапотек, — это была другая большая лодка.
— Еще одна? — удивился Федор количеству первооткрывателей, уже посещавших эти места. — И откуда она прибыла?
— Мы не знаем, — опять попытался уйти от ответа Итао, словно не хотел рассказывать все, что ему было известно о слонах.
— Наверное, из Африки, — предположил Федор первое, что пришло на ум, — а они что, привезли слонов с собой? Далековато.
Итао молчал, но Федор даже в тишине ощущал, что тому очень интересно послушать мысли Чайки о слонах. Сам он явно что-то знал, но не хотел говорить. И Чайка не отказал себе в удовольствии впечатлить его боевыми возможностями Карфагена.
— Слон — это огромное и сильное животное, — пояснил Федор на тот случай, если Итао никогда с ними не встречался, — он выше сапотека в несколько раз и у него есть большие клыки. У нас на родине много слонов, и мы используем их на войне. Слон может потоптать множество солдат врага.
Глаза Итао расширились от удивления, а Федор окончательно заинтриговал его, расписывая возможности боевого слона в ярких красках.
— Если бы у сапотеков был хотя бы десяток боевых слонов, то вы смели бы всю армию ольмеков.
— Если это правда, — усомнился Итао, который теперь стоял рядом с Федором у края набережной, — то ваша армия очень сильна.
— Да, — кивнул Федор, — это так.
Он не обратил внимания на странный холодный огонек, вновь блеснувший в глазах жреца.
— Поговорим об этом позже, — поменял вдруг тему разговора ученый сапотек. — Вот и канал.
— Вижу, — усмехнулся Федор, разглядывая каменные стены, уходящие вертикально вниз, — вижу все, кроме воды и лодок.
— Чтобы достичь воды, — терпеливо пояснил жрец, — нужно спуститься по этой лестнице. Идем, Чака.
Федор с радостью подчинился приказу.
Но первыми на почти отвесную лестницу вступили охранники, и лишь затем пленник со своим высокопоставленным спутником. Ступени лестницы были вырублены прямо в скале и спускались вниз зигзагообразно. Однако каменные ступени вскоре закончились вместе с мостовой и «верхним слоем» города. Дальше лестница была сделана из прочных деревянных балок, пропитанных каким-то водоотталкивающим составом. Медленный спуск занял минут пятнадцать, и Чайка поймал себя на мысли, что пока бежишь по такой лестнице, тебя успеют уже раз десять достать стрелой. Тем более что каждый пролет здесь заканчивался площадкой с расширением, где находились охранники. Минимум двое.
«Обложили, сволочи, — подумал Чайка, глядя на красные щиты сапотеков, встречавших процессию жреца в конце каждого пролета, — просто какое-то полицейское государство. Шагу ступить нельзя, чтобы не напороться на каких-нибудь охранников. Кого они тут охраняют?»
Вопрос был вполне уместным. Движение по немногочисленным лестницам хоть и было довольно оживленное, но вверх и вниз сновали в основном «порожние» рабы или грузчики. Куда девались все привозимые товары, появлявшиеся на базарах поверхности, было пока неясно.
Наконец, они достигли нижнего уровня, где Федор нашел ответ на свой вопрос. Отсюда виднелась пристань, тянувшаяся вдоль всего канала с небольшими перерывами. Здесь царил полумрак, разгоняемый отчасти лишь рассеянным светом сверху и буквально несколькими факелами, горевшими у причалов даже в этот дневной час. Все причалы были каменными. Кое-где были даже переброшенные временные мостки из скрепленных бревен с одной пристани на другую, благо ширина канала в этом месте не превышала десяти метров. Почти у всех многочисленных пристаней были пришвартованы длинные и довольно узкие лодки с высокими бортами, похожие на пироги. Весел в бортах Чайка не заметил, только одно сзади — длинное, рулевое. Они были полны до краев тюками и корзинами, в которых находились товары, видимо, предназначенные для завтрашнего праздника.
Повсюду возле лодок, словно муравьи или гномы подземелья, копошились индейцы в набедренных повязках. Вытаскивая тюки, они тут же исчезали в стене, так быстро, что Федор не понимал, куда они пропадали.
— Интересно как тут у вас все устроено, — резюмировал Чайка, разглядывая причалы, соединенные между собой узким проходом, все же позволявшим хоть как-то продвигаться вдоль всего берега канала. Основное передвижение товаров происходило, как предполагал Чайка, по разветвленной системе подземных ходов. И она, судя по длине канала, могла проходить через весь город.
«С этих каменотесов станется перерыть весь холм, — размышлял Чайка, впитывая в себя все подробности строения причалов, мостов и лестниц, видимые отсюда, — если ходы ведут от пристаней на склады, то не удивлюсь, если есть тоннели, выводящие ко дворцам местных вождей, а может, и к нашей тюрьме. Запасной путь к отступлению, так сказать».
С того места, где они стояли, можно было двигаться в двух направлениях, но Чайке было нужно направо, поскольку именно там он разглядел силуэт огромных ворот — узких и высоких, — которые были сейчас полуоткрыты. Сквозь проем как раз проходила очередная лодка с товарами, которой управляли несколько гребцов с короткими веслами по бортам. На корме стоял рулевой, длинным веслом направляя лодку к свободному пирсу.
— Оживленное движение, — пробормотал Федор, прикинув, что по воде в город целых два входа и два выхода с разных концов канала. Впрочем, понаблюдав еще немного, он пришел к другому выводу. Груженые лодки впускали в канал с одной стороны, а порожние выпускали с другой. И везде, конечно, была охрана.
— Наши каналы тоже оборудованы пирсами для разгрузки, — проговорил Чайка, обернувшись к Итао, молча стоявшего рядом, — но ваша система подземных тоннелей просто впечатляет. Сапотеки — отличные каменотесы. Могу я  осмотреть хотя бы один, ближайший?
Итао кивнул.
— Город славится своими мастерами по камню. Это боги даровали нам умение работать с ним.
— Боги даровали сапотекам много талантов, — подтвердил Федор, направляясь вслед за охранником к ближайшему пирсу.
Разгружавшие лодку крестьяне, при виде приближающегося жреца, побросали мешки и пали ниц.
Федор, не обращая на них внимания и не теряя времени, заглянул в тоннель и увидел длинный ход, довольно резко поднимавшийся вверх. Тоннель был прорыт в твердой земле и укреплен балками, по его дну была сделана дорожка, утрамбованная каменной крошкой. Выглядело все не так надежно, как идеальные скальные проходы в далеких горах, но в целом задачу выполняло. Где-то за ближайшим поворотом тоннеля горел факел, давая необходимый для работы свет. Судя по стенам, холм, на котором был некогда построен Монте-Альбан, действительно был насыпной, что немного облегчило работу строителям тоннелей, но делало обвалы более вероятными.
Чайка распрямился и сделал шаг назад. Теперь Федор увидел все, что было нужно. Проситься на экскурсию к воротам он не стал, даже отсюда было видно, что они запирались изнутри длинной и прочной балкой, как засовом, и охранялись дюжиной вооруженных сапотеков. Несколько человек было отчетливо видно на небольшой каменной пристани, находившейся сразу у ворот, а остальные скрывались в специальном тоннеле. «Интересно, если раздастся сигнал тревоги, — подумал наблюдательный Федор, — по этому тоннелю еще кто-нибудь может прибыть сверху, или там тупик?» Но на этот вопрос он ответа не получил.
— Что же, тоннель прочный, — похвалил строителей Чайка, обернувшись к своему спутнику. — А куда он ведет?
— Он ведет прямо к складам с продовольствием и другими товарами, — не скрывая, пояснил Итао, — этот путь проще, чем по поверхности. А товары по реке доставлять быстрее, чем на носилках по дороге. Впрочем, это вашему народу хорошо известно.
— Это верно, — кивнул Федор, не став пока вспоминать о колесах и телегах, которые ему предстояло рисовать в скором времени.
Он вновь посмотрел вдоль канала. Лодок было много, и почти все пирсы заняты. Ворота, раз открывшись, до сих пор не закрывались, пропуская одну за другой четыре новые лодки. Повсюду шла активная разгрузка товаров. Город готовился к празднику и наплыву народа. Решение созрело мгновенно. «Бежать надо сегодня, — прозвенело в мозгу у Федора отчетливая мысль, — и по воде. Пробраться сюда, захватить лодку. А лучше бы как-нибудь по-хитрому. Официально…»
— А что, жрецы ягуара путешествуют по воде? — вдруг спросил Федор. — Или для них боги предначертали только земные пути?
— Во время церемонии подготовки к празднику плодородия и ожидания прихода духа Питао-Кособи я, вместе с другими жрецами, должен встречать лодки крестьян на своей у самых стен города, — с гордостью в голосе пояснил Итао, — этот обряд произойдет сегодня вечером. До него осталось совсем немного времени.
«Вот это подарок, — едва не вскрикнул Федор, стараясь не смотреть на своего спутника, который, сам того не зная, подсказал ему возможный план побега. — Значит, у жрецов ягуара есть свои лодки. Ну, где они стоят, спрашивать не будем. Здесь где-нибудь. Больше каналов тут нет. В общем, пора действовать, друг Федор».
Перевозбудившись от этих мыслей, Чайка шагнул назад и едва не споткнулся о чье-то тело, лежавшее на камнях. Он удивленно посмотрел себе под ноги, заметив крестьян, все еще лежавших ниц с момента появления здесь процессии во главе с Итао.
— Тогда предлагаю вернуться наверх, — произнес он, глядя на потные и грязные спины, — не будем мешать крестьянам. Им надо разгружать свои товары. А то к празднику не успеют. Да и вам нужно успеть подготовиться.
— Это верно, — согласился ученый сапотек, — надеюсь, твой интерес удовлетворен?
— Вполне, — кивнул довольный Федор, — ваши архитекторы поработали на славу, построив этот канал.
Поднявшись наверх тем же путем, они перешли канал по каменному мосту и направились в обратный путь. Федор был молчалив, его мозг работал на полную мощность, пытаясь детально продумать план побега, но сейчас он решил довериться инстинктам. «Сначала нужно добыть оружие, — думал Федор, бодро шагая по мощеным улицам Монте-Альбана, — а для этого придется вернуться в тюрьму и остаться с учителем наедине. Ну или почти наедине, человек пять или шесть не в счет. Главное, чтобы отряд этих перьеголовых остался во дворе».
Федор бросил короткий взгляд на Итао, лицо которого сохраняло какое-то блаженное выражение весь обратный путь, а потом на окружавших его солдат.
«Интересно, есть все-таки подземный ход из нашей тюрьмы в сторону канала или нет? — продолжал размышлять командир карфагенян, когда они прошли сквозь ворота в башне и оказались во внутреннем дворике номер два. — Наверное, вряд ли. Так узникам бежать легче, если узнают. А у жрецов есть и свои апартаменты. Хотя наш Итао большой любитель посещать здешнюю тюрьму и лично допрашивать пленников. Может, и озаботился. Других вождей я что-то здесь ни разу не видел».
Большой отряд охраны остался во дворе, как и полагал Федор. Дальше его сопровождали лишь четверо воинов. Они прошли тоннелем, миновали охрану на первом этаже и поднялись сразу на третий, где находилась камера для допросов.
— Нам нужно зарисовать твои слова, Чака, — напомнил Итао.
— Нужно так нужно, — вздохнул Федор, уже решивший, что из-за подготовки к приближавшемуся обряду его избавят от необходимости изображать из себя художника.
Примерно полчаса ему понадобилось на схематичное изображение колеса и телеги. Посмотрев на новую глиняную табличку с чертежом, оказавшуюся в его распоряжении, третий жрец ягуара расплылся в такой блаженной улыбке, что Федор даже озадачился. Он впервые в жизни видел, чтобы человек так радовался новому техническому изобретению. Похоже, Итао по достоинству оценил перспективы, которые оно открывало. Хотя Федор до сих пор не мог взять в толк, как цивилизация, построившая такие протяженные и хорошие дороги, не додумалась передвигаться по ним с большей скоростью, чем пешком.
— Ну, вот и все, — произнес Итао, — пойдем.
Чайка встал, решив, что его отправят в камеру под конвоем, но Итао любезно собрался проводить своего самого способного ученика до дверей камеры.
Они вышли в каменный коридор, где чуть поодаль стояли охранники. Только трое, как успел заметить Федор. Четвертого не было. Дверь, за которой хранилась фальката и, возможно, остальное оружие, виднелась метрах в пяти. Поравнявшись с ней, Итао неожиданно остановился. Наступил решающий момент, понял Федор, бегло осматриваясь по сторонам и оценивая позы охранников, стоявших за его спиной. Теперь все зависело от быстроты его реакции.
— Завтра вас казнят, — объявил ему Итао.
Он сказал это таким спокойным тоном, что остолбеневший Федор ожидал тут же услышать: «Ничего личного». Но Итао объяснил все немного иначе.
— Бог-ягуар решил, что вы более бесполезны в этом воплощении и приготовил вам иное, — просто заявил жрец.
— Интересно, — деланно-безразличным тоном отозвался Федор, хотя стоило ему это больших усилий, — и какое?
Он чуть поменял позу, чтобы оказаться к охранникам боком.
— Ваши тела высушат, выпустив душу на волю вместе с кровью, и забальзамируют, — спокойно объяснил ученый сапотек, глядя Чайке прямо в глаза. Что-то блеснуло в зрачках Итао, и Федору вдруг на мгновение показалось, что с ним говорит сам бог-ягуар.
— Вы удостоитесь чести находиться в священном хранилище знаний сапотеков под самой обсерваторией. На ваши бледные тела будут смотреть наши потомки, чтобы знать, как выглядели бородатые пришельцы из-за края воды. Кто знает, вдруг нас еще раз посетят люди с вашей земли. Мы будем ждать их и подготовимся к этой встрече гораздо лучше, чем сейчас. Сейчас нам просто повезло, что вас слишком мало.
— Это верно, — прохрипел Федор, у которого вдруг пропал голос.
— А ваши внутренности переработают в мастерской вместе с другими отходами, — продолжал вещать жрец как ни в чем не бывало, — и вскоре они станут свечами для усыпальницы храма, в которой мы хороним наших вождей.
— Прекрасная перспектива, — кивнул Федор, чуть повернув голову набок и расслабив плечи, — всю жизнь мечтал гореть свечой. Хотя и был уверен, что бог-ягуар относится ко мне лучше. А зачем вы мне об этом говорите?
— Я хочу, чтобы вы провели с этой мыслью сегодняшнюю ночь, — опять без задержки пояснил сапотек, решив, что Федор принял свою судьбу.
— Чтобы я мучился всю ночь? — сделал логичный вывод Федор.
— Нет, что вы, — взмахнул руками ученый сапотек, — чтобы очистились духом, проведя ее в беседе с богами, перед которыми завтра предстанет ваша душа.
— Это благородно, — согласился Федор, резким движением перехватывая тонкую руку Итао и нанося короткий удар в солнечное сплетение, от которого у сапотека перехватило дыхание, — и главное очень гуманно. Что же, осталось обрадовать моих соплеменников, что наш путь в стране сапотеков закончен.
Итао закатил глаза, медленно прислонился к стене и стал сползать по ней. Охранники среагировали на секунду позже, чем было нужно, и этого Федору хватило. Он нанес такой мощный удар ногой в грудь ближайшему сапотеку, что индеец отлетел на пару метров и рухнул навзничь, так и не успев пустить в ход свой боевой топор. Второй охранник смог завершить свой выпад, но его топорик просвистел буквально в двух сантиметрах от плеча взбунтовавшегося пленника, едва не срезав бахрому. Чайка изогнулся змеей, увернувшись от удара, но и не подумал убегать. Он рванулся вперед, навстречу, сам схватив индейца за кожаные лямки нагрудника, притянул к себе и коленом ударил по ребрам. Раздался хруст, и первый труп опустился на камни глухого коридора. А Федор успел выхватить у него из-за пояса каменный нож.
Третий индеец не стал приближаться, а метнул короткий дротик в Чайку буквально с трех метров. Федор каким-то чудом ушел от броска, и смертоносный каменный клинок вышиб искры над головой финикийца. А вот он не промахнулся, и каменное лезвие вошло в шею индейца, словно в масло. Брызнув фонтаном крови, сапотек упал на спину, а Чайка вспомнил о том, что говорил ему недавно о душе и крови Итао.
— Я освободил тебя, — проговорил он, глядя, как распластался индеец.
Затем подхватил с пола дротик и всадил его в грудь первому индейцу, который уже пришел в себя от удара ногой и попытался встать.
— Третий, — произнес Федор, пересчитав трупы, — а где-то тут был еще и четвертый. Свидетели нам не нужны.
Он сделал шаг к двери, за которой хранился захваченный арсенал финикийцев, и прислушался. В звенящей тишине коридора, возникшей после звуков короткой кровавой схватки, он услышал дыхание воина, притаившегося за дверью. Но выходить тот отчего-то не спешил.
— Значит, четвертый здесь, — пробормотал Федор, отступая, — и то ладно.
Его взгляд упал на Итао, который, вновь получив возможность дышать, бешено озирался вокруг.
— Извини, учитель, — произнес Федор, с каждой минутой ощущавший себя все лучше и лучше, — пришла пора тебе помочь нам перейти в другое воплощение.
Он схватил задыхающегося сапотека за грудки и рванул вверх. А затем — тянуться за другим оружием, разбросанным по полу или торчавшим из трупов, ему не хотелось, — он выдернул тонкое лезвие из подошвы своего башмака и приставил к горлу Итао. Глаза жреца округлились, и, казалось, вот-вот выпрыгнут за пределы черных колец татуировки.
— Скажи воину, который трусливо спрятался за дверью, — прошептал Федор так тихо, чтобы его услышал только Итао, — что ты хочешь войти и ее надо открыть. Он послушается. Ну как там у вас условлено в таких случаях? Только спокойно, без глупостей.
Федор слегка нажал на тонкое лезвие, и на горле сапотека появилась первая красная капелька. Повторять не пришлось. Итао что-то хрипло проговорил, и дверь через пару мгновений все же приоткрылась. Появилась лишь небольшая щель, но этого Чайке хватило. Он распахнул дверь, схватил копье сапотека чуть выше каменного наконечника и рывком вытащил его в коридор вместе с хозяином. Тонкое лезвие полоснуло по кожаному нагруднику, но не смогло его пробить, и Федор выронил его. Зато удар в пах заставил индейца согнуться, а удар по голове распластаться на каменном полу. Копье осталось в руке у Федора, и он коротким движением вонзил его в спину сапотеку. Харкнув кровью, воин затих. В ближнем бою Чайке сегодня не было равных.
— Пойдем, — вежливо предложил Федор побледневшему Итао, вталкивая его перед собой в каморку и подбирая лезвие с каменного пола, — посмотрим, что ты тут для нас сохранил.
Шагнув следом, он засунул лезвие обратно в каблук и осмотрелся.
Это было небольшое вытянутое помещение, похожее на пенал. Где-то полтора метра в ширину и четыре в длину. В самом конце виднелось узкое оконце, из которого внутрь скупо проникал дневной свет. Левая стена была пустой, а вдоль правой из грубых досок был выстроен стеллаж, на котором лежали разные предметы, порой весьма странной формы: чаши и кубы из металлических прутьев, шары из темного металла. Причем были и мягкие темные шары, похоже из каучука. Разнообразные изогнутые пластины из металла, похожие на детали от каких-то более сложных конструкций. И многое другое. Из знакомых предметов почти половину занимали глиняные таблички с рисунками и чертежами. В остальном это была одежда, доспехи и оружие.
— Просто хранилище изобретений, — ухмыльнулся слегка разочарованный Федор, ожидавший увидеть тут арсенал, — жаль, рассмотреть некогда.
Он с радостью заметил свою фалькату в ножнах, лежавшую на второй полке у самой стены. Схватив ее, Федор вытащил клинок и поднес к самым глазам Итао.
— Ведь мы торопимся, не так ли? — задал он риторический вопрос Итао и, не дожидаясь ответа, сам же пояснил: — Нельзя заставлять Питао-Кособи и благодарный народ ждать. Обряд должен начаться вовремя.
Ученый сапотек растерянно стоял у стены и поглядывал через плечо Чайки в сторону открытой двери, но не смел и шагу ступить, хотя Федор его не держал за руку. Вся спесь мгновенно слетела с него, едва Итао ощутил, что неприкосновенность, охранявшая его ото всех, вдруг исчезла. Теперь им владел дикий страх, так как он видел, что сделал его «тихий ученик» голыми руками, а теперь в его руках было его же собственное оружие из неизвестного и прочного металла.
Федор схватил из кучи странного хлама знакомый лук с колчаном, заполненным лишь наполовину и Лехин нагрудник, закинув его на плечо. Больше ничего знакомого он здесь не обнаружил.
— Жаль, — подытожил свой беглый осмотр Чайка, — я рассчитывал на большее, но ничего не поделаешь.
Он слегка опустил острие фалькаты и поводил им из стороны в сторону перед носом Итао, один раз даже зацепив его драгоценное кольцо.
— Постоянная охрана у наших дверей на втором этаже есть? — быстро спросил Федор.
Итао замотал головой.
— Отлично. Значит, все находятся у входа на первом. Много их?
— Десять, — промычал бледный как смерть сапотек, осторожно потерев свой нос.
— Это ерунда, — кивнул Федор, — но лишнего шума поднимать не стоит. Как нам покинуть этот гостеприимный дом, так чтобы охрана во дворах и на башнях не всполошилась? Есть мысли?
Он вновь приставил острие к самому кадыку жреца и слегка надавил, сопроводив утверждением:
— Ты ведь наверняка знаешь.
Итао вздохнул и сломался, едва не заплакав.
— Под зданием есть потайной ход.
— И куда он ведет? — деловито уточнил Федор.
— К моей лодке, — выдохнул жрец и вдруг затараторил: — Обряд должен начаться уже скоро, а мне нужно еще переодеться в священное жреческое платье. Если я не успею к назначенному времени, меня самого принесут в жертву Питао-Шоо. Владыки сапотеков не прощают такого.
— Отлично, — усмехнулся Чайка, — даже лучше, чем я ожидал. А ты талантливый ученик.
Он чуть опустил острие и наклонился к Итао.
— Я бы с радостью скормил тебя ягуару, — прошептал Чайка, — но ты мне пока нужен. Прежде чем перейти в иное воплощение, ты должен кое-что для нас сделать. Где ты собирался переодеться в свои обноски?
— В специальной комнате у моей пристани.
— Там еще кто-нибудь будет, кроме тебя?
— Да, мои гребцы.
— Сколько их?
— Шестеро.
Федор разогнул плечи и опустил клинок.
— Десять здесь, шесть там, — посчитал он вслух, — это те, которых не обойти. Нас семеро. Ну ладно. Решено.
Он взглянул в мутные от страха глаза жреца.
— Вечереет. Мы проводим тебя к твоей лодке, великий Итао, и все вместе покинем этот город по реке. Ты же должен лично встретить дух Питао-Кособи и пригласить его на праздник в город. Пусть крестьяне порадуются.
И подтолкнул онемевшего Итао в коридор. Выйдя из помещения следом, Федор прислушался, бросив беглый взгляд по сторонам. Все было тихо. Четыре мертвых сапотека спали вечным сном на камнях пола. Федор выдернул копье из спины ближайшего и подхватил каменный нож, вытерев его о рубаху трупа и засунув себе за пояс.
— Давай медленно по лестнице к нашей камере, — приказал он Итао, — открыть сможешь?
Итао достал из кармана какой-то короткий ключик, похожий на скобу.
— Отлично, — кивнул Федор, — действуй.
Они прошли метров двадцать по коридору до поворота и вышли на лестницу. На пролет ниже все было тихо, а вот на первом этаже слышались приглушенные голоса. «Не обманул, учитель, — усмехнулся Чайка, осторожно переступая по узким ступеням, — значит, и с выходом повезет. А иначе, он ведь понимает, не быть ему вторым жрецом ягуара».
Итао шагнул в пустынный коридор, охранять который, по его мнению, при таком количестве солдат во дворе, на стенах и башнях не было необходимости. Приблизился к массивной двери и, засунув ключ в едва различимое отверстие, повернул три раза. А затем указал на засов, запиравший этот выход дополнительно. Балка была такой массивной, что Федор догадался — тщедушному жрецу ее просто не поднять.
— Ну ладно, — вздохнул он, — отойди в сторонку, доходяга. И не дергайся.
Федор прислонил фалькату к стене, поднял засов и положил его на пол. А затем так же медленно открыл дверь, которая даже не скрипнула, и втолкнул туда Итао.
— Какие люди, — услышал он издевательский голос Лехи, сидевшего на своей циновке, — а мы уж думали, ты один подорвался. Ждем его, ждем. Скоро ночь, а Федора все нет.
— Задержался немного, телегу рисовал, — просто объяснил Чайка, сваливая на пол лук, нагрудник и бросая сверху копье.
— Я смотрю, ты не пустой вернулся, — Леха встал, всматриваясь в то, что валялось на полу, — о, мои доспехи! Уважаю, командир.
— Это все, что было в местной кладовке, — извинился Федор перед своими бойцами, кивнув в сторону застывшего, как мраморное изваяние сапотека, — больше ничего ценного. Так что остальное оружие добудем в бою.
— Что делаем, командир? — посерьезнел Ларин, накидывая свой нагрудник на плечи и занимаясь шнуровкой с помощью подоспевшего Цорбала.
— Бежим немедленно, — заявил Чайка и пояснил в двух словах ситуацию: — Завтра утром в городе праздник, на котором наш благодетель решил принести нас в жертву ягуару. Нас должны были выпотрошить и забальзамировать. Но потом с помощью своего лезвия я уговорил его передумать. Более того, он покажет нам выход из города.
— А ты говорил ножичек не пригодится, — ухмыльнулся Ларин, закончив с нагрудником и подхватив копье, — мы готовы.
Цорбал взял лук, привычным движением перебросив колчан со стрелами через голову. Ганнору Федор отдал каменный кинжал.
— Там наверху еще что-то осталось, — подумал вслух Федор, вспомнив о мертвецах с оружием у комнаты для допросов, и приказал остальным: — Сбегайте-ка, только аккуратно. И назад. Потом пойдем вниз, в тоннель, а по дороге нас ждут минимум десять вооруженных сапотеков.
— Всего десять? — обрадовался Ларин, поигрывая копьем. — Вот будет потеха.
Когда Абдер и Лиед вернулись вместе с Пиргом и Цорбалом назад, у отряда было уже два лука и три копья, не считая пары ножей.
— Ну вот, — удовлетворенно проговорил Федор, закончив беглый осмотр своих солдат, — у каждого хоть что-то да есть. А теперь вперед, а то на обряд опоздаем. Нас уже заждались.
Ларин ничего не понял, но переспрашивать не стал. Он спешил поскорее повстречаться со своими мучителями.

Глава семнадцатая
ПУТЬ ВОДЫ

Троих сапотеков свалили в упор стрелами, еще двоих Ларин и Федор мгновенно убили своим оружием, воспользовавшись эффектом внезапности. А вот с остальными пришлось немного повозиться, — в нападавших полетели сначала копья, а потом и топоры. Федор и Леха, находившиеся на острие атаки, успели прикрыться щитами убитых ими же сапотеков. Наступавшие второй волной финикийцы увернулись кто как сумел, метнув в ответ свое оружие. Но повезло не всем. В ярости добравшись до самой нижней площадки лестницы, Федор взмахнул несколько раз фалькатой и нанес смертельные удары двум оставшимся в живых индейцам, что стояли на пути к свободе. Он раскроил обоим черепа, как арбузы, залив каменную лестницу кровью. Еще одного прошил насквозь каменным копьем Леха, не меньше друга хотевший выбраться отсюда. А оставшиеся двое индейцев уже были мертвы, когда командир финикийцев оказался радом. У одного из груди торчала стрела, у другого каменный нож пронзил нагрудник и вошел ровнехонько в сердце.
— Здесь все, — прохрипел Федор, бешено озираясь по сторонам.
— Теперь куда? — уточнил Ларин, отдышавшись немного. — Во двор?
— Нет, — кивнул он в сторону застывшего на верхней ступеньке Итао, ошалевшими глазами наблюдавшего за этой бойней, — вниз. Там тоннель, а он проведет нас к еще одному и оттуда в сторону канала. К лодкам.
— Хорошо, — кивнул Леха и, обернувшись, чтобы посмотреть в сторону Итао, нахмурился, — идем.
У его ног на ступеньках, залитых кровью, лежал мертвый Абдер, из груди которого торчало копье.
— Возьмите у него лук и еще копья у сапотеков, — приказал Федор, не тратя времени на сантименты, которые могли дорого сейчас обойтись оставшимся в живых, — теперь мы вооружены лучше. За мной, вперед, марш!
И отряд финикийцев, потеряв одного бойца, устремился вниз. Туда, где виднелся неприметный проход, выводивший в тоннель. Дверь была заперта, и дрожащими руками Итао долго не мог открыть ее своим ключом. Слишком долго. Но после оплеухи Федора, бросавшего нервные взгляды назад на входную дверь, которая могла открыться в любой момент, дело пошло быстрее. Спустя мгновение дверь подалась, и финикийцы оказались в тоннеле.
— Леха, — остановил Федор своего друга, — забаррикадируй входную дверь. Какое-то время это может нам дать. Главное, чтобы нашу пропажу не обнаружили до того, как третий жрец ягуара не покинет стены этого города. Давай, а мы тебя здесь подождем.
— Понял, — кивнул Ларин, метнувшись назад, — сделаем.
Когда, он вернулся в темный тоннель, освещенный лишь светом редких факелов, остальные уже немного отдышались и пришли в себя после первой схватки.
— Все, прикрыл надежно, сломают не сразу, — доложил он.
— Отлично, первый бой за нами, — кивнул Федор и подтолкнул вперед Итао, — идем дальше. Показывай дорогу, а то крестьяне тебя уже заждались. Только давай без глупостей там, и сначала дверь в тоннель тоже закрой как следует. Пусть поломают голову, куда мы делись.
На этот раз жрец повернул ключ довольно ловко и быстро засеменил по тоннелю впереди колонны из беглых финикийцев. Его было не узнать. Из спокойного и надменного жреца Итао мгновенно стал послушным рабом. «Настоящий политик, — зло подумал Чайка, буравя взглядом спину жреца, самого теперь ставшего пленным, — такой и маму родную продаст, не моргнет. Слабак».
Пройдя метров сто, они почти приблизились к выходу из тоннеля, за которым находился второй двор, полный охраны. Чайка начал подозревать неладное, но Итао вдруг неожиданно свернул к стене и стал нашаривать что-то среди абсолютно ровных на вид каменных блоков. Нащупав скрытую пружину, он нажал ее и привел в действие механизм. Массивная каменная стена отъехала в сторону, открывая довольно широкий тоннель, где два человека могли пройти рядом, не нагибаясь и не мешая друг другу. Там было абсолютно темно.
Пока Чайка и остальные присматривались к тому, что находилось за потайной дверью, Итао вдруг прыгнул туда и попытался дотянуться до чего-то, видимого лишь ему одному. Но Ларин был начеку. Он успел провести подсечку и, когда Итао растянулся во весть рост на пороге тоннеля, с размаху въехал ему по ребрам ногой. Беглец взвыл и затих, так и не дотянувшись до своей цели.
— Не дергайся, падла, — спокойно пригрозил Леха, переходя на русский язык, — мы таких шуток не любим. Еще раз — и я тебе лично отрежу все, что у тебя там между ног болтается. У меня давно уже руки чешутся.
Федор даже удивился спокойствию своего друга, обычно буйного в таких ситуациях. А тот, поставив ногу на спину распластавшемуся жрецу, посмотрел на Чайку и попросил:
— Переведи.
— Он и так все понял, — уверил его Федор, — не будем терять время. Ганнор, возьми факел со стены и иди вперед. Пирг, тоже возьми, пойдешь замыкающим. А ты, брат, если так хочешь, присматривай за нашим проводником. Он нам еще пригодится. Впереди самое главное — встреча с народом. Пошли.
И, подняв пинками Итао, беглецы скрылись в тоннеле, освещая себе путь факелами. Это произошло сразу после того, как ученый сапотек, на котором не было лица, нашел пружину, которой хотел захлопнуть дверь перед носом у своих недавних пленников, и привел в исполнение свой план, но уже по указу Чайки. Дверь захлопнулась, и теперь никто из первого тоннеля не мог проникнуть сюда. Итао уверял, что этот тайный ход знали только жрецы.
— Вот и ладненько, — кивнул ему Федор, на всякий случай пригрозив, — двигаемся дальше. И мой друг прав, нам сейчас не до шуток. Если выкинешь еще что-нибудь такое в тоннеле, тут и останешься. Не бывать тебе тогда вторым жрецом ягуара. Понял, учитель?
Итао быстро кивнул.
— Веди дальше, — смилостивился Федор Чайка и взмахнул фалькатой в направлении черневшей впереди дыры.
Ганнор шел первым, одной рукой освещая дорогу, а другой держа копье. Сразу за ним следовали двое лучников, присматриваясь к мерцающим на стенах теням.
Так продолжалось минут пятнадцать, затем они прошли развилку, и тоннель стал круто забирать вниз. А спустя еще десять минут непрерывного спуска, за дальним поворотом Чайка заметил мерцание огней. Тогда Федор остановил продвижение отряда и медленно подошел к запыхавшемуся Итао.
— Что это впереди? — уточнил он.
— Это первая комната. Там никого нет.
— А почему в ней горит свет? — слегка прищурил глаза Федор, положив ладонь на рукоять фалькаты.
— Он… всегда горит, — пробормотал жрец, почти заикаясь от страха, — чтобы я мог узнать, сколько осталось идти, если передвигаюсь без факела.
— Ты ходишь здесь один в темноте? — удивился Чайка. — Однако.
— Иногда. Я должен прибыть незаметно и переодеться в свои одежды, — продолжал отвечать Итао, — а потом выйти в главный зал.
— Где твои гребцы?
— Они там, ждут меня, — поспешил с ответом сапотек, — между моей комнатой и залом надежная дверь, которую могу открыть только я. Изнутри без ключа.
— Они вооружены? — продолжал допрос командир финикийцев.
Итао махнул головой.
— У них нет оружия.
Чайка, смотревший на него из полутьмы, подумал, что третий жрец ягуара был уже почти белым от страха. «Эк его прижало, — подумал он без сожаления, — ничего, будет знать сволочь, как готовить другим реинкарнацию раньше времени».
Федор еще не решил, оставит ли он Итао жизнь после такой подлости, отложив это решение до окончания успешного побега. Слабый шанс у Итао был только в том случае, если все пройдет гладко и с его помощью. А если что-то пойдет не так, то раздумывать долго Чайка не будет. Итао заслужил свою смерть.
— Хорошо, — произнес Федор и уточнил еще раз: — Твоих гребцов шестеро?
Итао кивнул.
— Нас тоже шестеро, — подвел итог Федор, — теперь. Они носят специальные одежды по случаю обряда?
Итао снова кивнул.
— Ясно, — Федор узнал все, что хотел, и повернулся к своим людям, — тогда аккуратнее с гребцами. Надо кончить их тихо, без шума и, главное, не повредить одежду. Нам самим надо будет в нее облачиться. Будем изображать его гребцов.
Бойцы кивнули с пониманием, и только один Леха с сомнением. Он отвел Федора на пару шагов и заговорил по-русски.
— Это все хорошо, — проговорил он, — все ясно. Только, брат Федор, ты забыл, что у нас с тобой бороды отросли уже, как у… Деда Мороза. Если нас в таком виде узреют сотни крестьян, — спалимся мгновенно. Тебе же наш… учитель много раз говорил, что у местных нет бороды.
— Это ты верно подметил, — погрустнел Федор и перевел суть вопроса Итао, опустив про Деда Мороза.
— Мои гребцы на время обряда надевают длинные балахоны, — неожиданно объявил жрец, — с накидками, скрывающими лицо и шею. Так требует обряд. Дух Питао-Кособи не должен видеть их лица, только мое.
— Это нам подходит, — с облегчением вздохнул Федор, — пошли. Порадуем твоего Питао-Кособи.
Через пять минут они были на освещенном месте. Со стороны подземного хода дверей здесь действительно не оказалось. Только небольшая и аккуратная щель в стене, сквозь которую мог протиснуться один человек. Первым туда вошел Ганнор, погасив перед этим факел. Затем Ларин и остальные финикийцы. Итао появился в своей «гримерной» предпоследним. Его почти втолкнул Федор.
Это оказался небольшой квадратный зал, примерно пять на пять метров, где располагалось некое подобие массивного шкафа с бело-золотыми одеждами и скамья, обитая дорогой тканью. Имелось здесь даже медное зеркало, начищенное до глянцевого состояния. На стенах висели два аккуратных светильника, наполненных каким-то ароматным маслом, отчего по залу разносилось приятное благоухание.
Чайка бегло осмотрелся, бросил взгляд на массивную дверь, которая казалась надежно запертой, и с удовлетворением произнес:
— Похоже, мы на месте.
И, обернувшись к застывшему в нерешительности Итао, добавил:
— Чего встал, жрец? Давай переодевайся. Не заставляй богов ждать.
Итао, с большим трудом преодолев оцепенение, подошел к шкафу и достал из него желтый балахон. Бросив странный взгляд на финикийцев, расположившихся по углам небольшого зала и с подозрением взиравших на его приготовления, сапотек стал осторожно стягивать с себя одежду. Он делал это так медленно и неохотно, что Федор не выдержал.
— Давай быстрее, учитель! — проговорил он хриплым голосом по-финикийски. — Не стесняйся. Мы голыми мужиками не интересуемся. Или тебе помочь переодеться?
Жрец вздрогнул, уловив смысл сказанного, замотал головой и стал быстрее шевелить руками. Тело Итао, как успел все же заметить Чайка, было покрыто татуировками в виде нескольких свернувшихся змей на спине и одной, словно плывущей, на груди. Это не считая изображения ягуара на плечах и каких-то непонятных иероглифов на боках.
— Да на тебе целое послание зашифровано, — усмехнулся Федор и снова поторопил, недвусмысленно взявшись за фалькату: — Заканчивай.
Спустя пару минут перед ними предстал человек в желтом балахоне, обвешанный золотыми амулетами, из которых самым большим было «колье» из десятка подвесок, сверкавшее на груди. Итао поправил свою прическу дрожащими руками, снял обувь, взял длинный резной посох из специальной подставки и обернулся к своим конвоирам.
— Я готов.
— Ну, вот и отлично, — похвалил его Чайка, осторожно извлекая фалькату из ножен, — теперь наша очередь познакомиться с гребцами. Открывай свою потайную дверь.
И, перед тем как жрец нащупал пружину в стене, добавил:
— Если ты что-то забыл нам сказать, ты умрешь первым. Ты понял меня?
Итао замер на мгновение, потом осторожно кивнул.
— Тогда действуй.
Первыми у двери стояли Леха с копьем и двое проверенных лучников Цорбал и Пирг, с приказом не повредить одежду, в которой еще предстояло «выступать» перед публикой. Однако Федор, находившийся позади жреца, немного переживал за своих подчиненных: могли в пылу атаки и забыть про это.
Когда дверь почти бесшумно отъехала в сторону — Чайка успел лишний раз удивился местами почти совершенной механике сапотеков, не знавших о колесе и стали, — за ней открылся протяженный тоннель, походивший на освещенный факелами грот. И действительно, в конце него стояла длинная пирога, сделанная из какого-то светлого дерева. Корма и нос ее были загнуты, а посередине виднелся навес из тростника.
— Вот она, — пошутил Федор, разыскивая глазами гребцов, — лодка фараона.
Шестеро гребцов в зеленых балахонах, скрывавших голову, но оставлявших открытыми плечи и руки, распластались на камнях перед лодкой, изображая из себя живые ступеньки.
— А тебя здесь хорошо встречают, — пробормотал Федор вполголоса, как ему показалось. — Почетно.
Но его слова неожиданно эхом разнеслись по сводчатому гроту, прорубленному в скале. Видимо, они находились где-то у самой стены, и до охраны ворот было совсем недалеко. Гребцы вздрогнули от неожиданного шума, и один даже осмелился поднять голову. Увидев жреца в окружении чужаков с оружием, он что-то гортанно выкрикнул и бросился бежать по направлению к каналу, видневшемуся буквально в десятке метров. Балахон обнажил его голову с длинными заплетенными косами черных волос.
— Опять по-тихому не получилось, — расстроился Федор, резким жестом отталкивая жреца в сторону и заставляя его прижаться к стене.
— Сиди смирно, — прошипел он в лицо дернувшемуся было Итао, пока остальные финикийцы разделывались с гребцами, — с тобой мы еще не закончили.
Первого беглеца настигла стрела, пробившая ногу. Он рухнул в двух шагах от борта лодки и закрутился на месте как волчок, издавая крики. Подоспевший к месту его падения в три прыжка Ларин добил сапотека ударом кулака в горло, заставив умолкнуть навсегда. Еще двоим, потерявшим должное уважение к сану жреца ягуара, стрела пронзила горло. Остальных прикончили без применения стрел и колющего оружия, переломав кости и позвонки. Итао взирал на это бесшумное избиение с тихим ужасом, сам не в силах вымолвить ни звука.
В результате почти все балахоны достались беглецам целехонькими, только на двух имелись едва заметные следы крови в районе горла, но их можно было скрыть, загнув края внутрь и натянув накидки поглубже.
— Ладно, сойдет, — не стал привередничать Федор, — главное, что одеяния нашего жреца в порядке и все будут смотреть на него. Переодеваемся и в лодку. Трупы спрятать. Вечереет, до заката мы должны покинуть этот гостеприимный город.
Жрец показал, как открывать дверь с этой стороны, и финикийцы сделали его «соучастником преступления», быстро перетащив в келью Итао шесть трупов. Когда возле длинной «лодки фараона» стояли шестеро новоявленных гребцов, Федор подтолкнул совершенно потерявшего дар речи жреца в спину.
— Вперед, навстречу славе и Питао-Кособи.
На деревянных ногах Итао шагнул в лодку, на носу которой горел короткий факел, и сел на специальную скамью, заблаговременно укрытую циновкой, поместив посох на коленях. Финикийцы расположились по всей длине лодки, обнаружив в ней короткие лепестковые весла, которыми предстояло грести, и поневоле вживаясь в роли гребцов священного жреца. Впрочем, если верить Итао, эта роль была не сложной — только грести и молчать, наклонив голову. Вся слава должна доставаться жрецу. Говорить с гребцами тоже никто не должен был, а жрецу ягуара, плывущему в сторону заката, народу полагалось оказывать почести на расстоянии, посыпая воду перед лодкой лепестками цветов и сухими зернами маиса. Как и жрецам богов Косихо-Питао и Питао-Кособи. Федора такое поведение толпы вполне устраивало. Главной трудностью было пройти городские водные ворота и не проколоться на какой-нибудь мелочи. А затем благополучно разминуться с лодками других жрецов, чтобы не возникло вопросов. Ну и конечно, чтобы сам Итао вдруг не вздумал взбрыкнуть и позвать на помощь многочисленных стражников или других жрецов.
Чайка занял место рулевого, чтобы контролировать ситуацию. Накидывая балахон на голову, он легонько пнул жреца ягуара в спину, показавшуюся ему недостаточно прямой.
— Изобрази величие, — напомнил он пленному Итао, поправив ножны фалькаты под балахоном, — ты все-таки жрец. Тебя народ приветствовать будет. И помни, если что-то пойдет не так ты первым из нас отправишься на встречу со своим любимым ягуаром. А теперь улыбайся, учитель. Мы отплываем.
Федор заметил, как сапотек против воли выпрямил спину и плечи, придав лицу властное выражение, подобающее жрецу. «Вот так-то лучше, — подумал Федор, — а то могли засыпаться из-за этой кислой рожи. Не знаю точно, как должен выглядеть жрец на этой чертовой церемонии, но уж, наверное, не рыдать, если праздник намечается».
Финикийцы взялись за весла и большая пирога — а Федор именно так для краткости окрестил это чудо инженерной мысли сапотекских корабелов — направилась к выходу из грота. Чайка мог только догадываться, где конкретно находилась эта жреческая гавань и гавани остальных жреческих лодок, но несмотря на пару криков, которые покойные гребцы успели-таки издать, до того как их отправили на встречу с богами, никто не пришел им на помощь. «Значит, никто ничего не услышал, — успокоил себя Федор, работая длинным веслом и стремительно выводя пирогу жреца ягуара на простор канала, — будем надеяться, что и в тюрьме нас еще не хватились. Хотя нужно поспешать».
Он сделал последнее мощное движение рулем, чтобы развернуть лодку вправо, и тут же едва не произошло столкновение с крестьянской лодкой, перевозившей корзины, полные маиса. Она выскочила из тесноты перед самым носом пироги жреца. Видимо, Чайка выполнил свой маневр слишком быстро, торопился и позабыл о том, что движение на этом единственном водном пути Монте-Альбана очень интенсивное. Однако Федор зря переживал. Увидев, с кем сейчас произойдет столкновение, рулевой крестьянской лодки заложил крутой вираж и, едва не врезавшись в стену канала, избежал прямого контакта. Его лодка со скрипом прошла вдоль каменной стены, ободрав себе борт, но не коснулась лодки жреца. Лица Итао Федор при этом не видел, зато на промелькнувшем лице хозяина лодки с маисом он успел заметить выражение настоящего облегчения, словно тот избежал встречи со смертью.
«Это хорошо, что здесь нас так уважают, — подумал про себя Федор, — но суетиться не надо. Столкновения у ворот нам еще не хватало».
— Леха, — прошипел Федор с кормы, когда ближайшая пристань осталась позади, — сбавь обороты. Мы не должны никого зацепить. Пусть лодка идет медленнее, это все-таки лодка жреца. Нам должны успевать отдавать почести, а мы как бы никуда не торопимся. Верно, Итао?
И он аккуратно, чтобы не было заметно со стороны, пнул ногой сидевшего перед ним жреца ягуара.
— Да, мы должны плыть медленно посередине канала, — произнес дрожащим голосом Итао, не оборачиваясь к Федору, а обращаясь к сидевшему чуть впереди него на одном колене Ларину, — чтобы стражники перед воротами успели рассмотреть нас и освободить дорогу. Жрец не должен ждать.
— А вот это верно, — кивнул Леха, — тише едешь, дальше будешь.
К счастью, пока все складывалось удачно. Сумрак, который даже в дневное время позволял использовать здесь факелы, теперь сгустился еще сильнее, и лиц гребцов никто не мог разглядеть даже с близкого расстояния. Солнце давно прошло зенит. Над водной гладью канала наступила уже настоящая ночь, хотя до заката было еще несколько часов.
Чайка не слишком ошибся с расчетами. Гавань для пироги Итао находилась почти посередине канала, чуть ближе к водным воротам с правой стороны огромного города, обращенной к лесу. В этот час, насколько понял Федор из сбивчивых объяснений перепуганного вельможного пленника, подготовка к празднеству уже началась, но жрецы выплывали из города чуть позже. Итао был первым, хотя на самом деле должен был покидать город последним. На пирсах кое-где еще заканчивалась разгрузка товаров, и удивленные крестьяне падали ниц, увидев гордо дефилировавшую мимо них пирогу жреца ягуара, спешившего на закат больше других. Впрочем, крестьянам было все равно.
«Главное, чтобы стражники ничего не заподозрили», — напрягся Федор, когда они первыми из священного каравана подплывали к воротам, нарушив очередность.
Чайка еще сбросил скорость, всем видом давая понять столпившимся у пирса охранникам с факелами, копьями и красными щитами, что великий Итао никуда не торопится, хоть и прибыл первым. Офицер в золотом шлеме окинул лодку жреца подозрительным взглядом, но ничего не сказал. Лучники, расположившись по обе стороны от воды, также не проявляли желания хвататься за свое оружие.
Канал здесь заметно сужался, так что пройти могла только одна лодка, а массивные ворота, поднимавшиеся из воды метра на четыре, были сделаны из просмоленных бревен, протаранить которые на пироге не представляло никакой возможности.
Несмотря на то что никто их не задерживал, ворота открывались как-то медленно. Возникла небольшая заминка, во время которой сердце Чайки бешено колотилось. «Быстрее, — мысленно подталкивал он стражников, — открывайте быстрее». Ему уже мерещилось, что их побег из тюрьмы вскрылся и на все входы и выходы из Монте-Альбана уже поступил приказ задержать беглецов.
Но ворота перед ними все же открылись заблаговременно, хоть и с заминкой, а две груженные доверху лодки, начавшие было входить в город, дали задний ход, отчаянно заработав веслами. Они притерлись к берегам снаружи от городской стены по обе стороны канала, и все, кто в них находился, пали ниц, не успев усеять путь лодки жреца лепестками цветов и сушеным маисом.
Когда пирога Итао, который сидел ни жив ни мертв, проплыла наконец мимо охранников, затем прошла сквозь толщу стены и вынырнула из этого грота на открытое пространство, Федор едва сдержался, чтобы не отсалютовать военачальнику в золотом шлеме. К счастью, это был не тот самый сапотек, которому он подарил жизнь, выиграв бой. «А жаль, — вдруг подумал Чайка, осторожно работая веслом, — вот был бы номер, когда все вскрылось. Наверно, его казнили бы за то, что нас упустил».
Наконец, пирога выскочила на открытое пространство, и финикийцы вновь взялись за весла, прибавив скорость. Здесь было заметно светлее, чем в узком пространстве канала. Несмотря на то что солнце уже почти касалось вереницы гор, его лучи еще освещали стены Монте-Альбана и лодки третьего жреца ягуара, величаво выплывавшей на простор из городских ворот.
— Леха, сбавь обороты, — едва не закричал Федор, увидев впереди целую вереницу лодок, усеявших берега канала и реки, в которую он впадал буквально метров через триста. Все, кто в них находился, вместо того чтобы пасть ниц, повставали со своих мест, зажав что-то в руках, и приготовились отдавать дань.
— Греби медленнее, — прошипел Федор, пока они не поравнялись с первой лодкой, — нам нужно хорошо сыграть свою роль.
— Да понял, — огрызнулся Ларин, — извини, командир, руки чешутся. Не слушаются и сами гребут быстрее, как только за стеной оказались.
— Терпи, — буркнул Федор.
Вскоре перед ними в лучах солнца возник целый салют из лепестков каких-то цветов и желтых зерен сушеной кукурузы. Все это сопровождалось криками радости. Сапотеки с удивлением встречали живое воплощение бога-ягуара, который в этом году почему-то появился раньше представителей того, кому и был посвящен этот праздник. Однако, раз так получилось, значит, боги так решили, и народ радовался этому, осыпая пирогу Итао лепестками и сушеным маисом.
«И не думал, что бегство такое приятное занятие, — против воли усмехнулся Федор, поддавшись всеобщему ликованию, — хорошо быть жрецом. Наверное».
Вскоре лодка въехала в облако из лепестков и маиса. Но если лепестки весело порхали в закатном солнце, то сушеный маис забарабанил по лодке, словно град пуль, доставляя гребцам некоторые неудобства. Итао, то и дело поднимавшему обе руки вверх под восторженные крики, было хорошо сидеть защищенным своим навесом, а вот бедным гребцам доставалось от этого веселья. Несмотря на полученные указания, едва оказавшись в коридоре из лодок и облаке маиса, финикийцы опять начали грести быстрее. Федор плюнул на это, стараясь изо всех сил удержать рыскавшую носом лодку на курсе и не врезаться на полном ходу в кого-нибудь из торговцев, самозабвенно приветствовавших пирогу жреца.
Управлять таким легким и «неудобным» транспортным средством и ему, и его солдатам приходилось впервые. Федор боялся сплоховать. Он-то еще хоть стоял в полный рост на корме, наблюдая за процессом, а остальные сидели, припав на колено, в позе каноистов и гребли двумя руками коротким незакрепленным веслом. С непривычки это было тяжело, лодку заметно бросало из стороны в сторону, и Федор молил всех карфагенских богов, чтобы эти огрехи кораблевождения остались без внимания публики, которая могла с легкостью опознать в них непрофессиональных гребцов и заподозрить неладное. А у жреца просто не могло быть плохих гребцов. В этой ситуации время играло против них, и он предпочел позволить своим подопечным разогнаться чуть больше положенного, чтобы побыстрее миновать вереницу лодок.
Когда конец грузового каравана и самого канала был близок, позади раздалась новая волна криков. Федор от неожиданности обернулся. Лодка второго жреца вышла на вечерний простор под крики радости сапотеков.
— Кто это, — осторожно и быстро «просигналил» своему жрецу носком сандалии Чайка.
— Это жрец Косихо-Питао, — вздрогнув, ответил ученый сапотек, который в этот момент как раз возносил руки к небу в приветственном жесте, — он должен был первым покидать город.
— Вот удивился, увидев тебя, наверное, — пробормотал Федор и, чуть повысив голос, добавил, переходя на финикийский: — Леха, давай поднажми. Теперь пора. Там появился второй жрец, встреча с которым не входит в наши планы. Только ровнее держите, а то опрокинете это корыто.
— Постараемся, — буркнул уже порядком уставший Леха, но лодка тут же прибавила хода, — свобода в наших руках.
Последние лодки, встречавшие жрецов у города, остались за кормой. Крестьяне и торговцы, находившиеся в них, с некоторым удивлением проводили взглядами пирогу жреца ягуара, с большой скоростью уходившую в сторону реки к бескрайнему лесу, видневшемуся за ней. Но к ним со стороны города уже приближалась лодка другого жреца, и ее тут же накрыла вторая волна поклонения.
— Отлично! — взвыл от радости Федор, когда рядом наконец не оказалось лодок. — Первый уровень этой игры со смертью мы прошли. Итао, ты — молодец. И тебе пока дарят жизнь. Слышишь, великий жрец?
И он привычно пнул ногой Итао в спину.
— Что там дальше по традиции делает жрец ягуара, удалившись от стен города?
— Он плывет по реке до самого заката и приветствует все лодки, которые повстречаются ему, — глотнув воздуха, проговорил Итао загробным голосом. — А затем возвращается в город уже после захода солнца.
— Какой отличный обычай! — воскликнул Чайка, разглядывая длинные тени от деревьев, протянувшиеся в поля. — Он словно создан, чтобы помочь нам бежать. Я снова начинаю любить сапотеков. Будем плыть до заката по этой прекрасной реке.
— Свобода! — в тон ему прокричал Леха, даже перестав грести на мгновение, от чего лодка стала забирать влево. — Ты молодец, командир. Отличный план!
— Погоди радоваться, — успокоил его Федор и добавил нарочито громко, чтобы Итао все было хорошо слышно: — Надо быстрее убраться отсюда как можно дальше в сторону большой воды, пока нас не хватились.
— Думаешь, будет погоня? — уточнил Ларин, не поняв замысла Федора, но невольно подыграв ему.
Поднапрягшись, он выправил лодку, которая вновь вышла на середину канала.
— А как же, — кивнул Чайка, посматривая по сторонам, — конечно, будет. Думаю, они уже обнаружили мертвых охранников в тюрьме. Скоро узнают и про странное поведение жреца. Сведут факты и догадаются. Так что погоня за нами теперь это лишь дело времени. Но у нас уже есть небольшой выигрыш и надо его не растерять. Так что гребите быстрее. Плевать на все встречные лодки, это задача Итао.
Бросив взгляд вперед, где шум воды немного усиливался, Федор заметил, что через пятьдесят метров вода из канала сливалась с широкой рекой, несшей свои воды дальше вниз по долине.
— Поворачиваем, — напомнил Чайка, когда пирога из спокойной воды канала выскочила в русло реки, зажатое пологими берегами. Ее качнуло на небольших волнах и, подхватив, понесло вниз по течению.
Река не была слишком быстрой, и горной ее было назвать трудно, однако мощь водного потока здесь ощущалась заметно сильнее, чем в канале. Река обладала своей душой, а канал нет. Да и ширина впечатляла. Река была примерно раз в десять шире канала, из которого они только что выбрались. «Как, бишь, она называется на местном наречии, — попытался припомнить Чайка, наблюдая за фарватером, и вспомнил: — Куаукутера, кажется».
Вниз по течению плыли сейчас только они, зато вверх поднималось некоторое количество лодок. К счастью, их было совсем мало, по сравнению с тем торговым флотом, который буквально заполонил воды канала у Монте-Альбана, в ожидании прибытия жрецов.
— Не забывай улыбаться, — напомнил жрецу Чайка, заметив впереди большую лодку и дюжину красных щитов, хорошо различимых в отблесках заходящего солнца, — ты еще не полностью заслужил возможность остаться в этом воплощении бога.
Вскоре мимо проплыли три утлых крестьянских лодчонки. А затем и одиноко плывущая большая лодка с солдатами — это был явно какой-то дозор — поравнялась с лодкой жреца. Все, кто в ней был, опустили щиты и пали ниц, прокричав какой-то клич, служивший приветствием.
— Внимание, — скомандовал Федор незадолго до этого, — грести спокойно и аккуратно. Стычки нам сейчас не нужны.
Но все прошло нормально. Лодка с солдатами быстро осталась позади, поскольку шла против течения вверх, а Итао со своими гребцами направлялся вниз. Река довольно быстро унесла их вперед к свободе, и Федор, не увидев за очередным изгибом русла ни одной лодки, разрешил гребцам немного передохнуть. Финикийцы подняли весла и расправили плечи впервые с того момента, как оставили стены Монте-Альбана позади.
Чайка же продолжал править плывущей по течению лодкой и осматривал окрестности, обдумывая свои дальнейшие действия.
По правому борту где-то вдалеке мелькнула на холме и сползла вниз, исчезнув, каменная дорога, по которой в город на праздник Косихо-Питао тащились с тюками путники. Они хотели прибыть туда еще до захода солнца.
«Хвала богам, — устало улыбнулся Федор, — нам с вами уже не по пути».
Пока все получилось удачно. Но так везти может не всегда, поэтому нужно было быстрее миновать поля, тянувшиеся по обоим берегам реки, достичь леса и, если никто не помешает, плыть по реке не останавливаясь до самого рассвета. Где-то к этому времени — Чайка попытался припомнить карту — они должны добраться до границы следующего большого поселения сапотеков и попытаться улизнуть в горы еще до развилки у каменной дороги незамеченными. Таков был изначальный план, в который вмешался случай — счастливый, надо было сказать, — ускоривший их бегство, но не позволивший запастись провизией. А желудки уже начинало сводить от голода.
«Где бы нам раздобыть еды, — подумал Федор и посмотрел в сторону города, стены которого еще были отчетливо видны в лучах заходящего солнца, — там сейчас еды, конечно, полно. Однако лучше уж с пустым брюхом на свободе, чем с полным на виселице».
Отогнав назойливые мысли, Чайка вновь посмотрел на реку, которая постепенно исчезала под пологом раскидистого влажного леса. «Ладно, луки-копья есть, ножи тоже, — подумал он, поглядывая на спрятанное под скамейкой жреца оружие, которого здесь не должно было быть, — с божьей помощью что-нибудь по дороге набьем. Дичи тут хватает. А может, и маисом на полях разживемся. Праздник нынче соответствующий».
Едва они пересекли границу влажного леса, встретив там еще несколько торговых лодок, приветствовавших жреца, как и подобает — криками и салютом из кукурузы и запасенных лепестков, — как солнце окончательно покинуло этот мир. Факел на носу пироги стал единственным источником света в кромешной тьме, охватившей беглецов со всех сторон.
— Держись ближе к правому берегу, — скомандовал Федор.
В неровных отблесках горевшего факела он с напряжением во взгляде рассматривал низкие берега, кое-где поросшие тростником и подтопленные водой. Лес подступал к самой кромке воды, так, что ветки некоторых деревьев нависали над ней. Чайка не успел обсудить с Итао во время занятий местную фауну, но допускал, что в этих местах водилось достаточно всякой скользкой живности, похожей на длинных двадцатиметровых змей и крокодилов, не считая более мелких, но ядовитых гадов. Встреча с ними не входила в планы Федора и остальных финикийцев. С наступлением темноты Чайка испытал сильное желание пристать к берегу и выйти на более высокие места, но река уносила их все дальше и дальше от ненавистного Монте-Альбана, а Федор не желал прекращать это движение. Даже из-за каких-то опасных рептилий.
Впрочем, скоро и поросшие влажным лесом берега перестали казаться такими привлекательными. Федору несколько раз показалось, что у берега шевелились длинные и скользкие тела. Чайка с большим удовольствием сейчас вернулся бы обратно на равнину или в холмы, где можно разгуляться взгляду. Но и эта мысль об открытом пространстве быстро тускнела, едва он вспоминал о том, что там их гораздо быстрее найдут и «обезвредят» карательные отряды сапотеков, которые уже наверняка рыщут по их следу.
— Может, выключим фонарь? — неожиданно предложил Леха, словно услышав его мысли. — Чтобы не привлекать внимания. Кто его знает, сколько тут поселений и кто живет на этих берегах.
— Не стоит, — отвел предложение Федор, — тогда мы сами ничего не увидим. Люди подумают, что это пирога жреца и возрадуются, да и нет тут никого. Глушь началась. А помимо людей, сдается мне, тут много всякой ядовитой гадости плавает. Лучше мы ее первыми увидим, чем она нас в темноте сожрет.
И двигаясь на приличном расстоянии от берега, они плыли дальше, помогая течению веслами. Пока что их никто не преследовал. Более того, наступала ночь перед праздником, и все, кто хотел или должен был быть в городе, уже были там. Они плыли сквозь лес уже примерно час, не повстречав больше ни одной лодки.
— Когда ты должен был возвращаться в город? — разбудил, казалось, задремавшего на своей скамье жреца, Федор.
— Едва солнце опустилось за горы, как мы должны были повернуть обратно, — обреченно пробормотал Итао, положив себе руки на колени. В своем желтом одеянии, обвешанный амулетами, он смотрелся загадочно, как и подобает жрецу. Только хмурое выражение лица этому не соответствовало.
— Ну извини, что обряд подпортили, — пожал плечами Федор без особого сожаления. — Долго будут ждать тебя у водных ворот стражники и жрецы, но так и не дождутся обратно. Зато у нас появился шанс уйти от погони.
— Вам не спастись, — вдруг произнес Итао, — вожди уже отправили по вашему следу лучших воинов.
— Отправили, говоришь? — ничуть не испугался Федор, выравнивая курс, когда лодка слишком отклонилась к середине реки. — Это тебе дух ягуара сказал? Ничего, оторвемся. Это мне тоже дух ягуара сказал. Я сам ведь с ним связан, ты же знаешь.
Чайка наклонился чуть вперед.
— А еще он мне сказал, что ты можешь не дожить до следующего рассвета, если погоня найдет нас. Подумай об этом. Как тебе такое предсказание?
Итао умолк и погрузился в мрачное созерцание. Бежать он даже не пытался, хотя сидевшие рядом с ним финикийцы больше были заняты греблей, чем присмотром за пленником. После захода солнца стало заметно прохладнее, но он будто не ощущал холода, словно думая о том, что ему предсказал Федор. Гребцы согревались, работая веслами. Федору такой нагрузки досталось меньше, но и он, то и дело отпуская рулевое весло, размахивал руками, разгоняя кровь. О том, чтобы встать на ночлег, отдохнуть и перекусить, никто и не думал. Еды все равно не было.
Ближе к рассвету, когда надежный факел, горевший на ветру уже много часов, начал чадить, Ларин ненадолго оставил «свой пост» и пробрался на корму к Федору. Благо в кромешной тьме не от кого было прятаться и незачем сохранять конспирацию.
— Слушай, командир, — прошептал Леха, искоса посматривая на застывшую в согбенной позе фигуру жреца, страдавшего от голода и сырости, но боявшегося вымолвить хоть одну жалобу после «предсказания» Чайки, — дальше-то что делать будем? Сколько еще этому лесу тянуться, неизвестно. Скоро рассветет, лодки появятся. Кто-нибудь нас обязательно заметит и настучит по местному телеграфу, где нас видел. А тогда вожди с ответным визитом не задержатся.
— Все верно, — кивнул Федор, нагибаясь к рулевому веслу, и также полушепотом отвечая: — Попробуем сделать ход конем.
— Это как? — не понял Леха.
— Скоро, если я не ошибся в расчетах, лес закончится, — заявил Федор, посматривая вперед, — или прервется ненадолго. Во всяком случае, в этих местах река должна делать широкий разворот, приближаясь к горам. Здесь самое короткое расстояние, чтобы попытаться добраться до ближайшего хребта, перевалить через него, а потом двинуться назад по долине.
— Куда? — уточнил Леха.
— Обратно на север, — ответил Федор, — к тем берегам, на которые мы приплыли. Придется немного побегать по горам, а потом, если повезет, и по болотам, но другого варианта я не вижу.
— Ну да, идти обратно по той каменной дороге не резон, — кивнул Ларин, — там нас и пешие догонят, если конных нету. А с этим что делать будем?
— Утром решим, — объявил Федор, — а пока завяжи-ка ему глаза. Не хочу я, чтобы он знал, где мы сходить будем.
— Ладно, сделаем, — кивнул Леха, — когда причаливаем?
Федор показал на застывшего без движений жреца, приложил палец к губам, и жестом показал, чтобы Леха возвращался на свое место. Однако Леха и без дальнейших объяснений понял, что плыть осталось недолго.
Итао не сопротивлялся, когда ему завязывали глаза, решив, что настал его последний час. Однако сразу его никто не казнил, оставив томиться в неведении.

Глава восемнадцатая
ЗА ПЕРЕВАЛОМ

До тех пор, пока забрезжил рассвет, они успели проплыть еще значительное расстояние. Боги благоволили планам беглецов. И Федор Чайка надеялся, что так будет и дальше. За новым поворотом в первых робких лучах солнца, которое едва пробивалось сквозь облака — день обещал быть пасмурным, — вдруг показалось открытое место справа по борту. Деревья расступились, и Чайка заметил вдали за холмами, поросшими редколесьем, горные цепи.
— Похоже, мы прибыли, — пробормотал он и решительно направил лодку к берегу, поросшему тростником.
За несколько мощных взмахов весел они преодолели оставшееся расстояние. У гребцов словно открылось второе дыхание, когда они поняли, что это их последние усилия на воде и дальше они снова вернутся к пешей земной жизни. Когда пирога уткнулась в топкую землю, Федор объявил:
— Здесь мы сойдем.
Услышав это, Итао вздрогнул и поднял голову. Если бы не повязка из куска зеленой материи на глазах, Федора увидел бы обреченный взгляд. Для жреца настала решающая минута.
— А с этим что делать? — деловито уточнил Ларин, уже выбравшийся на землю, указав на вельможного пленника.
Федор помолчал, словно придумывая способ казни для этого человека, еще вчера решившего не колеблясь принести их в жертву своим богам, и вдруг сказал:
— Его мы отправим дальше по реке.
— Опять? — возмутился Ларин, хватаясь за каменный нож, прикрепленный к поясу. — Ты опять хочешь оставить в живых этого предателя? Дай я ему кишки выпущу, если у тебя духу не хватает.
Испуганный жрец отшатнулся и даже привстал со скамейки, но Федор сделал предупреждающий жест, остановив друга.
— Нет, — он расправил плечи, — этот жрец сослужит нам последнюю службу.
И обернувшись к воинам, приказал:
— Цорбал, Пирг, привяжите-ка его крепко к лодке. Да так, чтобы сам не смог развязаться.
Итао дернулся, когда его схватили двое, но немного успокоился, поняв, что его никто не душит, а лишь накрепко привязывают тело к скамье, прикрепленной к днищу лодки, и руки к стойке, поддерживающей навес.
— Готово, — доложил Пирг через некоторое время, проверив все узлы, — теперь никуда не денется.
— Они будут искать лодку жреца, — с удовольствием пояснил Чайка всем, включая самого Итао, ухмыльнувшись в бороду, — пусть ищут. Вода течет быстро. Когда его найдут, — если, конечно, он не достанется речным тварям, — мы будем уже далеко. А за наш побег его самого по головке не погладят.
И, посмотрев на примотанного к лодке пленника, добавил:
— Ты хотел казнить сегодня на празднике второго жреца ягуара Уанусуко? Думаю, что ты скоро будешь лежать с ним рядом на жертвенном алтаре, если не займешь его места. Жаль, что твой путь жреца закончился так быстро. Все. Прощай, учитель. Нам пора.
Итао застонал, услышав свой приговор, но Федор больше не обращал на него внимания. Посмотрев еще раз на себя и своих солдат, одетых как гребцы жреческой пироги, он приказал:
— Всем снять с себя накидки. В этих балахонах мы далеко не уйдем.
Финикийцы с радостью стянули с себя жреческие наряды, побросав их на дно лодки и вновь став похожими на индейцев из племени сапотеков, только светлолицых и бородатых.
— Теперь заберите оружие и оттолкните пирогу подальше от берега, чтобы ее подхватило течение, — добавил Федор, удовлетворенный видом своих солдат, которых теперь издалека можно было спутать с отрядом сапотеков, — и уходим отсюда вверх по холмам.
— Слушай, командир, а, может, возьмем эту сволочь с собой? — предложил, точнее, попросил Леха. — Как заложника. А что, перерезать ему горло мы всегда успеем. Вдруг пригодится, как живой щит, если нас догонят.
— Если нас догонят, — покачал головой Федор, — то он нас уже не спасет. Одного раза с вождей достаточно. Второй раз они Итао слушать не станут. Так что лучше бы нам не попадаться. Пусть молится, чтобы его съели крокодилы. Потому что когда он попадет в руки своих вождей, они долго будут его резать на ленты. Да и нас заодно, если поймают.
— Ладно, уговорил, — отказался от своей навязчивой идеи Леха, — отправим его в последний путь по реке.
Он навалился на борт пироги вместе с Цорбалом, Пиргом и остальными, мощно оттолкнув ее от берега. Через несколько минут течение подхватило лодку и утянуло на середину реки. Пирога жреца ягуара со своим хозяином, накрепко привязанным к скамье, в утреннем тумане казалась каким-то мистическим ковчегом, плывущим по волнам таинственной реки к неизвестной цели. Убедившись, что река приняла свою жертву, Федор отогнал эти неуместные мысли, закинул ножны фалькаты за спину и, раздвинув тростник, направился к холму, поднимавшемуся над водой метрах в тридцати. Ступая по мокрой земле, он внимательно всматривался в хлюпающую жижу, не в силах отделаться от впечатлений вчерашней ночи. К счастью, ни змей, ни крокодилов в этой трясине им не повстречалось, а вскоре они благополучно выбрались на холм и поднялись на его вершину.
Там Федор обернулся, взглянув на реку и попытавшись отыскать глазами пирогу жреца. Туман немного раздуло, и в последнее мгновение ему удалось увидеть только корму и рулевое весло лодки, уносимой течением за поросший густым лесом мыс.
— Ну вот, — удовлетворенно заметил Федор, — если нас не поймают раньше, то эта пирога собьет с толку преследователей на какое-то время. Надеюсь, нам его хватит, чтобы раствориться в горах.
Дав пару минут отдышаться своим людям, Чайка скомандовал, с удовольствием вживаясь вновь в роль командира карфагенской армии:
— Вперед, воины. Пока не рассвело окончательно, мы должны быть уже далеко отсюда.
И первым направился вверх по холму.
Примерно час они потратили на то, чтобы выйти из леса, буйно разросшегося по берегам Куаукутеры. Отряд финикийцев, которых осталось всего шестеро, старался передвигаться скрытно, прячась за складками местности. Хотя Федор отлично понимал, что обитавшие в этих местах индейцы наверняка хорошие охотники и, окажись они рядом, то быстро срисовали бы своих бородатых «сородичей». К счастью, место, где они высадились на берег, оказалось достаточно пустынным и никакого жилья за время передвижения по холмам им не повстречалось. Зато, когда они достигли самой высокой точки, поднявшись от реки, то все сразу стало ясно.
Первым поднявшись на вершину невысокого хребта, служившего разделительной линией между речной долиной и остальным миром, примыкавшим к правому берегу Куаукутеры, Чайка смог обозреть окрестности. Спрятавшись между двумя невысокими деревьями с раскидистыми кронами, чтобы не быть слишком заметным случайному глазу, он некоторое время рассматривал открывшийся перед ним пейзаж, поджидая, пока на вершину подтянутся остальные финикийцы.
— Ну и где мы? — спросил Леха, повалившись на землю в трех шагах от друга и с наслаждением потянувшись. — Узнаешь что-нибудь?
— Узнаю, — кивнул Федор, — пока идем четко по карте.
— Ясно, — ухмыльнулся Леха, — значит, внутренний компас тебя не подвел.
Увиденное Чайкой действительно почти совпадало с тем, что он прочел на карте Итао. Прямо перед ними раскинулась узкая часть долины, как бы прижатая широким изгибом реки к горному хребту. Половина этой долины была засажена маисом, а другая, примыкавшая к горам, либо стояла «под парами», либо вообще была не пригодна к земледелию. Там, на склонах горы рос только редкий лес. Но это как раз Чайку вполне устраивало. Почти посередине кукурузных полей Федор разглядел узкую желтую ленту, разделявшую долину на две неравные части. Похоже, это была одна из нескольких каменных дорог, указанных на карте. Она начиналась на далеких холмах справа, где-то в той стороне должен был находиться теперь Монте-Альбан, и тянулась через долину до тех пор, пока не раздваивалась на плоском холме в левой части видимого пространства. Там, за холмом, угадывалось какое-то военное поселение сапотеков, обнесенное крепостной стеной. Видимо, к нему и дальше, в сторону Тихого океана, и вела эта дорога. А ее ответвление уходило в сторону гор, за которыми, согласно карте и размышлениям Федора, начиналась горная страна, уже не подвластная сапотекам. Именно там проходил край карты и, как надеялся Чайка, владений сапотеков. Кто там жил, он узнать не успел. Может быть, и никто. Горная страна была обширна и могла быть заполнена только скалами и снегом, ведь все пригодные для обитания человека долины в этой местности были заняты и разработаны сапотеками. А может быть, там тоже обитали воинственные племена, и можно было угодить из огня да в полымя.
— И все же нам туда, — подумал вслух Федор, озадачив Ларина и Пирга, находившихся поблизости.
На самой дороге движения пока не было заметно.
— Вон, видишь те горы, с другой стороны? — спросил Федор, указав в нужном направлении рукой. — Там еще небольшая седловина по центру. Нам туда.
— А, может, вдоль дороги пойдем, к перевалу? — предложил Леха. — Чего в горы карабкаться по пересеченной местности.
— Нельзя, там слишком людно, — отмел неудачную идею Чайка, — видишь, левее, военное поселение. Наверняка оно здесь и построено, чтобы перекресток этот от набегов охранять или служить перевалочной базой для собственных походов. Значит, вдоль этой дорожки постоянно вооруженные отряды сапотеков ошиваются. А нам с ними желательно как можно позже повстречаться.
— А лучше вообще не встречаться, — заявил Ларин, — устал я что-то от этих краснокожих.
— В общем, нам нужно постараться пересечь дорогу и долину, пока движения нет совсем. И добраться до седловины. Перемахнуть ее, а там мы уже на выходе будем из земель сапотеков.
Леха вопросительно взглянул на друга.
— Там кончается карта, которую я видел, — объяснил он, — по долине, что за хребтом, двинемся на север. С помощью богов доберемся как-нибудь.
— Есть охота, — вдруг вспомнил Леха, — там, в горах с дичью будет неважно.
Федор обернулся в сторону реки с запоздалым сожалением. У реки было больше шансов разжиться едой. Но возвращаться он уже не хотел. Время работало против них. Наверняка отряды преследователей уже двигались тем же курсом и, скорее всего, по той самой дороге, что лежала перед ними.
— Вон посмотри, — указал Федор на густые заросли маиса, что находились прямо по курсу.
— Ну хотя бы еда перед нами, — ухмыльнулся Леха, — только продираться через эти поля будет трудновато.
— Жить хочешь? — коротко уточнил Федор. — Тогда взяли оружие и вперед. Обходить слишком далеко. Еще больше времени потеряем. А луки и копья держите наготове. Если на какую живность наскочим в этих зарослях, будет у нас и мясной обед, когда до гор доберемся. А нет, так кукурузой перекусим и с собой наберем. На первое время хватит.
И финикийцы, прихватив луки и копья, спустились вниз с холма, вскоре растворившись в зарослях маиса.
Это путешествие, как и предрекал Леха Ларин, оказалось довольно утомительным. Федор махал своей фалькатой, словно мачете, прорубая себе дорогу, когда попадались особенно густые заросли толстых стеблей, сквозь которые он уже не мог протискиваться. Остальным тоже пришлось попотеть. Когда они выбрались к дороге, оказавшись почти в середине пути, все были усталые и голодные, а дичи не поймали никакой.
— Вперед, — скомандовал Федор, — надо перебраться через дорогу, пока кто-нибудь не появился. Там зарослей меньше. Там и отдохнем чуток и перекусим. Пирг, сходи посмотри, что там творится.
Пирг, закинув лук за спину, пробрался к самой желто-каменной дороге и, пригнувшись, осмотрелся. А потом дал знак рукой остальным, чтобы шли к нему.
— Пока спокойно, — удовлетворенно кивнул Федор, — выдвигаемся. Леха, ты первый. Потом остальные. Я замыкающий.
Быстро перемахнув открытое пространство и стараясь не оставлять следов, финикийцы вновь углубились в заросли. Федор, перебегая дорогу последним, заметил какое-то движение за поворотом дороги справа. Ему показалось, что там в последний момент мелькнуло что-то красное, словно из-за него появился отряд сапотеков. Однако рассмотреть лучше Чайка не успел. Счел за благо побыстрее удалиться от дороги, чтобы его самого не заметили.
Пробравшись сквозь примерно километр зарослей, беглецы заметили впереди просветы — поле заканчивалось. Да и не нужно было быть следопытом, чтобы понять это. Достаточно было поднять голову и увидеть горные цепи, возвышавшиеся впереди.
— Почти пришли, — выдохнул Федор, усаживаясь между стеблей и втыкая фалькату в рыхлую землю, — привал. Можно перекусить, чем найдете.
— Что-то крестьян не видать, — поделился наблюдениями Леха, отрывая спелый початок от стебля и с наслаждением впиваясь в сочную желтую мякоть плода, — пока нас сюда тащили, они повсюду этот маис собирали. А здесь никого, хотя поселение близко.
— Может, все на празднике, — поделился соображениями Федор, прислонившись к толстому стеблю потной спиной, — или им боги в этот день запрещают собирать маис.
Ларин пожал плечами, а Федор, прожевав немного кукурузных зерен, продолжил разговор.
— Надо сделать какие-нибудь корзины, чтобы унести побольше с собой, — вспомнил Федор прежний опыт. — Лиед, Ганнор, займитесь этим, как отдохнете немного.
Оба финикийца нехотя кивнули. Как вязать корзины, они понятия не имели, но приказ есть приказ.
— Эх, жаль, что те жреческие балахоны в лодке оставили, — огорчился Леха, поразмышляв над задачей, — из них бы получились отличные мешки, да и спать было бы теплее.
— Ничего, — утешил его Федор, который, прищурившись, некоторое время смотрел сквозь высокие стебли на солнце, а потом встал, — как почувствуешь запах свободы, сразу согреешься.
— Оно конечно, — не стал дальше спорить Леха, доедая початок.
— Дичи так и нет, — пожаловался он, поднимаясь вслед за командиром и кивнув на свое копье, для которого пока не нашлось достойной цели в виде упитанного кабанчика.
— Оно понятно, — попытался утешить его Федор, убирая фалькату и поправляя ножны, чтобы не мешали двигаться дальше. — Мы ее своим шумом давно распугали. Ничего, может, в горах повезет. Первое время на кукурузе продержимся, а там что-нибудь придумаем.
— Ну-ну, — пробормотал Леха, вставая.
Ганнор и Лиед уже справились с задачей, хотя и не без труда. На земле стояла наспех связанная из стеблей и листьев корзина, которую могли нести двое. Она была доверху наполнена спелой кукурузой. Кроме того, каждый распихал по своей одежде столько початков, сколько смог унести.
— Отдохнули? — уточнил Федор и, увидев несколько кивков, приказал: — А теперь вперед. Следующий привал будет в горах.
Покинув заросли маиса, долгое время спасавшие их от случайных взглядов, беглецы оказались на почти открытой местности, поросшей редкими деревцами. К счастью, сразу от границы с полем начинались предгорья. Быстро приметив овраг, который вел в нужном направлении, Федор осмотрелся по сторонам и направил свой отряд короткими перебежками прямо туда. Подъем начался.
Вдоль оврага росла небольшая рощица, которая вновь скрыла финикийцев, позволяя им перемещаться не ползком, а почти во весь рост и даже нести корзину с кукурузой так, что они не были видны с дороги. Скорость передвижения, которая до того была невелика, чуть возросла, несмотря на то, что они шли теперь вверх. Все-таки продираться сквозь заросли было труднее, чем просто карабкаться в горы. И через пару часов они благополучно достигли середины подъема.
Здесь ситуация изменилась и Чайка объявил короткий привал, чтобы обдумать новый путь. Удобный овраг шел дальше по склону, в сторону перевала, но уводил группу от нужной седловины, которую Чайка наметил себе как цель. Именно здесь он хотел перемахнуть через невысокий хребет. Чтобы двигаться в нужном направлении пришлось бы дальше карабкаться прямо по склону, пытаясь прятаться лишь за валунами и немногочисленными отрогами. Почти у самого взлета находилась небольшая плоская скала, откуда должен был открываться отличный вид на всю пройденную долину. Федор заприметил ее как хороший наблюдательный пункт.
«Нужно будет осмотреться оттуда, как дойдем», — решил он.
Сама седловина была абсолютно гладкой, и спрятаться там было негде. Чайка понимал, что преодолеть ее нужно было без задержек. Надежнее всего, конечно, ночью. Но Федор уже чувствовал, что погоня на хвосте. Не сидеть же здесь до темноты. С того места, где они находились, была видна лишь часть долины и лес вдоль реки. Ни поселения, ни дороги толком отсюда было не разглядеть. И понять, что там творится, тоже. Но, несмотря на это, он решил рискнуть.
— Дальше идем по склону вверх, — сообщил он солдатам свое решение и добавил: — Если заметят, пойдем еще быстрее.
— Вверх так вверх, — сплюнул Ларин и схватил свое копье с каменным наконечником, — чего зря время терять.
Подхватив корзину, которую на этот раз понесли Цорбал и Пирг, беглецы покинули свое убежище и, прикрываясь валунами, рассыпанными по всему склону, стали карабкаться вверх. Так продолжалось еще часа два, пока они не достигли подножия плоской скалы, где Федор разрешил сделать новый привал, спрятав людей за скалой. Сам же, подозвав Ларина, решил взобраться наверх и осмотреться, поскольку с места стоянки было почти ничего не видно, кроме нескольких холмов со стороны Монте-Альбана.
— Копье оставь, — приказал он Лехе, который, за неимением фалькаты, уже свыкся с новым с оружием и даже научился им пользоваться не хуже самих сапотеков, — сползаем наверх и обратно. Только мешать будет.
— Да я уже привык, — воспротивился было Леха, но потом все же отставил копье, положив на камни.
Чайка и так всю дорогу нес фалькату за спиной, так что ему ничего не мешало передвигаться по горам. Вдвоем они вскарабкались еще метров на десять и оказались на огромном плоском камне, стертая ветрами вершина которого занимала метров тридцать в поперечнике. Федор хотел было распрямиться в полный рост, но вдруг заметил на дороге красную змейку щитов и рухнул плашмя, как подкошенный.
— Ты чего, командир? — удивился Ларин, продолжавший стоять боком к дороге. — Ногу подвернул?
— Ложись! — гаркнул на него Чайка. — Сапотеки!
Леха развернулся вполоборота, посмотрел в долину, которая была отсюда видна как на ладони, и тоже растянулся рядом со своим другом.
— Как думаешь, заметили? — виновато поинтересовался Леха, отдышавшись.
— Сейчас узнаем, — буркнул Ларин.
Приставив ладонь к глазам, чтобы медленно начавшее клониться к закату солнце не мешало смотреть, Федор пытался разглядеть, что же происходит внизу. Прежде всего он заметил, что по дороге, меж зарослей маиса, в сторону военного поселения маршировал отряд сапотеков во главе с военачальником, чей шлем сверкал, как золотой шар на солнце. Все со щитами, копьями и мечами. Даже в кожаных нагрудниках. В общем, в полном боевом облачении. Отряд находился сейчас аккурат напротив той самой скалы, где Федор решил устроить наблюдательный пункт. На первый взгляд никто не смотрел в сторону горы, на которой находились друзья, и никто не подавал никаких сигналов к перестроениям. «Кажется, пронесло, — подумал про себя Федор, — хвала богам». И молча погрозил другу кулаком. Леха также молча закивал в ответ, «мол, виноват, расслабился».
— Человек сто, — определил Чайка на глаз, — не меньше.
И добавил, глядя на сверкающий шлем военачальника, с грустью по прошлой жизни:
— Эх, сюда бы снайперскую винтовку…
— Как думаешь, командир, по своим делам идут? — уточнил любознательный Ларин. — В поселение или по нашу душу?
— Не знаю, — ответил Федор, — обычные воины у них, насколько я помню, хороших доспехов не носят. Значит, спецбригада. А если так, то значит, по нашу…
Он посмотрел налево и заметил еще один отряд, спускавшийся с холма по каменной дороге вслед за первым. Там тоже было не меньше сотни сапотеков. Потом перевел взгляд направо: у самого военного поселения строился еще один отряд. А на перекрестке дорог уже стояла плотная группа индейцев, похожая на дозор или блокпост, — еще человек двадцать-тридцать. Ни одного крестьянина Федор до сих пор не увидел. Сплошь армейские.
— Похоже, общевойсковая операция началась, — криво усмехнулся Чайка, — план «Перехват» заработал. Интересно, они уже нашли пирогу со жрецом, или Итао повезло, и его успел съесть крокодил?
— Вовремя мы через дорогу перебрались, — вставил слово Леха, смотревший в сторону военного поселения у развилки, — и хорошо, что сразу не пошли на перевал.
— Да, брат, — согласился Федор, — еще через пару часов тут и мышь не проскользнет. Сильно мы разозлили отцов-основателей этой империи. Хотя кто их знает. Мы же в приграничной области. Может, внезапно война какая началась?
— В любом случае, давай убираться отсюда повыше, — предложил Леха, — да побыстрее. Пока они не разобрались, где мы.
— Ползем, — согласился Федор, — а то мы тут как на ладони. Только подождем, когда третий отряд пройдет мимо.
Они дождались этого момента и отползли обратно за камень, вернувшись к своим солдатам. Поджидавшие их бойцы использовали время с пользой и выглядели отдохнувшими. Даже Цорбал и Пирг, тащившие сюда корзину с кукурузой.
— Там внизу сотни сапотеков, — сообщил всем Федор, — три отряда прошли в сторону селения и к перевалу. Нам нужно собраться с силами и взобраться на эту седловину. Так что берем оружие и вперед. Точнее, вверх. Но очень осторожно. Если нас заметят, то, скорее всего, догонят. Пока мы в пределах страны сапотеков, наше единственное преимущество — скрытное передвижение.
— Может, тогда подождем до наступления темноты, — подал дельный совет Ларин, стоявший опершись двумя руками на свое копье.
— Хорошо бы, — ответил Чайка, подумав немного, — но нельзя. Сапотеки явно собираются взойти на перевал еще до темноты. Если они повернут оттуда по долине в нашу сторону, то мы можем оказаться зажатыми между двух отрядов. И тогда прощай, свобода.
При этих словах он невольно заметил, как напряглись все финикийцы. Едва избежав плена и казни, они предпочитали погибнуть в бою, но обратно в Монте-Альбан на расправу никто не собирался.
Поняв, что обсуждение закончено, Федор посмотрел на Ганнора и Лиеда.
— Теперь ваша очередь нести корзину.
Осторожно выбравшись из-за каменного укрытия, беглецы направились вверх по склону, петляя меж валунов, и вскоре были у самого взлета на седловину этого широкого перевала, которым, похоже, никто не пользовался. Во всяком случае, Чайка не увидел здесь никаких удобных подходов, сделанных сапотеками. Это открытие только убедило его в правильности сделанного выбора. В их ситуации, чем глуше были места, тем лучше.
До вершины оставалось совсем немного, метров триста, но эти метры им нужно было пройти по совершенно лысому склону, где они вновь становились видны как на ладони.
— Вперед, — отдал приказ Федор, посмотрев на покрытые пылью лица своих солдат, — осталось немного. Нам нужно пройти этот взлет очень быстро. Так быстро, как только вы способны. Ганнор и Лиед, дальше идете налегке, корзину теперь понесем мы.
Леха слегка удивился такой нежности по отношению к простым солдатам, но спорить не стал. Командиром экспедиции все-таки был Федор, и в бегстве из Монте-Альбана именно он сыграл главную роль. Одной рукой Леха подхватил корзину за ручку из стебля маиса и зашагал вверх по склону рядом с Чайкой, другой рукой сжав свое короткое копье.
Двигались они быстро. Седловина приближалась. От напряжения пот тек ручьями по лицам финикийцев, но ради свободы они готовы были вытерпеть и не такое. Беглецы успели преодолеть примерно половину взлета, как из-под ноги кого-то из шедших впереди вырвался злополучный камень и поскакал вниз, увлекая за собой мелкую крошку. Пролетев метров десять, он стукнулся в другой небольшой камень, сдвинув его со своего места. Не прошло и минуты, как вниз уже прогрохотал небольшой камнепад, поднявший тучу пыли и достигший плоской скалы.
Федор и Леха, как по команде обернулись назад и оба заметили новый отряд сапотеков, приближавшийся в этот момент со стороны Монте-Альбана. Он маршировал как раз по дороге мимо плоской скалы. Услышав звук камнепада, военачальник в сверкающем шлеме поднял голову и зычно что-то прокричал. Отряд замер на месте. А сапотек в шлеме приложил ладонь ко лбу и внимательно обшарил взглядом склон. Над долиной повисла зловещая тишина. Вдруг он вскинул руку с боевым топором вверх и до финикийцев донесся боевой клич.
— Ну, вот и все, — как-то спокойно произнес Ларин, глядя, как сотня сапотеков потрясает своими щитами, бросаясь сквозь заросли маиса в погоню. — Приехали.
— Подожди помирать, брат, — так дернул за ручку корзины Федор, что весь сухой паек едва не рассыпался по камням, — давай вверх. Теперь можно не прятаться, посмотрим, что там. Пока сквозь заросли продерутся, пока поднимутся. Может, еще успеем уйти.
— Давай попробуем, — без особого энтузиазма проговорил Леха и посмотрел на застывших без движения чуть выше по склону бойцов, пытаясь понять, кто из них оступился так не вовремя.
Не обращая внимания на крики, доносившиеся из долины, финикийцы продолжили свой быстрый подъем, благо ни копья, ни стрелы до них еще не долетали, и вскоре были на седловине. Здесь, чуть спустившись с другой стороны и пропав из видимости преследователей, Федор бросил корзину на камни, скомандовав привал. Леха рухнул рядом, не став выяснять, кто именно оступился. В этом уже не было смысла, да и вряд ли он сделал это умышленно. Здесь каждый хотел выжить, а потому винить во всем можно было только злой рок.
Пока Ларин смотрел в небо, восстанавливая силы, Чайка и остальные смотрели вперед, где прямо перед ними открывалась горная страна. Вдали белели снежные пики. А здесь, внизу, как оказалось, сходилось сразу две долины, образуя подобие перекрестка путей. Одна долина шла вдоль хребта, который они только что преодолели. В ее левом краю находился невидимый отсюда перевал, который сейчас должны были переходить передовые отряды сапотеков. Правда, никакой мощеной дороги внизу было не видно. Только ручей и тропа вдоль него. В правую сторону эта долина, тянувшаяся вдоль приграничных территорий сапотеков, выглядела абсолютно безжизненной. Там даже начинался крутой подъем, который заканчивался еще одним перевалом, ведущим дальше вдоль земель сапотеков. По склону горы стекал небольшой водопад, питавшийся ледником, и Чайке показалось, что у подножия этого водопада имелось несколько гротов или пещер. Строго напротив седловины, где отдыхали беглецы, начиналась еще одна протяженная и широкая долина. И по этой долине сейчас навстречу беглецам шла целая армия воинов, вооруженная черными щитами и копьями. Поначалу Федор подумал, что их окружили, но вскоре тренированный разум взял верх над страхами и командир карфагенян рассудил, что для поимки шестерых беглецов здесь собрались слишком внушительные силы. Из долины надвигался отряд, в котором можно было насчитать не меньше пятисот воинов. Да и видом своим, даже издалека, они вовсе не походили на сапотеков. Чайка впервые начал сомневаться в том, что ловили сейчас именно беглецов из Монте-Альбана.
— А может, они нас за кого другого приняли? — подумал Федор вслух, глядя, как неизвестный отряд спускается с перевала в долину напротив и шагает навстречу к ним.
— Это почему еще? — удивился Леха, приподнимаясь на локтях и вперив непонимающий взгляд в друга. — Видели-то они только нас.
— Они видели, — предположил Федор, — каких-то воинов на склоне холма. А холм этот, похоже, приграничная территория. Могли подумать, что мы вражеские разведчики.
Чайка вытянул руку вперед.
— Вон, посмотри-ка туда. Кто это, как думаешь?
Леха повернул голову в указанном направлении и увидел то, что все остальные уже давно видели. Его глаза расширились от изумления.
— Это еще что такое, — пробормотал он, вставая на ноги.
— Я думаю, — пришел к окончательному выводу Федор, — что охотятся эти сапотеки не за нами. Не исключено, что еще даже Итао не нашли. Думаю, брат Леха, что мы попали в самый центр приграничного конфликта. И надо нам делать ноги отсюда, пока нас не перемолола эта мясорубка. А она, чует мое сердце, очень скоро начнется, и не исключено, что прямо в этой вот долине.
Леха перевел свой изумленный взгляд в сторону гор, за которыми скрывался перевал сапотеков, а потом обратно на друга, и произнес:
— Может, ты и прав. Только куда же нам деваться? Либо те, либо другие нас просто раздавят.
— Вон туда, — указал Федор в сторону водопада и гротов, — сюда ближе всего. Можем срезать по склону холма и, если повезет, укроемся в этих пещерах еще до того, как обе армии сольются в экстазе. А там, глядишь, может, и выживем.
— Бежим, — кивнул Леха, мгновенно соглашаясь на этот план.
Он сделал неосторожный шаг и задел корзину с кукурузой, опрокинув ее. Желто-зеленые початки рассыпались по камням. Ларин, уже собравшийся бежать, остановился как вкопанный и поднял на Федора такой виноватый взгляд, словно это именно из-под его ноги сорвался тот злополучный камень, который привел к камнепаду.
— Да черт с ней! — плюнул Федор. — Не о том сейчас надо думать. Если нас порубят на куски, то кушать ее будет уже некому. А выживем, там видно будет.
И махнув рукой на потерянный провиант, повел отряд за собой вниз по склону.

Глава девятнадцатая
ВРАГ МОЕГО ВРАГА

Прыгая по камням, беглецы пересекли склон наискосок и вскоре оказались в той его части, что не была заметна отряду индейцев, приближавшихся из долины напротив. Впрочем, опасность надвигалась быстро. Запыхавшиеся финикийцы достигли спасительного водопада буквально за полчаса до того, как у ручья, в том месте, где сходились почти под прямым углом две долины, появились разведчики индейцев с черными щитами.
К этому времени финикийцы, уже рыскавшие вокруг водопада в поисках гротов, замеченных еще с перевала, наконец обнаружили то, что искали. Вблизи они, как ни странно, были не так заметны. Скалы здесь имели такой уклон, что закрывали вид на эти пещеры из долины, оставляя их открытыми только с одной стороны. Именно с той, с которой их и заметил Чайка. Кроме того, солнце за это время спустилось еще ниже и по горам поползли длинные вечерние тени, что сразу сделало гроты почти незаметными, среди других черных пятен.
— Вот она! — воскликнул Федор, указав на широкую расщелину в скале рядом с рушившейся сверху водой, и первым проскользнул в нее. Чуть в стороне находился еще один грот больших размеров, но карфагенский военачальник решил воспользоваться малым.
Едва заскочив внутрь, финикийцы заметили разведчиков неизвестного противника, которые обшаривали место брода у ручья. Осторожно перейдя неглубокую водную преграду с поднятыми копьями и щитами — вода едва доходила им до колен, — индейцы неизвестного племени бросили несколько настороженных взглядов в сторону водопада. И, не заметив ничего подозрительного, развернулись в противоположную сторону. Видимо, они знали о существовании перевала, через который сапотеки обычно устраивали свои набеги, и решили в этот раз упредить противника, совершив внезапное нападение.
— Хвала богам, успели, — выдохнул Федор, который немного высунув голову из-за края скалы, осторожно наблюдал за перемещением разведчиков, — они нас не увидят, если не приблизятся.
— Зато сапотеки с горы отлично разглядят, — вскинул руку стоявший рядом Леха, указав на седловину перевала, с которого они только что спустились. Там все еще никого не было.
— Это если мы с тобой будем тут у входа маячить и размахивать руками, — рассудил Федор, отступая назад, — а если будем сидеть в глубине пещеры тише воды ниже травы, может, и пронесет. Главное, успели с глаз долой убраться вовремя. Сапотеки и эти, с черными щитами, думаю, не переговоры вести сюда пришли такой толпой. Как только встретятся друг с другом, такая потеха пойдет, что и про нас позабудут. Вернее, они про нас и не знают, я думаю. Так что наша задача себя не обнаружить.
Чайка повертел головой и прищурил глаза, привыкая к полумраку.
— Кстати, — добавил он, — нужно осмотреться, что это за местечко. Всем разойтись и осмотреть пещеры, проверить, нет ли проходов дальше или в соседние гроты.
Здесь было сыро, по стенам змеились ручейки. Пещера оказалась довольно широкой и уходила в глубь скалы, где разветвлялась на несколько ходов. Над головой шумела вода, так что приходилось разговаривать довольно громко, и гулкое эхо разносило голоса, отдаваясь от стен. Перебросившись парой таких фраз со своими бойцами, Федор на всякий случай приказал пока всем помалкивать и продолжать свои исследования в тишине. Что творится в других гротах, они не знали, вдруг не одни они такие умные оказались. Наверняка еще кто-то знал про эти пещеры. Место здесь было проходное, и наверняка когда-нибудь лазутчики сапотеков или их противников заглядывали сюда. Однако никаких следов жизнедеятельности индейцев здесь не нашлось, впрочем, как и других выходов на поверхность. Цорбал, Пирг, Ганнор и Лиед вернулись ни с чем.
— Ну, значит, сидим здесь, — выслушав доклады, подвел итог Федор, — всем отдыхать с оружием в руках. Если бой приблизится к нам, будем прорываться наверх вдоль водопада. Если этот путь еще будет свободен.
Бойцы, повинуясь приказу, расселись на камнях, используя появившуюся возможность отдохнуть. К войне все они привыкли давно. Каждый положил рядом свое оружие, чтобы иметь возможность схватить его и сразу броситься в бой. А Федор, закончив осмотр пещеры и выяснив, что запасных путей отхода нет, вновь вернулся к выходу и осторожно выглянул наружу.
Когда его глаза привыкли — это было уже проще, поскольку приближался вечер и воздух становился все менее прозрачным, — он первым делом посмотрел на седловину перевала, но никого там не обнаружил. Либо сапотеки до сих пор не поднялись, что было возможно, так как времени прошло не так много, либо уже были там, но заметили врага и затаились, прекратив преследование «разведчиков». Разросшиеся тени им тоже помогали скрывать свое присутствие. Федор долгое время всматривался в склоны горы, но так никого и не заметил.
— Затаились, сволочи, — пробормотал он.
Но в этот момент откуда-то из глубины долины, раскинувшейся перед ним, раздались воинственнее крики. Чайка обернулся и увидел, как, сверкая наконечниками отточенных копий в лучах закатного солнца, в центре долины сошлись две лавины — красная и черная. Обе армии были уже здесь.
— Ну, что там? — услышал Федор за своей спиной шепот Ларина. — Сапотеки прибыли?
— Прибыли, — подтвердил Федор, — пошла потеха.
Ларин попытался выбраться вперед, чтобы еще лучше рассмотреть, что там происходит, но Федор его остановил.
— Обожди, — проговорил он с нажимом, — не лезь на открытое место, позицию засветишь.
И кивнул в сторону перевала.
— Там до сих пор еще никто не появился.
Леха с неохотой отступил назад и устроился в тени скалы.
— Странно, — ответил он, некоторое время понаблюдав за скалами. — Давно бы пора подняться. Думаешь, они там затаились?
— Думаю, — ответил Федор, внимательно всматриваясь в сражение, которое набирало обороты примерно в полукилометре от их убежища, — мы с тобой, брат Леха, сами того не зная, вывели сапотеков на отличную засадную позицию. Так что, если они победят, в этом будет и наша заслуга.
— Ты меня обрадовал, — сплюнул со злостью Леха, — по мне, так лучше, чтобы их тут всех перебили.
— Оно, конечно, лучше, — согласился Чайка, невольно потрогав рукоять фалькаты, висевшей на боку, — только неизвестно, что нам еще принесет встреча с этим новым племенем. Может, они еще хуже.
— Разве может быть что-то хуже этих садистов, что вырезают сердца? — пробормотал Леха, вспомнив свои приключения.
— А ты уверен, что эти бойцы с черными щитами не людоеды? — усмехнулся Чайка, отвлекаясь от созерцания сражения, которое расползлось уже по всей долине. Он обернулся к Ларину, лицо которого уже едва мог разглядеть в тени скалы.
— Еще чего не хватало, — опять сплюнул скифский адмирал, — нет чтобы по-хорошему людей на тот свет отправлять, в бою, мечом или копьем. Вечно придумают какое-нибудь извращение.
Он взмахнул руками, пошевелившись на своем наблюдательном посту.
— Нет, командир, — закончил Леха свою речь протеста, удаляясь в пещеру, — мне тут не нравится. Хочу домой. Там и помирать веселее.
Федор Чайка спорить с другом не стал. Он опять вернулся к созерцанию боя, между сапотеками и их неизвестным противником. С небольшими перерывами, когда его подменял на наблюдательном посту то Ларин, то Цорбал, то Пирг, Чайка провел здесь не меньше двух следующих часов. По его ощущениям, жестокое избиение индейцами двух племен друг друга продолжалось не меньше. Копья и боевые топоры шли в ход с обеих сторон. И хотя в сгущавшихся сумерках было трудно разглядеть результаты сражения, Чайке показалось, что атака сапотеков захлебывается. По всей видимости, две армии встретились совсем не там, где рассчитывали, и эффекта внезапности не было ни у одной из воюющих сторон. Да и численный перевес, кажется, был на стороне наступавшего противника.
Немного подумав и привычно поставив себя на место военачальников, Чайка пришел к выводу, что племя с черными щитами хотело скрытно подобраться к перевалу и атаковать военное поселение сапотеков, уничтожив его. Не исключено, что они были осведомлены о празднике и гуляниях у сапотеков именно в эти дни. Однако сапотеки, по всей видимости, также рассчитывали, что в это время противник не будет ожидать нападения, и решили нанести упреждающий удар. Плачевные результаты такой стратегии Чайка сейчас наблюдал перед собой. «Либо разведчики недоработали, — пришел к выводу Федор, глядя, как отчаянное наступление сапотеков пробуксовывает, — либо где-то завелся предатель».
Впрочем, его беспокоил сейчас только «засадный отряд», который мог повлиять на исход сражения. Ведь если он действительно прятался в складках уже укрытой тенями горы, то вступать было самое время. Сумерки сгущались быстро, и очень скоро момент для контратаки мог быть упущен окончательно.
— Ну, вот и они, — самодовольно улыбнулся Федор, когда со склона послышались долгожданные крики.
Сотня сапотеков, размахивая красными щитами и смертоносными копьями, бежала вниз, улюлюкая на ходу. Быстрее всех приближался к черным рядам военачальник сапотеков в золотом шлеме.
— А ты оказался прав, командир, — усмехнулся Ларин, вновь возникая из темноты за спиной, — они действительно там отсиживались. Интересно, нас не заметили?
Федор пожал плечами, не отрывая глаз от происходящего.
Сапотеки, словно нож в незащищенный доспехами бок, вонзились в построения противника, буквально смяв его оборонительные порядки. Захлебнувшаяся было атака вновь обрела второе дыхание, и сапотеки начали стремительно теснить своих врагов. Вскоре битва переместилась из центра долины к подножию водопада. Бой в сумерках шел уже буквально в паре сотен метров от прятавшихся финикийцев.
— Приготовиться, — зло прошипел Федор, буквально выдергивая фалькату из ножен. Не исключено, что скоро придется принять участие в этой заварушке.
Ларин, Цорбал и остальные, вооружившись, сгрудились у входа в пещеру, но Федор пока не давал команды покинуть ее. Еще минут двадцать они провели в напряжении, слушая скрежет оружия и дикие крики умирающих, но враги сапотеков смогли справиться и с этим ударом в спину. Их численное превосходство сыграло свою роль. Постепенно они оттеснили сапотеков обратно в долину и даже обратили в бегство. Отряд с черными щитами, потеряв больше половины своих бойцов, устремился в погоню и вскоре исчез из вида. Вероятно, он преследовал остатки сапотеков до того самого перевала, который еще надеялся захватить.
— Они все еще верят в победу, — ухмыльнулся Чайка, — отчаянные ребята.
— Что будем делать, командир? — поинтересовался Леха, когда в долине опустилась ночь, а битва закончилась. — Не пора ли покинуть эту пещеру. Здесь, конечно, хорошо, но очень мокро и холодно становится. Я предпочитаю ночевать подальше от этих трупов.
— Ты прав, — согласился Федор, выходя из пещеры и посмотрев на небо, где сквозь облака то и дело проглядывала луна, — надо уходить отсюда. Вверх через перевал. Ночь нам не помеха. Только вот одежды у нас для ночевки в горах маловато, да и еды тоже…
Он подумал некоторое время и приказал:
— Придется посетить место побоища, пока никто не вернулся обратно. Разживемся там дополнительной одеждой и обувкой, а то у меня сандалии того и гляди порвутся. Идем все вместе, а оттуда обратно на перевал.
— Ну, раз так, командир, — неожиданно предложил Леха, сжимая копье покрепче, — давай я тогда за кукурузой смотаюсь на перевал, пока вы одеждой займетесь. Сандалии у меня в порядке. Может, соберу что осталось. На первое время хватит, а грязь в ручье отмоем.
— Ты с ума сошел, — заключил Федор, — там же сапотеки.
— Да нет там уже никого наверняка, — заявил Леха, в голосе которого Федор вновь уловил нотки былого бахвальства и желания щегольнуть своей отчаянностью, — те сапотеки, что нас преследовали, полегли давно в долине. А остальных эти, с черными щитами, сейчас добивают. Так что не до нас им сейчас. Шансы верные.
— Ладно, — сдался Федор, — только возьми с собой Цорбала. Вместе корзину нести легче.
— Решено, — кивнул Леха, исчезая вместе со спутником в темноте.
Остальные, сжав покрепче оружие, направились вдоль ручья к месту сражения. К счастью, идти пришлось недалеко. Первые трупы обнаружились уже в паре сотен метров от пещеры, буквально усеяв все берега ручья и даже плавая в воде. Это были воины, изрубленные на куски страшными каменными мечами или буквально утыканные стрелами. В свете луны, то и дело мелькавшей за облаками, это место выглядело жутковато. Но, как ни крути, именно здесь беглецы могли сейчас пополнить свои запасы нужных в предстоящем походе вещей.
— Хорошо погуляли, ребята, — криво усмехнулся Федор и, обернувшись к своим солдатам, приказал: — Ищем накидки или снимаем верхнюю одежду. Кому надо — обувь и оружие. Щитов не брать.
Пробыв здесь недолгое время, они набрали достаточное количество накидок, черных или красных — в темноте было не разобрать, какому племени они принадлежали, — а также луков, мечей и ножей. Ганнор и Пирг красовались в новых сандалиях, снятых с ноги мертвецов. Даже Федор был вынужден разуть одного из сапотеков, как ему показалось, чтобы взять с собой запасную пару обуви, привязав ее ремешками к поясу. Дорога предстояла длинная, мало ли что могло случиться с его собственной истрепанной обувкой.
Спустя час они вновь были у пещеры. Когда от скалы внезапно отделились две черные фигуры, Федор схватился за фалькату, но страхи оказались напрасными.
— Спокойно, командир, — раздался голос Ларина, — это мы.
— Быстро вы обернулись, — ответил Федор, опуская острие фалькаты вниз. — Как сходили?
— Удачно, — ответил Ларин, выставляя напоказ корзину, — место я нашел. Хотя в этой темноте удалось насобирать только половину початков. Ну и прихватили кое-что из оружия по дороге, у подножия горы тоже мертвецов хватает.
Леха похвастался укороченным каменным мечом и деревянными ножнами от него, украшенными целым набором амулетов.
— Ладно, на первое время хватит, — похвалил Федор, осмотрев содержимое корзины, — берем все это и наверх. Скоро выйдет луна, станет видно лучше. А пока переберемся на ту сторону ручья.
— А спать когда будем? — не удержался Ларин, чтобы не подначить командира. — И так целый день бегаем по полям и горам. Устали.
— На том свет отоспишься, если сапотеки тебя догонят, — пообещал ему Федор и первым шагнул в ручей.
Отряд беглых финикийцев шел по камням часа четыре без отдыха, почти в кромешной темноте, рискуя сорваться в водопад или упасть в расщелину. Они преодолели основную часть подъема и вышли к перевалу, когда из-за облаков появилась луна, впервые засияв в полную силу.
— Привал, — скомандовал Федор усталым голосом, — передохнем немного.
И, пока остальные бойцы отдыхали, рухнув на камни, предварительно прикрытые накидками сапотеков, Чайка, как всегда, осмотрелся.
Усилия не пропали даром. Они уже были почти под перевалом, оставалось метров сто, не больше, и путь этот уже не казался таким крутым и сложным. Позади них раскинулась долина, где оставили свои жизни сотни сапотеков и воинов другого неизвестного племени. Но Чайка не ощутил в своей измученной долгими страданиями душе к ним никакого сочувствия. «На войне как на войне». Скорее он был рад тому, что они так ловко ушли от погони. И хотя полной уверенности в этом не было, ему казалось, что искать беглецов там, где только что состоялось кровопролитное сражение, никто не будет. Ларин был, похоже, прав. Эти бойцы с черными щитами могли сами напасть на долину сапотеков, и тогда все оборачивалось сплошной удачей. Сапотекам на какое-то время станет не до беглецов. В любом случае надо использовать этот шанс и уйти как можно дальше от границ их горной империи, пока те не опомнились.
Федор посмотрел на тяжело дышавшего рядом Леху и почувствовал, как устал сам. И все же у него не было желания ночевать в этой долине. «Нужно пройти еще хоть немного и хотя бы спуститься с перевала, — решил он, с трудом вставая, — там уже должны быть чужие земли, там и заночуем».
Чайка поднял свой отряд, и финикийцы брели, спотыкаясь, по камням еще почти час. За это время они поднялись на перевал, прошли его и стали спускаться в следующую долину, которую было почти невозможно рассмотреть, поскольку луна вновь зашла за облака. Федор счел это знаком, достаточным, чтобы прекратить бороться с судьбой. Хотя бы сегодня.
— Ночуем здесь, — приказал он, останавливаясь у большого валуна, рядом с которым шумел небольшой ручей, — кто хочет, может поесть. Потом спать. Цорбал, ты первым в дозоре.
Лучник устало кивнул и привалился к валуну спиной. Остальные, побросав накидки на камни, рухнули на них, заснув мертвым сном. Усталость и напряжение последних дней взяли свое.

Глава двадцатая
НА СВОБОДЕ

Проснувшись, Чайка не сразу открыл глаза, а некоторое время лежал с закрытыми. Потом, еще минут пять, прищурившись, привыкая, поскольку ему в лицо светило уже яркое солнце. Когда он наконец встал, услышав шум в лагере, то обнаружил, что остальные бойцы давно на ногах и занимались кто чем. Ганнор и Пирг разбирали собранные впотьмах одежды индейцев, Цорбал пересчитывал стрелы из двух колчанов, которые прихватил с собой, складывая их в один. Лиед рассматривал доставшийся ему каменный меч. В общем, вооружены теперь все были прилично. На каждого приходилось как минимум по копью и мечу, а у лучников не было недостатка в боеприпасах.
— Что, брат, придавило? — весело поприветствовал его Ларин, сидевший в трех шагах на теплом камне и с наслаждением поедавший отмытую от горной пыли кукурузу, — бывает.
«Вот он, груз ответственности, — подбодрил себя Федор, проснувшийся последним, и теперь с удовольствием потянувший затекшие руки и ноги, — действительно, так придавило, что не встать».
— Надо же и командиру иногда отдыхать, — незлобиво ответил Федор и, взяв из корзины початок, присел рядом с другом на плоский камень, осматриваясь и поминая добрым словом Косихо-Питао за то, что дал миру кукурузу.
— Надо, — согласился Ларин. — Командир не лошадь. Тоже отдыха требует.
В целом все складывалось удачно. За ночь никто на них не напал и не обнаружил стоянки беглецов. Все выспались и отдохнули, вернув себе прежнюю форму. С первого взгляда было ясно, что бойцы, встряхнувшись за вчерашний день бега по пересеченной местности, уже были готовы к дальнейшим трудностям и лишениям. А в том, что они предстояли, Федор не сомневался.
Заночевали они случайно у самого подножия перевала, который вывел их в соседнюю долину. Справа за высоким хребтом, насколько мог судить Чайка, по-прежнему оставались сапотеки. А прямо перед его глазами расстилалась изрезанная отрогами, длинная и узкая долина, в которую стекало множество ручьев. Один их них начинал свой бег буквально в десяти шагах от места стоянки беглых финикийцев. Дальнего конца изломанной долины было не видно, но даже отсюда Чайка мог наблюдать, что примерно через полдня пути, в сторону уходила еще одна долина, терявшаяся в высоких горах.
— Думаю, нам туда, — указал на нее Федор после недолгой рекогносцировки, — дойдем до поворота и налево.
— А почему туда? — удивился Леха, также доедая свой вегетарианский завтрак, хоть немного порадовавший его пустой желудок. — Долина и дальше идет прямо. Если глаза мне не врут, то север и, значит, океан, как раз туда.
— Это так, — терпеливо пояснил Федор свою мысль, — только за хребтом находятся наши старые знакомые. А мне, проделав такой долгий путь, совершенно не хочется вновь узреть перед собой в один прекрасный момент эти размалеванные рожи. Они ведь могут запросто опять спуститься с какого-нибудь перевала. Страна у них длинная. Еще на несколько таких долин хватит.
Леха, подумав, кивнул.
— Так что предпочитаю удалиться от границ сапотеков и пробираться дальше на север козьими тропами.
— И долго нам здесь прыгать, как горным козлам? — уточнил Леха, прищурившись.
— Понятия не имею, — честно ответил Федор, — думаю, неделька уйдет, а может, и больше. Мы же в обход пойдем, да неизвестно еще куда выйдем. Так что насчет кукурузы ты молодец, но посматривай в пути по сторонам, горные козлы как раз нам очень пригодятся в качестве сухого пайка.
Леха молча вздохнул.
— А кто сказал, что будет легко? — усмехнулся Федор, отбрасывая обгрызенный со всех сторон початок. — Зато впереди нас ждет свобода. Так что — вперед. Карфаген нас уже заждался.
Собрав оружие и трофейную одежду, помогшую пережить прохладную ночь, финикийцы устремились вниз по склону. Они старались передвигаться быстро, но осторожно, вспоминая тот злополучный камнепад, чтобы не наделать лишнего шума. Это был еще все-таки приграничный район. Никакого жилья или людей здесь не наблюдалось, а едва заметная тропа была узкой и постоянно петляла, сильно затрудняя движение. Кроме того, на пути шумели многочисленные ручьи, стекавшие с окрестных склонов, так что ноги у беглецов не успевали обсохнуть после одной переправы, как они уже форсировали другую водную преграду. К счастью, все они были неглубокими. Настоящих горных рек, представлявших опасность, в этой долине пока не попадалось.
Небольшой отряд растянулся почти на сотню метров. Ларин и Федор шли рядом в центре колонны, посматривая на пустынные отроги и перевалы, в ожидании постоянной опасности. Время от времени они переговаривались.
Так прошло полдня, и в назначенный срок беглецы свернули влево, удаляясь от владений сапотеков. Тропа пошла верх к новому перевалу, видневшемуся вдали. Он был небольшим и довольно крутым, а совсем рядом с ним, на склонах красных гор, лежал снег. Эта долина тоже казалась безжизненной.
— Ты уверен, что мы двигаемся правильной дорогой? — вновь спросил Леха, когда они устроили очередной привал в середине новой долины. — Может, стоило идти прямо, ничего не выдумывая. Похоже, сапотеки не слишком часто посещают соседнюю долину.
— Уверен, — заявил Федор, поглощая кукурузу, — рисковать не стоит. Я лучше встречусь с этими бойцами, которых видел вчера впервые в жизни, чем вернусь к сапотекам.
Леха понял, что решение идти через горы неизменно, и умолк, больше не задавая вопросов. В таких ситуациях он чаще полагался на интуицию друга, чем на свою. Остальные воины вообще не подвергали сомнению приказы Федора Чайки. Он их привел сюда сквозь огромное водное пространство, он попал вместе с ними в плен и организовал побег оттуда. Значит, он и должен вывести их из этого ада. Пока жив командир, они оставались солдатами, а судьба их управлялась богами Карфагена, каким бы далеким он сейчас ни казался.
Новый перевал они прошли уже затемно. Ночевка была похожей на первую, если не считать, что здесь было заметно выше и холоднее. Спали, укутавшись в трофейную одежду, и все равно к утру у всех зуб на зуб не попадал. За перевалом обнаружилась еще одна узкая долина, на которую у финикийцев ушла пара дней, а в конце, когда они перевалили через новый перевал, уже полностью занесенный снегом, закончилась еда. И тогда Федор стал вспоминать переход многотысячной армии Ганнибала через Альпы, когда от холода и голода гибли не только люди, но и слоны, которых они тащили за собой. А весь путь пролегал под обстрелом и постоянными атаками местных племен, служивших римлянам.
Слонов в этот раз у финикийцев с собой не было. Но и многочисленных врагов, к счастью, здесь тоже не оказалось. Места были пустынные. Видимо, индейцы из недружественного к сапотекам племени жили южнее. А в эти суровые районы не совались ни они сами, ни сапотеки. Индейцев можно было понять. Земли, пригодной для обработки, здесь не было, климат был холоднее, и любимый индейцами маис здесь вряд ли бы поднялся, не говоря о других теплолюбивых культурах.
Два дня они брели вверх и вверх, замерзая от холода и голода, когда их постигла первая потеря. Проходя ледник у одного из горных отрогов, Лиед провалился и рухнул в глубокую трещину. Когда остальные финикийцы подобралась к ее краю, чтобы попытаться его вытащить, то увидели лишь окровавленное месиво из костей и мяса на самом ее дне. Лиед упал прямо на острые глыбы льда и умер мгновенно.
Отползая от трещины, Федор уронил туда свой башмак, со счастливым лезвием в каблуке, — порвался ремешок. Вернувшись на твердую каменистую почву, он был вынужден выкинуть и второй, изорванный в хлам, с омерзением натянув запасные сандалии, снятые с мертвого сапотека. Они были не совсем впору и сразу стали натирать ноги, но Федор не обращал на это внимания, понимая, что другого выхода нет. Идти босиком по камням и льду было невозможно.
Все они порядком исхудали и уже поглядывали голодными глазами друг на друга, когда на шестой день пути им улыбнулось счастье. Ближе к вечеру, когда солнце уже давно миновало зенит, Цорбал смог подстрелить горного козла, засмотревшегося на невиданных в этих местах зверей, что брели, едва не падая от усталости под палящим солнцем. Его любопытство позволило людям наконец насытиться. По такому случаю они даже раздули огонь и устроили себе отдых на небольшом плато, завялив несколько кусков мяса впрок. Каждую ночь Федор проверял свой путь по звездам и понимал, что они двигаются в целом верным курсом, но из-за причудливого рельефа долин не могут идти строго на север. Им все время приходилось забирать на северо-запад, поневоле делая большой крюк.
Так прошло еще дней пять или шесть, а когда Федор Чайка уже начал сбиваться со счета, они вскарабкались на очередной перевал и заметили на горизонте что-то странное. Это не был ставший за время затянувшегося перехода привычным красновато-коричневый цвет скал. Это не было белым снегом, укрывшим крутые склоны. Цвет горизонта и примыкавшей к нему долины был зеленым. Это стало настоящим потрясением для заплутавших в горах беглецов, которые замерли на месте от неожиданности, не в силах сделать дальше и шага.
— Земля, — пробормотал хриплым голосом Федор, словно моряк, который очень давно не видел родных берегов.
— И вода, — поднял руку Леха Ларин, облизнув свои обветренные губы, — вон там, видите, сверкает какая-то золотая лента. Это наверняка река.
— Точно, — едва не воскликнул от радости Федор, у которого вспыхнуло в памяти изображение сапотекской карты, где изображалась заболоченная область, примыкавшая к владениям ольмеков, — там должна быть река. Она течет к нашему океану.
Чайка с блаженным выражением лица осмотрел выживших солдат и повернулся к Лехе.
— Мы почти дома, орлы, — заявил он, — сапотеки и горы остались позади.
Дальше путь, хоть и петлял извилистыми зигзагами, шел только вниз к пущей радости карфагенян, обретших второе дыхание. Еще через двое суток они достигли пологой долины, в самом центре которой плескалась широкая река, уносившая свои воды с окрестных гор в направлении огромного залива.
Впрочем, самого залива и вообще «широкой воды», как называли ее индейцы даже с этого перевала, Чайка не видел. Пару раз показалось, что блеснуло что-то на самом горизонте. Но это мог быть и обман зрения, а значит, до побережья еще предстояло добраться. В чьих они теперь находились землях, Чайка совершенно не представлял. Знал только, что бояться стоило ольмеков, а заодно и все остальных, по возможности избегая контактов с местным населением.
— Интересно, где мы сейчас? — озвучил за Федора его мысли верный друг. — И сколько еще до моря добираться.
— Знал бы прикуп, — сделав усилие над собой, усмехнулся Чайка, отдыхавший сейчас в тени кустов на берегу реки, — жил бы в Сочи.
Он поднял голову и посмотрел на Леху.
— Одно я знаю точно, — добавил он, — устал я ходить пешком.
Ларин не нашел что ответить, и Чайка вновь стал разглядывать пустынные берега неизвестной реки, обильно поросшие лесом.
— Странно как-то все здесь, — заявил вдруг Леха, — пустынно. Сколько идем уже, считай по равнине, а ни одного поселения или хотя бы следа от костра. Словно и не живет никто, хотя места подходящие. Дичи много.
— Значит, — серьезно ответил Федор, тоже ощутивший какую-то мрачную загадочность в здешних землях, — не совсем подходящие. И я хотел бы как можно быстрее отсюда убраться.
— Я тоже, — согласился Ларин, — только как и в какую сторону?
— Все просто, — объяснил Федор, посмотрев на Пирга, который бродил неподалеку между деревьями с луком, высматривая дичь на ужин, — сегодня мы отдохнем. А завтра начнем строить плот. Посмотри, как много деревьев вокруг. Они не такие толстые, как баобабы, и не слишком тонкие. Для крепкого плота в самый раз. Грех не воспользоваться такой возможностью, чтобы не срубить его. А насчет направления, так тут и думать нечего — все реки текут в океан. И эта река, не знаю, как она называется, но, к счастью, течет она именно в тот океан, который нам нужен.
— А рубить-то чем будешь? — уточнил Леха, посмотрев на друга.
— Я видел, на что способны каменные мечи сапотеков, — сказал Федор, — они вполне подойдут. А, кроме того, для хорошего дела и фалькаты не жалко. Так что как-нибудь справимся. Лес влажный, лианы имеются. Свяжем, скрутим, сколотим нам плавсредство. А на нем мы быстро до океана доберемся. Все лучше, чем пешком.
— Уговорил, — согласился Леха, уже с интересом посматривая то на стволы деревьев, то на свои ободранные в кровь ноги, — честно говоря, я сам стоптался за последнее время.
На рассвете следующего дня они принялись за работу. Дело пошло быстро, благо не только у Ларина были каменные мечи. И к вечеру был готов вполне приличный плот, метров десять в длину, на котором спокойно могли разместиться пять человек, бежавших из сапотекского плена. Пока все строили плот, Пирг настрелял и закоптил в дорогу столько дичи, что должно было хватить дня на три пути. Ему удалось набить в прибрежных лесах несколько мясистых и неповоротливых птиц, похожих на куропаток, одну дикую свинью и даже длинную змею, которую Ларин определил как удава. После ящериц, которыми их некогда кормили сапотеки, мясо такой змеи показалось всем просто деликатесом. Завернув всю дичь, а также остатки пиршества со змеей в широкие листы, Пирг уложил все это аккуратно на палубе под специальный навес, который был сделан в средней части плота специально для таких целей, а также чтобы скрываться от дождя, который в этих местах мог пойти в любую минуту.
Спереди на плоту имелось четыре грубых уключины, на которые можно было положить весла, заботливо выструганные Чайкой, чтобы грести или хотя бы направлять его движение по реке. А за навесом разместилось длинное рулевое весло, прибитое к своему основанию деревянными гвоздями и привязанное лианами.
— Не Ноев ковчег, — подытожил результаты совместных действий Федор, разглядывая на закате плот, груженный припасами и готовый к отплытию, — но нам должно хватить, чтобы добраться до океана.
Он повернулся к остальным «строителям» и приказал:
— Всем спать. На рассвете отплываем.

Глава двадцать первая
РЕКА ДАЛЕКИХ ВРЕМЕН

Выспавшись, если не вспоминать тучи комаров, которые неожиданно появились ближе к середине ночи, финикийцы поднялись с первыми лучами солнца, собрали свои нехитрые пожитки и принялись спускать плот на воду.
— Хорош, — еще раз похвалил плот и заодно всех солдат Федор, наблюдавший за спуском своего нового «корабля» на воду, — нам только паруса не хватает.
— Ну да, — поерничал Леха, помогавший воинам закончить спуск, — натуральная квинкерема, хоть метательные орудия ставь.
При упоминании о квинкереме Чайка немного загрустил. Он подумал о том, что если его призрачные надежды тщетны и они никого не найдут на побережье, то весь этот путь был проделан зря. «Ну уж нет, — отругал сам себя Чайка, запрыгивая на плот и привычно вставая у руля, — пока я не увижу пустынный берег океана, никто не скажет мне, что мы спаслись зря. Вот доберемся, посмотрим, а там все и решится. В любом случае в плен я больше не сдамся. Никому».
Широкая река подхватила плот финикийцев, и вскоре они были на ее середине, где течение было сильнее. И все же оно было не настолько сильным, чтобы испугать бывалых мореходов, к тому же не так давно уже сплавлявшихся по реке.
— Она пошире будет, чем Куаукутера, — заявил Чайка после недолгих наблюдений, — раза в три.
— Может быть, — кивнул Ларин, стоявший у навеса и помогавший править плотом с помощью бокового весла, — зато спокойнее и даже быстрее.
— Ты прав, — согласился Федор, всматриваясь вдаль, — надеюсь, с такой скоростью она доставит нас к побережью дня за три.
Почти день они радовались жизни, без особых усилий быстро передвигаясь по реке, загорая на плоту и пугаясь только гигантских змей, то и дело бороздивших мутную воду рядом с ними. Но к вечеру, когда они оставили позади предгорные районы, течение реки стало постепенно замедляться.
— Три дня, — заявил, несмотря на это, Федор, когда они пристали к заросшему деревьями берегу и поедали заранее приготовленный ужин, разогрев его на костре, который развели тут же на палубе, выложив очаг из мокрых бревен.
— Три дня и мы будем на побережье.
— Хорошо бы, — согласился Леха, обгрызая мясистое крылышко неизвестной птицы и прислушиваясь к ночным шорохам, — а то как-то тоскливо стало в этом зеленом раю. Одни гады плавают, даже рыбы не видать в мутной воде. Скорей бы закончилось это плавание.
Он наклонился к Федору и уточнил по-русски, понизив голос:
— Старшой, а это не Амазонка, случайно? Больно широкая стала. А то по Амазонке, говорят, можно и месяц плыть.
— Нет, — успокоил его Федор, — не знаю, как она называется, но это не Амазонка. Так что будь спокоен. Еще день, ну два, и будем на месте.
— Ну-ну, — как-то с недоверием пробасил Леха и улегся спать прямо на плоту, подложив себе под голову ножны каменного меча с амулетами и укрывшись индейской накидкой.
На следующий день плот прошел четыре больших изгиба реки, и к последнему повороту Чайке показалось, что река стала еще шире. Он счел за благо держаться поближе к левому берегу, хотя течение замедлилось.
— Еще два дня, — продолжал упорствовать Федор на ужине, не признавая потерю времени из-за того, что река стала гораздо медлительнее, словно ей вовсе не хотелось впадать в океан. С ним никто не спорил, даже вечный бузотер Леха.
Так прошло еще два дня, без каких бы то ни было приключений. С тех пор, как они укрылись в горах, уже много дней беглецы не видели ни одного живого человека. А теперь и звери стали попадаться все реже. Свой следующий день они плыли по этой неизвестной реке при почти полном молчании природы, и чем дальше удалялись от ее истока, тем тише становилось вокруг. На шестой день они уже не слышали даже криков птиц. У всех создавалось впечатление, что они приближаются к какому-то страшному месту, которого боятся даже звери.
— Что-то мне все это перестает нравиться, — проговорил Ларин, глядя на росшие вдоль берега сплошной стеной безмолвные джунгли, — командир, а мы точно к океану плывем?
— Больше некуда, — нехотя отозвался с кормы Федор, наблюдавший, как солнце медленно опускается за кромку леса, — все реки текут в океан.
И тихонько добавил себе под нос, будто засомневался:
— Надеюсь.
За очередным изгибом реки Федор не ожидал увидеть ничего нового, — все ту же бесконечную воду и все те же молчаливые джунгли, без признаков жизни. Однако то, что он увидел, заставило его ненадолго позабыть даже про рулевое весло.
Неожиданно плот вышел на открытое пространство, почти идеально круглое и заросшее по краям деревьями. Река разливалась здесь метров на триста, превращаясь в настоящее озеро и сильно сужаясь у дальнего края. Но не этот гигантский круг воды поразил Федора, а то, что находилось в самом центре странного водоема.
Прямо из воды метров на двадцать возвышалась статуя огромного человека, словно вытянувшего руки по швам. Вода доходила ему до пояса. Федор скользнул взглядом снизу вверх по фигуре этого колосса, желая увидеть его лицо, и… не увидел. Статуя была без головы.
— Командир, — первым нарушил возникшее молчание Леха, вцепившийся в свое весло, как в спасительный круг, — ты смотри, а он же черный. Что, насчет наших предков… не легенда, выходит?
После этих слов, повисших в прозрачном воздухе, и Федор заметил то, что должно было броситься в глаза в первую очередь. Статуя безголового человека действительно была черной, как смоль.
— Не знаю, Леха, — пробормотал он, пытаясь определить, из какого камня изваяли этого великана, — я сам теперь ничего не знаю точно.
Плот финикийцев проплыл под левой рукой черного великана и направился дальше к единственному выходу из этого озера, очень похожего на рукотворный водоем. Некоторое время все молчали, не зная, что и думать насчет увиденного. Когда плот вновь вошел в русло реки, Ларин опять нарушил молчание.
— Интересно, — подумал он вслух, — это кто же такую статую посреди речки поставил?
Но ответом ему было всеобщее молчание. Воины гребли, стараясь держать плот посередине потока, который стал заметно уже и быстрее. А у Федора, управлявшего рулевым веслом, возникло предчувствие, что это не последний артефакт, который они сегодня увидят. Больно уж прямым стало русло реки после этого странного водоема, слишком похожим на широкий канал. Чайка поневоле вспомнил легенду о городе Безголовых, что рассказывал ему Итао еще в Монте-Альбане. По легенде древний город черных великанов находился как раз в этих местах. «Неужели это не просто легенда?» — спросил он сам себя, почти повторяя слова друга в то время, как плот снова выходил на открытое водное пространство.
Когда деревья разошлись в стороны, плот оказался на просторе, но уже другого колоссального водоема прямоугольной формы, тянувшегося на несколько километров. Назвать его озером у Федора уже язык не повернулся. Закрытый со всех сторон джунглями, этот водоем представлял собой странное зрелище. Повсюду из воды вздымались статуи черных безголовых великанов разной высоты. Здесь были статуи, едва показавшие из мутной воды плечи, были возвышавшиеся над ней метров на десять-пятнадцать и просто давившие своим весом на проплывавших мимо финикийцев, но такой огромной, что стояла «у входа» в это пространство, здесь уже не было. Время обошлось с каждой статуей по-разному, у кого-то не хватало руки, у кого-то ноги, но было одно странное обстоятельство, объединявшее всех, — абсолютно все эти статуи не имели голов.
— Да, не пощадили боги великанов, — прошептал пораженный Чайка, — прав был Итао.
Продолжая свое плавание среди этих фигур, Федор вскоре заметил, что из-под воды торчат не только безголовые великаны. В нескольких местах в небо взлетали колонны, украшенные странным орнаментом незнакомых символов по кругу, покатые крыши домов, а в самом конце этого прямоугольного водоема над водой возвышалась верхушка полуразрушенной ступенчатой пирамиды, очень похожая на те, что уже не раз видели финикийцы в городах ольмеков и сапотеков. Приблизившись к ней, Чайка заметил, что под самой поверхностью мутной воды угадывается еще одна, каменная поверхность, и поймал себя на мысли, что это могла быть обсерватория, стоявшая наверху пирамиды. Обсерватория древних людей или… гигантов, живших когда-то в этом странном городе. А, увидев, что в каменной стене этой пирамиды зияет пролом, Чайка не смог удержаться и направил плот прямо к ней.
— Похоже, — заговорил после долгого молчания Федор, когда плот приблизился к пролому, — здесь когда-то был огромный город и этот город на две трети ушел под воду.
— Город? — не поверил своим ушам Леха, и даже обернулся. — Ты думаешь, что это город?
— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Чайка.
— А что ты собрался делать? — настороженно спросил Ларин, глядя, как плот притирается к полуразрушенной пирамиде.
— Я хочу посмотреть, что там внутри.
— Не лезь туда, — посоветовал Леха, нахмурившись, — неспроста этот город так хорошо отутюжили. Значит, было за что. А там, внутри, сейчас наверняка и нет ничего, кроме змеиных яиц. Сам же видишь, тут одни змеи живут.
— Вот и посмотрим, — не уступал Федор, подводя плот к цели, — не могу же я проплыть мимо и упустить такой случай.
Он немного повозился у жаровни, устроенной прямо на плоту, раздул тлеющие угли и поджег заранее приготовленный для ночевки факел.
Перед тем как шагнуть в пролом, Федор обернулся.
— Всем ждать моего возвращения здесь. Если что, плывите дальше по течению.
Остальные финикийцы хоть и прекратили грести, заставив плот замереть у замшелой каменной стены, по которой ползали ящерицы, но смотрели на своего командира, как на умалишенного. Словно он решился в одиночку нарушить покой спящих, но по-прежнему грозных богов.
— Ладно, — нехотя отпустил спасительное весло Леха, поглядев на затопленную поверхность пирамиды, которое находилось сейчас не глубже чем в метре от днища плота, — я с тобой, археолог хренов.
И вслед за своим другом вскарабкался в пролом, находившийся чуть выше уровня бревен плота.
Несколько секунд оба стояли на самом краю, привыкая к полумраку, царившему внутри. Мерцающее пламя факела выхватило из мрака только часть скошенных стен и несколько замшелых стеблей каких-то вьющихся растений, свисавших вниз. Под ногами у Федора юркнула в угол потревоженная пестрая змейка. Люди были здесь не первыми посетителями. После исчезновения хозяев растения и животные уже давно захватили это место.
Наконец, Федор шагнул в глубину, зачем-то достав фалькату из ножен, словно на самом деле собрался сражаться с древними злыми великанами как заправский былинный богатырь. Но вопрос об этом застрял у Лехи в глотке, когда он посмотрел вперед и увидел два огромных светящихся глаза, воззрившихся на пришельцев из мрака.
— Это… еще что такое, — наконец выдавил из себя Ларин, одеревеневшей рукой сжимая меч.
— Думаю, — пояснил спокойно Федор, продолжая двигаться в темноту, — лицо бога. Или какая-то маска. Надо подойти поближе.
— Ты там осторожнее с богами, — попросил Леха, все еще стоя на месте, — не любят они, когда их беспокоят.
— Да мы осторожно, — пообещал Федор, отодвигая рукой свисавшие стебли, — только посмотрим.
Когда он преодолел метров десять замшелого пространства с факелом в руке, Ларин смог разглядеть контуры помещения более отчетливо. Они находились в зале с пирамидальной крышей, в котором, если не считать заполонивших его растений и мхов, на первый взгляд ничего не было.
Только в дальнем конце, почти у самой стены находился огромный длинный стол из щербатого камня, а за ним круглый алтарь, похожий на лицо с огромными светящимися глазами и разинутым, словно пасть, ртом. Вокруг этих глаз и клыкастого рта явственно проступали черные круги, делая лицо похожим скорее на хищную морду какого-то животного. А когда Леха, так же осторожно ступая, чтобы не наступить на потревоженных змей или ящериц, подошел ближе, то увидел еще три узких прорези со зрачками на лбу этого существа. Только они не светились, в отличие от двух основных. По кругу этого огромного лица шли какие-то сложные повторяющиеся рисунки.
— Это что? — спросил Леха, глядя, как его друг деловито протирает блестевшие отраженным светом факела глаза звероподобного божества.
— Не знаю, — ответил Федор, — похоже на какую-то смесь кварца. Впечатляет. Представляешь, как они блестят, когда сюда попадает солнечный свет.
— А почему их пять? — уточнил наблюдательный Леха.
Федор вновь взглянул на изображения глаз.
— Может быть, у наших предков глаз было больше, — предположил Федор, а рассмотрев изображения по краям, добавил: — И рук тоже. А может, это все только аллегория. Но какой жертвенный стол, ты посмотри, просто загляденье.
— Стол как стол, — пробормотал Леха, опуская взгляд на каменные плиты перед собой, — наверняка тоже сделали, чтобы людей резать.
— Да, — кивнул Федор, — наверняка. Только каких людей. Посмотри, он же почти в два раза больше нашего роста.
Ларин пригляделся и действительно заметил, что размеры стола значительно превосходили его собственные. Но обдумывать эту мысль мозг Лехи просто отказывался.
— Кто его знает, что они тут препарировали. Пойдем отсюда, — предложил Леха, оглянувшись по углам, куда свет от факела так и не мог пробиться, — видишь же, здесь ничего нет.
— Обожди, — сказал Федор, обходя алтарь по кругу, — что-то здесь должно было остаться… ага.
И он вдруг пропал из вида, а свет факела стал опускаться вниз.
— Ты куда? — вскрикнул Леха, увидев, как его друг опускается по ступенькам узкой лестницы, внезапно открывшейся за алтарем, в нижнее помещение.
— Мне кажется, тут должен быть саркофаг или что-то в этом роде, — пояснил Федор, светивший себе под ноги и острием фалькаты отбрасывая оттуда всякую копошащуюся живность, — надо попытаться найти и посмотреть. Итао как-то проболтался, что под его обсерваторией есть хранилище древних знаний. Может, и здесь…
— Вот черт! — услышал Леха через пять минут.
Затем раздалось скрежетание металла о камень и вновь чертыханье. Потом несколько ударов металла о металл. Федор явно пытался вскрыть какую-то дверь.
— Что там? — поинтересовался Ларин, тоже спустившийся на несколько ступенек, чтобы не оставаться в кромешной тьме с этим пятиглазым монстром.
— Здесь какая-то очень странная дверь, — раздалось снизу, — каменная и без отверстий для ключей. Наверняка есть тайные пружины. А под ногами круглый люк и, что самое интересное, его крышка сделана из металла. Попробую вскрыть.
Леха спустился еще на пару ступенек и увидел, что его друг стоит на коленях, прислонив к стене чадящий факел, в узком тамбуре перед массивной замшелой дверью с изображением того же божества. Под ногами его действительно виднелся какой-то люк, скрывавший вертикальный проход вниз. Федор безуспешно пытался просунуть в щель острие фалькаты и поддеть его. В последний момент ему это удалось, но тут случилось самое неожиданное. Заостренный кончик фалькаты вдруг завибрировал, треснул и рассыпался. А Федор отдернул руку, словно от резкой боли, уронив обломок лезвия на камни.
Затем Чайка снова схватил его и, не веря своим глазам, уставился на верное оружие, никогда его еще не подводившее.
— Странно, — только и смог выдавить из себя командир финикийцев, — такое ощущение…
Но не договорил, умолкнув на полуслове. Некоторое время он тупо смотрел на обломок, а потом в гневе выбросил его в угол, распугав ящериц. Фальката, обиженно звякнув, застряла во мху.
— Идем, — неожиданно заявил Чайка, подхватывая факел, — больше нам тут действительно нечего делать.
Леха, которому давно хотелось отсюда убраться, с облегчением выдохнул и, пропустив Федора вперед, последовал за своим командиром. Выходя, тот задел ногой какой-то предмет, валявшийся у жертвенного стола на замшелом полу, и резко остановился. Подняв и потерев его пальцами, Чайка увидел, как под слоем плесени что-то тускло сверкнуло. Это был синий полупрозрачный камень, в квадратной оправе из кости на цепочке из светлого металла. Явно чей-то амулет, утерянный здесь много сотен лет назад. Федор, не думая, засунул его за отворот индейской рубахи и направился к выходу. У пролома он вдруг остановился, сбросил на пол уже ненужные ножны и факел, а затем спустился на плот.
Покинув город по длинной и узкой протоке с быстрым течением, напоминавшей своим видом отводной канал, финикийцы вскоре вновь попали в русло настоящей реки и устремились по нему дальше. Больше никаких площадей и расширений, похожих на рукотворные строения, им не попадалось, лишь несколько высоких холмов в лесу чуть в стороне от движения воды, напоминали своим видом занесенные временем пирамиды. Похоже, жители города некогда построили его у самой реки, изменив ее русло и направив воду вокруг города, что их в конечном итоге и погубило. Во всяком случае, вода играла в жизни странного города не последнюю роль. Колоссальная система каналов была видна даже после затопления всего остального. Как бы то ни было на самом деле, затерянный город остался позади, и беглецов вновь обступили непролазные джунгли.
Вскоре стемнело и, как всегда, заночевав у берега реки, финикийцы доели последние остатки закопченной дичи, которую растянули на вдвое больший срок. Дичи здесь совсем не было, да и охотиться в этих местах им до сих пор почему-то не хотелось.
— Если завтра не выйдем к океану, — проговорил Ларин, доедая последнее крылышко, — придется все-таки разыскать какую-нибудь живность. Не помирать же от голода в этом краю лесов и болот.
— Завтра мы будем на месте, — заявил Федор.
— Свежо предание, — пробормотал Леха и завалился спать.
Но всем как-то не спалось в этот день. Лежа на плоту, они смотрели в звездное небо, наполовину затянутое облаками. И Чайке, расположившемуся на корме, показалась, что низко над лесом по небу разливается зеленое свечение. Это было позади, как раз там, откуда они недавно уплыли. Свечение это совсем не походило на виденное несколько раз в прошлой жизни яркое северное сияние, скорее казалось, что миллиарды бледных светлячков поднялись в небо. Судя по тому, что многие финикийцы ворочались полночи, изредка поднимая голову в небо, и забылись коротким сном только на рассвете, его заметил не только Федор. Наутро, однако, никто не стал обсуждать то, что видел.
«Интересное место, — подумал Федор, поглядывая на джунгли позади плота, когда они на рассвете вновь тронулись в путь, — хотя главное я, кажется, так и не увидел».
Утро началось как обычно, но ближе к полудню все заметили, что течение вдруг убыстрилось. Джунгли проплывали мимо с хорошей скоростью, несмотря на то что все чаще справа и слева от реки стали попадаться заболоченные участки. А еще через пару часов река вдруг разделилась на три рукава, проявляя первое желание превратиться в очень широкую и запутанную дельту.
— Куда плывем, командир? — уточнил повеселевший Леха, заметив приближение океана.
— Будем держаться самого левого потока, — решил Федор, — нам лучше быть с самого края, ближе к твердой земле, чем плутать по болотам и сотням ручейков.
Они так и сделали. Но едва река разделилась, перепад высот закончился, и течение вновь замедлилось. Да так, что финикийцам вновь пришлось грести. Лес вокруг поредел, зато его видимая площадь расширилась втрое. Теперь это были не сплошные джунгли, а многочисленные острова, собранные в группы, отделенные друг от друга большими потоками, а внутри себя сотнями ручейков. К вечеру их поток опять разделился, и Федор снова принял такое же решение — держаться ближе к видимой части суши. Приближение океана чувствовалось уже во всем, но скоро стемнело и эту ночь им вновь пришлось провести на болотах.
Здесь уже было не так мрачно, как в окрестностях затерянного города. В дельте реки водилось множество птиц и водоплавающих животных, включая больших змей. Пиргу удалось подстрелить одну из таких змей, и финикийцев ждал отличный ужин. Несмотря на то что берег, к которому они пристали, был вполне твердым, ночевали они по привычке на плоту.
После ужина Федор с другом стояли на корме.
— Как думаешь, — смотря в сумеречную даль, где должен был вскоре открыться берег океана, не смог удержаться от вопроса Леха, — найдем мы там кого-нибудь из наших? Или придется жить среди индейцев?
Федор ответил не сразу. Пока не исчезла последняя надежда, ему совершенно не хотелось думать о будущем. Да и становиться первым европейским колонистом с туманной перспективой на этой земле как-то пока не хотелось. Ему хотелось домой, в Карфаген.
— Подождем до завтра, — втянув носом речной воздух, в котором уже явственно ощущался солоноватый привкус моря, ответил Чайка.
Наутро сборы оказались как никогда скорыми. Всем не терпелось увидеть край «широкой воды», из-за которой несколько месяцев назад они приплыли сюда по велению Ганнибала. Федор понимал своих воинов, уже стоявших по местам, едва забрезжил рассвет над обширной дельтой. Он и сам имел такое же жгучее желание, но в глубине души боялся, что на этот раз угадает Леха.
Тем не менее настал момент узнать ответ на этот вопрос. И Федор недрогнувшей рукой пустил плот в последнее плавание. По всем расчетам им оставалось плыть не больше одного дня. Течение было медленным и, помогая себе веслами, финикийцы помогали своему плоту уверенно продвигаться вперед. Полдня плот петлял между островами, распугивая змей и пестрых птиц, целыми стаями срывавшихся в воздух только в самый последний момент, когда люди оказывались буквально в двух шагах.
— А зверье здесь непуганое, — заметил Ларин, когда очередная стая поднялась в небо, — человека не боится.
— Да, — кивнул Федор, — значит, места необитаемые. Это хорошо, иначе нас быстро засекут и рассекретят местные индейцы. А ближе всех здесь должны быть наши старые знакомые ольмеки.
— В гробу я видел таких знакомых, — огрызнулся Леха и вдруг, когда они выплыли из-за очередного лесистого островка, вскинул руку: — Смотри, командир!
Но Федор и сам уже видел то, что буквально в сотне метров впереди их поток вновь становился широким, сливаясь с остальными. Дельта закончилась. Вернее, неожиданно обрывалась, хотя до сине-зеленой полоски воды, занимавшей теперь половину горизонта, было еще как минимум несколько километров. Не ожидавший такого исхода Федор смотрел и напряженно вслушивался. Но раньше, чем понял, что происходит, до него донесся характерный шум водопада.
— Гребем к берегу! — заорал он во все горло, когда медленное течение вдруг в одночасье стало стремительным и потащило их к обрыву, с которого низвергались вниз потоки воды.
— Сильнее гребите! — орал Федор на солдат, сам яростно работая рулевым веслом и пытаясь избежать такой глупой гибели в самом конце пути, но не успел. Берег, к которому он стремился так отчаянно, проплыл мимо буквально в нескольких метрах и остался позади. Носовая часть плота ударилась о камни, перескочила через них и рассыпалась уже в воздухе, когда плот вылетел с поверхности бурной воды, завис на мгновение в небе и рухнул всей массой вниз. Последнее, что успел заметить Чайка, чье сознание, как в замедленном кино, бесстрастно фиксировало каждое мгновение, — как все люди полетели вниз вперемешку с бревнами плота, переставшего существовать за пару секунд. Сам же Федор, поскольку находился на корме, был выброшен перевернувшимся плотом далеко вперед, как из катапульты, перелетел падающие бревна и упал в воду, даже не успев вспомнить имена богов и попрощаться с жизнью.
За несколько мгновений, что находился в полете, Чайка успел разглядеть под собой протяженный водопад и озеро под ним, зажатое скалами. В следующую секунду его тело ударилось об воду и погрузилось в нее на несколько метров. Чудом разминувшись с подводными камнями, Федор вынырнул и едва успел увернуться от бревна, готового размозжить ему голову. Снова нырнул, отгребая подальше от места крушения. Течение здесь все еще было стремительным, и его быстро утащило в сторону. Барахтаясь из последних сил, он вскоре почувствовал под ногами спасительное дно и выполз на берег, рухнув на него всем телом.
Выплюнув набившуюся в рот воду и отдышавшись немного, он вскоре поднялся, благодаря богов за свое спасение и желая поскорее узнать, что же случилось с остальными.
У самого края вытянутого вдоль скал озера плавало множество бревен и обломков того, что пять минут назад называлось плотом. Федор поднял голову вверх, — летели они метров пятнадцать вниз и рухнули как раз туда, где торчали острые камни, образуя подводную гряду. Посмотрев туда, Чайка получил подтверждение, что выжить удалось не всем. Два окровавленных трупа застряли между этих камней. Федор еще не успел осознать смерть своих спутников, как услышал шум и громкую ругань — метрах в десяти от него кто-то вылезал на берег. Одного взгляда было достаточно, чтобы узнать скифского адмирала. Еще чуть ближе к водопаду на берегу сидел ошеломленный Пирг, ощупывал себя, и смотрел на трупы друзей и не понимал, что произошло.
«Значит, там, на камнях Цорбал и Ганнор, — подумал как-то отстраненно Федор, — простите, ребята».
Между тем Ларин, облегчив свою душу крепким ругательством, быстро пришел в себя. А вот Пиргу на это понадобилось чуть больше времени. И Федор долго тряс его за плечо, прежде чем лучник посмотрел на него осмысленным взглядом. Похоронить погибших не представлялось возможным, и Чайка, после долгого обдумывания, эту мысль оставил. Их тела находились слишком далеко от берега и к тому же на самом глубоком месте, почти под водопадом.
— Вернемся за ними, если получится, — решил Федор, — а сейчас идем. До берега должно быть уже недалеко.
Леха посмотрел на остатки плота, проплывавшие на воде, еще раз выругался и направился вслед за Чайкой. Тот уже шагал по каменистому берегу прочь от смертоносного водопада.
Все оружие они утопили, остался лишь лук Пирга, который он чудом выловил из воды вместе со своим колчаном, и короткий каменный нож у Лехи. Федор стал безоружным, но это его пока не волновало, хотя здесь уже можно было повстречать индейцев. Он просто шел вперед с каким-то глухим упорством, словно точно знал, что увидит за последним поворотом реки, там, где деревья расступались, давая свободу песчаному берегу.
Сделав эти последние шаги, Чайка остановился, посмотрел вперед и упал на колени. Силы покинули его.
— Ты чего, командир? — подоспел сзади Леха, схватив его за плечо. — Сломал что?
Но, подняв голову, тут же отпустил друга, ошеломленный увиденным.
Буквально в паре сотен метров, на берегу небольшой бухты, укрытой со всех сторон высокими дюнами, уткнувшись кормой в берег, а носом погрузившись в воду, стоял корабль. Вокруг него шли какие-то сборы, — человек тридцать из команды убирали леса, пристроенные с правого борта, а остальные уже взбиралась на палубу по веревочным лестницам. Весь берег был завален обтесанным деревом и другими отходами. Неподалеку дымился костер, говоривший о том, что не так давно команда смолила днище или заделывала пробоину.
— Ну ты завел нас, Сусанин, — радостно прохрипел Леха, не в силах оторвать взгляд от грациозного корабля, — это же наша квинкерема. Ну да, а вон и Гнаал, главный из морпехов, я его вижу. Жив, значит, сволочь. А вон там, правее, бородатый такой, сидит на корзине, это же купец главный… ну, как там его звали…
— Халеп, — едва произнес Чайка и сам удивился звуку своего голоса, — его зовут Халеп.
Вскоре их догнал Пирг, тоже не поверивший своим глазам.
— Вперед, — тихим голосом отдал последнюю команду Федор, поднимаясь с песка, — я же говорил вам, что мы найдем корабль. Главное — верить.
И они втроем направились в сторону корабля, спускаясь вниз по дюнам. В этот момент на берегу началась какая-то суматоха. Моряки замахали руками, показывая на приближавшихся людей и, отбросив последние части ремонтных лесов, принялись дружно сталкивать корму корабля, стоявшую на деревянных катках, в воду.
— Эй! Да они, кажется, отплывать собрались, — заметил Леха, ускоряя ход, и заорал, размахивая руками: — А ну, стой, это же мы!
Но, моряки только ускорили свои действия, и корабль почти всем своим мощным корпусом уже оказался в воде. За берег цеплялась только часть кормы со свисавшей вниз единственной веревочной лестницей. Там еще копошились люди. Остальные воины и моряки либо уже взобрались на корабль, либо поднимались на борт по другим лестницам, болтавшимся над водой. На берегу почти никого не осталось.
— Мы же одеты, как индейцы, — вспомнил Федор, — может, они решили, что это нападение? Хотя нас ведь только трое — невелика армия.
И сняв белую рубаху с бахромой, он бросил ее на песок. Однако в этот момент Пирг, шагавший справа от Чайки, вдруг подался всем телом вперед и рухнул лицом на песок. Из его спины торчала длинная черная стрела.
— Бежим, командир! — крикнул Ларин, обернувшийся назад раньше своего друга. — Там, похоже, опять наши друзья пожаловали.
Чайка посмотрел назад и увидел отряд рослых темнокожих воинов, появившихся из леса и стремительно спускавшихся вслед за ними. Они были вооружены гигантскими двухметровыми луками и такими же копьями. На руке у каждого висел узкий белый щит. Дальше Федор не стал разглядывать это странное воинство, а припустил вслед за Лехой в сторону ускользающей квинкеремы.
Когда они были под самой кормой, почти сползшей в воду, на берегу никого из команды уже не осталось. Все поднялись на борт и со странной смесью любопытства и насмешки наблюдали за двумя полуголыми индейцами, пытавшимися уцепиться за последнюю веревочную лестницу, которую еще не успели втащить на палубу.
Ларин ухватился за нее и с ловкостью обезьяны полез наверх. Федору пришлось броситься в воду, чтобы в самый последний момент зацепить ее край. Преодолев пару метров вверх, он увидел, как кто-то из морпехов целится в Ларина из лука с палубы и заорал первое, что смог вспомнить в эту минуту.
— Гна-а-ал! — крикнул он по-финикийски, — Ха-леп!
Кто-то положил руку на плечо лучнику, и тот в последний момент опустил свое оружие. Им дали взобраться на палубу, и тут, окруженные толпой морпехов в давно забытом обмундировании, друзья дали выход свои чувствам. Так громко и долго они не ругались давно. Когда же, наконец, поток брани иссяк, мокрый и полуголый Федор заметил, что напротив него стоит бывалый воин со шрамом на щеке, командир морпехов, оставленный им когда-то в лагере охранять купцов, и смотрит на него так, словно увидел духа смерти.
— Чайка? — неуверенно произнес он, справившись с собой, и в изумлении посмотрел на бородатого купца, переминавшегося рядом с ноги на ногу. — Ал-лэк-сей? Не ожидали вновь увидеть вас среди живых.
— Мы вас тоже, — ответил за друга Леха и, подняв руку вверх, погрозил Гнаалу увесистым кулаком, — вы что же, хотели уплыть домой без нас?
Только теперь Гнаал был абсолютно уверен, что перед ним не призраки из мира мертвых, а два финикийца, один из которых, кроме того, был самым старшим военачальником на этом корабле.
— От кого это вы убегали? — вспомнил Чайка, когда корабль медленно вышел на середину небольшой бухты, и, обернувшись, посмотрел на берег.
Там у края дюн неистовствовали и посылали им вслед стрелы рослые темнокожие воины. Несколько штук долетело до цели, с чавканьем воткнувшись в борт корабля.
— Не знаю, — честно признался командир морпехов, пожав затянутыми в синие кожаные доспехи плечами, — они появились внезапно и могли нарушить все наши планы. Мы прячемся здесь давно. С тех самых пор, как индейцы разгромили наш лагерь и сожгли второй корабль, мы постарались уйти подальше и поменяли уже несколько стоянок вдоль этого побережья. На последней узнали от индейцев одного племени, которое воюет с воинами ягуара, что здесь находится какое-то древнее священное место.
Он облизал губы, взглянул на берег и продолжил:
— Как говорят местные, там, на болотах живут злые боги, и к ним приближаться нельзя. Сами индейцы уже много лет не приближаются к этим местам. Ну я и подумал, что лучшей защиты, чем местные боги, не найти.
— Почему же вы не уплыли сразу, — спросил Ларин, — как только сбежали оттуда?
— Убегая от воинов ягуара, мы получили пробоину на рифах и долго искали место, где можно ее залатать. С такой дырой плыть домой было нельзя. Нашли только здесь. Кроме того, мы обнаружили в здешних лесах деревья, дающие черный сок, похожий на смолу, и смогли использовать его для ремонта корабля.
— Черный сок, говоришь, — переспросил Федор, — а это не он горел там на берегу?
Гнаал кинул.
— Наши корабелы изготовили из него специальную смесь, вместо смолы…
— Молодцы, — похвалил Чайка, бросив взгляд на уплывающий берег. — Ну так вот, кто бы это ни был, они нашли вас по дыму от костра. В этих священных местах уже сотни лет никто кроме них не имеет права собирать этот черный сок. Так что вы сами позвали их в гости.
Гнаал хлопал глазами, не понимая, о чем говорит Чайка. А Федор только теперь ощутил, что стоит голый и мокрый посреди палубы. Взгляд его неожиданно наткнулся на катапульту.
— А ну-ка, морпехи, пустите прощальный подарок этим воякам, — приказал он, тряхнув мокрой бородой, — да принесите мне нормальную одежду, а то устал уже ходить одетым, как индеец.
— И вина, — добавил Леха, поежившись от налетевшего ветра, — если осталось.
Гнаал кивнул, рассмеявшись.
— Кое-что удалось спасти. Сейчас принесут, а вы пока спускайтесь вниз, отдохните.
Когда Федор, последовав совету, направился вниз по скрипящей лестнице, Халеп вдруг остановил его вопросом.
— Я не знаю, где вы были все это время, — сказал главный купец, теребя бороду, — мы же лишь спасались от смерти. И поскольку все остальные погибли, решили оправиться назад в Карфаген, как только будем способны, чтобы рассказать Ганнибалу о том, что здесь произошло. Но если ты знаешь больше нас и хочешь продолжить экспедицию, то мы…
— Я видел многое, — ответил Федор, обернувшись. — Но ты принял правильное решение, старик. Сейчас мы идем домой. А дальше боги Карфагена подскажут нам, что делать с этими знаниями.
Халеп удовлетворенно кивнул.
— Пусть так и будет.
Отогнав парой выстрелов из катапульты назойливых визитеров от берега, квинкерема, покачиваясь на волнах, медленно вышла из бухты на весельном ходу. Весь остаток дня берег был еще виден, но с наступлением ночи пропал совсем. Нельзя сказать, чтобы Федор расстроился, не обнаружив его утром. Несколько дней он спал или пил вино. Приходил в себя, даже не пытаясь осмыслить пока все случившееся. Выйдя под конец пятого дня пути на палубу в новой блестящей кирасе, когда корабль находился уже посреди бескрайних вод, Федор Чайка заметил темные грозовые облака, появившиеся на горизонте. Они заполонили собой все видимое пространство и встали стеной на пути к дому.
— Похоже, нас опять ждет жестокий шторм, — спокойно произнес Чайка, не обращаясь ни к кому, — так пусть же боги позаботятся о том, чтобы вернуть нас домой.

Май, 2012